Приключения : Исторические приключения : Последний наказ : Павел Комарницкий

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Зима 1237 года. Орды Батыя вторглись на русскую землю. Горят города и веси, и нет такой силы, что могла бы остановить нашествие. Остаётся последняя призрачная надежда — убить Бату-хана

Павел Комарницкий

Последний наказ

Павел Комарницкий

Последний наказ


Историческая драма

Челябинск 2007


Солнце наконец село. Багровый закат ещё грел небо обманчивым, призрачным теплом, но на снегу уже вовсю гуляли синие морозные тени, предвкушая наступление ночи. Зимние сумерки коротки, и это давало надежду. Татары до сих пор не освоились толком в кондовых русских лесах, они будут ждать до утра. И только тогда…


Огонь плясал в зеве русской печи, разгоняя мрак. Изба топилась по-чёрному, и дым давно наполнил бы курную избу, если бы не прореха в крыше. Должно быть, монголы растаскали соломенную крышу на корм своим диким степным лошадям, когда выяснилось, что стога сена, заботливо заготовленные крестьянами на зиму, сожжены. Нет, что ни говори, а живучие кони у этих двуногих зверей. Спят на снегу, сроду не зная стойла, едят траву из-под снега, и даже продымлённая соломенная крыша курной крестьянской избы годится им. И кровь из них пьют поганые, когда нечего жрать. Любой русский конь, каким бы ни был могучим, давно пал бы при таком обращении. А этим хоть бы что.


У огня сидели двое.


Один — немолодой уже человек, в густой, чёрной короткой бороде которого кое-где блестели первые седые волоски, видимые даже при неверном, пляшущем свете огня. На груди витязя — а судя по корзну на меховом плаще, это был витязь дружины княжьей — тускло поблёскивала броня. Чешуи панциря кое-где были слегка промяты, и опытный глаз сразу угадал бы во вмятинах следы стрел.


Рядом с витязем сидела молодая женщина, закутанная в тёмный плащ с меховым подбоем. На измученном тонком лице вспыхивали отсветами пламени огромные тёмные глаза, цвет которых было невозможно увидеть в неверном пляшущем свете печного огня.


— Ну что, госпожа моя, на сей раз ушли. Глядишь, и завтра уйдём, а там и до Новагорода недалече.


— Что нам с того, Ратибор Вышатич? — женщина протянула к пламени тонкие руки, зябко повела плечами.


— Ну как же. Ведь это же вольная Русь, княгиня. Новагород покуда поганые не заяли, и неведомо, займут ли.


Женщина молчала долго, глядя в огонь. Огонь… Везде огонь, по всей великой Руси пляшет неистовое пламя. Огню теперь раздолье.


— Почто так мыслишь, Вышатич? Уж сколько их было. Рязань пала, Тверь пала, Москва, Суздаль. Сам Владимир Великий восемнадцать дён простоял только. А мелких городов и не счесть. Про иные веси и не вспоминаю уже — княгиня говорила равнодушно, медленно.


Теперь замолчал тот, кого она называла Ратибором. Молчал он долго, и только скулы ходили ходуном, угадываясь сквозь бороду.


— Нет. Не возьмут они всей Руси Великой, не верю я. Где-то же должен быть положен им предел, нехристям поганым!


— Помнишь купца того, из магометанских земель? Он сказывал, будто у их шаха было пятьсот тысяч воинов, и всех их побили поганые татары. А до того они заяли страну китайскую, где воинов было и вовсе несчитанно. Почто же им не заять землю русскую?


Он искоса глянул на молодую княгиню. Женщина не повела взглядом в ответ. Сидела, глядя в огонь остановившимся взглядом. Ратибор содрогнулся. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — жизнь покидает эту женщину, хотя на её молодом, здоровом теле нет покуда ни единой царапины.


— Не верю я!


— Займут они и великий Новагород, и златоглавый Киев, Вышатич. Пройдут, как саранча, и пойдут дальше. Тот купец сказывал — хотят они пройти всю землю из конца в конец, до последнего моря, и везде сделать пусто.


— Нет. Не может такого быть, чтобы Русь погибла — холодея от справедливости страшных, равнодушных слов, упрямо повторил Ратибор — Жива ещё русская сила! Ежели её всю взять…


Княгиня наконец оторвала взгляд от огня, прямо взглянув на витязя. В углу рта залегла жёсткая усмешка, разом состарившая юное прекрасное лицо.


— Так почто не взяли до сей поры? Почто не помогли рязанцам, когда те просили? А до того ещё булгарам? Нет, Ратибор Вышатич. Некому ныне собрать воедино силу русскую. Прошли те времена, когда по слову князя Святослава Игоревича сбирались воедино дружины со всех городов, и шли бить поганых хазар. Вместе нынче поганые, а мы, русские, поврозь. И посейчас ещё немало князей мыслит отсидеться в своих уделах, за крепкими стенами. И будут татары брать город за городом, покуда не вылущат землю русскую, как голодная белка шишку.


Ратибор трудно сглотнул. Подбросил в огонь дров, и пламя, чуть опешив сперва от нежданного угощения, с жадностью кинулось на свежее дерево, стремясь пожрать его. Как татары, подумал Ратибор. Такие же ненасытные, как огонь, такие же беспощадные.


— Ладно, госпожа моя — витязь тяжело поднялся — погляжу коней. Отдыхать нам некогда, покуда ночь, надо успеть уйти подальше. Завтра днём поганые нам проходу не дадут. Ты, княгиня, покушай пока.


Ратибор надел железную рукавицу, взял уголёк из печи, прямо в ладонь. Отвалил почерневшую, забухшую дверь, сбитую из трёх грубо отёсанных плах. Петель у двери не было, вместо них были прибиты куски войлока, уже слегка разлохматившиеся на сгибе. Ратибор усмехнулся — хорошие петли. Не заскрипят.


Он вышел во двор, постоял, ощущая, как после курной избы морозный воздух вливается в лёгкие. Темнота уже поглотила двор, и только конёк крыши ещё смутно вырисовывался на бледном пепельном фоне угасающего заката. После глядения на огонь тьма казалась непроглядной. И ни единого звука не издавала мёртвая деревня.


Ратибор снова задвигал желваками. Так и на землях русских. Сперва огонь, и потом наступит тьма. Долгая, долгая морозная ночь опускается на Русь. Права молодая княгиня, и нечего надеяться на несбыточное.


Ратибор рассердился на себя за такие мысли. Шумно вздохнул, тряхнул головой. Помирать до смерти — последнее дело. У него есть задача — доставить княгиню в Новгород.


Вот только выполнить его оказалась куда как непросто. Везде хозяйничали татарские разъезды, перехватывая путников, всех без разбору — погорельцев из разорённых весей, чудом уцелевших беженцев из разорённых и сожжённых городов, монахов из опустошённых обителей. Никого не щадили поганые, все, кто не мог держать меч, гибли под ударами татарских сабель. А если кто мог — тех татары расстреливали издали, засыпая стрелами из своих тугих коротких луков.


… Огни свечей озаряли горницу, ровно храм божий на Пасху. Ратибор мельком удивился — ижеславский князь Владислав был человеком бережливым, к ненужному расточительству не склонным. В дверях Ратибор столкнулся с человеком в коротком полушубке — тот пропустил витязя, чуть поклонившись, и вышел, даже не дождавшись ответного кивка. Гонец, понял он. Понятно.


— Звал, княже? — слегка поклонился он.


— Садись, Вышатич. Дело есть, и немалое.


Князь перехватил взгляд своего вятшего витязя [вятший витязь — телохранитель князя], усмехнулся.


— О свечах ли думать ныне, Ратибор Вышатич? Мыслю я, на наш остатний век хватит.


Ратибор сел, не задавая вопросов. Зачем вопросы не ко времени? Сам скажет.


— Князь Юрий зовёт в Рязань. Со всей ратью.


И снова замолчал, угрюмо глядя на огонь свечей, отражавшихся в глазах. Из-за обилия свечей казалось, что глаза князя лишены зрачков, светятся, как у вурдалака.


— Худые вести, Вышатич. Посольство князя Фёдора перебито безбожным Батыгой. Не удалось умаслить зверей хищных, как мыслил князь Юрий. И сына потерял зазря. И невестку молодую Евпраксию тоже, и внука. Как услыхала она, что с Фёдором сотворили, так и с колокольни вниз… С младенцем Иваном на руках, значит…


— Когда сбираться, княже? — уточнил Ратибор.


— Кому как, Ратибор Вышатич. Мне к послезавтрему вечеру быть в Рязани. А тебе…


Князь наконец повернул к нему голову.


— А тебе хочу я поручить самое главное, что есть у меня. Ладу мою переправить надобно подале. Чую, здесь будет крови…


Он снова замолчал, угрюмо глядя на плямя свечей.


— А что князь Владимирский Георгий? — всё-таки не утерпел Ратибор.


Князь скривился желчно.


— А не слыхать Георгия Всеволодовича. Думают оне.


— О чём?


— А о том, похоже, как бы разом две рыбки словить. Нашими руками татар отбить, а не выйдет у нас — так ещё лучше. Прибрать к рукам всю землю рязанскую — чем плоха мечта?


— Князь Георгий ранее вроде как слабоумием не страдал — изумился Ратибор — Неуж не понимает, что за нами его черёд встанет?


— Вот именно. Шибко умным мнит себя князь Георгий, да и на силу свою надеется. Ослеплён гордынею. Истинно горе от ума.


И снова тяжёлое молчание разлилось по горнице.


— Скажу ещё тебе, Вышатич. Воевода рязанский Евпатий Коловрат, ну, ты знаешь его (витязь кивнул) отправлен в Чернигов, молить о подмоге. Князь Юрий крепко надеется. Однако дело сие к тебе нынче не относится.


Князь встал, подошёл к поставцу, взял в руки высокий узкогорлый кувшин венецианского стекла, поглядел сквозь него на пламя свечей.


— Послезавтра новое посольство из Рязани во Владимир выходит — Владислав снова криво усмехнулся — уж не просить подмоги — умолять, в ногах валяться. Князь Юрий, похоже, согласен встать под руку Георгия. Пёс с ним! Уж лучше так, нежели…


Он повернулся всем телом, одновременно поставив кувшин на место.


— Вот с ними и повезёшь Ладу мою во Владимир. А там видно будет. Никому из наших боле не могу доверить дело сие, Ратибор Вышатич. Ты в прознатчиках тайных [в разведке] сколь ходил?


— Семь лет, княже.


— Ну вот. Лучше тебя те места токмо медведи местные знают, и то не все. Не всюду на торные дороги надейся, бывает, тропы тайные сподручнее.


Ратибор встряхнул космами.


— Сделаю, княже. Только быстро собираться надо. Лучше всего — сейчас.


— Дам я тебе полста человек дружины — князь усмехнулся — всё одно в Рязани сбор, чуть раньше прибудут… Ты о своих-то домочадцах подумал, како они без тебя?


Ратибор молчал. А что тут можно придумать, когда дома мать старая, да дочка малая, да сын едва ходить выучился. А хозяйки и вовсе нету, померла при родах.


— Ладно — крякнул князь неловко — покуда жив буду, не дам твоих в обиду. В терем сюда заберу, вот что. Завтра с утра и заберу, и в Рязань со мной поедут.


Ратибор ещё помолчал. Не учён он красно говорить, о чём жалел иногда. Всё мечом махать больше.


— Спрашивай уже, не тяни — подбодрил князь


— Что с Ижеславлем будет, понятно… Ежу понятно, не устоять тут, спалят град дотла… Что с народом будет, княже?


Князь засопел угрюмо. Понятно, крайне неприятен вопрос. Каждый князь в ответе за своих людей, и не только за дружину — за всех горожан, вплоть до младенцев и юродивых.


— Народ, Ратибор Вышатич, он тебе не корова — верёвку на рога да и повёл, куда хочешь. Бабы, ребятишки, скотина… Добро всё нажитое бросить… И даже налегке если — уже не успеть, похоже.


Князь остро взглянул в глаза витязя, и по спине Ратибора пробежала холодная ящерка. Вот как, значит…


— Вот так, значит — будто прочёл его мысли князь — Вот оттого князь Юрий и сбирает ратных людей со всех городов да весей. Батыга взял Нузлу, и разъезды его уж с нашими сшибались под Пронском. Князь Юрий хочет в поле выйти, встретить Батыгу и отбить.


Вот теперь холодная ящерка забегала вдоль хребта туда-сюда.


— Этого нельзя делать, княже!


— Вот как? — князь усмехнулся — Али ты уж набольший воевода рязанский, что князю Юрию указывать будешь?


— Этого нельзя делать! — Ратибор упрямо тряхнул патлами — В поле татары перемогут нас числом, и всех побьют, всех до единого! Вспомни-ко Калку! И кто тогда встанет на стены рязанские? Надобно всех ратных, сколько есть, стянуть в Рязань да поставить на стены… Выслушай, княже… Ведь на стене один воин за четверых идёт… Всех ратных надобно на стены поставить, да разделить наполовину — покуда одни бьются, другие отдыхают. Иначе изнемогут ратники, и стены не спасут тогда!


— Верно мыслишь — криво усмехнулся князь — Быть тебе великим воеводой. То всё про Рязань. Ладно, Рязань отобьётся. А другие? А Пронск, а Белгород, Ожск со Свирельском, а Переяславль-Рязанский? А наш Ижеславль как? А веси бессчётные? Что будет с землёй рязанской, ты подумал? Много ли народу успеет укрыться за стенами рязанскими, и сколько не успеет?


Ратибор угрюмо замолк.


— Вот ты спрашивал — что будет с народом? Князь Юрий в ответе за всю землю рязанскую. Не хочет он допустить всеобщего разорения. И не тебе решать, как и где биться. И не мне даже. Как решит, так и будет. В поле так в поле.


Ратибор молчал, глядя на колеблющееся пламя множества свечей. Свечки, поставленные слишком густо, плавили друг друга, и перед глазами витязя вдруг встало жуткое видение горящего города.


— В общем, так — подвёл итог беседе князь — Мой последний наказ ты слышал. И слово моё, что покуда жив, твои домочадцы нужды знать не будут. Ну а ежели не устоим, ежели убьют меня… Не серчай тогда.


— Мёртвые сраму не имут, княже.


Князь пронзительно смотрел своему витязю в глаза.


— Не про тебя это, Вышатич. Заклинаю тебя и молю — сбереги мою Ладушку. Живой ли, мёртвый — сбереги. Ничего боле не прикажу тебе!


Ратибор снова тряхнул длинными волосами. Встал.


— Дозволь собираться, княже, время не терпит.


Князь тоже встал. Подкинул на ладони тяжёлый, длинный, как чулок, до отказа набитый кожаный кошель, кинул Ратибору — тот поймал на лету.


— Сто гривен тут. Это тебе на дорогу. Иди. Бери коней любых, ключников буди сейчас. Чуть кто чего не отыщет — бей в зубы, по княжьему слову. Я потом добавлю.



Копыта коней месили снег, и с мутного неба сыпались густые мелкие хлопья, неприятно лепившиеся на лицо. Видно было от силы на пятнадцать шагов. Всё исчезало в белёсой мути, и оттого казалось, что маленький отряд движется в каком-то нереальном, потустороннем мире, где нет ничего, кроме вот этой белёсой бесконечности и бесконечного же снега… И только время от времени из этой белёсой круговерти то справа, то слева выплывала угрожающе-тёмная масса ельника или призрачно-серая опушка березняка, вплотную подступавшего к дороге, и снова исчезала в снежной круговерти.


Ратибор покосился на княгиню. Молодая женщина вела себя вполне достойно — не всхлипывала, не куксилась. Сидела прямо, мерно покачиваясь в такт конской рыси, и смотрела вперёд огромными сухими глазами, и только на дне этих глаз стыла осенней тёмной водой тревога.


— Не озябла?


Женщина бледно улыбнулась.


— Хороша больно погодка. Радует сердце, к прочему всему.


Витязь скупо улыбнулся в ответ.


— Отличная, госпожа моя. Мы никого не видим, нас никто не видит. В такую погоду никто никому жить не мешает, княгиня.


Сказал, и сам удивился. Может, однако!


— Ты уж философии греческой не учён ли, Ратибор Вышатич? — заметно развеселилась княгиня, и стылая тревога-кручина на время ушла из её глаз.


— Это как из лука на скаку бить, что ли? — недоумённо спросил Ратибор.


— Ну не совсем так — окончательно развеселилась княгиня — Но близко.


Ратибор про себя усмехнулся. Вообще-то он знал, что такое философия. Батюшка Варсонофий, накушавшись мёду либо браги, любил поучать паству цитатами из Библии и других греческих книг, и при этом вздевал палец к небу: "сие есьм философия, наука о премудростях всяческих". Но сейчас важно отвлечь молодую женщину от тяжких дум.


И вообще, сейчас умение бить на скаку из тяжёлого, в рост человека, русского лука куда важнее всех и всяческих премудростей.



— Рано вы, господа ижеславцы. Мы вас к завтрему ждали, не раньше. А где сам князь?


— Князь Владислав с остатней ратью и будет завтра, господине.


— Велика ли рать?


— Двести двадцать человек, к этим полуста. Все, способные держать оружие.


— И то хлеб.


Князь Олег Красный, брат князя Олега, принимавший отряд на постой, был хмур и взвинчен. По всему терему слышался гомон, туда-сюда сновали какие-то бабы и девки, таща в охапках тёплую лопотину и прочее, размашисто проходили окольчуженные ратники. Пламя свечей и масляных ламп металось от движения воздуха, освещая всё происходящее неверным трепещущим светом. Ржали во дворе кони, кто-то зычно бранился.


— Содом, не иначе — перехватил взгляд витязя князь Олег — У нас на Руси без этого никак. Ладно, сейчас разместят вас где-нито. И каша с мясом найдётся, я распоряжусь. Отдыхайте. Посольство утром выедет, до свету, тебя разбудят. Княгиню Ладу в светёлку к моей… хотя спят уж…


— Нет, княже.


Олег Красный поднял бровь.


— Не понял…


— Не гневайся, княже. Положи её где-нибудь отдельно. А я у порога лягу.


— Снаружи, как пёс? — насмешливо спросил Олег.


— В точности как пёс, княже. Только изнутри.


Олег рассмеялся.


— А горшок тебе отдельно, или вам одного с княгиней хватит? Лепо ли видеть тебе госпожу твою, как раздевается она на ночь?


— Что делать — без улыбки ответил Ратибор — Придётся привыкать нам.


— Ладно — хмыкнул князь Олег — будь по-твоему. Так стало быть, не верит князь Ижеславский в крепость Рязани. Подале княгиню свою отправил…


— Верит ли, не верит — о том мне неведомо, княже. Но биться будет вместе со всеми, в поле или на стенах.


— Хорошо — махнул рукой Олег Красный — Ступай.



— … Это что же выходит? Это ты мне заместо няньки-кормилицы теперь? — молодая женщина была серьёзно рассержена — Выдумал тоже — спать у порога…


— И за няньку, и за мамку, и за девок сенных я теперь у тебя — витязь не принял шутки.


— Так ведь тут княжий терем, Ратибор Вышатич, не поле бранное. Там ли ты угрозу ищешь, да сторожкость свою…


— Бережёного Бог бережёт — без улыбки ответил Ратибор.


Княгиня смотрела на него, чуть склонив голову набок.


— Всегда ли бережёт?


Витязь чуть подумал.


— Не всегда. Но чаще, чем небережёного.


Княгиня фыркнула, по-девчоночьи блестя глазами.


— Ой, зрю я, и философ ты…


— И это тоже, госпожа моя. Философ. Вот не сойти с места — на пятьсот шагов стрелой достаю…


Ну наконец-то она рассмеялась по-настоящему — весело, звонко, и даже голову чуть закинула. Как смеялась ещё совсем недавно, дней десять назад.


Как в страшно далёкие отсюда мирные времена.



— …Вставай, госпожа моя.


Молодая женщина испуганно открыла глаза, разом вырываясь из зыбкого сна.


— А? Уже?


— Посольство рязанское собралось почти. Завтракать пожалуй.


Она поднялась, не скидывая с себя меховое одеяло.


— Отвернись, одеваться буду. Вещи наши где?


— Вещи я увязал, и к сёдлам приторочил. Поспешать надо нам.


Слюдяное окошко в частом свинцовом переплёте истекало прозрачными слезами, внося в жарко натопленную горницу холодную струю. На дворе ещё стояла беспросветная темень. Где-то перекликались часовые. Совсем рядом, под окнами, шёл разговор: "Муромские уж прибыли, так спят в сёдлах, умаялись" "А когда выступать?" "А я знаю? Переяславских ждём ещё, да ижеславские вот должны…". Голоса удалялись, разговор стал неразборчив.


— Готова я, Вышатич — молодая женщина уже стояла одетая, и подпоясана даже. Когда успела?



— Э-эй, не отставай!


Копыта глухо цокали по укрытому свежим снежком льду Оки, извечной русской дороги — летом на лодьях, зимой на санях. Всадники перекликались, продвигаясь резвой рысью. Сытые кони легко одолевали неглубокий покуда снег.


Маленький обоз — семь саней о-триконь, да два десятка всадников — шёл по самой середине реки. Башни и колокольни Рязани давно скрылись их виду, а впереди уже смутно чернели островерхие крыши угловых башен Переяславля-Рязанского.


Боярин Вячко сидел на коне, подобно копне, в своей шубе, поверх которой напущена роскошнейшая борода — перину набить можно. Он придержал коня, поравнялся с витязем и молодой княгиней, ехавшей на сей раз в возке, запряжённом тройкой. Выделил князь Юрий.


— Сегодня заночуем в Переяславле, а завтра уж в Коломне будем. На князя Георгия земле.


Ратибор помолчал.


— Я тебе не указ, боярин. Но ежели бы ты меня спросил — ночевать надо в Коломне, а назавтра быть уже в Москве.


— Так не успеем же дотемна…


— Ну так что же. Придётся идти в темноте. Река вот она, не заплутаем. Сейчас каждый день дорог, боярин.


Боярин крякнул.


— Эй, Олеша! Не сворачивай на Переяславль, слышь! Идём до Коломны!



— Кого несёт? — страж на воротной башне Коломны был спросонья, и оттого зол. Оно и понятно, ежели разоспавшегося в тепле необъятной дохи человека уже за полночь выдернуть на мороз…


— Послы князя Рязанского к великому князю Георгию Всеволодовичу Владимирскому!


Послышался шум, замелькали отсветы огня. На башне появились люди с факелами, в свете которых стало видно малую дружину рязанского посла. Ворота заскрипели, медленно отворились обе створки, сбитые из могучих дубовых брусьев внахлёст.


— Добро пожаловать, боярин!


Ратибор проехал в тесноватые коломенские ворота, плотно прижимая коня к саням, в которых ехала княгиня. Он так и держался подле на своём Серке, как приклеенный, и оседланную кобылу Игреню, на которой княгиня прибыла в Рязань, держал в поводу. Так надёжнее.


Створки тяжело бухнули сзади, заскрежетал в проушинах затворный брус. Город уже спал, ни единого огонька не виднелось в чёрном скопище домов и построек. Только факелы воротной стражи трещали на ветру, выхватывая из темноты неровный огненный круг.


— Ну что там у вас? Слышно, хан Батыга крепко наседает?


— О том едем говорить с князем Георгием — решительно пресёк расспросы боярин Вячко — А ну, голова, укажи нам постой!


…Послов князя Юрия Рязанского определили на постой в обширной горнице княжьего гостиного дома, стоявшего сейчас пустым. Князь Георгий Всеволодович слыл крепким хозяином, и в каждом городе, подпадавшем под его руку, имел такие вот постоялые дворы, в которых при нужде могло разместиться сотни две конных дружинников — очень удобно, когда объезжаешь владения.


Княгине Ижеславской отвели отдельную комнату, в которую углом вдавалась громадная небелёная печь, сложенная из дикого камня, с трубой — княжьи покои топились по-белому. Камни печи потрескивали, прогреваясь, видимо, дров не жалели. Зев печи выходил в другую комнату, побольше. Жаль. Ратибор любил глядеть на пляшущее в печи пламя…


Возле печи уже суетились две сенные девки, устраивая постель для княгини — две широкие сдвинутые вместе лавки, застеленные кошмой в три слоя, и уже поверх кошмы льняная простыня. Да ещё и пышная подушка с собольим одеялом. Богатая постель.


Девицы перешёптывались, поблёскивая искоса глазами на рослого витязя. Должно быть, обсуждали, как это госпожа не боится ночевать одна в комнате с мужчиной. Наплетут теперь с три короба… А, пусть их. Не о том теперь думать надобно.


— Не надо ли чего, госпожа?


— Идите, идите, милые.


— Спокойной ночи, госпожа — девки упорхнули вон, давясь смехом. Ну, дуры…


— Я тут постою, за дверью, госпожа моя. Покличешь… — Ратибор взялся за железное кольцо, вделанное в дверь


— Слышь, Вышатич… Ты бы лавку себе добыл — княгиня распустила волосы, расчёсывала их гребнем — Ну чего ты, в самом деле, на пороге спишь…


— Так безопасней — улыбнулся витязь — с лавки же упасть можно…


Княгиня фыркнула, блестя глазами, и не сдержалась — рассмеялась.



Х-ха!


Низкорослый кочевник на маленьком мохнатом коньке распался надвое вместе с конём — Ратибор срубил его наотмашь, с оттягом, от плеча наискось. И не успел витязь опустить меч, как обе половинки степняка с противным чавканьем зашевелились, вспучились, и вот уже вместо одного против Ратибора стоят двое.


— У-у-у-у! — с волчьим воем враги атакуют, норовя зайти с двух сторон.


Эх, неверно ударил… Ладно…


Х-ха! Х-ха!


Головы степных разбойников отлетают прочь. Миг, другой — и вместо отрубленных голов на плечах вспухают новые. Но самое страшное — у отрубленных голов внизу начинает шевелиться, расти нечто бледное, постепенно превращаясь в недостающее до полного комплекта — коней с сидящими на них туловищами. Ещё чуть, и против Ратибора стоят четверо.


— Уррагх! — вся четвёрка атакует одинокого витязя, норовя окружить. Теперь Ратибору по-настоящему трудно, но он всё-таки ухитряется отрубить пару рук с кривыми саблями. Тщетно — на месте отрубленных у степняков тут же отрастают новые, и притом уже с саблями, а из отрубленных рук медленно вспучиваются новые бойцы…


И тут Ратибора пронзает запоздалое прозрение — лук! Их надо бить из лука, и только из лука! Их всех надо бить только из луков, не подпуская близко…


Страшный удар кривой сабли обрушивается на голову. Пропустил-таки…


— …А-ах… Любый мой, Владушко… Не отправляй меня от себя… Не надо… Как я жить без тебя…


Ратибор мгновенно проснулся, рука по привычке сцапала черен меча. Сердце колотилось сильными, неровными толчками и непривычно ныло тупой болью. Фу ты…


— А-а… Не оставляй… Не уходи…


Во тьме смутно белело пятно. Княгиня Лада скинула с себя соболье одеяло — жарко возле самой печи — беспомощно раскидалась на постели.


— А-а… Не умирай…


Знакомо пробежала по спине холодная ящерка. Не выдержав, Ратибор встал, нашарил огниво, зачиркал кремнем по мелко насечённому калёному железу. Затлел трут, вспыхнуло пламя — витязь зажёг свечу.


Княгиня Лада уже не спала. Лежала на спине, неподвижно глядела перед собой огромными тёмными глазами, в которых медленно оседал ужас ночного кошмара.


— Ты кричала, госпожа моя — Ратибор поправил скинутое на пол одеяло.


— Сон я видела, Вышатич.


Витязь чуть улыбнулся. Как ноет сердце, однако…


— Спи спокойно. Сон есть сон.


— Убьют его сегодня, Вышатич. И всех убьют.


— Типун тебе на язык! — не сдержался Ратибор, забыв о вежливости. А холодная ящерка так и бегает взад-вперёд по самому хребту… И всё не проходит сердце…


Княгиня Лада смотрела сквозь него.


— Типун мне на язык — согласилась она, медленно, врастяг произнося слова.



— Н-но, снулые! — рязанский ратник, правящий лошадьми, щёлкнул кнутом, и лошадки послушно прибавили ходу. Ратибор даже не пошевелился, однако умный Серко тоже прибавил — он уже сообразил, что надо держаться ближе к саням, на которых ехала молодая княгиня. Сегодня она была очень бледна, сидела неподвижно, глядя сквозь мир невидящими глазами.


— А я ему гутарю — дурень, да у ейного папашки денег куры не клюют, не по себе древо рубить взялся… — балаболил парень, стараясь по-своему развеселить молодую женщину. Княгиня не пресекала, и Ратибор тоже. Тоже почуял неладное парень, стало быть, а что до разговору — как может, старается…


— Умолкни, Онфим — тихо, медленно вдруг сказала Лада. Парень поперхнулся на полуслове, замолчал — Ратибор…


— Здесь я, госпожа — отозвался витязь. Сердце как начало ныть, так и не отпускало с утра. Худо… Какой боец с таким сердцем…


— Убивают его, Вышатич. Вот сейчас убивают его.


Ратибор молчал. Как ноет сердце…


Острая иголочка вонзилась в сердце, лопнула с неслышным уху стеклянным звоном, и боль разом ушла. Остались только пустота и холод. Страшный холод и бескрайняя пустота.


— Всё. Убили — княгиня произнесла это деревянным безликим голосом, растягивая слова.


Ратибор хотел прикрикнуть на неё, как утром: "Типун тебе на язык!" И не смог. Вот не смог, и всё тут.


Княгиня сидела всё так же, и только в глазах её вместо привычной уже стылой осенней тревоги была морозная пустота.



Город Москва был невелик, но сейчас казалось, будто народу в нём несметное множество. Город напоминал разворошённый муравейник. Повсюду толклись люди — и русские купцы в долгополых меховых шубах, и иноземцы в нерусских нарядах — а вот у этого на голове целый постав шёлка намотан, гляди-ка! — и прочая всякая челядь, и простые люди без счёта. Бегали стайками бойкие московские мальцы, ржали кони, ревели диковинные звери верблюды.


Ратибор привычно-цепко отмечал всё это, думая о своём. Время от времени он бросал взгляд на княгиню. Молодая женщина с того момента не произнесла ни звука, сидела неподвижно, будто спала. И сейчас она не замечала окружающего мира — ни мельтешения толпы, ни иноземных купцов в причудливых нарядах, ни даже верблюдов, на которых глазели все поголовно. Плохо, ох, плохо…


На княжьем гостином дворе на сей раз было тесно, тут остановилась конная дружина из Дмитрова, правда, без князя — тот ускакал с охраной в Переяславль-Залесский, к своему сюзерену. Отряд шёл во Владимир, и похоже, туда же исподволь подтягивались иные рати.


— Зашевелился князь Георгий — боярин Вячко желчно усмехнулся — Хоть что-то… Ладно. Сегодня ночуем в Москве, а завтра где придётся. За два дня надо до Владимира дойти.


Рязанское посольство разместили в двух смежных комнатках. В одной поселилась молодая княгиня со своим охранителем, во второй все остальные — и боярин Вячко, и витязи охраны. Повозников-кучеров оставили ночевать в санях, в хлеву, и еду им туда вынесли.


Комната, куда поселили ижеславскую княгиню, была совсем невелика, зато имела свою печь с трубой и лежанкой. Молодая женщина позволила девкам раздеть себя и уложить на лежанку, всё так же молча, будто во сне.


Ратибор подвинул тяжёлую лавку к печи, сел на неё, подбрасывая в огонь щепки и мелкие поленья. Как бы там ни было, спать ему сегодня нельзя. И уж тем более нельзя допустить, чтобы погас огонь в печи. Нельзя, чтобы княгиня Лада осталась в темноте.


Молодая женщина лежала, глядя в потолок остановившимся взглядом. Ратибор содрогнулся. Он успел кое-чего повидать в жизни, и знал — люди с таким взглядом недолго задерживаются на этом свете. Нет, так нельзя! Он обещал князю, и он должен…


Нужно сказать ей. Не просто сказать — надо сказать именно то, что ей сейчас необходимо. Эх, не учён он красно говорить… Всё мечом махать только…


— Послушай меня, госпожа моя — слова выходили трудно — Послушай. Не хорони допрежь смерти. Не надо, слышь? Надежда умирает последней.


Тёмные глаза, в которых донным льдом стыла смерть, шевельнулись, ожили. Княгиня бледно улыбнулась, одним уголком рта.


— Врут то, Вышатич. Мало ли как врут.


— Да откуда знаешь?..


— Знаю, раз говорю.


— Ну тогда послушай байку мою — Ратибор постарался рассердиться — Вот четырнадцать лет тому была у нас с этими вот татарами сеча на Калке-реке. Тогда я совсем молодой был, ещё кметем [курсантом] в дружине числился. Ну, побили нас тогда крепко — и нас, и половцев, мало кто ушёл. Так вот. Был тогда в пронской дружине витязь один, Олекса. И жонка у него была, и крепко любили они друг друга. Ну и убили в той сече Олексу. После боя, уж на третий день, почали чернецы хоронить убитых, в общие ямы сваливать. А жена Олексы прознала про сечу, и добралась до Калки — одна добралась, о-двуконь! Пришла на поле бранное, а там уж почти всех прибрали. Она и давай искать своего Олексу. Чернецы ей говорят — полно, все, кто жив ещё, давно не здесь, а тут только мёртвые остались. А она молчит знай, да ищет. И что думаешь — нашла! В общей яме, на мертвяках, ладно, сверху лежал. Без памяти был, и не дышал почитай, вот его и… Так с того дня он ещё двенадцать годов вместе прожили, я не так давно узнал, что помер он… А ты говоришь — знаю…


Княгиня слушала его, и глаза начали оживать.


— Слышала и я про того Олексу да Марью его. Владушко мой мне баял как-то — она вновь слабо улыбнулась, на этот раз обеими уголками губ — Ладно, Вышатич. Прав ты, а я дура.


— Один мой знакомый как-то сказал: "баба дура, не потому, что дура, а потому, что баба" — попытался пошутить Ратибор. Вообще-то шуточка так себе, ну да какая нашлась…


— И знакомый-то у тебя тож философ…


— А то! Ну, может, и пожиже против меня… Но с трёхсот шагов промаха не даст, точно.



— Слышь, Ермил, а какое число нынче-то?


— Да, кажись, шестнадцатое. Точно, шестнадцатое.


Всадники негромко перекликались, кони продвигались вперёд рысью, скрипели полозья саней. Первей привычно держался возле саней, в которых ехала ижеславская княгиня, зорко озирал берега. Клязьма тут была речонкой довольно узкой, совсем не то, что могучая Ока. Густой ельник нависал над обеими берегами, мохнатые лапы вылезали, качались под порывами ветра над самой рекой. Самое место для разбоя.


— А ну, подтянись! Середины держаться! — зычный бас боярина раскатился над заснеженной гладью реки, сонным лесом. Почуял и боярин, значит, опаску имеет.


Обоз подтянулся, сани шли теперь впритык, след в след. Разговоры стихли вовсе, бывалые витязи расчехлили луки, закинули на спину колчаны-тулы, кто-то помоложе нервно грел в ладони рукоять меча. Возчики, из простых ратников, тоже приготовили оружие.


Вообще-то даже для большой шайки разбойников два десятка бывалых витязей — добыча крайне опасная. Но, с другой стороны, купцы сейчас тоже ходят большими обозами, саней до полуста и более. Все с оружием, и охрану неслабую нанимают. Да и смерть от голода в зимнем лесу куда хуже, чем от меча. И вообще, в этом деле всё решает внезапность.


Ратибор ещё додумывал свои мысли, а левая рука уже привычно выдернула лук из налучи, в то время как правая тянула из тула стрелу. Он спрыгнул с коня прямо в сани, придавив княгиню всем телом, и вовремя — рой стрел, выпущенных с каких-то сорока шагов, обрушился на отряд, по броне лязгнуло железо. Вскрикнул, зарычал Онфим — должно быть, стрела пробила кольчугу. Лошади взвились было, однако Онфим опытной рукой удержал их, несмотря на рану.


Время словно растянулось. Медленно, как во сне, вываливались на речной лёд из густого ельника разбойники — сразу с двух сторон, с рогатинами и топорами. Стрелки, тоже выступившие из чащи, уже вновь натягивали тетивы, готовясь повторить залп. Шайка была немаленькой, гораздо более полусотни разбойников, если не вся сотня.


А руки витязя уже делали своё дело, не дожидаясь команды головы. Он привстал и с колена пустил первую стрелу во вражеских лучников. А вдогонку вторую и третью.


Да, на этот раз разбойничкам, похоже, придётся трудно. Стрелков в шайке было не меньше тридцати, но большинство так и не успело повторить свой выстрел. Ответный залп буквально смёл их с лесной опушки, а ещё спустя пару мгновений стрелять стало и вовсе некому.


— В мечи! — зычный бас боярина Вячко разнёсся, наверное, до самого Владимира. Ну по крайней мере до Москвы, от которой отряд не успел уйти слишком далеко.


Команда была услышана и исполнена мгновенно — все верхоконные разом разделились на две равные группы и встретили набегавших разбойников клинками. Сам боярин тоже ринулся в бой, не щадя живота. И только возчики, княгиня и сам Ратибор остались в санях.


Ратибор посылал стрелу за стрелой, спокойно и чётко, как на ученьи. Лук ему сработал знаменитый мастер Лесина, живший под городом, в сосновом бору (мастер был угрюм и городской суеты и скученности не любил). Другие ратники-повозники тоже стреляли.


Кое-кто из разбойников имел кольчуги, но с такого расстояния от лука мастера Лесины защитить мог разве что немецкий рыцарский панцирь, и то далеко не всякий. Большинство же было просто зверовидными одичавшими мужиками, одетыми в грязные тулупы. Разбойнички валились снопами, на ходу теряя боевой пыл. И когда в их толпу врезались конные витязи посольской охраны, они с готовностью обратились в бегство.


Время восстановило свой нормальный ход, и Ратибор с удивлением обнаружил, что в туле нет ни одной стрелы. А было две дюжины ровно, между прочим. На лёд из лесу выкатилось до сотни разбойничков, но обратно в чащу успели юркнуть хорошо, если с десяток. А времени и всего-то прошло — гашник на штанах толком не распустишь…


— Как ты, госпожа моя? — Ратибор вдруг испугался, что примет она его за труса. Ну как же — все грудью в бой, а он с бабой в санях…


— Ты промазал ли в кого, Вышатич?


И сразу отлегло от сердца — так спросила…


— В одного промазал — сокрушённо повинился витязь — упал он нежданно. Хреновый из меня философ.


— Ха! Мне бы так-то… — Онфим зашипел и вытащил из окольчуженного плеча неглубоко засевшую стрелу с узким жалом бронебойного наконечника — Глянь-ка, бронь пробили, язви тя…


Витязи бродили среди валявшихся в беспорядке разбойничков, добивали раненых. Княгиня несмело улыбнулась, и Ратибору вдруг почудилось — среди серой декабрьской хмари проглянуло солнышко.


— Другого-то философа боле нету у меня, Вышатич.



— Леший бы забрал этих татей проклятых, душегубцев безглавых… Развёл князь Георгий нечисть на своей земле, не следит ни хрена…


— И на рязанской земле тати имеются, боярин — подал голос Ратибор.


— Наши тати почуяли, чем пахнет, в леса попрятались. А до тутошних, видать, не дошло пока.


Боярин Вячко был зол. Ещё бы — хотя убитых в отряде и не было, легко ранеными оказались почти половина. Сказался первый разбойничий залп, да и в рукопашной кого-то зацепили. Наскоро перевязав раны на морозе, отряд начал искать ночлег.


Они остановились в каком-то крохотном селении, в пять курных изб. И нашли-то её только по запаху дыма. Хотя деревушка-весь разместилась буквально у самой Клязьмы, с реки её было не видно — жители предусмотрительно не тронули лес у самой воды, и даже деревянных мостков было не видать.


Княгиню разместили в крохотной бане, даже без предбанника. Пожилая рябоватая хозяйка протопила баньку, после чего Ратибор отослал её, тщательно проветрил баню, выпустил дым и скутал, чтобы прогрелось дерево.


Он внимательно осмотрел дверь, сбитую из толстых, в ладонь, плах на крепких железных петлях. Гляди-ка, не пожалел хозяин, потратился… Витязь поднатужился, крякнул и снял дверь с петель. Забросил под банный полок.


— Это-то зачем, Вышатич? — подала голос княгиня.


— Наружу дверь-то отворяется — проворчал Ратибор, вешая в дверном проёме меховую полость, взятую из саней — Припереть дрыном да поджечь — и вся недолга…


Он откинул полость, приглашая внутрь.


— Добро пожаловать, госпожа моя.



Свечи, как много свечей. Они стояли пучками, они стояли цепочками, и всё это свечное великолепие окружили тесным кольцом самые здоровенные свечки, плотно, одна к одной. Разве можно ставить рядом столько свечей, подумал Ратибор, и тут крайняя из них вспыхнула. От неё тут же занялась вторая, третья, ещё, ещё… И вот уже всё собрание пылает ослепительным огнём, истаивая от жара…


Витязь проснулся разом. Сердце снова колотилось, как тогда, но боли не было.


— Не спишь, Вышатич? — донёсся до него тихий голос.


— Не сплю — помедлив, ответил Ратибор.


— И мне не спится.


И снова молчание. Витязь успокаивал сердце.


— Как мыслишь, Вышатич — вновь заговорила Лада — устоит Рязань?


Ратибор помедлил, раздумывая. Легче всего было ответить "знамо, устоит" Но Ратибор уже уяснил, что княгиня далеко не дура, чтобы утешиться бодряческим ответом.


— Ежели стены устоят, то и Рязань тоже… — осторожно ответил он.


— А ежели проломят стены?


— Не знаю. Очень уж их много.


И снова молчание, долгое, вязкое.


— А ежели бы всю рать, что князь Юрий собрал, на стены поставить? — вновь спросила Лада.


— Тогда да. Вот только окромя Рязани на земле Рязанской ничего не осталось бы. Всё пожёг бы Батыга.


— Лучше потерять часть, хотя бы и большую, нежели всё без остатка. И так всё теперь пожжёт.


Ратибор поперхнулся, закашлялся. Надо же, баба и то поняла. А великий князь Рязанский не понял…



Ратибор проснулся от скрипа снега под ногами идущего человека. Рука сама цапнула черен меча, не дожидаясь команды от сонного мозга. Ещё спустя мгновение витязь стоял возле занавешенного меховой полостью низенького дверного проёма.


— Э-эй, не балуй — донёсся до него голос боярина Вячко — Я это. Из лука свово спросонья не садани!


— Чем обязаны, Вячеслав Михалыч? — отозвался Ратибор, выходя наружу. Он нарочно назвал боярина по-княжески, Вячеславом вместо обычного Вячко. Лесть для любого боярина — первое дело, слаще мёда.


— Можно ли гостя на морозе держать? — вопросом на вопрос ответил боярин, и покуда Ратибор думал, опередил его — Госпожа княгиня, дозволь в терем твой…


— Да заходи уже, Вячеслав Михалыч, одетая я — подала голос княгиня, избавив Ратибора от необходимости решать вопрос.


Некоторое время витязь возился, высекая огонь и разжигая свечку в походном подсвечнике-фонаре, со стеклянными стенками. Боярин степенно разместился на лавке, княгиня уселась на полке, внимательно глядя на собеседника. Ратибор разместился на низеньком пороге.


— Плохо дело — начал боярин — Из-за татей безмозглых мы сегодня день, почитай, потеряли — он усмехнулся в бороду — который под Коломной отыграли. И хуже того, раненых много у нас. Многие верхом ехать цельный день не смогут. Я вот что думаю — завтра раненых всех в сани, и пустить неторопью. С охраной малой, само собой. А сам с пятком резвецов верхом, о-двуконь во Владимир. Думаю к ночи добраться.


Он замолчал, давая собеседникам время подумать.


— Опасно задумал — подал голос витязь — С обозом сколь народу верхами остаётся?


— Полдюжины.


— Опасно, боярин — повторил Ратибор — Ежели вторая такая шайка татей…


— Опасно! — взорвался боярин — Кабы не опасно, пошёл бы я вас тут будить посередь ночи! — Он помолчал, успокаиваясь — Ты мне вот что скажи… Как поедет госпожа княгиня, с обозом?


Ратибор поглядел на княгиню. Молодая женщина тоже задумалась.


— Запасные кони найдутся для нас двоих?


Боярин крякнул.


— Найдём. Так, выходит…


— Верхами поеду я — княгиня тряхнула головой.


— Так ведь с затемна до ночи без отдыха почитай поскачем — боярин смотрел пытливо — Не тяжко?


— А кому сейчас легко, Михалыч? — жёстко усмехнулась княгиня — Сдюжу я.


— Ты что скажешь, оберег ходячий? — боярин перевёл взгляд на витязя.


— С вами поедем — подал голос и Ратибор — Безопасней верхами.


Боярин вздохнул, явно сваливая груз с плеч.


— Ладно. Перед рассветом выходим, а до того завтрак. Не просыпайте уж.


Он вышел, откинув полог. У порога задержался, потрогал прислонённый к стене ратиборов лук, прямившийся сейчас со спущенной тетивой.


— Я всё спросить порываюсь, Лада Олексовна. Это ты летось скакала в седле на руках-то?


— Было такое — почти без улыбки ответила княгиня.


— Гы-хм… — издал неопределённый звук боярин — Тогда доедем.


Витязь усмехнулся. Было такое, было. Ведь совсем молодая девчонка, ежели разобраться. Ну и тянет по молодости на озорство. Он сам был свидетелем, как княгиня проскакала по полю, стоя в седле на руках вниз головой, и юбка задралась, несмотря на защепку. Князь здорово ругался тогда — несолидно…



Да, снега привалило заметно. Очень заметно. Копыта коней проваливались выше бабок, и звук гасился почти полностью. С одной стороны, это неплохо. С другой, кони заметно устали, а до града Владимира ещё скакать и скакать…


Маленький отряд двигался плотной группой, стараясь держаться середины Клязьмы, уже заметно более широкой в этих местах. Закат пламенел за спиной тёмно-багровым, предвещая на завтра ненастье. Отставшему обозу придётся туго. Не нарваться бы на разбойников по-новой, на фоне заката восемь вершников были отличной мишенью…


Видимо, такие мысли одолевали не одного Ратибора. Сегодня всадники не перекликались на ходу, не гарцевали. Опытные витязи озирали берега, плотно заросшие исполинскими елями, напряжённо и внимательно, стараясь не пропустить малейшее движение. Но всё было недвижно в зимнем лесу, ни звука не доносилось из чащобы, и даже вездесущие дятлы перестали выбивать свои барабанные трели.


Постоянное напряжение служило, однако, и добрую службу, приглушая гнетущую тревогу, не покидавшую ратников. Как-то там Рязань, взяли ли её в осаду, или хан Батыга, сочтя потери чрезмерными, отступил-таки в степь? Вряд ли, но кто знает… Степняки — народ непонятный…


Непролазная чащоба расступилась, открыв взору деревеньку. Ещё чуть поодаль показалась другая. Девственная белизна свежевыпавшего снега нарушилась следами недавно проехавших саней.


— Ну, кажись подъезжаем — проворчал боярин.


Всадники повеселели, кое-кто завёл разговор. Чем ближе к городу, тем гуще лепились к воде деревни, белая гладь реки постепенно превращалась в торную дорогу, густо унавоженную и разъезженную местами до льда. А впереди на тёмном сумеречном фоне зимнего неба уже смутно проступали башни и колокольни Владимира.



— Посольство князя Юрия Рязанского к великому князю Георгию Всеволодовичу Владимирскому!


Ворота стольного града Владимира, конечно, не чета коломенским, подумал Ратибор, проезжая через зев воротной башни. Недаром их «Золотыми» кличут. Вот только выдержат ли они удары тарана? На такой случай чем уже и ниже ворота, тем лучше, пожалуй…


Город уже отходил ко сну, хотя огонь в домах кое-где ещё теплился. К маленькому отряду добавились провожатые, так что кортеж получался довольно внушительный (боярин Вячко всё переживал по поводу недостаточной численности посольства — несолидно). Что касается Ратибора, ему было всё равно — был бы толк. И вообще, сейчас не о чести боярской печься надо, а о том, как помочь Рязани. Там сейчас каждый умелый меч на счету.


Витязь покосился на княгиню. Молодая женщина держалась в седле неплохо. Весьма неплохо, если учесть, что они проскакали нынче белее сотни вёрст, чуть не на ходу меняя коней.


— Устала, госпожа моя? — Ратибор попытался улыбнуться ей, и удивился — губы стянуло, словно столярным клеем смазаны. Не вышла улыбка.


— Есть такое, Вышатич — тоже без улыбки ответила она.


У ворот княжьих хором их встретил молодой князь Всеволод, старший сын Георгия Всеволодовича, с боярами. Ничего не скажешь, вроде как с почётом встречают. Вот только не почёт нынче нужен послам рязанским…


— Привет тебе, славный боярин рязанский, и вам, господа рязанцы. Батюшка сам не может сейчас принять вас, вы уж не серчайте, меня вот послал. Располагайтесь, отдохните с дороги, а завтра…


— И мы прощенья просим, молодой князь — боярин Вячко поклонился ровно настолько, насколько это полагал этикет — Только не до отдыха нам сейчас. Каждый час нынче дороже золота. А потому прошу тебя, проведи к отцу.



— … И как это ты, милая, собралась в такую даль, да без свиты… Девку какую с собой взяла бы… Я бы ни за что не решилась…


— Торопились мы очень. Татары могли путь заступить. Пришлось верхами в ночи скакать, с полуста витязями. Нету у меня таких-то девок, матушка…


— Ой, горюшко…


В светёлке было немало народу — великая княгиня Агафья Всеволодовна с невестками, внучка её, да молодая совсем девчонка по прозванию Прокуда — какая-то родственница Агафьи, да какие-то приближённые девки. Спрашивала сейчас молодая княгиня, жена младшего сына князя Георгия. Княгиня Лада сидела в углу, держалась скромно, но с достоинством.


— Ой, а правду говорят, будто у этих самых татар бороды нету, а ноги-руки шерстью заросли, ровно у баранов?


— Не знаю, я их не видала вблизи-то. Вот мой оберегун, Ратибор Вышатич, тот видал. Он ещё на Калке с ними свиделся.


— А где он, кстати? — спросила княгиня Агафья — Чтой-то не видно его. Непонятно даже, как возможно сие!


Женщины звонко расхохотались. Ратибор, слышавший всю беседу до последнего слова, тоже усмехнулся. Годы службы вятшим витязем у князя Ижеславского не пропали зря, и ему вовсе не обязательно было толкаться у всех на виду, чтобы держать ситуацию под контролем. Дверные проёмы да тёмные углы на что?


И ещё где-то в самой глубине возникло сложное, горько-завистливое чувство — как смеются легко, не учёны ещё татарами…


— Слышь, Ратибор Вышатич — вновь подала голос княгиня Агафья — Выдь, покажись!


Женщины снова засмеялись было, но разом оборвали смех — витязь возник, будто из ниоткуда.


— Звала, матушка?


— Фу ты, леший, аж напугал! — княгиня Агафья даже перекрестилась — Как-то у тебя выходит сие…


Витязь сдержал ухмылку. Не так уж и сложно это — на мгновение отвести всем глаза и в три размашистых бесшумных шага преодолеть расстояние от полутёмной двери до ярко освещённой середины светёлки.


— Рассказал бы ты нам про татар, кто они такие? Что за люди, что все их боятся? Вот тут намедни чернец Акинфий сказывал, будто сие есть народы библейские Гога и Магога, что из преисподней вышли, дабы весь свет сгубить.


Витязь задумался. Про себя он питал некоторую робость перед книжным учением. Кто его знает, а может, и правда гога-магога? Раз пишут люди учёные…


— Как сказать тебе, матушка… Степняки и степняки. Только росту все невеликого, и чернявые, не то, что половцы белобрысые. Ноги кривые, оттого, что с коня не слазят даже по нужде малой, да и по большой не всегда — так всё с коня и делают (женщины прыснули сдавленным смехом). И не моются никогда, как говорят, оттого дух от них тяжёлый — витязь чуть улыбнулся — особенно ежели шестопёром или булавой ошарашить — хоть нос зажимай (женщины снова прыснули).


— А чего ж все так боятся их? Чего боярин ваш прибежал у князя нашего подмоги просить?


И тут Ратибор разозлился по-настоящему, даже скулы свело. Ну-ка, потише, прикрикнул он на себя мысленно.


— А оттого, матушка, что много их. И вместе они, а мы поврозь. И ежели не поможет князь Владимирский нам, то вскорости ты сама их узреешь во плоти. Вот здесь, в стольном граде вашем Владимире.


— Ну, то дела великого князя — поджала губы княгиня Агафья, явно задетая дерзкой речью какого-то охранника — и не тебе в него соваться.


— Позволь, матушка — вдруг заговорила княгиня Лада чуть дрожащим голосом — он правду ведь говорит. Должно, Рязань сейчас уж в осаде. Ежели бы князь Георгий Всеволодович ударил сейчас со спины на поганых — лучше ведь и не придумать!


И снова Ратибор изумился. Ну надо же, баба, почитай девчонка, а рассуждает, как воевода опытный. Ежу понятно, нанести внезапный удар с тыла по войску, изготовившемуся к осаде, да одновременно сделать общую вылазку из города — лучше и не придумать…


— Не наше это дело, не бабье — уже с нажимом произнесла княгиня Агафья.


— Прости меня, матушка, но нынче уже и наше! — голос Лады зазвенел — Вот мы тут сидим в тепле, а рязанцы сейчас на стенах града кровью обливаются! Кто не понимает, что врага лучше бить на чужой земле, нежели на своей…


— Ну вот что! — возвысила голос княгиня Агафья — Устала ты, милая, с дороги. Поди отдыхай.



— Не спишь, Вышатич?


Ратибор ответил не сразу.


— Не сплю.


— И мне не спится.


Снова помолчали. Княжьи хоромы постепенно затихали, отходя ко сну. Где-то за печкой нудно пилил сверчок, заглушая прочие неясные звуки. Витязь поморщился — бесы бы взяли сверчка этого, хуже нет для охранника… И не услышишь ворога, как подберётся…


— Твои-то где сейчас, Вышатич?


— В Рязани. Князь обещал взять в Рязань за собой.


Снова помолчали.


— И мои все тамо. Отец вот на днях малым воеводой у князя Юрия Рязанского поставлен. И брат в верхоконных…


Снова повисло долгое молчание. Ратибор хорошо понимал, что молодой женщине сейчас просто нужно о чём-либо говорить.


— У моей сестры старшой малец такой смешной… — снова заговорила она — Нипочём не желает штаны летом носить. Я ему — Сёмко, ты пошто без штанов бегаешь? Гляди, собаки срам откусят! А он мне — а ежели я штаны порву ненароком, так мамка точно мне срам оторвёт. А от собак я палкой…


Витязь засмеялся.


— Я такой же смолоду был, госпожа моя. Токмо меня и за рубахи загубленные пороли, так я что удумал — с утра уйду в луга альбо в лес, сниму там одежонку, да захороню где-нито. А как набегаюсь-наиграюсь всласть, так одену и назад иду уж жених женихом…


Теперь засмеялась княгиня.


— И доколе ты так бегал-то?


— Да годов до восьми. И ещё побегал бы, да однова осечка вышла…


Витязь замолчал.


— Какая осечка? — не выдержала женщина.


— А попёрли как-то одёжу мою — Ратибор ухмыльнулся — И пришлось мне голышом в город пробираться. Так я что ещё удумал — со стадом овец прошмыгнуть решил, да овцы испугались и выдали меня страже воротной… Так в караулке голышом и сидел, покуда отец за мной не пришёл, с одёжой…


— Что сказал отец-то?


— Да так вроде ничего… Выпорол молча.


Они ещё посмеялись, и витязь вдруг почувствовал, будто на мгновение разжались невидимые чудовищные клещи, державшие за горло все последние дни…



— …Нельзя медлить, княже! Никак нельзя! Должно, Батый уж под стенами рязанскими стоит, осаду ведёт. И с каждым днём…


Рязанский боярин Вячко тяжело дышал, отдувался. Богатая шуба, положенная послу великого князя к великому князю, тяготила его в жарко натопленной комнате.


— Ты лучше скажи, сколь на стенах Рязани ратных людей осталось, Вячко Михайлович? — подал голос один из думных бояр.


— Не знаю — помедлив, ответил Вячко — Думаю, тысяч пять али шесть.


Среди бояр произошло общее движение, и князь Георгий Владимирский скептически усмехнулся.


— Как нам известно от «языков» татарских, у хана Батыги триста тысяч войска. И ты советуешь нам бросить сейчас ростово-суздальскую рать на такую орду? На верную погибель, как князь Юрий Рязанский?


— Врут! — рязанский боярин стукнул кулаком по столу — Нету такой силы у Батыги! У князя моего верные сведения добыты. Сто сорок тысяч воев у него, а остальные кашевары, пастухи бараньи да стервятники, что полон скупают да добро награбленное. И к тому ж, я думаю, потрепали их князь Юрий со товарищи…


— Ну, не знаю, сильно ли потрепали… А у меня здесь сейчас не столько войска, все за данью ушли, в зажитье… Вот соберу назад…


— Токмо сейчас, и не медля! Вот сколько есть, столь и послать войска! К тому ж на днях подмога с Чернигова должна подойти, за коей воевода Евпатий Коловрат послан. Вот враз со всех сторон и ударить по вражьему стану! А покуда будешь ты собирать всех до последнего ратника, татары Рязань возьмут, и встанут под стены Владимира. Как отбивать будешь?


— Ты меня не учи! — возвысил голос и князь Георгий — С божьей помощью отобьём как-нибудь! Вот под этими стенами и побьём всех поганых, коли так встанет. Только рать тут нужна немалая, и не спорь! Я за своих людей ответчик перед Господом, и класть их зазря не собираюсь. Не князь Юрий Рязанский! Всё, свободен!



— …Господи, просвети и наставь раба твоего, как и какими словами достучаться мне до башки деревянной князя Георгия Владимирского… Ослеплён он гордыней диавольской, один за всю Русь себя ставит… А время уходит, истекает кровью земля рязанская… И людей своих всех погубит, и землю русскую всю погубит… Просвети, Господи, и наставь!..


Боярин Вячко молился истово, крестясь и стукая в пол заросшей кудлатым седым волосом башкой, то и дело мимоходом поддёргивая сползающие исподние штаны.


В дверь тихо постучали, но боярин продолжал молиться, не обращая внимания. Вошёл рязанский витязь, из тех, что сопровождал боярина в верховой скачке до Владимира. Видя, чем занят боярин, тихонько присел на лавку в тени.


— Чего тебе, Олекса? — наконец соизволил заметить его боярин, закончив молиться.


— Там наши раненые прибыли, Вячеслав Михалыч — подал голос Олекса.


— Все живы?


— Вроде все.


— Тяжёлых нету?


— Нету. Обошлось, и раны не нагноились ни у кого.


— И то ладно… — боярин вздохнул тяжко — Сегодня уж девятнадцатое?


— На двадцатое переваливает.


— Господи… Время идёт, а толку нету! Уж лучше бы мне на стенах рязанских стоять!



— …Нет, не могу я сидеть с ними, Вышатич — княгиня Ижеславская нервно мяла руки, стоя перед окном — Сидят, вышивают… Кому вышивают-то? Хану Батыге ведь всё достанется!


Она замолчала, неотрывно глядя в застеклённое окошко, за которым стыла непроглядная зимняя тьма. Хорошие у князя Владимирского окошки, богатые — всё стекло, слюды и нету нигде…


— Женская доля шить да стирать, мужняя — в поле за своих умирать… — отозвался Ратибор, помолчав.


— И ты! — молодая женщина отвернулась от окна — И ты тож туда! Ровно мы овцы в загоне! Нет, Вышатич, не таковы бабы русские, не знаешь ты нашего нутра…


— Как не знаю — вздохнул витязь — Женатый был. Русская баба тихая да смирная до поры… А как ноздрёй дёргать начнёт — лучше отойти от греха… Порвёт…


В горницу, тяжко ступая, вошёл боярин Вячко. Сел на лавку, повесив голову.


— Вести какие, боярин? — не выдержав, спросила княгиня Лада.


— Вести? Нет вестей… — боярин потёр грудь — Саднит у меня тут… Не сделал… Не внемлет князь Георгий никаким словам, хоть в ногах валяйся. Зря ехал… И людей взял, когда сейчас каждый меч на счету…


— Много ли значат неполных три десятка мечей-то?


— Много, не много… А всё польза. А тут…


Он встал, тоже подошёл к окну.


— Сыны у меня в Рязани, старуха… Дочь с зятем, купец он… А внучку особо жаль… Бывало, за бороду меня теребит — деда, вот мне бы таку бороду! Тебе-то зачем, Машута, спрашиваю? Ну как же, грит, а на горке кататься можно цельный день, и не замёрзнешь…


За окном перекликались ратники, слышался звон железа, коротко заржал конь. Князь Владимирский собирал все рати воедино, срочно отозвав разосланные по городам и весям за данью отряды. Городским жителям вовсю раздавали оружие и брони из княжьих оружейных кладовых, неумелых ратников с утра до ночи учили воинскому искусству.


— Ладно — боярин повернулся к двери — Пойду спать. Завтра уж двадцать первое декабря… Попытаюсь ещё раз достучаться до врат запертых… Вот сердце саднит чего-то…



Ратибор стоял, едва не шатаясь от усталости, и выглядывал в бойницу. Огляделся мельком направо-налево. На узких лесах из тёсаных плах, вглядываясь в узкие бойницы громадного частокола, стоят бородатые, угрюмые мужики. Воспалёнными от пяти дней бессонницы глазами, они смотрят на приближающийся вал воющих низкорослых татар — которая уже атака. Стрелы с тихим жужжанием проносятся над головами, с резким звуком впиваются в частокол. Самим рязанцам отвечать уже нечем — стрелы кончились. Пар от дыхания, удушливая вонь пожарища, тусклый блеск кольчуг немногих уцелевших витязей. А в полуверсте — неуклюжие чудовища китайских камнемётов. Со стен отчётливо видно, как толпа оборванных пленных русичей, подгоняемая татарскими плетями, тянет канаты, как опускается длинное бревно-рычаг, как китайцы катят громадный камень. Китайский мастер взмахивает кувалдой, чека выбита — и, словно повторяя его взмах, взлетает вверх рычаг камнемёта. С шипением валун несётся на город, страшный удар сотрясает частокол. Только бы выдержал!


— … А-а-а… Не надо… Не уходите… Не умирайте…


Витязь проснулся, рука уже привычно сжала черен меча. Опять… И сердце ноет, как тогда…


— А-а-а… Не надо…Больно… А-ах!


Княгиня Лада рывком села на постели, призрачно белея в ночной тьме.


— Вышатич, спишь? — и голос сдавленный, дрожит…


— Нет, госпожа — тотчас отозвался Ратибор.


— Томно мне, Вышатич… Не могу…


— Жарко тут — помолчав, ответил витязь — Топят сильно.


— Не надо, Вышатич. Зачем? Кончается Рязань, я чую.


— Типун тебе на язык! — Ратибор разом сел на своей походной кошме, силясь унять саднившее сердце, и чувствуя, как ледяной холод пробирает сквозь одежду.


— Типун мне на язык — медленно согласилась молодая женщина.



— Да что же это, матушка, ты не ешь-то ничего? Глянь, похудела-то, ведь князь твой тебя любить не будет, коли так и дальше пойдёт…


Княгиня Агафья была искренне расстроена поведением гостьи и напоминала сейчас сердобольную няньку.


— Неможется мне — сама не замечая, княгиня Лада допустила грубость, никак не повеличав великую княгиню, но та сегодня была великодушна.


— Ну ясно, всё взаперти да в тревоге. Ты погуляла бы, что ли… Вон цербер твой из двери выглядывает, тоже застоялся поди, конь дебелый…


Ратибор еле заметно усмехнулся. Понятно, сама великая княгиня Владимирская может говорить кому угодно и что угодно, и грубостью это не назовёшь.


— И то — Лада встала — Благодарствую за хлеб-соль — она поклонилась.


— Ты к обедне пойдёшь ли, милая? — вдогонку спросила Агафья.


Княгиня Лада остановилась в дверях.


— Пойду, госпожа моя.



— Великому князю Владимирскому и Суздальскому Гюргию Всеволодовичу до-о-олгая ле-е-та!


— До-о-олгая ле-е-ета! — согласно грянул хор.


В храме было полно народу, дым от кадильниц и свечей слоился, пронизанный разноцветными солнечными лучами, бьющими из богатых наборных окон венецианского стекла. Княгиня Агафья, стоявшая впереди на шемаханском ковре, морщилась — луч то и дело заглядывал ей в глаз, отвлекая от моления. Рядом с княгиней Агафьей стояла невестка, с мальцом на руках. Малец, в отличие от бабушки, всё своё внимание сосредоточил как раз на солнечном луче, казавшемся в дыму и полусумраке осязаемо плотным. Время от времени малыш протягивал руку и пробовал ухватить луч, и после очередной неудачи озадаченно сопел, сосал палец, но спустя некоторое время повторял попытку. Упорный будет парень, подумал Ратибор.


— …Ниспошли, Господи, Великому князю Владимирскому Гюргию Всеволодовичу победу над всеми ворогами его, и всея земли Владимирской и Суздальской!..


Да, вот это жизненно, подумал витязь. Вот это очень даже хорошо бы. Вот только Господь наш в великой милости своей чаще помогает всё-таки тем, у кого голова на плечах. Хотя, с другой стороны, дурням тоже нередко везёт… Да, но то именно деревенским дурням, и всё больше по мелочам. А князь Владимирский не деревенский дурень, он по-своему очень умный человек. А гордыня — не дурость, данная свыше, а приобретённый порок. Смертный грех, если верить Священному писанию…


Витязь не питал никаких тёплых чувств к князю Георгию, несмотря на то, что проживал в его доме. Грешно? Возможно. Но какие могут быть ещё чувства к человеку, своим упрямством и недальновидностью обрекшему Рязанскую землю на дикое разорение? И всё-таки сейчас Ратибор искренне желал, чтобы затея князя Георгия Владимирского удалась. Если нет… Страшно даже подумать, что будет с Русью…


— … Ниспошли, Господи, погибель всем врагам Великого князя Владимирского Гюргия Всеволодовича и земли нашей!.. И да сгинут оне в геенне огенной!..


А вот это было бы вообще отлично, усмехнулся про себя Ратибор. Он вдруг живо представил себе, как разверзается земля под неисчислимым Батыевым воинством, и как огненные языки вымётываются из колоссальной пропасти… Нет, это совсем уж несбыточно. Ну хорошо, пусть не так. Пусть навалится на степняков какой нибудь мор, чтобы каждое утро сносили в огромные кучи умерших за ночь, пока не переносят всех…


— Ами-и-инь!


Ратибор вздохнул. Нет, не будет мора средь степняков, похоже. И уж тем более не разверзнется под ними геенна. И биться с ними придётся мечом. Господи, Господи, даруй же ты победу этому дурню, мнящему себя умнее всех прочих!



— …На лукошке с яйцами ей сидеть, а не княжить в городе стольном! — княгиня Лада ехала стремя в стремя рядом с Ратибором, кусая губы. Кобыла Игреня под ней нервно пританцовывала — во-первых, застоялась, во-вторых, чувствовала взвинченное состояние хозяйки — Да я бы на её месте мужу спать не дала! Гусыня перекормленная!


Ратибор не отвечал. Сердце с раннего утра ныло всё сильнее. Плохо дело… Ну какой он воин с таким-то сердцем… Того и гляди, самого нести придётся…


Навстречу им спешили сани с припасами, торопились люди, кто-то обогнал на скаку. Больше всего было ратных людей, пеших и конных, с оружием. Проползли тяжёлые двойные сани, гружёные могучим, в два обхвата, бревном. А вот ещё… Всё-таки не дурак князь Георгий, подумал Ратибор. Собирает рать, как бешеный, и город готовит к осаде загодя. Может, и впрямь отстоит свой стольный град Владимир?


— Не молчи, Вышатич — вдруг отчаянно попросила молодая женщина — Хоть ты не молчи!


— Не знаю я, что сказать, госпожа моя — отозвался Ратибор — Никакой из меня философ.


— Плохо тебе, Вышатич? — княгиня цепко заглянула ему в глаза.


— Очень — честно признался витязь — Сердце с утра ноет…


— Вот как… — она ещё помрачнела — И у меня так…


Короткий декабрьский день угасал, синие тени выползали из переулков, скрывая грязный, унавоженный снег. Сердце вдруг забилось так, что Ратибор пятками придержал коня, прижал руку к груди. Острая игла кольнула больно, и враз всё исчезло. Осталась только холодная пустота.


Он встретил внимательный взгляд, от которого стало ещё страшнее.


— Всё, Вышатич. А ты говоришь — типун…



Венецианские стёкла оплывали, истекали водою, и только по краям, там, где стекло соприкасалось со свинцовым переплётом, ещё сохранялся ледок. Стёкла забавно искажали маленьких человечков, бегающих туда-сюда по обширному княжьему двору. Ратибор стоял и бездумно смотрел, как во дворе суетятся люди. Ага, похоже, гости прибыли откуда-то.


Он вышел из светёлки в просторные полутёмные сени. Сейчас узнаем…


— Что там за шум? — витязь поймал за подол пробегавшую мимо дворовую девку.


— Князь… Князь рязанский Роман Ингваревич приехал… — впопыхах протараторила девка, вырываясь. Ратибор отпустил её.


— Наконец-то! — княгиня Лада вскочила, как пружина. — Хоть какие-то вести…


Она выскочила из комнаты, в чём была, едва накинув платок на голову. Витязь шёл сзади, судорожно стискивая ненужный сейчас меч потной ладонью. Сейчас узнаем…


Вход в покои великого князя Владимирского охраняли сразу четверо витязей, закованных в доспехи с головы до пяток — что твои статуи. Какой-то не то купчина, не то боярин иногородний безуспешно пытался проникнуть сквозь несокрушимый заслон.


— Не велено!


Молодая женщина обернулась к Ратибору.


— Вышатич, голос у тебя зычный. А ну-ка, объяви меня, да погромче.


Ратибор ухмыльнулся. А что, вполне могло и сработать…


— Княгиня Ижеславская к великому князю Владимирскому! — громогласно объявил он. Народ начал расступаться, и княгиня Лада важно, но решительно подошла к дверям. Ратибор следовал по пятам неотступно, изображая собой головную часть личной дружины княгини — рыл этак в пятьсот, не меньше.


Тяжёлые секиры скрестились перед носом у княгини Ижеславской.


— Как смеешь!..


— Не велено, матушка — старший витязь стражи чуть поклонился — Ступай с богом.


Княгиня побледнела. Стражники смотрели невозмутимо, и только в глазах таился смех.


— Пойдём, госпожа моя — произнёс Ратибор — они в своём праве, службу исполняют, как велено.


Они уже направились к выходу, когда у двери их догнал почтительно-смиренный вопрос.


— Прости, матушка, уж больно народ тут у нас интересуется… У вас в Ижеславле городе ворота имеются, али просто прореха в плетне?


Княгиня Лада замерла, закусив губу, в лице ни кровинки. Ратибор обвёл взглядом ухмыляющиеся хари дворовых людей.


— И у вас тут скоро прорех в плетне вашем навалом будет, господа владимирцы. А покуда веселитесь. Доброго здоровья вам!


И уже на выходе, краем глаза заметил, как замерли на лицах ухмылки.



Великий князь Георгий Всеволодович сидел, хмуря брови. Рязанский князь Роман сидел на лавке напротив — великая честь, между прочим. Вот только разве дождёшься от этих рязанских благодарности…


— Что скажешь, Роман Ингваревич?


— Прежде всего спасибо тебе, княже, за подмогу своевременную — князь Роман кривил губы. Великий князь засопел, грозно насупившись, глаза вот-вот метнут молнию. Да только наглому рязанцу, похоже, было наплевать.


— Вывел нас в поле князь наш Юрий Ингваревич. Хотел землю рязанскую от погрома всеобщего да разорения уберечь. Тридцать тысяч с лишком ратных было! Да только татар куда больше. Бились мы крепко, раз прорубились сквозь строй, думали, дрогнут поганые — куда там! На место одного убитого ещё два встают. А нам подмоги ниоткуда… Всех побили, ведь тридцать тысяч войска побили, и лучших витязей, резвецов да удальцов, понимаешь ли ты?! И хоть бы одна сволочь… Никакой ведь подмоги…


— Скорблю о сём с тобой, брат — спрятав молнии в глазах, пробасил князь Георгий.


— Ты! Скорбишь! Это вместо подмоги!..


— Не смей хулить великого князя! — вмешался думный боярин владимирский.


— Тихо! — властно пресёк назревавшую свару великий князь — Сказал уже, и ещё повторяю — скорблю о сём крепко. А насчёт подмоги… Не было у меня времени собрать рать великую. А отправить малую — что ж… Вместо тридцати тысяч полегли бы сорок, али сорок пять — тебе от того легче стало бы? Али Рязани? Так что оставь обиду свою, не к месту она, и не ко времени. Дальше сказывай.


— Шестнадцатого обступили Рязань поганые — всё так же кривя губы, продолжал князь Роман — И на другой же день начали приступ, да как ещё! Одна волна за другой, и покуда одни отдыхают, другие на приступе, а после меняются. И день, и ночь, и снова день… Да ещё собрали мужиков со всех весей, кто укрыться не успел — а таковых было множество. Ну и гонят впереди себя на стены, дабы от стрел наших закрывали. А у нас на стенах почитай одни мужики, потому как витязи княжьи полегли почти поголовно… — губы князя Романа предательски запрыгали, он замолчал, но усилием воли овладел собой.


— Двадцать первого числа прорвались поганые в город, как саранча. Весь день бой на улицах шёл. Да только что взять с мужиков… На стенах-то они ещё так-сяк, а в открытом бою… Татары их всех посекли, и храм разорили, и всех баб да девок спалили… И всю Рязань спалили до угольев, и народ побили, всех до единого! М-м-м… — князь Роман не сдержался-таки, заплакал.


Великий князь сделал знак, кто-то метнулся, поднёс Роману ковш с водой — тот оттолкнул, вода плеснула на платье.


— Я уж к ночи ушёл подземным ходом, ну и бабы с ребятишками, кое-кто… Добрался до Переяславля-Рязанского, велел всем уходить в леса, а город поджечь… Потом собрал кого мог, и к тебе сюда… И Евпатий Коловрат не успел с подмогой из Чернигова… И хорошо, что не успел… Даром бы полегли також…


Князь Роман Ингваревич оборвал речь, мягко свалился на лавку. Собрание загудело.


— Отнесите его в покои — распорядился великий князь — Сомлел, не диво… Это с шестнадцатого числа, почитай, без сна, а сегодня двадцать четвёртое… Ладно. Рязань Рязанью, а нам теперь о земле владимирской печься. Так что всем сидеть на местах! Продолжим…



— … В общем, так. Тебе, Всеволод, стать под Коломной. Держать город, сколько можно держать, понял?


— Понял, батя. Вот с кем только?


— Даю я тебе шесть сотен дружины, с воеводой Еремеем Глебовичем во главе. Да в Коломне сейчас две сотни ратных людей имеется. А остатних сам наберёшь. Всех бери, кого сыщешь! Обоз с собой возьмёшь, с оружием. Всех горожан в Коломне на стены, кто только на ногах стоит. Деревенских, кто в леса не ушёл, под свою руку возьмёшь…


— Всё одно мало, батя…


Великий князь угрюмо засопел.


— Сам знаю. Но боле ратных людей я тебе дать не могу, сынок. Они тут нужнее будут.


— Понял я, батя.


— Попрошу князя Романа Ингваревича — великий князь криво усмехнулся — Ежели мы рязанцам не помогли, так пусть хоть они нам помогут… Князь Роман зело зол на поганых, вот и пусть соберёт рязанцев, кого найдёт. Под твою руку сами они не пойдут, а с Романом… Ты что молчишь, Еремей Глебович?


— А что тут скажешь, княже… Всё и так ясно… Вот одно только — сколь надо простоять?


— Дней десять хотя бы… Возможно?


— Вряд ли…


— Тогда сколь сможете. Владимир!


— Тут я, батя.


— Вы с воеводой Филиппом займёте Москву. Ежели Всеволода сомнут…


— Когда сомнут, батя — поправил Всеволод.


Князь Георгий замолк, туча-тучей. Но сдержался.


— Ладно. Опосле Всеволода твой черёд держать татар будет.


— Понял, батя. Сколько войска с собой мне дашь?


И снова тяжко молчит великий князь.


— Нисколько. Полторы сотни ратных в Москве, и это всё.


— Но батя!..


— Всё, я сказал! Филиппа Няньку с тобой отправляю — мало тебе? И покуда твой старший брат Коломну держит, собирайте мужиков со всей Москвы и весей окрестных. И держаться! Держаться!


— У меня вопрос, княже — подал голос воевода Филипп, прозванный в народе Нянькой — А не обойдут поганые Коломну да Москву лесами?


— Это вряд ли. Леса наши степнякам незнакомые, а зимой и вовсе непролазные. Нет, думаю, пойдут они по рекам. По Оке до Коломны, а от Коломны по Москве-реке… А уж от Москвы по Клязьме к нам пожалуют.


И снова замолчал. Тяжёлое молчание повисло в горнице, только бояре сопели.


— Мстислав!


— Тут я, батя.


— Тебя с воеводой нашим Петром Ослядюковичем оставляю во Владимире. Ратных людей тебе оставляю, пешников три тысячи. Всех прочих сами соберёте. Всех на стены поставите, хоть монахов.


Он снова замолк.


— Как с Суздалем будет, батя?


— С Суздалем… — князь тяжело помолчал — Вот что. На два города рати никак не хватит. Да и стены в Суздале не те, что во Владимире. Так что надобно всех суздальцев, кто на ногах, перевести во Владимир. Всех, я сказал! И не медля. Неча оборонять град обречённый, только ратных людей зря класть. Всё одно пожгут.


— Понятно, батя.


— Чтобы не пасть в поле без толку, как князья рязанские, муромские да пронские, надобна могучая рать. А потому выступаем сегодня. Сам поеду сбирать рать великую! К племяннику Васильку в Ростов гонцов отрядить немедля, и в Переяславль-Залесский к брату! И всем прочим князьям да воеводам наказ — собрать всех, кто может держать оружие. И когда обступят поганые град Владимир, вот тут-то мы их… Ладно. Всё у меня!



— Солнцеворот, солнцеворот! Зима уходит, за ней весна грядёт! Зима на мороз, а солнышко на-лето!


Скоморохи старались вовсю, гудели рожками, трещали трещотками, двое молодых ходили на руках. Князь Владимирский велел горожанам праздновать зимние праздники, и святочную неделю, как всегда, чтобы не так ела сердце тревога. Возможно, и мудрый указ… Вот только Ратибора всё это бесило. Он отошёл от окна, присел около печи, подбросил в огонь дров. До недавнего времени витязь любил смотреть на пляшущее пламя, огонь здорово успокаивал. До совсем недавнего времени…


— Сколь нам ещё тут проживать, Вышатич? — подала голос княгиня Лада.


Молодая женщина сидела, невидяще глядя перед собой огромными тёмными глазами.


— Кусок мне не лезет в горло…Сегодня эта гусыня, княгиня Агафья Всеволодовна, мне говорит запросто: "ах ты моя сиротка"… Жалеет, стало быть…


У витязя свело скулы.


— Придётся нам потерпеть, госпожа моя. Нам очень много теперь терпеть придётся.


Ратибор прямо глянул на княгиню.


— И боюсь я, что кусок постылый — ещё не самое плохое, что предстоит нам, княгиня.



— Послы Повелителя Вселенной великого Бату-хана к великому князю Владимирскому!


В свите великого князя возник шум, именитые бояре глухо зароптали. Ратибор с весёлым недоумением смотрел на послов — один явно сарацин, второй какой-то косоглазый, а третий… Третьим послом была горбатая, в бараньей кацавейке старая бабка, ни дать ни взять лешачиха-колдунья. Да уж…


— Я рад приветствовать послов великого и могучего Бату-хана! — князь Георгий встал во всём великолепии, в парче и бархате с золотым шитьём — Будьте моими гостями!



— … Да какие это послы — соглядатаи татарские, шпионы! — князь Роман Ингваревич даже вскочил на ноги от волнения, заходил, как зверь в клетке — Без даров, в рванине… Это же оскорбление тебе, князь. Надо их имать сейчас же, да пытать калёным железом до смерти. Расскажут пускай всё, что знают. Пусть скажут, что задумал Батыга… Как пойдёт на Владимир, порядок следования войска… И главное — когда. А как подохнут под пытками — в прорубь, и не было их на свете сроду…


— Вряд ли они знают что-то о планах Бату-хана — усмехнулся мудрый воевода Пётр Ослядюкович — По рожам видать, простые шпионы… Вон как зыркают по сторонам, прикидывают высоту да толщину стен владимирских…


— Ну вот что — великий князь тяжело поднялся — О виде и благолепии послов своих пусть голова болит у самого Бату-хана. А мы их встретим, как положено встречать послов. Приготовьте дары богатые!


— Эх, князь… — князь Роман топнул ногой с досады, размашисто вышел вон.



— …Когда выходите вы, Вячеслав Михалыч?


Боярин Вячко сидел на лавке, широко расставив ноги. Одышка, мучившая старого боярина все последние дни, куда-то ушла, глаза смотрели мрачно, но остро.


— Вот перед рассветом и выйдем. Князь Роман меня берёт под руку свою, со всеми людьми, что остались — он передёрнул плечами — Сейчас для нас и тридцать ратных — целый полк. Ладно… Попрощаться с Романом Ингваревичем выйдете ли?


— Ну неужто спать будем? — в голосе княгини Лады послышалась неприкрытая обида — Последние вы рязанцы тут, во Владимире…


Её губы предательски задрожали.


— Ну, ну… Крепись, княгиня — старый боярин всё-таки избегал величать молодую женщину «матушкой» — И тебе ещё скажу я, витязь… Не сидите тут долго-то, во Владимире.


— Думаешь, не удержит?.. — поднял голову Ратибор.


— А тут и думать нечего — криво усмехнулся боярин — За всю Русь князь Георгий себя ставит. Оттого и погибель примет. Да ладно бы если токмо сам один… Эх!


Старый боярин встал.


— Как услышите, что побили нас под Коломной, уходите. Мой вам совет. Прощайте!


— Утром попрощаемся, Вячеслав Михалыч — тихо ответила Лада.


— Ну добро.



Кони всхрапывали в полутьме, выбрасывая на морозе густые клубы пара. Звенело железо. Всадники по четыре выкатывались за ворота, и казалось, будто их освещённых факелами княжьих ворот выползает огромная, тускло взблёскивающая стальной чешуёй змея. Ратибор усмехнулся горько — да не такая уж и огромная. Вот, пожалуйста, уже и хвост показался.


— Стройся! — прозвучала команда, и уцелевшее войско княза Романа Ингваревича, усиленное тремя десятками всадников боярина Вячко, пошло следом. Эта рать выглядела и вовсе уж жалкой. Горсть людей…


— Не поминайте лихом!


Княгиня Лада смотрела им вслед огромными сухими глазами.


— Пойдём, госпожа моя — подал наконец голос Ратибор — Бог даст, может, ещё когда и свидимся…


Сказал, и сам понял — ляпнул.


— Ты же умный мужик, Вышатич — молодая женщина чуть заметно поморщилась — Чего зря болтаешь?



Ратибор ещё раз провёл по лезвию меча суконкой, поглядел на свет. Пожалуй, хватит…


На столе были разложены все вещи, принадлежащие госпоже княгине Ижеславской и её опекуну. Княгиня пришивала что-то, ловко орудуя иголкой. Юное лицо сосредоточено, брови собраны в нитку. У Ратибора вдруг защемило сердце, так она напомнила ему старшую сестру, давно умершую…


— Не молчи, Вышатич — тихо попросила молодая женщина — Говори что-нибудь.


Витязь задвинул меч в ножны, защёлкнул защёлку на рукояти. Взял в руки тяжёлый лук, начал осматривать.


— Не знаю я, что говорить, госпожа моя.


— Скажи, когда выходим мы?


Ратибор посмотрел на неё. Ни тени страха. Спокойно-отрешённое лицо. Витязь вдруг содрогнулся. Похоже, жизнь уже потихоньку отслаивалась от этой женщины. Во всяком случае, умирать ей не только не страшно, а как бы всё равно…


— Дождёмся вестей из-под Коломны. Там видно будет…


И снова повисло зыбкое, тяжёлое молчание.


— И куда направимся мы отсель?


Да, это вопрос из вопросов. Куда? В Переяславль-Залесский? Или ещё подалее, в Ростов? Или и вовсе в Ярославль уйти? Глупо. Уж если Владимир не устоит… Достанут хоть в Ростове, хоть и в Ярославле.


— Тут всё про Белозёрск говорят — Ратибор не заметил, что рассуждает вслух, будто совета спрашивает у женщины — И нам туда бы…


Княгиня бледно улыбнулась, одним уголком рта.


— Велик ли город сей, Вышатич? Сколько продержится в осаде татарской?


Ратибор крякнул. Да уж… Всё верно. Белозёрск — это край света, тупик. Дальше дороги нет. За Белоозером, правда, сплошные леса, в которых можно бы и укрыться…


Нет. Глупо. Тамошних лесов Ратибор не знает совсем, потому как не бывал ни разу.


— Тогда остаётся Новгород, госпожа моя. Туда пойдём.



— …Да что же это ты сидишь-то взаперти, милая — княгиня Агафья хлопотала, и Ратибор невольно ухмыльнулся в бороду — до того она сейчас напоминала курицу-пеструшку, квохчущую над цыплятами — И как охота-то тебе… Пойдём, пойдём, неча киснуть. Пойдём, раз хозяйка кличет!


Княгиня Лада не стала спорить, молча собралась, прихватив свою работу. Ратибор так же молча направился за ней.


— И чего ты таскаешься-то за ней по всему терему? — заворчала княгиня Агафья, очевидно срывая раздражение — Вот таскается… Все мужики в поле бранном, а он за бабой…


Ратибор и ухом не повёл на явное оскорбление. Что за телохранитель, которого можно вывести из себя пустой бабьей воркотнёй? Но княгиня Лада побледнела, хотя, казалось, куда уж дальше — и так за последние дни в лице ни кровинки…


— Наказ моего мужа исполняет он, Агафья Вячеславна. Наказ князя Ижеславского, своего господина. Последний наказ.


— Так ведь тут терем великого князя Владимирского небось, не вертеп разбойный — уже на полтона ниже продолжала ворчать княгиня Агафья, почувствовав, что перегнула палку — Чего с твоей госпожой случится-то тут?


— Ничего не случится, госпожа — невозмутиво ответил Ратибор — Покуда я жив.


Княгиня Агафья фыркнула, очевидно, не желая далее препираться. Ратибора это устраивало как нельзя более.


В покоях великой княгини Владимирской, как всегда, было людно. Сидели за вышиваньем снохи, жёны молодых князей, приближённые боярыни, какие-то девки… Ратибор чуть заметно поморщился. Спустя сотни лет вот такие посиделки на Руси будут последовательно называться "светский салон", затем "званый вечер", и наконец "крутая тусовка". Всё верно — бабы на то и бабы, им необходимо поболтать. Но сейчас, когда над всей землёй русской нависла страшная угроза, когда враг у ворот…


— Чего шьёшь-то, матушка моя? — обратилась одна из снох к Ладе, увидев, как молодая женщина орудует иголкой над разложенной одеждой.


— Пуговицы перешиваю — негромко, спокойно отозвалась Лада.


В светёлке плеснуло смешком.


— Сиротка ты моя — жалостливо вздохнула великая княгиня Агафья, так, что Ратибора даже передёрнуло — А я вот оклад к иконе в монастырь вышиваю. Обет дала. Золотой сканью по шемаханскому шёлку. И девок вот за шитьё усадила, неча им так сидеть.


Действительно, все сидевшие в княгининых покоях женщины и девушки разложили пяльца.


— Ты шёлковому шитью обучена ли, матушка?


— Обучена — так же ровно, негромко отозвалась молодая женщина.


— Глянь-ка на мою работу — похвасталась княгиня Агафья, не утерпела — Что скажешь?


Княгиня Ижеславская приняла пяла, внимательно рассмотрела.


— Хороша работа, госпожа. Татарам понравится. Кто-нибудь на онучи пустит…


Гробовая тишина разлилась по горнице. Ратибор про себя ухмыльнулся. Вот так, Агафья Вячеславна. Обижать безответных несложно. Да только не та у нас в Ижеславле княгиня…



Солнце косо било в окошко светёлки, иней, осевший на сером свинце переплёта, сиял чистым серебром, искрились морозные узоры на стёклах, и оттого окошко казалось необычайно нарядным, праздничным каким-то, что ли…


Ратибор чуть поморщился. Какой уж тут праздник.


Он покосился на княгиню. Молодая женщина сидела на широкой лавке с ногами, зябко кутаясь в меховое одеяло. Огромные тёмные глаза смотрели, казалось, сквозь стену. Что-то она видит там?..


Во дворе возник шум, где-то захлопали двери, послышались крики, топот. Витязь подошёл к окну, потёр пальцем холодную стеклянную пластинку. Нет, не разобрать, кто прибыл…


— Что там, Вышатич? — слабым голосом спросила княгиня. Витязь покосился на неё — молодая женщина усмехнулась — Не иначе, гонцы из Коломны…


— Сейчас узнаем — Ратибор направился к двери.


В полутёмных сенях туда-сюда бегали девки. Он поймал одну.


— Князь… Молодой князь Вячеслав Георгич приехамши! — выпалила девка, не дожидаясь вопроса.


Вырвалась, убежала. Ратибор покосился на дверь светёлки. Хорошо бы, конечно, пойти и разузнать.


Княгиня Лада вышла, притворила дверь в светёлку.


— Пойдём, Вышатич. Поглядим да послушаем.



— …Рубились мы, как черти, да разве устоишь тут! Рогатки смяли в первый день, мы на стены встали. Пять дён рубились, без отдыха…


Молодой князь сидел на лавке, как прибыл, даже кольчугу не снял. На скуле запеклась кровь, нагрудные пластины слегка промяты в одном месте. Младший княжич Мстислав и воевода владимирский Пётр Ослядюкович хмуро смотрели на него, молчали.


— Пороки сильные у них — продолжал князь Вячеслав — Таких мы на Руси нигде и не видывали. Каменья весом в берковец, не меньше, мечут на семьсот-восемьсот шагов. Никакие стены не держат такой удар.


Молодой князь замолк, нашарил ковш с квасом, стоявший на столе. Сделал несколько глотков.


— Да, вот ещё. Пленный татарин сказывал, на подмогу Рязани воротился из Чернигова с невеликой ратью воевода Евпатий Коловрат. Токмо не успел он, на уголья прибыл. Ну и начал трепать татар из-за углов да ёлок, да ночами резать, как баранов. На подмогу к князю Роману, должно, пробиться мыслил, да не смог. Обложили их поганые, а когда стало ясно, что мечом да стрелой не взять, так что удумали — камнемёты свои подогнали, да каменьями побили всех… Гады ползучие!


Он заскрипел зубами.


— Когда стало ясно, что конец Коломне приходит, пошли мы на прорыв. Да только мало кто ушёл со мной-то. Князя Романа Ингваревича убили, и всех людей его. Еремей Глебыч погиб, сражаясь геройски… Всех побили — Вячеслав заскрипел зубами, совсем как недавно князь Роман Ингваревич — Я чудом ушёл. Должно, сейчас Батыга уж под Москвой стоит…


Он тяжело встал, пошатнулся, схватившись за стену.


— В баню пойдёшь ли? — спросил воевода Пётр.


— Не… Потом… Спать пойду. Мстислав, гляди, мать успокой…



— …Ты не понял меня, почтенный — Ратибор говорил негромко, спокойно — Я не спрашиваю тебя, сколько тебе надо для полного счастья. Я спрашиваю, сколько стоит этот окорок…


Действительно, могучий медвежий окорок был чудо как хорош — и прокопчён, как надо, и просолён. Вот только купчина упёрся, называя уже и вовсе несусветную цену. И что это за манера такая у всех купцов — слупить с клиента три шкуры, едва почуяв, что человеку товар очень понравился?


— Нет, нет, уважаемый — купец был твёрд во грехе сребролюбия — По всему видать, что осадят град стольный Владимир поганые. Кто знает, сколь простоят под стенами, может, до весны проторкаются. А припасы…


Ратибор вздохнул. Похоже, мания величия коснулась не только великого князя Владимирского, но и простых горожан. Надо же, до весны в осаде купчина продержаться собрался…


— Три куны моя последняя цена — на взгляд витязя, цена была и так непомерно завышена, ну да пёс с ним, пусть подавится…


— Шесть — отозвался купец.


— Желаю здравствовать тебе и домочадцам твоим — Ратибор направился к выходу. Купец, похоже, заколебался, даже сделал движение вслед, но осадил себя. Марку держит. Ладно, пусть его…


Витязь вышел из лавки, с силой захлопнув низенькую забухшую дверь. Постоял, приглядываясь и прикидывая, куда идти. Вон там вроде приличная мясная лавка…


Ратибор готовился к походу — да, да, к тяжёлому зимнему походу, и никак иначе. Надо было запастись провизией, и копчёная медвежатина была для такого дела самое то. Но запастись подходящей дла похода едой в княжьих закромах оказалось не так просто. После того памятного разговора отношения молодой княгини Лады с хозяйкой, великой княгиней Агафьей Вячеславной испортились окончательно. Несмотря на недалёкий ум, княгиня Агафья обладала весьма развитым чувством собственного достоинства, где-то на грани мании величия, и не терпела дерзких речей от окружающих. Но даже если бы она была княгине Ладе вместо родной матери, это ничего не изменило бы. Коломна пала. Ещё несколько дней простоит Москва, а потом… Дорога до Владимира по замёрзшей Клязьме займёт у поганых два дня, от силы три.


— Господине — кто-то дёрнул витязя за рукав. Он оглянулся. Совсем молодой парнишка, в бедной, поношенной, но чистой одёже шмыгал носом, переминаясь с ноги на ногу.


— Чего тебе?


— Купи у меня, господине, чего торговал-то. За полкуны уступлю.


— Ну? — Ратибор смотрел на малого с весёлым интересом.


— Купи, господине — малый тряхнул головой — Дешевле не найдёшь!


— Воруешь, стало быть, у хозяина?


— Хозяин… — малый скривился — Батю моего булгарам продал за долг малый, и меня едва не продал магометанам… А матушка с горя померла нынче — глаза парнишки сверкнули — Аспид он хищный, а не хозяин!


Ратибор размышлял. Вот как…


— Ну вот что. Дам я тебе не полкуны, а куну серебром. Токмо надо мне… — и он перечислил список товаров — Есть такое в лавке у хозяина твоего?


— Найдётся. Не в лавке, так в дому — отозвался парнишка.


— Хозяин дознается, убьёт тебя — усмехнулся Ратибор.


— Пожар всё спишет — мрачно отозвался парень — Поганым меньше достанется.


На том и порешили. Уходя с торга, Ратибор усмехался в бороду. Жадность никогда и никого до добра не доводит. Тем более жестокость к слугам.


И вообще, самые низкие цены, как известно, у сторожа.



— Ну, вроде всё.


Ратибор в последний раз придирчиво оглядел снаряжение. Княгиня Лада уже стояла подпоясанная, брови на бледном лице собраны в нитку.


— Готова я, Вышатич.


Они покинули светёлку, бывшую их жилищем все последние дни, и Ратибор, закрывая дверь, вдруг испытал непонятное щемящее чувство. Странно всё-таки устроен человек. И не свой дом, а всё жалко. Когда-то ещё придётся ночевать в тепле…


Игреня и Серко, уже осёдланные, ждали внизу. Они заметно отъелись в тёплых стойлах, застоялись, и сейчас, похоже, были рады размяться.


— Кого несёт… — недовольно высунулся из двери тёплой караулки привратник. Осёкся, узнал. Всё-таки какое-никакое уважение…


— Чего не спится-то тебе, госпожа?


— На богомолье еду, в Суздаль. Поклониться иконам святым в монастыре — смиренно произнесла молодая женщина. Ратибор чуть усмехнулся, уголком рта — не стоило, конечно, каждому давать отчёт… Ладно, проехали.


Привратник, сопя и почёсываясь, отворил одну створку тяжёлых ворот. Застоявшиеся кони резво взяли с места крупной, пританцовывающей рысью.


Они ехали бок о бок в сереющей предрассветной мгле. Город ещё спал, крепко и безмятежно, и только кое-где над избами уже курились первые дымки — самые расторопные хозяйки уже встали, начиная свои повседневные хлопоты. У Ратибора вновь защемило сердце. Город добирал последние мирные деньки.


Флюгер на верхушке надвратной башни Золотых ворот вспыхнул золотом под первым лучом. Заскрипели исполинские створки, распахиваясь, и чьи-то нарядные сани выкатились из города. Витязь и молодая княгиня обогнали розвальни с сонным, нахохлившимся мужиком в тулупе с поднятым воротником, копыта гулко процокали в зеве башни, и стольный город Владимир остался позади. Ратибор покосился на княгиню. На бледном лице не было ни страха, ни каких-либо других заметных чувств. Хорошо держится, однако…


Витязь обругал себя. Кой чёрт хорошо! Всё равно ей, вот что. Чего уж тут хорошего…


Уже отъехав от города на пару сотен саженей, витязь прощально оглянулся, и алый огонь брызнул ему прямо в глаз. Над миром вставало ярко-алое зимнее солнце, окружённое нарядным искрящимся ореолом. Длинные белые дымы вставали над крышами стольного града столбами, тянущимися прямо к небу, предвещая ясный, тихий, морозный день.


Он толкнул пятками Серка и вырвался вперёд, беря на себя роль ведущего. Княгиня тоже пришпорила свою Игреню. Впереди всадников маячили, метались на розовом утреннем снегу длиннейшие тени.


Да, впереди… Что-то ждёт их впереди?



— …Вот он, Суздаль, госпожа моя. А вон и монастырь!


Княгиня всматривалась в открывшуюся панораму города, но Ратибор уже не смотрел на город. Из леса высыпали чёрные мошки, роем расползавшиеся по снежному полю, неспешно окружая город.


— Кто?.. — молодая женщина облизала вдруг разом пересохшие губы, уже наперёд зная ответ.


— Они это — чуть помедлив, ответил Ратибор — Гога и магога. Пожаловали в гости к великому князю Владимирскому.


Он пришпорил Серка, посылая его в галоп.


— Не отставай, госпожа моя! Уходим, быстро!


Они нырнули в лес, и витязь сразу выбрал нужную тропку. Окрестности Суздаля были ему очень хорошо известны, и уйти от погони здесь было легко. Вот только бы не нарваться на разведку татарскую. Кто знает, как далеко вперёд от основного войска ушли мелкие летучие отряды…


Ратибор и не подозревал, что эта вот конная масса и есть малый летучий отряд, всего в каких-то десять тысяч всадников, посланный для того, чтобы ограбить окрестности Суздаля и обложить сам город, до подхода основной силы. Что основная масса войск Бату-хана уже подходит к Владимиру, вполне резонно собираясь взять стольный город первым.


Поселения в окрестностях славного и богатого города Суздаля раскиданы густо, и вскоре тропка вывела их к небольшой деревушке, приютившейся у опушки леса. С другой стороны к деревне подступали. тянулись вдаль заснеженные поля. Приземистые сельские избушки словно нахохлились, укрытые поверх крыш толстым слоем снега. Послышался ребячий визг, детвора высыпала на околицу, играя в снежки. У Ратибора защемило сердце. Сколько им жить осталось?


— Ратиборушка… Да что же это… — княгиня Лада, очевидно, чувствовала то же самое — Надо предупредить их, покуда не поздно!


Витязь толкнул пятками коня и, разбрасывая снег, поскакал в деревушку. Лада следовала за ним. Ребятня прекратила игру, таращась на всадников.


— Эй, народ, люди русские! — зычно, как мог, проорал Ратибор, осаживая коня — Не спите, вставайте! Подошли уж к Суздалю поганые, и у вас тут сейчас будут! Бегите, спасайтесь немедля!


Над высокими заборами появились чьи-то головы, заскрипела калитка. Седой дед, сгорбившись, почёсывался, глядел строго.


— Пошто шумишь, ратник, народ баламутишь? Каки поганые у нас тут? Князь Георгий не допустит…


— Заткнись, дед! — рявкнул Ратибор — Слушайте, вы! Своими глазами видели мы! Спасайтесь, кому жизнь дорога!


— Ступай себе, слышь… — подал голос угрюмый мужик, высунувшийся из ворот напротив — Плохая шутка…


— Да что же это… — встряла княгиня Лада, и голос её зазвенел — Спасайтесь, люди! Смерть идёт ваша! Сюда идёт! Татары!


— Каки таки тарытары! — окончательно возмутился дед — Ступайте отсель, сказано вам!


Калитка шумно захлопнулась. Ратибор сплюнул, пришпорил коня.


— Имеющий уши да слышит! Бегите, олухи, альбо молитесь!



Нодья горела, почти не давая дыма. А впрочем, сумерки уже сгустились настолько, что дым не виден над лесом, даже поднимайся он столбом…


— Вёрст сорок отмахали мы от Суздаля на полночь, госпожа моя — Ратибор жарил насаженные на прутик кусочки медвежатины. Рядом в котелке, низко висящем прямо над нодьей, таял снег — Послезавтра в Ростове будем, дорогу тут я хорошо знаю.


— А дальше?


— А там на Волгу путь наш, и по Волге к Твери. А от Твери до Торжка уж рукой подать. Это уже Новгородчина будет. А там на Новгород прямой путь…


— Страшный тут лес, Вышатич — княгиня зябко поёжилась — Самая чащоба урёмная… Может, где-нито поискать ночлег… Вряд ли татары сюда доберутся так скоро. Покуда Владимир в осаде, они вкруг города рыскать будут…


Витязь задумался. И правда, может… Во всяком случае, не на снегу…


— Нет, госпожа моя — тряхнул он головой — Бережёного Бог бережёт. И вообще…


Он замолк, глядя, как меж брёвен нодьи прорываются язычки пламени. В темноте смачно хрупали овсом в торбах лошади.


— Что, Вышатич?


— Ты уж не сердись, госпожа — он протянул княгине прутик с поджарившимся, исходящим ароматом мясом — Токмо привыкать нам придётся отныне. Тёплые лежанки теперь не про нас. Потерпишь?


Молодая женщина смотрела на него прямо, недвижно, и в темноте глаза её казались бездонными.


— Потерплю я. Был бы толк.



Кони мягко ступали по глубокому снегу, проваливаясь выше колена. Да февральские снега в здешних местах будь здоров, и если не знать дорогу — пропадёшь, сгинешь в непролазной чащобе.


Переяславль-Залесский остался по левую руку путников, и они упорно продвигались к Ростову, обходя лесные деревни. Витязь в который раз порадовался, что в своё время изъездил эти края, состоя в княжьей тайной службе-разведке.


Разговоров в дороге они не вели — по опыту витязь отлично знал, как расслабляют, притупляя слух и внимание, пустопорожние речи в дороге. Это не говоря о том, что даже негромкий разговор в тишине слышно издали. Как раз влетишь в засаду, как заяц в силок.


Ратибор ехал и думал. Князь Георгий Всеволодович, разумеется, прав — для уверенной победы над татарами нужна могучая рать. Да, если протолкаются поганые под стенами Владимира подольше, то может всё получиться…


Ему вдруг словно наяву представилось, как на раскинувшихся осадным лагерем татар из лесу выкатывается конная русская рать — лавина за лавиной, сверкая доспехами, сметая всё на пути… Как беспорядочно мечутся степняки, не изготовившиеся к трудному бою… Как, ощетинившаяся длинными копьями, живая стена русской пехоты неумолимо прижимает татар к городским стенам, подставляя спины батыевых воинов под стрелы городских защитников… Как отлетают головы батыевых нукеров, воевод-темников и самого Бату-хана, и огромная орда, лишённая руководства, превращается в стадо обезумевших от ужаса баранов… Как ливень стрел с городских стен выкашивает прижатых к частоколу степняков… Как из распахнутых Золотых ворот в спину им ударят городские ратники… Как остатки степного войска, загнанное в непролазные леса, будет околевать с голоду и холоду, потеряв коней, проклиная своего хана, поведшего их в безумный поход на Великую Русь…


Ратибор тряхнул головой, отгоняя сладостное видение. Для того, чтобы так вышло, город Владимир должен продержаться в осаде хотя бы числа до двадцатого февраля, не меньше… А лучше до марта. Сможет ли?


Княгиня ехала за ним молча, а о чём думала — неизвестно. Просто ехала и ехала, мерно покачиваясь, всё так же глядя сквозь мир невидящими глазами. Ратибор поймал себя на мысли, что ему с некоторых пор трудно глядеть в эти глаза.


Лесная чащоба расступилась, и впереди возникли бревенчатые башни с раскатами, и высокий бревенчатый частокол.


— Ну вот и Ростов, госпожа моя. Ты с князем Ростовским Васильком Константиновичем знакома ли?


— Знакома, Вышатич — отозвалась молодая женщина — И с княгиней его Марией Михайловной знакома.


— У-у, умнейшая баба… то есть… — смешался Ратибор — Ну да… Грамоте разумеет любой, хоть по-гречески читает-пишет, хоть даже на латыни. Вот уж истинно кто философ…


Сказал и покосился на княгиню. Та не улыбнулась даже, по-прежнему глядя сквозь мир немигающими глазами. Да что же это такое!


— Пойдём, госпожа. Отдохнуть тебе надобно — Ратибор решительно тронул Серка, направляясь к городским воротам.


Да, вот пусть Мария Михайловна с ней поговорит. Обоим полезно, и отойдёт малость в тепле.



— … Нету, милый, нету никого. Князь-батюшка в поход ушёл со всей ратью, а княгиня-матушка убыла в Белоозеро с сынами. Одни мы остались, осиротели горемычные… — старый ключник засопел.


Ратибор крякнул, морщась. Нет, всё правильно… Верно поступил князь Василько, отправив семью подальше от греха. Однако что теперь делать?


— И госпоже княгине Ижеславской в ту сторону — витязь не стал уточнять — Заночевать пустишь, старый?


— Да ночуйте, что ж… Пустой терем-то стоит.


— Какое сегодня число-то?


— Да уж суббота мясопустная вчерась была… Точно, седьмое сегодня.


Ратибор прикинул. Верно.


— Так это что, праздник сегодня?


— Да какой нынче праздник — поморщился старый ключник — Так, слёзы одни…


Ратибор почувствовал неловкость. Действительно, ляпнул.


— Как звать-то тебя?


— Лукой кличут…


— А по батюшке?


— Лука Вышатич я.


— Гляди-ка — удивился витязь — И я Вышатич. Тёзки мы, выходит, по батюшке-то. Ну веди, Лука Вышатич, на постой…


…В пустом тереме было холодно и гулко. Ратибор подкинул в огонь дров, глядя, как огонь охватывает, обтекает поленья, как пузырится выступающая от жара смола…


— Вышатич…


Княгиня Лада лежала под одеялом, не раздеваясь.


— Что-то будет завтра, а, Ратибор Вышатич? Не про себя я… Что будет с Русью?


Ратибор помолчал, глядя на огонь. До недавнего времени это здорово успокаивало.


До недавнего времени.


— Спи, госпожа моя. Завтра будет видно.



— …А мне говорит князюшка наш светлый — тебе, Лука Вышатич, доверяю я добро стеречь, покуда не вернёмся я али хозяйка, госпожа княгиня Мария Константиновна…


Ратибор тщательно пережёвывал кашу. Старый ключник оказался человеком открытым и хлебосольным, к тому же истосковавшимся в тревоге. Сейчас он насел на Ратибора, точно степная орда — не отбиться! — требуя новостей о страшном нашествии.


— А верно говорят, что у Батыги войско в триста тысяч вершников?


— Не знаю о том — Ратибор старался отвечать вежливо — Но думаю всё ж, что нету у поганых такой силы. В любой орде воинов менее половины, а остальные сброд всякий…


— Так, так… — старик явно обрадовался — Так мыслишь, побьёт великий князь Георгий со товарищами Батыгу?


Ратибор помедлил. Было очевидно, какого именно ответа жаждет старик. И чего проще ответить: "знамо, побьёт"…


— Я в княжьи дела не посвящён. Думаю, о том тебе у князя своего Василька Константиновича спросить лучше — витязь чуть помолчал — Мы можем только надеяться, Лука Вышатич.


Старик увял, опустил голову.


— Ладно, Ратибор Вышатич, понял я.


— Не горюй допрежь, старче — Ратибор поднялся из-за стола — Благодарствуем за хлеб-соль — он не счёл за труд, поклонился.


Старый ключник тоже поднялся, кланяяясь в ответ. Дождался, покуда выйдет княгиня.


— Что я сказать тебе хотел, витязь…


— Ну? — Ратибор остановился у двери, придерживаясь за кольцо.


— Не сердись, коль слово поперёк придётся. Измучена она — старый повёл глазами в сторону ушедшей, не оставляя сомнений в том, о ком речь — А путь вам, я мыслю, нелёгкий.


— То так — Ратибор выглянул в тёмный переход вслед княгине. Непорядок, одну оставил…


— Так я о чём — продолжил мысль ключник — Душой измучена она, не телом. Не довезёшь до Новагорода так-то.


— Ну-ну! — прикрикнул Ратибор, уже холодея от сознания правоты старого слуги.


— Верно говорю. Ты вот что… Тут одна ворожея есть, порчу там снимает, тягости непосильные душевные… Позвать?


Ратибор задумался. Тёмное дело, колдунья…


— Нет — отмёл он сомнения — Не пойдёт. Не обижайся.


— Ну тогда хоть в баньку ей, а? Баньку мигом истопят… И девки сбегают, которые остались… Банька, конечно, не ворожея, а всё тяготу снимет малость. А?


Ратибор снова подумал. Да, банька — это подходяще. Вот только…


— После баньки в дорогу, на мороз — живо простуду схватишь…


— Так и ночуйте ещё ночь! Отдохнёт, отмякнет малость госпожа твоя. Дело я говорю, Ратибор Вышатич.


Витязь тряхнул головой. В самом деле, покуда татары под Владимиром… В конце концов, что такое один день?


— Будь по-твоему, старче.


— Ну вот и ладно — обрадовался старик.



Ратибор проснулся оттого, что рука коснулась холодного металла, и только спустя мгновение осознал — рука просто отреагировала на непонятный шум, схватив рукоять меча, покуда голова спросонья прогревалась.


— Что там, Вышатич? — княгиня тоже проснулась, села на лавке.


— Сейчас узнаем, госпожа моя… — витязь взял свечу, зажёг от углей лучину, от неё свечку. Подошёл к двери, отпер могучую задвижку. В тёмных переходах княжьего терема не горел ни один огонёк. Витязь постоял, размышляя. Можно, конечно, пойти и разузнать… Но инстинкт телохранителя противился тому, чтобы оставить княгиню одну, а послать было некого…


— Пойдём-ка, Вышатич — княгиня Лада возникла сзади, уже одетая и подпоясанная, даже волосы убраны — когда успела? Витязь почувствовал к ней особое уважение. Так быстро собраться не каждый кметь в дружине княжьей мог… Ладно.


В освещённой там и сям прилепленными разномастными свечками горнице было довольно людно — должно быть, вся оставшаяся тут, в Ростове, княжая челядь собралась.


— Гонец из-под Владимира прибыл — старший ключник, тот, с кем они вчера договаривались о ночлеге, дышал тяжело, как загнанный — Беда, братие… Пал стольный город Владимир, позавчера ещё пал. А вчера, похоже, и Суздаль взяли.


Ратибор смотрел на старого ключника, и видел всё, как сквозь текучую воду. Всё… Вот теперь всё…


Он обернулся, взглянул в огромные, сухие глаза княгини Лады.


— Собирайся, госпожа моя. Уходим быстро.


— Куда вы? Солнце почитай зашло, ночь вот-вот… Да и ворота уже закрыли, поди! — всполошился старый ключник.


— Закрыли — откроют! — отрубил витязь.


— Не откроют — старик был твёрд — Ещё вчера открыли бы. А нынче… Никакого серебра не хватит, Ратибор Вышатич. Ибо мёртвым серебро ни к чему.


Витязь сгрёб старика за рубаху — тот часто задышал.


— Пойми и ты меня, старик. Нельзя нам ждать. Завтра… Завтра татары тут будут. Уж ты мне поверь.



— …Едрить твою в дышло и в кочерыжку, и во все дырки!!! — подвёл итог переговорам с городской стражей Ратибор, не желая более сдерживаться.


— Проваливай! — калитка караульного хода захлопнулась с железным лязгом. Некоторое время витязь стоял, тупо глядя на окованную железными полосами низенькую дверцу. Покосился на стоявшую чуть поодаль княгиню, оглаживающую коней.


— Прости меня, госпожа — сокрушённо произнёс витязь, подойдя вплотную — Хреновый из меня философ. Не убедил.


— Погоди-ка, Вышатич — княгиня направилась к двери в караулку — Сейчас я… Да не иди за мной, прошу тебя!


Ратибор, чуть поколебавшись, остановился. Издали увидел, как постучала княгиня, как открылось окошко. Спустя минуту открылась и дверца. Ещё чуть, и молодая женщина идёт обратно. Заскрипела, отваливая, створка ворот.


— Поехали, Вышатич — Лада вскочила в седло, без лишних слов направляясь к воротам. Витязь ошарашенно последовал за ней.


Когда тяжёлая створка с гулом захлопнулась за ними, и послышался скрежет задвигаемого бруса-засова, витязь не выдержал.


— Как удалось тебе, госпожа моя? Я им десять гривен предлагал…


— А я просто попросила. По-человечески.



— Ну вот и Волга, госпожа моя.


Восток едва светлел, и гладь замёрзшей реки призрачно белела перед двумя всадниками. Витязь пристально вглядывался вдаль, силясь различить детали в тёмной массе леса на том берегу.


— А где Ярославль, Вышатич? — тихо спросила княгиня.


— Ярославль там — Ратибор махнул рукой куда-то направо — Токмо мы пойдём в другую сторону.


Он снова помолчал.


— Сегодня нам надо пройти как можно больше. Возможно, после это будет трудно. Первое, что сделают татары — заступят все торные пути.


Ратибор послал коня вперёд, держась правого берега. Подуставшие за ночь кони недовольно всхапывали, но шли-таки довольно бодрым шагом, невзирая на глубокий снег. Мешки с припасами колыхались за спиной, перемётные дорожные сумы висели на луке седла. Возможно, и правда следовало взять запасных коней?


Да, ещё в Ижеславле князь советовал ему взять подменных коней, легче везти пожитки, но Ратибор твёрдо отказался. Серка и Игреню он выбрал из-за их особого качества. Они никогда не ржали, если находились вместе. А это по нынешним временам самое главное. Не хватало ещё, чтобы на призывное ржание какой-нибудь мохноногой татарской лошадёнки красавец-конь, застоявшийся в княжеских конюшнях на богатых хлебах, ответил звонким ответным ржанием.


Прошёл час, другой, а они всё так же двигались в сером сумраке. День выдался хмарный, и оттого казалось, что рассвет никак не наступит. Витязь поймал себя на мысли, что хорошо бы, если бы ночь продолжалась бесконечно, до самой весны. Вон бывалые люди говорят, что в далёких полуночных странах так бывает зимой — солнце не показывается, только заря зажигается и снова гаснет…


Ратибор думал. Надо сделать привал, найти тут укромное место, подальше от реки. Нет, разбойников сейчас опасаться вряд ли стоит, все разбойники сейчас попрятались в страхе, угадав своим разбойничьим, звериным чутьём, что от этого зверя пощады не жди… И ещё надо пройти сегодня днём хотя бы вёрст семьдесять, тогда можно будет считать, что оторвались от погони. Ночами татары не ходят, стало быть, к Ростову подойдут только после полудня. Да задержатся под городом, пусть ненадолго… Стало быть, к Волге выйдут уже завтра, не раньше. Да по глубокому снегу не разгонишься… А вот если пойдут наперерез?


Он покосился на княгиню. Выглядела она бледно, суточный отдых с банькой напрочь съела ночная дорога. Вот и ещё одна проблема…


— Устала, госпожа моя?


— Есть такое, Вышатич — без улыбки подтвердила молодая женщина.


— Потерпи чуток — витязь чуть улыбнулся — Скоро привал устроим. Вот подале отойдём…


И снова копыта месят глубокий, уже покрытый слежавшейся коркой февральский снег. Да, это здесь, на открытой всем ветрам реке, снегу почти по колено, а в лесах сейчас…


Они остановились на привал в очень удобном месте — высокий ельник на выдающемся в пойму Волги мыске был густ и непроницаем для постороннего взгляда, и в то же время позволял наблюдать всё, что делается на реке.


— Ты уж не взыщи. Огня зажигать не будем, дым нас выдаст.


— Я поняла.


Кони уже хрупали овсом, насыпанным в торбы. Витязь навалил елового лапнику, сколько смог, поверх постелил попону.


— Отдохни, госпожа моя. Я покараулю.


Княгиня слабо, благодарно улыбнулась.


— Раскисла я, Вышатич?


— Ну что ты. Ежели бы так-то все бабы держались… Так, пожалуй, и мужиков не надо было бы в дружину брать.


Ну вот, наконец-то. Улыбнулась, и улыбка на диво вышла — словно солнышко мелькнуло среди серых туч.


— Ох и философ ты, Вышатич…


Он внезапно насторожился, вглядываясь из-под мохнатых еловых лап. На реке показался обоз, идущий вниз по реке. Саней тридцать, не меньше, да с конной охраной. Ох, дурни…


— Кто там, Вышатич? — княгиня выглядывала сзади.


— Обоз купеческий. Не знают они ничего, али жадность выше жизни у купчин. Проскочить надеются…


— Не знают, должно. Предупредим?


Витязь уже собрался выйти из укрытия, чтобы предупредить купцов о сложившемся положении, но его опередили. На заснеженную гладь реки густо посыпались всадники на низкорослых лошадках, и окрестности огласились многоголосым воем. Купцы и верховая охрана заметались, обоз сбился в кучу. Кое-кто схватился за оружие, но это, очевидно, было бесполезно — нападающих была тьма-тьмущая, и они уже стреляли на скаку. Ещё спустя несколько мгновений обоз окружили, тускло засверкали кривые сабли. Похоже, всё…


— Вот и они. Быстро, однако… Уходим, госпожа.


Серко и Игреня недовольно всхрапнули, когда их законный обед был грубо прерван, но голоса не подали — ну, молодцы… Ещё спустя пару секунд двое путников исчезли в чащобе, ведя коней в поводу, уходя подальше от реки.


Они пробирались довольно долго, покуда не забрели в самую гущу, где сугробы вперемешку с валежником были уже по грудь.


— Здесь станем, госпожа — витязь начал разгребать снег, откидывая лежалые ветки в кучу — Сюда не сунутся. Переждём.


— И что дальше, Вышатич? — княгиня озиралась.


Ратибор подумал.


— Всё, госпожа. Отныне торные дороги нам заказаны. Теперь по тропам пойдём. Ночами, токмо ночами.


— Не понял ты меня, Ратибор Вышатич — княгиня бледно улыбнулась уголком рта — Я спрашиваю — что дальше?



… Они пробирались уже которые сутки, двигаясь по ночам, в неверном лунном свете. Двигались молча, бесшумно, выбирая самые глухие окольные тропы. Впереди призраком скользил Ратибор, за ним в шести шагах следовала молодая княгиня. На ночлег останавливались в глухомани, где не всякий медведь решился бы устроить свою берлогу. Ратибор действительно знал эти места, как свои пять пальцев, князь не ошибся в выборе. Огня они теперь не разжигали, чтобы запах дыма не выдал. Первое время витязь опасался, не занедужит ли княгиня. Но молодая, здоровая женщина держалась.


Она вообще держалась отменно, княгиня Лада. Молча и быстро исполняла его команды. Молча ехала сзади на своей Игрене, совсем бесшумно — не всякий витязь в княжьей дружине мог похвастать такой выучкой.


Нет, Ратибору и раньше доводилось видеть, как молодая княгиня скачет наперегонки, звонко смеясь навстречу ветру, и далеко не всякие молодые боярчата могли тягаться с нею. Старухи ворчали — не дело княгине носиться на коне, как сорванцу из ночного, блюла бы степенность… Но князь очень любил свою суженую, и не говорил ни слова. Хочет скакать на коне — пусть её. Лишь бы звучал в княжьем тереме звонкий девичий смех.


Но одно дело проскакать пару вёрст наперегонки, чтобы потом соскочить на поляне, где уже расстелены вышитые скатерти, ломящиеся от яств, и совсем другое — из ночи в ночь бесшумно скользить в зимнем морозном мраке, чтобы днём забыться чутким, тревожным полусном под грудой меха, где-нибудь под корявым выворотнем в чащобе леса. И уважение к своей госпоже у витязя всё возрастало. Единственно, чего старался избегать Ратибор — глядеть в её глаза, где холодным донным льдом стыла безнадёжность.


Они продвигались теперь медленно, запас овса в дорожных мешках стремительно таял, и хочешь не хочешь — приходилось думать, как выйти к людям.


…Первое, что почуял витязь — запах гари. Он принюхался, с силой втягивая воздух — точно, не так давно пожар лютовал, вчера или позавчера.


— Держись след в след, госпожа моя.


По мере продвижения запах гари всё усиливался, и наконец между деревьями показалось то место, где ещё совсем недавно стояла довольно крупная деревня. Именно то место — поскольку самой деревни больше не существовало. Ратибор долго вглядывался в развалины. Обгорелые развалины ещё не подёрнулись белым снежком, но дымков над ними уже было не видать. Похоже-таки, третьего дня пожарище…


И ни звука. Ни единого звука. Страшней, чем на кладбище.


— Поедем отсюда, госпожа моя…


Княгиня вновь бледно улыбнулась уголком рта.


— Думаешь, в других меслах не то? Ты сам сказал давеча — привыкать нам надо.


Витязь крякнул. Ладно…


— Будь по-твоему. Поглядим.


Деревня была выстроена в две нитки, то есть по обе стороны проезжей дороги, огороды и поля уходили к лесу. Витязь поморщился — открытое место…


Откуда-то вывернулась кошка, глянула на проезжавших дикими глазами.


— Кис-кис… — машинально позвала кошку княгиня.


Но несчастное животное, похоже, напрочь утратило всякое доверие к людям. Без звука кошка метнулась куда-то в кусты, пропала.


— Слышь, Вышатич… — похоже, молодой женщине было невтерпёжь молчать, такую жуть навевала мёртвая деревня — У нас тут один калика перехожий был летом… Помнишь, такой кудлатый, а на самой макушке гуменцо? Из Афона шёл…


— Был такой — подтвердил Ратибор, припоминая.


— Так вот он говорил — первейший признак скончания времён, это когда кошки от людей бежать станут. Собаки не то, собака есть раб, и с хозяином до конца пойдёт, хоть и в пекло, а кошка…


Она не договорила. Поперёк дороги валялась окоченевшая голая женщина, с распоротым животом и отрезанными грудями. А рядом на колу поломанной изгороди был насажен грудной младенец. А вон ещё…


Княгиня издала сдавленный звук, перегнувшись с седла, сползала наземь. Ратибор соскочил, не дал ей упасть. Женщину рвало желчью, буквально выворачивая наизнанку.


— Прав


Содержание:
 0  вы читаете: Последний наказ : Павел Комарницкий    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap