Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА IV : Юрий Корчевский

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56

вы читаете книгу




ГЛАВА IV

Развернуть судно втроём нам не удалось; после нескольких бесплодных попыток мы стали вёслами отталкиваться от берега, и течение само потихоньку сносило нас к городу.

Когда река стала шире, Акакию удалось развернуть ушкуй. Теперь можно поставить парус. Мы поставили малый — с большим управляться вдвоём без должного навыка было тяжело и неудобно.

Дыма над Москвой уже не было.

Мы подошли к Москве поближе — вдали виднелись постройки предместья — и пристали к берегу. Дальше продвигаться было опасно. Кто в Москве хозяйничает — мы не знали. Может — злобные крымчаки рыщут по пепелищам, отыскивая оплавленные куски серебра и золота. В богатых домах и церквях злато-серебро было, не всё успели забрать с собою хозяева.

Как избранный атаман, я решил не рисковать судном с грузом, а наведаться в город в одиночку.

Перекусив наскоро сухарями и напившись чистой речной воды, я двинулся к городу по грунтовой малоезженой дороге, что вилась вдоль Яузы. Навстречу попадались редкие беженцы — с закопчёнными лицами, в прожженной местами одежде.

Я подошёл к небольшой группе жителей, что присели отдохнуть в тени.

— Здоровьичка всем.

В ответ — молчание и пустые безразличные взгляды. Понятно — люди были в психологическом шоке от увиденного и пережитого.

Чем ближе я подходил к Москве, тем больше встречалось мне беженцев. Кто-то шёл сам, кого-то жители несли на себе. Маленькие дети держались за юбки матерей, отцы семейств несли на себе узлы с нехитрым скарбом, что успели захватить в суматохе.

Уже недалеко от города я увидел троих степенных мужиков с топорами за поясом. По характерной манере носить топоры я опознал в них рязанцев. Так носили инструмент только они. Под тяжестью топора пояс перекашивался на одну сторону, и рязанцев называли «косопузыми».

— Из Рязани? — спросил я.

— Из неё, родимой.

— В Москву?

— Да ты чего, совсем без глаз, али не слышал ничего? — изумились мужики. — От Москвы, почитай, не осталось ничего. Эвона, сам погляди.

— Да видел я, но думал — отстраивать спешите.

— Эх, милок, не скоро ещё Москва подымется. Из Рязани пришли князю Бутурлину хоромы ставить, а тут беда такая. Назад в Рязань возвертаться никак не можно — везде басурманы проклятые рыщут — так и в полон попасть можно. Вот сидим, думу думаем — куда податься. Дома семьи ждут, а чего вертаться без денег — без них никак нельзя.

Я оглядел мужиков повнимательнее. Инструмент у них точёный, руки — лопатами, в ссадинах, стало быть — трудяги, а не лихие разбойники с большой дороги. Да и в глазах тоска. Понятно, заработать в Москву шли, а тут — огненный кошмар.

— Вот что, мужики, мне люди в команду на судно нужны. Кто-нибудь с парусами управляться может?

— Мы всё могём: дом срубить, печь класть, под парусом тоже ходили — когда помоложе были.

Мужики выжидательно уставились на меня. Я решился.

— Хорошо, идите вдоль Яузы, увидите большой ушкуй. Скажите кормчему Акакию, мол, я велел ему вас на борт взять, в команду.

Мужики дружно скинули шапки, поклонились в пояс:

— Спаси тебя Господь, любопытствуем насчёт имечка.

— Юрием меня звать.

— Ага.

Мужики надели шапки и бодро двинулись по дороге. В их походке появилась уверенность. Одно дело — сидеть на дороге без денег, без работы и без цели, и совсем другое — быть нужным. Опять же — накормят на корабле, а то котомки за плечами у мужиков совсем тощие.

Я вошёл в город, вернее — в то, что от него осталось. Впечатление жуткое — как после ядерной бомбардировки. Везде пепелища от сгоревших домов и построек, лишь торчат на пепелище печные трубы, как кресты на погосте. И повсюду — трупы людей, лошадей, собак, обугленные до неузнаваемости. Город пустынен, ни одного живого человека окрест. Похоже — ни крымчаков, ни наших воинов в городе нет. Да и что тут теперь делать? На улицах завалы — пройти можно, лишь пробираясь по мусору пожарищ и рискуя наступить невзначай на обгорелый труп, казавшийся дотоле кучкой угля. Нет, в городе мне делать нечего. Я повернул назад.

Масштабы бедствия ужасали. Вдоль дорог расположились беженцы, кое-где виднелись натянутые шатры. Тысячи людей брели к окрестным деревням, в поисках воды и пищи.

Нам бы на ушкуй ещё два-три рукастых мужика, и тогда можно смело идти дальше. Только как определить, кто рукастый и умелый, а кто нет? Многие сейчас в шоке, и отойдут через день-два.

Меня тронули за рукав. Я повернул голову. Рядом стоял довольно крепкий мужик лет сорока.

— Помоги полог натянуть.

Я пошёл за мужиком. К двум веткам дерева был привязан за верёвки парусиновый полог. Мы взялись за другие две верёвки, растянули полог, обмотали концы вокруг деревьев.

— Вот спасибочко. — Мужик постоял минуту: — Теперь вроде как дома. Только вместо старой избы новую пятистенку поставил — и всё прахом. Да дом — ладно, дело наживное — жена и детки в огне сгинули, так что и хоронить нечего, одни головёшки. Татары-то где ныне — не слыхал?

— Не знаю. Сам ходил в город — узнать, да кроме пепла и угольев — ничего. Зачем полог большой натянул, коли одинёшенёк остался?

— Какой нашёл, такой и повесил. А что мне одному велик — так вон беженцев сколько, пусть пользуются — всё какое-никакое укрытие.

Мне понравилось его высказывание.

— Чем на жизнь зарабатывал?

— Лоточник я — тем и кормился.

— Кроме торговли, что ещё можешь?

— Да всё. Дом вон своими руками сладил, печь — врать не буду — брательник клал. Злой он до каменной работы.

— На корабле плавал ли когда?

— Как не плавать? Найди торгового гостя, что на корабле не плавал. Мыслю я — нет таких.

— Пойдёшь ко мне в команду? Людей после пожара не осталось, а мне во Псков надо.

— Почему не пойти? С превеликим удовольствием. Всё равно — ни семьи, ни дома, ни денег — ничего нет. На Москву нынешнюю смотреть — одни слёзы, лучше уж в другие места податься. А сколь платить будешь?

— Как всем — полушка в день, харчи за мой счёт.

— Согласный я, меня Егором кличут.

— Тогда пошли, Егор, со мной. Кораблик наш далековато, версты две отсюда.

— Да разве это далече?

Мы пошли по дороге и вскоре добрались до Яузы. Навстречу медленно опускался по течению наш ушкуй, парусов на нём не было. На носу стоял Фрол и поглядывал на берег. Завидев меня, он махнул рукой Акакию, и ушкуй мягко ткнулся носом в песок.

С борта на берег сбросили сходни, причём сходни новые. Я удивился — мы же, из Москвы убегая, сходни бросили. Фрол похвалился:

— Мужики, что ты прислал, сиднем не сидели. Посетовали они, что на борт карабкались — неудобно, дескать, вот новые сходни и срубили.

— Молодцы рязанцы.

— А то! Это ещё кто с тобой?

— Нового человека в команду привёл, Егором звать. С нами пойдёт. Покушать осталось ли чего?

— А как же, оставили тебе — каша ещё не остыла. На двоих маловато будет, так не знали мы.

Мы с Егором по-братски разделили трапезу.

Все собрались на корме.

— Акакий! Ты в Псков дорогу знаешь?

— А то как же, ходил не единожды.

— Отлично. Кто оружием владеет?

Вновь прибывшие члены команды лишь руками развели. М-да, в случае чего рассчитывать придётся на себя и на Фрола.

Мы прочли молитву, перекрестились.

— Ну, что, Акакий! Командуй!

Мы убрали сходни, вшестером подняли большой парус и направились по Яузе вниз по течению.

Акакий стоял на своём месте у рулевого весла, мы же мрачно смотрели на сгоревший город. На стрелке Яузы и Москвы-реки повернули направо.

К вечеру удалось добраться до Волока Ламско- го, где и заночевали.

Утром команда проснулась от стука в борт.

— Эй, на судне, вас волочить, али просто ночуете здесь?

Я свесил голову с борта. На берегу стоял дюжий молодец.

— Волочить.

— Два рубля серебром, и деньги вперёд.

Я отсчитал деньги и бросил парню.

Парень сунул пальцы в рот и оглушительно свистнул. Вскоре из леса вышли ещё несколько человек, зацепили за нос судна канат и стали крутить лебёдку. Ушкуй медленно выполз на берег, точно встав на густо смазанный салом жёлоб из дерева.

Подогнали коней-тяжеловозов — крупных, с толстыми, мохнатыми ногами. Не иначе — специально отбирали для волока. Лошади медленно потянули судно.

— Эй, на судне! Чего это кораблей на волок уже третий день нету? Всё время очередь стояла, а сейчас как отрезало.

— Ты что, нешто не знаешь? — свесился с борта Фрол. — Москва давеча сгорела!

— Как сгорела?

— Татары напали — весь город сожгли, осталось одно пепелище. Людей погибло — ужасть!

Парень от удивления аж рот разинул.

— То-то ж чуяли мы — гарью тянет. Не знали мы — ты первый сказал. А царь? Царь-то где?

— Да что же он — мне докладывает?

Парень почесал затылок и побежал вперёд поделиться новостью с артельщиками.

На следующий день мы уже качались на волнах Волги. Конечно, попасть на Волгу можно было и другими путями — например, спустившись по Москве-реке до Оки, а потом, у Нижнего — на Волгу. Но это означало долгий путь, к тому же — по земле, где бесчинствовали крымчаки.

До Твери мы добрались спокойно и быстро — помогали течение и попутный ветер. В Твери встали у городской пристани на ночёвку. В городе было тихо — чинно торговали купцы, жители степенно прогуливались по улицам — как будто мы попали в другой мир.

Я спросил у мытаря на пристани — знает ли он о пожаре в Москве. Зевнув, мытарь ответствовал:

— Ну и что — пожар. Эка невидаль! В Твери тоже, бывает, дома горят, а то и целые улицы. Москва — город богатый, отстроятся.

Я так понял, что люди ещё не осознали масштабов постигшей Москву катастрофы.

Переночевав у городской пристани, мы позавтракали и уже собирались отплыть, когда на ушкуй завалилась толпа пьяных с утра кромешников. Наглые, упиваясь своей властью и безнаказанностью, опричники заявили, что им надо в Углич, на службу к государю. На слова Акакия, что мы плывём в другую сторону, они только посмеялись, а самый наглый ударил кормчего в зубы.

— Ты в ноги поклонись, не то с борта выкинем — вас и так на посудине много.

Я, стиснув зубы, придержал Фрола, схватившегося за поясной нож.

— Хорошо, в Углич — так в Углич.

И подмигнул Акакию.

Мы подняли паруса и отвалили от пирса. Пьяная компания побуянила намного, попела песни да и разбрелась по кораблю, уснув в самых неожиданных местах. Видно, пили и гуляли всю ночь — перетрудились на государевой службе. Лишь один опричник проявил ненужное любопытство — открыл трюмный люк и полез проверять — что там находится. Пьяно осклабившись, пошутил:

— Коли вино везёшь, считай, что не повезло — всё до Углича выпьем.

Когда он спустился в трюм, я захлопнул люк и задвинул запор. Да что ж мне так не везёт с этими кромешниками? Или их уж очень много на многострадальной Руси?

Я подошёл к Акакию.

— Ты что, в самом деле к Угличу путь держишь?

— Как бы не так — я уж с Волги на Тверцу повернул, только эти пьяные ироды не заметили.

Я подошёл к Фролу.

— Что делать будем с незваными гостями? Очухаются вскоре — прикажут в Углич везти.

— За борт их всех — натерпелся я ужо от них. А там — ничего не видели, не знаем.

— Я не против, только что рязанцы и Егор скажут? Не продадут ли в ближайшем городе?

— Не должны.

Мы с Фролом подошли к лежащим опричникам. Взяв за руки за ноги первого, вышвырнули его за борт. По-моему, эта пьянь даже проснуться не успела.

За первым последовал второй, третий… Акакий с удовольствием наблюдал, как очищается палуба, и поглядывал назад.

— Ни один к берегу не выплыл — все утопли, — с видимым удовольствием сообщил он.

— Не все — есть ещё один, вино в трюме ищет.

Рязанцы, доселе наблюдавшие за экзекуцией со

стороны, побежали к трюму, откинули люк и выволокли на палубу упиравшегося опричника.

— Эй, братья! Измена! — заорал он. Увидев пустынную палубу, заткнулся, глянул на нас затравленно. — Вы что с ними сделали?

— Так они освежиться после пьянки захотели — не удерживать же их.

— Я плавать не умею! — заканючил он.

— Вот и учись! — Егор врезал ему в ухо здоровенным кулачищем. Кромешник свалился на палубу. Рязанцы схватили его и бросили за борт. Опричник заорал, стал молотить по воде руками, но вскоре ушёл под воду, пустив на прощание пузырь.

— Не всё вам людей топить, как в Новгороде, — пробасил Егор.

Но вот и славно, на корабле вроде дышать легче стало. И новые члены команды не подвели, показали себя с лучшей стороны — не ошибся я, отбирая людей на корабль. Пожалуй, во избежание инцидентов, лучше ночевать у берега. В городах, у пристани, конечно, спокойней. Но так казалось до сегодняшнего дня.

Мы миновали Вышний Волочек и заночевали у берега. Пришлось по очереди дежурить, но это всё же лучше, чем терпеть издевательства опричников.

Выбрались на Мету, и по ней — до озера Ильмень. Немного поспорили — заходить ли в Великий Новгород, что стоял на его северном берегу. Решили — не стоит рисковать. Город после расправы с ним Ивана Грозного опустел, торговли нет, опричников полно. Лучше пройти мимо. Так и сделали.

По Волхову вышли в Ладогу. Громадное озеро не уступало по размерам иному морю — только вода была пресной, но волны катились по Ладоге вполне серьёзные. Ушкуй раскачивало, и у рязанцев чуть ли не приключилась морская болезнь. Слава богу, плавание по Ладожскому озеру оказалось непродолжительным, и мы вошли в Неву. Я с интересом поглядывал на пустынные берега — через полтора столетия Пётр Великий заложит и поднимет здесь город. А сейчас — низкие, местами болотистые берега, поросшие чахлым лесом.

Перед впадением Невы в Финский залив мы остановились на ночёвку, хотя до вечера ещё было далеко.

— Лучше здесь переночевать, чтобы завтра за день до Нарвы добраться. Отмелей здесь много, не приведи господь, задует ветер, тогда — пиши пропало, — сказал кормчий.

Мы устроили себе отдых. Фрол сходил с луком в лес, и вскоре принёс зайца и утку. Все оживились — давненько не ели свежей убоины. По такому случаю я не пожалел большого кувшина вина. За разговорами засиделись допоздна.

В залив вышли рано — лишь только рассвело. Шли в видимости берега, и к исходу дня вошли в реку Нарву. Справа на берегу был ливонский город Нарва, напротив его — русский Ивангород. Останавливаться мы не стали, и по реке Нарве прошли в Чудское озеро, где и заночевали. Близился конец нашего долгого путешествия. Завтра мы уже должны прибыть во Псков.

Я с удовольствием про себя отметил, что команда в пути сплотилась, даже рязанцы, которые держались вначале особняком, землячеством — и те стали дружны с остальными. Как ни крути, нас объединяла общая работа, общий котёл. И вот теперь — конец пути не за горами. Продадим товар — куда подадутся рязанцы и Егор?

Фрол с Акакием высказывали раньше намерения вернуться в Муром, но в последнее время всё больше молчали. И самое главное для меня — что делать дальше? Чем ближе Псков, тем сильнее меня беспокоила эта мысль.

Следующим днём мы пересекли Чудское озеро, через перешеек прошли Псковское озеро, показались вдали луковицы куполов псковских церквей.

Команда оживилась. Все собрались вокруг Акакия, который бывал в этих местах и сейчас рассказывал, какой богатый торг во Пскове, да какие величественные церкви. Собравшиеся слушали с открытыми ртами.

Ошвартовались мы уже в сумерках. Посоветовавшись с Акакием, я решил команду не распускать — кто его знает, как пойдут дела во Пскове?

С утра Акакий ушёл на торг искать оптового покупателя и вскоре вернулся сразу с двумя купцами. Оба полезли в трюм, долго осматривали товар, сразу делая записи на дощечки. Когда вылезли, начали сразу делить товар между собой и чуть не подрались. Каждый хотел забрать самые лакомые куски. Наконец они договорились между собой, ушли и вскоре вернулись с подводами.

Весь день команда перетаскивала товар на причал, и Акакий долго пересчитывал полученные деньги, поскольку купцы рассчитались мелкой монетой.

К вечеру трюмы нашего корабля были пусты, и все уселись у мачты. Согласно договору, я отсчитал из вырученных денег заработок рязанцам, Егору, Фролу, Акакию, и только потом — себе. Не забыл и о семьях погибших купцов.

— Есть недовольные заработком?

— Нет, всё по-честному, как и договаривались.

— Всё, мужики, я вам больше не указ — свободны. Фрол с Акакием обратной дорогой в Муром пойдут; хотите — договаривайтесь с ними на обратный путь, а сочтёт Акакий нужным, так и на постоянную работу возьмёт.

— Возьму — чего же не взять? Люди работящие, опыта набрались на судне. Опять же думаю — в Пскове прикупить товар надо, а в Твери али Рязани — продать, чтобы вхолостую до Мурома не плыть. Глядишь — и себе деньгу заработаем, и в купеческие семьи доля весомее будет.

— Верно мыслишь, кормчий. Напоследок переночую на судне, если не возражаешь, да с утра в город подамся.

— А ночуй — места много: пока товар нужный найдём, пока погрузимся, мыслю — не один день простоим.

По случаю получения денег устроили небольшой пир. Рязанцы разошлись — хотели на берег сбегать, в ближайший трактир — за дополнительной выпивкой, но Акакий сдвинул брови:

— После работы можно и отдохнуть и выпить, однако пьяниц на судне не потерплю. Завтра груз таскать придётся, а какие с вас работники будут? Да и деньги целее будут — домой больше привезёте, близких подарками порадуете.

Рязанцы виновато переглянулись и стали укладываться спать. Улёгся и я.

Не спалось. Вся команда уже храпела, только я ворочался с боку на бок. Одолевали вопросы: «С чего начать жизнь во Пскове? Где жить? Купить дом или снимать угол?» Деньги на покупку дома и безбедное житьё на год-два у меня были, но деньги имеют свойство быстро заканчиваться, сколько бы их не было.

Решил я для начала остановиться на постоялом дворе, поговорить с людьми, узнать новости. Коли и здесь лютуют кромешники, так лучше и не обрастать корнями, а искать другой город.

Последний раз переночевав на ушкуе, я утром, после завтрака попрощался с командой. Собрал свои скудные пожитки, в основном — оружие да деньги, причём собралось их изрядно — медяки за охрану судна, серебряные акче за лекарскую работу с Джафаром в Стамбуле и мешочек с золотыми дирхемами от визиря, по весу — около четырёх с лишним килограммов набралось.

Окинув с берега прощальным взглядом ушкуй, я мысленно пожелал команде удачи и направился в город.

Псков произвёл на первый взгляд вполне благоприятное впечатление — на улицах было много народа, на торгу кипела бойкая торговля, звонили колокола церквей. Сравнение с полувымершим Новгородом — явно в пользу Пскова.

Я устроился на постоялом дворе, где снял большую комнату о двух окнах, с широкой постелью. Сложив деньги и пожитки в сундук с замком, я отправился на торги — здесь быстрее всего можно было завести знакомства и узнать последние городские новости. Правил в городе умный князь Юрий Токмаков. После расправы над Великим Новгородом, когда пришёл черёд Пскова, князь так ласково и обходительно сумел принять Ивана Грозного, что город избежал массовых казней и больших грабежей. По совету князя на всех улицах города тогда стояли столы с яствами и такая неожиданная покорность умилосердила гнев царя. А после посещения кельи старца Николы Иван и вовсе покинул город, дозволив грабить только имения богатых людей и не трогать иноков и священников.

На торгу было много иноземцев: датчан, голландцев, немцев — встретились даже англичане. Купцы скупали меха, воск, пеньковые верёвки, большая часть которых шла на оснащение строящихся кораблей. Продавали же иноземцы медь в слитках и листах, железные крицы, пользовавшиеся большим спросом. Для открытия залежей железных руд под Курском и на Урале время еще не подошло, и местные умельцы добывали железо из болот — довольно скверного качества. Потому иноземное железо — шведское, немецкое — шло по высокой цене, но всё равно — раскупалось быстро.

А еще иноземцы продавали оружие, как холодное высокого качества — в частности, испанское и немецкое, так и огнестрельное. Тут выше котировались французские и английские пистолеты и мушкеты. После недолгих раздумий я приобрёл себе пистолет с запасом пороха и пуль.

Один из купцов-чужестранцев отважился даже продавать одежду европейского покроя — впрочем, без особого успеха.

Наслушавшись, сам того не желая, чужих разговоров, к концу своего похода на торг я уже знал цены на товары, последние городские и российские новости. Меня не могло не порадовать известие об уходе крымчаков в свои владения. Всех ужасали размеры разорения земель русских, а в Тавриду Дев лет-Гирей угнал более ста тысяч пленников, угрожая повторением похода при отказе царя отдать Казань и Астрахань. Жители уже знали о жутком пожаре в Москве и о том, что Иван Грозный согнал крестьян из окрестных деревень для расчистки города, а также об указе царя собрать плотников и каменщиков для восстановления города. Ходили слухи об увеличении налогов для того, чтобы обеспечить строительство Москвы, а также о войне с ливонцами.

На постоялый двор я возвращался, обдумывая услышанные новости. До моего временного пристанища оставалось всего ничего — один квартал, когда из-за высокого забора я услышал звуки ударов плёткой, мужской крик: «Изыди, сатана, чур меня, чур!» Внезапно крик оборвался, завизжала женщина.

Я уж было прошёл мимо, да любопытство заставило остановиться. На татей так не кричат — с ними дерутся.

Я подпрыгнул, ухватился руками за верхний край забора, подтянулся и забросил ногу на забор. За забором стоял двухэтажный деревянный дом — явно не из бедных. Во дворе лежал на земле мужик в окровавленной рубахе и штанах, прижимая руки к животу. Из-под пальцев сочилась кровь. Буквально в двух шагах от него дюжий опричник держал молодую женщину за руки, а второй раздирал на ней платье. Платье с треском разорвалось, обнажив груди, и кромешник тут же за них ухватился.

От удара ногой резко распахнулась дверь, вылетела брошенная подушка, и вышел ещё один кромешник, таща за волосы ещё одну женщину, судя по одежде — служанку. Меня пока ещё не видели, а я сидел верхом на заборе и колебался — что делать. И что мне так «везёт» на кромешников? Лучше бы с татарами воевали, чем в городах бесчинствовать. Спрыгнуть обратно на улицу и отправиться на постоялый двор? Или вмешаться? Если вмешаюсь, добром для кромешников это не кончится, но и мне тогда хоть из Пскова беги. Однако и спокойно смотреть на это похабство сил нет.

Тем временем двое опричников уже подмяли женщину, и один из них взгромоздился на неё. Была не была! Меня ещё в городе никто не знает, поменяю одежду — может, и сойдёт с рук.

Я спрыгнул во двор и только тут понял, какую оплошность совершил. Сабля осталась на постоялом дворе — не ходят на торг с оружием. Купленный пистолет хоть и заткнут за пояс, но не заряжен.

Кромешник, тащивший служанку за волосы, удивился, увидев, что я перепрыгнул через забор, но волосы не отпустил. Сразу видно — не воин. Опытный вояка в такой ситуации бросил бы всё лишнее, освободил себе руки и выхватил саблю. Заминка стоила ему жизни — я выхватил свой поясной нож и сильным броском вогнал ему в сердце. В два прыжка подскочил к нему и из его ножен выхватил его же саблю. Она была в крови — вероятно, ею он ударил хозяина в живот. Я взмахнул саблей и срубил голову второму опричнику. Третий опричник, что увлёкся насилием, ещё ничего не понял, лишь пыхтел и пускал слюни.

Женщина, которая до этого лишь постанывала, пронзительно завизжала, когда рядом с ней упала отрубленная голова кромешника и на неё брызнула струя крови. Лежащий на ней кромешник поднял голову, увидел меня рядом, попытался подняться, но мешали спущенные штаны. Когда он, наконец, смог встать на колени, начал слепо шарить по левому боку в поисках сабли. Тщетно — его пояс вместе с ножом и саблей лежал в стороне. Ещё не успев отдышаться, опричник забормотал в растерянности:

— Ты чего, паря? Коли сродственники это твои, так убегай, денег надо — так зайди в дом, забери, что хочешь. — Его блуждающий взгляд наткнулся на тела убитых мною опричников. — Ты что же, сука! Изменник! Ты государевых людей порешил…

В голосе его появился металл — видимо, он думал, что я струхну. Но мне надоело слушать, и я слегка провёл саблей по боковой поверхности шеи. Там, буквально под кожей, проходила сонная артерия. Ударил фонтан крови. Опричник рукой зажал рану и встал на ноги. Он ещё не понял, что уже умирает — жить ему осталось секунды, от таких ранений не выживают — никто, никакой лучший лекарь не успеет помочь.

Опричник разинул рот, набрал воздуха в лёгкие, пытаясь закричать, позвать на помощь, но силы быстро уходили. Он смог лишь что-то просипеть еле слышно, закачался и как-то мягко осел на землю. Готов — даже пульс щупать не надо. Если бы не моё вмешательство, у этих уродов всё получилось бы. Но как говаривал ещё в прошлой моей жизни один мой знакомый: «Никогда не езди быстрее, чем летит твой ангел-хранитель». Кромешники попытались проглотить слишком большой кусок и подавились.

Изнасилованная женщина на коленях поползла к раненному в живот хозяину, уж и не знаю, кем он ей приходился — мужем ли, отцом, братом? Она приподняла ему голову и закричала:

— Он жив, ещё жив!

Я сделал шаг, присел на корточки перед лежащим, взял его за руку и пощупал пульс. Есть! Есть пульс, пусть и слабого наполнения, но ритмичный.

Мужик бледноват — вероятно, есть внутреннее кровотечение — но не сильное, не катастрофическое, иначе он бы уже умер. Я прикинул — если быстро сбегаю за инструментом, а женщины занесут мужика в дом, то у него есть шанс выжить — совсем небольшой, но есть. Надо попробовать.

— Тихо! Слушайте меня, обе! Я лекарь, побегу за инструментом, попробую спасти вашего хозяина. А сейчас затащите его в дом, положите на стол. Ворота запереть, никого не пускать, с убитыми разберёмся потом. Поняли?

Женщины закивали. И только я собрался выйти, как меня окликнула служанка.

— Господин, постой!

— Чего ещё?

— У тебя рубаха в крови. Подожди — я мигом.

Служанка метнулась в дом и очень скоро вернулась, неся синюю рубаху. Молодец! Вляпался бы сейчас. Коли узрела, значит — не в шоке, способна соображать. В такой передряге даже мужики далеко не все способны сохранить трезвость ума.

Я сорвал с себя рубаху, натянул принесённую чужую, саблю бросил во дворе — не бежать же с ней по улице.

Постоялый двор был недалеко, и обернулся я быстро.

Хозяина уже перенесли в дом — он лежал на столе, рубаху с него сняли. Я дал ему настойку опия, вымыл руки. Затем обработал живот самогоном, им же обильно протёр свои руки и инструмент.

Служанка находилась недалеко, готовая выполнить все мои просьбы. Вторая женщина вышла, не в силах видеть предстоящую операцию.

Я собрался с мыслями и приступил. Разрезал кожу, ушил подкожные сосуды, рассёк мышцы, вскрыл брюшину. Твою мать! Здесь просто мешанина из порезанных кишок и крови. Похоже, я вляпался. Даже в условиях хорошо оснащённой операционной, с анестезиологом, отсосами для осушения брюшной полости, отличным освещением и инструментарием у такого пациента больше вероятности умереть, чем выжить. Однако назад хода не было. Не брошу же я его с открытым животом.

Я начал осушать рану холщовыми тряпицами. Удача! Наткнулся на кровоточащий сосуд брыжейки, перевязал. Теперь можно разобраться с кишками. Так, здесь небольшой порез — наложил матрасный шов. А тут кишка перерезана пополам. Один конец кишки ушил кисетным швом, наложил кишечный анастомоз «конец в бок», чтобы избежать в дальнейшем кишечной непроходимости. Если, конечно, у мужика будет это дальнейшее.

Я провёл ревизию операционного поля — вроде сделал всё. Намочил тряпицу вином и всё вытер. Нигде ничего не кровит. Вот теперь можно уходить из брюха. Ушил послойно брюшину, мышцы, кожу. Уф, кажется — завершил. Причём — пациент жив, а у меня от напряжения дрожат пальцы. Чуть не сказал по привычке: «Всем спасибо!»

Служанка молодец, крепкая — не упала в обморок, помогала чем могла.

Я перевязал мужика, вдвоём со служанкой мы сняли раненого со стола, перенесли на постель. Мужик стонал, но пульс ровный, частит. Так и операция не из лёгких.

Служанка полила из кувшина мне на руки, подала полотенце.

— Поить и кормить его пока нельзя, поняла?

— Поняла, господин. Как звать-то тебя, спаситель?

— Много будешь знать — скоро состаришься. Давай решать, что делать с убиенными? Вывезти бы их со двора — да в реку, и — концы в воду.

— Есть у хозяина подвода, и лошади есть. Запрягать?

— Позови для начала хозяйку.

— Не хозяйка она вовсе — дочь евонная. Хозяйка о прошлом годе от лихоманки сгорела.

— Да мне всё равно, кто она — зови!

Служанка убежала и вскоре вернулась с дочерью хозяина. Она уже успела снять разорванное платье и переоделась. Мордашка заплаканная, кожа на лице красными пятнами, глаза опухли.

— Звать-то тебя как?

— Дарья.

— Вот что, Дарья. Мы со служанкой твоей…

— Маша я.

— С Машей поедем, убитых увезём за город.

Глаза Дарьи снова наполнились слезами.

— Отца не беспокой — он жив, но ему пока плохо; есть и пить не давай. Запомнила?

Женщина кивнула.

— Да, самое главное. Если у вас обеих будет рог на замке, всё может обойтись. Ну пропали три оглоеда — поищут, да перестанут. Проболтается кто-нибудь — тогда пытки вас ждут неминучие и такие страшные, что сама смерть покажется желанной. Это обе уясните крепко-накрепко, коли жить охота.

Обе закивали головами.

Мы с Машей вышли во двор, вдвоём споро запрягли старого мерина в повозку. В конюшне были ещё две лошади.

— Это хозяйские, верховые — только его слушают.

Мы погрузили трупы на телегу, накрыли холстиной. Я оглядел двор.

— Так, Маша, у вас в доме песок есть?

— Есть — я котёл на кухне им чищу.

— Неси — надо кровь присыпать. Не приведи Господи — принесёт кого нелёгкая. Во дворе должно быть чисто — никаких следов оставлять нельзя.

Маша быстро сбегала на задний двор, принесла бадейку с песком, засыпала пятна крови.

Я снова осмотрел двор. Вроде — ничего. Балда! Тела кромешников погрузил, а сбоку, ближе к забору, сабли их лежат. Куда бы их деть? Сабли неважного качества, мне такие не нужны — в доме, что ли оставить? Нет, не стоит даже малую улику сохранять. Положу их к трупам и выкину вместе с телами. Я сунул сабли под холстину.

— Маш, вино в доме есть?

— А как же, — удивилась служанка, — почти полный погреб.

— Неси сюда кувшин побольше.

— Не время пить, господин.

— Неси!

Маша сбегала и принесла большой — литров на пять-шесть — кувшин с вином. Я вытащил пробку, понюхал. Хорошее вино, самому бы попить. Отпил глоток и сунул служанке:

— Сделай глоток.

Та упёрлась:

— Не буду, дел ещё полно по дому.

— Пей — глоток, не более. Надо, чтобы запах от нас был.

Служанка послушно отпила. Я положил кувшин на холстину, у передка телеги. Маша открыла ворота, мы выехали, и я остановился, поджидая, когда она вновь их закроет.

Начинало темнеть. Успеть бы до того, как закроют ворота, выехать из города.

Маша показывала дорогу, а я правил лошадью.

У ворот остановились. Подошёл стражник.

— Куда едем, чего везём?

Я пьяненько захихикал, дохнув на стражника винным ароматом, взял кувшин и протянул ему:

— Угостись, брат, отличное вино.

Стражник откупорил кувшин, нюхнул, воровато огляделся и сделал пару крупных глотков.

— Ух ты, вкуснотища!

— Забирай весь кувшин.

Стражник махнул рукой, разрешая проехать, а сам потрусил к караулке, стараясь держать кувшин за спиной. Я обернулся, провожая его взглядом, и похолодел. За нашей телегой тянулся след из крупных бордовых капель, отчётливо видимых в дорожной пыли.

— Держи вожжи!

Я соскочил с телеги и пошёл за нею, загребая, как будто спьяну, пыль и стараясь затоптать капли. Это была кровь, натёкшая с трупов. Недосмотрел, а ведь когда выезжали со двора — да и во дворе тоже — ничего не капало. Чуть не влипли. В телеге три убитых кромешника — это даже не смертная казнь, если попадёмся. Отдадут нас в руки опричников, а те уж придумают, как сделать, чтобы мы подольше помучились. Вспомнились деньки моего юношества, эпизоды из «Белого солнца пустыни», когда героя спросили: «Желаешь просто умереть или помучиться?»

Эти паразиты-кромешники обычных людей — не врагов даже — живьём в котлах варили, что уж про меня говорить, попадись я им в лапы. Каюсь — недосмотрел, надо было на дно телеги ещё холстину бросить. А теперь надо быстренько-быстренько убираться подальше от города.

Я вспрыгнул на телегу и хлестанул коня. От неожиданности мерин рванул, и Маша упала бы на трупы, не поддержи я её.

— Что случилось?

— Кровь с телеги капает, вот что. Хорошо, что вино взяли, стражнику глаза отвели.

— Какой догадливый, а я уж грешным делом подумала, что сам пить будешь. Ох и не люблю я пьяниц. Мой тятька от пьянки сгорел, а детей в семье было восемь душ. Вот маменька и определила нас сызмальства в прислуги, чтобы с голодухи не померли. — Маша помолчала. — Грех ведь на тебе — людей поубивал.

— Грех отмолю, тем более — это не люди. Обличьем похожи, а повадками — исчадье ада, помощники сатаны.

— А ведь и верно говоришь.

— Тем более — троих я сегодня жизни лишил, а одного — твоего хозяина — спас. Как думаешь, там, — я указал на небо, — мне зачтётся?

— Ох, не знаю, господин.

— Хозяин-то хоть хороший?

— Справный хозяин, меня никогда не обижал. На праздники завсегда подарки дарил — платочки там или пряники медовые. И от хозяйки его дурного слова не слышала. Дочка у них славная, да не повезло ей: замуж вышла, а детей Господь не дал, вот муж её и бросил. Чуть руки с горя на себя не наложила.

— Как звать хозяина? А то из-за него на душегубство пошёл, а как зовут человека и не знаю.

— Илья он, по батюшке — Тихонович, купец в третьем колене.

— Фамилия-то какая?

— Ох ты, господи, — не сказала? Черкасов.

— Давно в доме служишь?

— А что я — считала? Годков двадцать.

Мы отъехали от Пскова вёрст на пять, прежде чем я заметил удобный съезд к реке Великой. Выехали на берег, я развернул телегу задом к воде. Надо бы что-нибудь тяжёлое к телам привязать, не то всплывут.

Я поискал камни, нашёл парочку валунов, подкатил к телеге. Откинув холстину, дал Маше нож:

— Режь холстину на узкие полосы.

— Добро хозяйское без разрешения переводить не дам.

— Дура! Она всё равно в крови. Надо к телам камни привязать. Делай, что сказал.

Пока служанка споро резала холстину, я сбросил с телеги два оставшихся тела. Узкими полосами холстины привязал к каждому по булыжнику, сбросил трупы в воду. Туда же закинул и сабли опричников.

— Маша, теперь вымой телегу. Холстина осталась?

— Половина почти.

— Вот ею и вымой как следует. Назад днём поедем, посветлу следы крови видны будут, потому старайся.

Я распряг мерина — пусть попасётся. Ноги предусмотрительно спутал.

Служанка принялась за дело — мочила холст, оттирала доски подводы. Я же рукой зачерпывал влажный песок с берега и оттирал низ подводы. Плохо, что стемнело, и лишь луна давала скудный свет.

Часа через полтора-два мы закончили.

Я сбросил сапоги и рубаху, закатал брючины, за шёл по колено в воду и оттёр руки, вымыл лицо. Маша немного поколебалась, потом отошла в сторонку, сбросила платье и голышом залезла в воду. Шумно поплескалась и вылезла.

Натянув платье на мокрое тело, она уселась на облучок.

— Чего теперь делать будем?

— Утра ждать. Ночью городские ворота закрыты, в город не пустят.

— Ох ты, беда какая — одна ведь Дарьюшка с отцом.

— Бог даст — выживет. К тому же утром надо телегу осмотреть — не осталось ли где крови.

Я посмотрел на луну — время было к полуночи. До утра далеко, надо немного вздремнуть.

Я залез в телегу, улёгся во весь рост, закрыл глаза. Может, бросить всё, берегом добраться до корабля — и гори оно всё синим пламенем? И чего мне так «везёт» на кромешников? Или это я такой, что неприятности ко мне липнут? Нет, корабль отменяется: деньги остались на постоялом дворе — сумма изрядная, я из-за них в Стамбуле сколько корячился, да и на охране корабля саблей помахал.

Послышался голос служанки:

— Тебе не боязно на телеге лежать? Кровь на ней!

— Бояться живых надо, Маша, а не мёртвых. Только живой может делать тебе пакость. А коли умер человек — воздай ему по заслугам. Доброго — схорони по христианскому обычаю, а плохого… на труп плохого плюнь и кинь в канаву, как падаль.

— Жестокий ты.

— Кабы не моя жестокость, хозяин твой, Илья, умер бы уже часов шесть назад, а с вами обеими кромешники поразвлеклись бы всласть да и животы бы вспороли.

— Ох, какие страсти! Холодно что-то стало, с реки прохладой тянет.

— Не надо было на мокрое тело платье надевать — замёрзнешь.

Я закрыл глаза. Надо обдумать ситуацию.

Телега немного качнулась, рядом со мной улеглась Маша.

— Холодно, совсем озябла. Не прогонишь?

— Места, что ли, жалко? Лежи, вдвоём теплее, может — удастся вздремнуть. Чую — день завтра колготной будет.

Однако ситуацию обдумать не удалось — волновала близость женского тела. Это сколько же у меня женщины не было? Я начал вспоминать. Ё-моё, да после временного переноса сюда вроде как и не было. Что-то я совсем плохой стал, то о деньгах, то о деле пекусь.

Соблазнять или уговаривать Машу не пришлось. Я ощутил женские пальчики на своих чреслах. Естество моё восстало, я завалил Машу на спину, задрал платье и набросился на неё, как голодный тигр на мясо. Маша лишь пискнула слегка от такого напора.

Когда я отвалился от женского тела, как клоп, насосавшийся крови, Маша прошептала:

— Мне тепло стало. Ты сильный.

М-да, не учёл я того обстоятельства, что женщины всегда тянутся к сильным, способным постоять за себя мужчинам.

В общем, ночка удалась на славу, Маша оказалась темпераментной особой, и проснулись мы, когда солнце уже встало.

Умывшись, я снова осмотрел телегу, не пропустив ни одной щели, ни одной доски. По-моему, телега была такой чистой только тогда, когда её сделали.

Теперь бы и покушать, да нечего.

Я поймал и запряг мерина, и мы отправились в город.

Чем ближе подъезжали к городу, тем больше мрачных мыслей лезло мне в голову. Не хватились ли опричники пропавших подельников? Знает ли их начальство, куда, в какой дом они пошли, или это было их самодеятельностью? Жив ли ещё Илья?

Городские ворота были давно открыты, и даже обычная в это время очередь из крестьянских возов перед ними уже рассосалась.

Вот и знакомый уже дом.

Я перелез через забор, открыл ворота, завёл коня с телегой во двор. Служанка сразу побежала в дом. Я же распряг коня и завёл его в конюшню. Зашёл в дом, вымыл руки и прошёл к давешнему пациенту.

— Здрав буди, Илья!

— И те… бе… то… го… же, — просипел пересохшими губами хозяин.

Я осмотрел повязку. Терпимо — сукровица есть, но крови нет. Пульс ровный. Надо же, выдюжил мужик. Загадывать рано, как пойдёт дальше, но начало обнадёживающее.

— Дарья, дай водички отцу — два глотка, не более.

Больной с жадностью припал к носику кувшина с водой.

— Ну-ну, будет, нельзя тебе более. Всему своё время.

— Пить охота.

— Конечно, охота, понимаю, но не всё сразу. Дарья, по два глотка через два часа воду давать будешь. Если уж сильно просить будет, намочи тряпицу, дай пососать. А кормить пока нельзя.

Илья махнул рукой, вернее — хотел, получилось слабо, но я понял, наклонился.

— Чего с этими?

— Дарья, выйди.

Дождавшись, когда женщина, капризно передёрнув плечиками, вышла, я сказал:

— Всех троих я во дворе твоём порешил. Трупы со служанкою твоею вывез за город на телеге и утопил в реке. Землю во дворе песком присыпал, следов никаких нет. Ты это хотел услышать?

Илья кивнул, на лице расплылась довольная улыбка.

— Ты кто?

— Лекарь, звать Юра. В Пскове никогда не бывал. Вчера первый день как здесь — и тут на тебе!

— Спасибо! За себя и за дочь спасибо. Видел я, как её сильничали, сделать только ничего не мог.

— Не разговаривай, лежи, набирайся сил. Ежели придёт кто из знакомцев, скажи — живот прихватило. А боле никому ничего не говори.

— Сам об этом просить хотел.

— Всё, потом поговорим — я утром и вечером приходить буду, пока не выздоровеешь.

Я вышел в коридор, ещё раз обговорил с Дарьей и Машей, как ухаживать за раненым и где меня найти, если будет нужно. Дарья помялась:

— А может ну его, постоялый двор? Перебирайся к нам — дом большой, места хватит, да и нам спокойней будет. Отец слаб, а я всю ночь от страха тряслась. Хоть ворота и заперты, а двери на доме нет — вчера выбили.

А, чёрт, и в самом деле. Мельком я отметил, когда заходил, что дверь висит не на петлях, а стоит рядом, прислонённая к стене.

— Ладно, быть посему.

Я вышел из дома, отправился на торг. Нашёл там в работном закутке плотника, привёл к дому:

— Навесь двери, как положено. Вчера перебрал немного, — врал я, — да силы не рассчитал.

Плотник оглядел меня, видимо, решил, что я и в самом деле могу двери по пьяни вынести, кивнул и взялся за работу. Руки у мужика росли из правильного места, и вскоре дверь висела на петлях. Я проверил, легко ли закрывается, хорошо ли ходит по пазам дубовый запор, похвалил работу и рассчитался. Дарья попыталась вмешаться, чтобы расплатиться самой, но за спиной плотника я показал ей кулак, и она отошла.

Когда плотник ушёл, она обиженно сказала:

— Ты чего кулаки показываешь?

— Не мог же я ему сказать, что дверь сломали кромешники, пришлось врать, что был пьяным, сломал. Он меня за хозяина принял, а ты с деньгами лезешь. Впредь никогда такого не делай, что бы ты от меня не услышала, не встревай — можешь подвести.

Я направился на постоялый двор, рассчитался с хозяином, забрал свои скудные пожитки и деньги и вернулся в дом Ильи.

Завидев меня, обе женщины обрадовались. Видимо, со мной они и в самом деле чувствовали себя в безопасности.

Мне показали отведённую комнату. Небольшая, но уютная, окно её очень кстати выходило на передний двор, так что я мог видеть часть улицы и ворота.

Я снял сапоги и решил прилечь отдохнуть — предыдущая ночь выдалась почти бессонной. Сон сморил почти сразу, едва голова моя коснулась подушки.

Проснулся от стука в дверь. Пришла Маша звать к обеду. Очень кстати — с утра-то я ничего не ел, всё в каких-то заботах.

Стол был неплох, точно — Маша расстаралась. Душистый супчик на куриных потрошках, запечённая в духовке курица с гречневой кашей, гора пирожков с разнообразной начинкой, вина двух сортов… Для рядового обеда неплохо. Я ел не стесняясь — в конце концов ради этого дома я рисковал жизнью.

Дарья ела мало и больше глядела удивлённо на меня, поражаясь, как я уничтожаю съестное. Когда я допил вино и откинулся на спинку стула, Дарья попросила рассказать о себе. В принципе ничего криминального в просьбе не было, но, желая обезопасить себя, я решил конкретного ничего не говорить. Пытки и не всякий крепкий мужик выдержит, а уж женщина и подавно.

А наслышан я о жутких «прелестях» сиих немало. Стоит палачу зажать кости пальцев между деревянными палочками и сжать — расскажешь всё, хотя это ещё и не пытка, так — развлечение для мучителей. А могут и молотком дробить косточки по одной, неплохо развязывает язык стул с дыркой на сиденье, к которому привязывали пытуемого, а снизу подставляли жаровню с горячими углями.

Словом — арсенал был чрезвычайно широк, но китайцев с их изощрёнными пытками мы ещё не догнали. Посадить на кол, как издревле применялось на Руси — это как бы и примитив, вот посадить на молодой побег бамбука, который растёт быстро и прорастает в человека насквозь, от ануса до рта за трое суток — вот это уже утончённое «искусство».

Я вкратце рассказал Дарье, что на жизнь зарабатываю лечением людей, не женат, родственников не имею, жил в Москве, но после ужасного пожара был вынужден искать себе новое прибежище.

Дарья была шокирована московской трагедией, о которой слышала от соседей и знакомых, и попросила рассказать подробней. Как мог, смягчая краски, я пересказал ей о нападении татар, позорном бегстве Ивана Грозного в Ярославль, о ратном подвиге наших воинов, проделавших немалый путь до Коломны и затем, без отдыха, — до Москвы, и принявших неравный бой с ворогом. Постепенно я и сам увлёкся, стал рассказывать подробнее, в деталях, описывая свои чувства.

Мой рассказ был прерван самым неожиданным образом — грохотом разбитой глиняной миски. Это Маша, подойдя сменить блюда, заслушалась, и в ужасе от услышанных кошмаров взмахнула руками, упустив посуду. Вслед за грохотом миски раздался слабый голос из соседней комнаты, где лежал Илья:

— Можно погромче, плохо слышно.

Мама моя, я рассказывал для Дарьи, а слушали все. Вот и попробуй после этого поделиться подробностями своей жизни.

Я не стал повышать голос, просто пришёл в комнату Ильи, сел на стул и продолжил рассказ. Женщины слушали, сидя на скамье. Илья прикрыл глаза, и когда я, подумав, что он уснул, тихо поднялся, чтобы уйти, открыл их.

— А до Москвы где бывал?

То ли я рассказывал интересно и захватывающе, то ли им хотелось узнать побольше о человеке, которого они пустили в дом — не знаю. У каждого человека есть история своей жизни, не бывает людей без прошлого. И я решил рассказать им о своих приключениях в Османской империи.

Торопиться сегодня было уже некуда, и я в деталях и лицах битый час рассказывал им об османах, великом визире, его подарках. Глаза Ильи загорелись:

— Покажи саблю!

Я не поленился, сходил в свою комнату, принёс саблю — подарок визиря, вытащил из ножен и показал восхищённому хозяину. Женщины же просто ахали, разглядывая богато украшенное оружие.

— Да, повезло тебе — живой остался и с подарками вернулся, — проговорил Илья.

— Повезло, наверное — ангел-хранитель заботливый.

— В церкви-то был? Свечку за своё счастливое спасение ставил?

— Не успел ещё. Только в Москву вернулся, на следующий день — пожар, добрался до Пскова, на следующий день — кромешники.

— Сходи, у нас тут храмы чудные. И девок с собой возьми, в такие лихие времена не след им без сопровождения по улицам ходить.

— Завтра с утра и пойдём на службу. Утомил я вас. Отдыхай, Илья, выздоравливай, набирайся сил.

Не успел я зайти в свою комнату, как обе женщины заявились ко мне. Я обратил внимание на то, что, несмотря на разницу в положении, Дарья обращалась со служанкой почти как с ровней. Не часто это увидишь в купеческих домах.

— Батюшка уснул. Больно ты занятно рассказываешь — лучше любого баечника или скомороха, как будто я сама побывала в дальних краях. Ещё послушать охота.

И чего мне в голову стукнуло? Рассказал я им повесть-сказку Александра Грина «Алые паруса». Не упоминая, конечно, что этот писатель родится еще только через пятьсот лет. Обе слушали, приоткрыв рты от изумления, а в конце по щекам у обеих текли слёзы. Я не ожидал такой реакции.

— Какая любовь! — прошептала Дарья. — За неё и жизнь отдать не жалко.

— Зачем отдавать? Живи, люби, радуйся жизни.

— Хорошо тебе говорить — ты бывал везде, много знаешь, так рассказываешь — век бы слушала. А я дальше Пскова нигде и не была.

— Какие твои годы — вся жизнь ещё впереди.

Женщины ушли к себе, я же развалился на постели. Денег мне хватает, о куске хлеба на завтра можно не беспокоиться, а потом? Чем заняться, где жить? Сейчас я на положении дальнего родственника, приехавшего к столичной родне. Выздоровеет Илья — что мне делать в этом доме? Где-то через неделю он поднимется на ноги, стало быть — немного времени в запасе у меня есть, и распорядиться им я должен с умом.

Завтра схожу с женщинами в церковь, потом — на торг. Может, что и придёт в голову.

С утра, как и договаривались, мы пошли в церковь. Но ещё до выхода в город я зашёл проведать Илью. Сегодня он был уже не такой бледный, но небольшая температура осталась. Не перитонит ли начинается?

Оглядев меня, Илья позвал Машу и распорядился:

— Там ферязь у меня лежит — лёгкая, летняя, дай Юрию. Не босяк он какой — в рубахе в церковь идти.

Мне оставалось только подчиниться. К тому же идти в город с саблей нельзя — в церкви только ратники на службе могут иметь при себе мечи или сабли.

Поэтому я зарядил купленный пистолет и очень удачно прикрыл его полою ферязи, заткнув за пояс.

Мы не спеша шли в церковь, высокие колокольни которой уже виднелись за крышами домов, как сзади послышался топот копыт. Народ шарахнулся к заборам, и мимо нас на конях пронеслись кро- мешники, громко крича: «Гайда!» Ну нигде от них спасу нет. Я видел, как побледнела Дарья.

— Ну, успокойся, они уже проехали, всё хорошо.

Мы отстояли службу в церкви, поставили перед образами свечи и отправились домой. После службы и посещения храма на душе всегда становилось чисто, светло и покойно.

Мы зашли в дом. Женщины ушли переодеваться, я же снял хозяйскую ферязь и пошёл к Илье — проведать его и доложиться, что мы вернулись благополучно.

— Сядь, — попросил Илья.

Я уселся на стул.

— Поговорить с тобой хочу. Понимаю — не время, но другого может и не быть. Разные к тому причины — ранение моё, да и кромешники в любой момент могут вернуться. Возьми за себя дочь мою.

Увидев мой непроизвольный протестующий жест, он остановил меня.

— Подожди, не перебивай. Человек ты серьёзный, смелый, о таком зяте любой отец может только мечтать. От смерти лютой да позора женщин моих спас. Ныне не каждый за чужого вступится, да что «за чужого» — своих защитить не могут. Лекарь изрядный к тому же, стало быть — без куска хлеба не останешься. Жить тебе пока негде, а здесь и дом, и жена — если согласишься, конечно. — Илья помолчал некоторое время, собрался с силами и продолжил: — Знаю, знаю, небось уже поведала Машка о беде Дарыошки — что бесплодная она. Муж её бывший, чтоб ему пусто было, по всему городу растрезвонил. Только мыслится мне, что лучше тебя ей не найти, к тому же вижу — люб ты ей. С ответом не тороплю, понимаю, что шаг серьёзный. Пока на ноги не встану — с Божьей и твоей помощью — думай. А сейчас иди — слаб я, не могу долго говорить.

Я ушёл от него озадаченный и ошеломлённый. Признаюсь, такого разговора я не ожидал. Действительно, есть над чем задуматься. Дарья и в самом деле хороша. Когда кромешник разорвал на ней платье, я это видел. Нравится ли она мне? Да, но только я её почти не знаю. Для того, чтобы жить вместе, мало иметь красивое тело — нужна любовь, согласие, взаимопонимание. Пока же с моей стороны была только симпатия с некоторой долей жалости. Мать умерла, отца ранили, муж ушёл… В придачу ещё и опричники поглумились. Не везёт девке.

Венчаться с ней нельзя — церковь не разрешит ей во второй раз совершить таинство этого обряда, — купец это тоже понимает.

Нет, не пойду на торг — завалюсь в постель. Решения надо принимать серьёзные, а думалось мне всегда лучше лёжа, в тишине.

С практической точки зрения Илья предлагал неплохой вариант. Я обретал жильё и жену сразу, и похоже — неплохого тестя. Не стоит и сомневаться, что у него много знакомых среди купцов и прочей знати. Стало быть, лекарскую практику открою, и пациенты будут, а с ними — и работа, и заработок.

С другой стороны, то, что я люб его дочери — пока не факт. Я появился в острый момент — когда был серьёзно ранен её отец и кромешники насиловали Дарью. В такие мгновения любой избавитель от мучений воспринимается «подарком с небес» и становится чуть ли не божеством, которого невозможно не любить. А ну как отойдёт Дарья от шока и заявит батюшке через неделю- две, что ошиблась? Понятно, что Илья испытывает ко мне сейчас тоже тёплые чувства, но не остынут ли они вскоре?

Не скрою, симпатия к Дарье есть, но для женитьбы этого чувства маловато. Надо бы подождать, не спешить с решением и посмотреть, как будут развиваться события дальше. Сейчас я свободный человек, не пойдут дела во Пскове — могу легко сняться и переехать в другой город. А женитьба — дело серьёзное, она накладывает определённые обязательства. Муж должен содержать жену, поддерживать дом и хозяйство, если он нормальный мужик, а не недоросль. Да, поставил меня Илья в тупик своим предложением, прямо огорошил.

Во время предыдущих переносов во времени у меня, конечно, были женщины — даже женился, а Настеньку из Рязани до сих пор забыть не могу, но!.. Не на второй же день знакомства…

Время было уже далеко за полдень, но я всё-таки пошёл в город. Если я собираюсь здесь жить и дальше, то надо же познакомиться с Псковом, чтобы не плутать по незнакомому городу. Памятуя прошлый опыт, я хотел изучить улицы и переулки, выходы из города, наиболее значимые места — такие, как городская управа, церкви и храмы; расположение городской стражи, а также узнать, где находится змеиное гнездо кромешников. Ведь должно же быть у них нечто вроде штаба.

В древних городах центр — это, в первую очередь, крепость, кремль. Псковичи называли свой кремль Кромом. Серьёзное сооружение, стены каменные, толщиною не менее четырёх, а местами — и до шести метров. Стены окружают территорию центральной части города в четыре ряда, во множестве видны бойницы: нижние — для пушечного боя, верхние — для пищального. Высокие — до двадцати метров стены — соединяли тридцать семь сторожевых башен довольно мрачного вида.

На земле кремля стоял белоснежный, необыкновенной красоты Троицкий собор. Я обошёл его со всех сторон, зашёл внутрь. Отовсюду на меня смотрели суровые лики святых, иконы потемнели от старости. Собор восхищал и одновременно подавлял своим величием. Не зря боевым кличем псковичей являлось «Постоим за святую Троицу!».

Я оглядел полупустую территорию кремля. У стен стояли клети для припасов на случай осады. На башнях были видны головы дозорных. Что- то смутное, связанное со стенами, мелькнуло в памяти. А-а-а, вспомнил — крепость была пронизана системой подземных ходов, ведущих от одной башни к другой, а также — к Троицкому собору. Никто мне, естественно, этих секретов не выдавал — читал как-то в газете о том, что археологи при реставрации стен наткнулись на полузасыпанные ходы.

К крепости примыкал Довмонтов город, укреплённый каменными стенами и башнями. Это был административный центр, где располагалась городская управа и думные избы с дьяками, подьячими и прочим чиновным людом.

Я внимательно разглядывал здания, переулки, и моя экскурсия не осталась незамеченной. Ко мне подошёл стрелец.

— Чего надоть? Коли по делу — иди в приказ, а если просто поглазеть — так ступай подобру-поздо- рову.

Я не стал спорить и сразу ушёл.

Долго бродил по улицам Пскова, стараясь запомнить улицы и памятные места.

После кремля другим выдающимся местом был торг. За размеры псковичи и приезжие называли его Торжищем. Около двух тысяч лавок, навесов, амбаров, клетей являли покупателю самый широкий выбор товаров, и это — не считая отдельных рыбных и мясных рядов. А в лавках были товары редкостные, из самых дальних стран. Купить можно было всё — от китайской бумаги высокого качества до великолепной соболиной шубы, но от местных скорняков.

Пока я обходил город, устал и изрядно проголодался. Зашёл в харчевню, заказал обед. Неспешно кушая, услышал я разговор купцов за соседним столом. Жаловались они на притеснение со стороны шведов, бесцеремонно захватывающих торговые суда и отбиравших товар. А ноне — зашевелившихся у российских границ. Как бы не быть набегам.

Конечно, всё это на уровне слухов, но разговор занятный. Купцы бывают везде, всё подмечают, а иногда осведомлены не менее, чем государевы люди. Надо взять на заметку сей разговор.

Прошло несколько дней, здоровье Ильи на глазах улучшалось — уходила бледность, он уже садился в постели и ел с моего разрешения жиденький супчик. Силён мужик, далеко не каждый выкарабкается в подобной ситуации — даже в хорошей клинике и с современными лекарствами. Стало быть — судьба такая, кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Илья не возвращался к разговору о женитьбе, поскольку весь погрузился в дела. К нему каждый день приходили приказчики, с коими он подробно обсуждал торговлю, давал указания — что и по какой цене купить и продать.

Иногда я ловил на себе украдкой брошенный взгляд Дарьи, но сам не давал повода к более решительным действиям, держал себя в деловых рамках — заботился о здоровье Ильи, тем более что забот этих с каждым днём становилось меньше.

Думаю — через несколько дней мне придётся покинуть этот дом.

Почувствовали это и домочадцы, когда Илья встал на ноги и обошёл горницу. Я иногда их баловал — по вечерам, когда все дела уже были позади — рассказами о своих странствиях, пересказывал сказки и легенды. В их лице я нашёл благодарных слушателей, и посиделки наши затягивались допоздна.

Всё-таки я отыскал в городе гадючье гнездо опричников. Было оно почти в центре, на Петровской улице. За высоким забором высился двухэтажный большой дом, охраняемый двумя кромешниками, стоящими у ворот. Из дома иногда доносились душераздирающие крики пытуемых жертв, и прохожие старались как можно быстрее пройти мимо страшного дома или вообще обходили его по другой улице.

Зачем я искал гнездо опричнины, я и сам не знал. Может быть, потому, что врага надо знать в лицо? После ужасного московского пожара вследствие татарского нападения, в котором опричники уклонялись от боёв, царь охладел к своим любимцам, а вскоре дошли слухи и о казни опричной верхушки.

Псковские кромешники притихли, старались без повода не хватать людей, не устраивать прилюдных казней. Думали — пересидят опальное время, во главе появятся новые люди и вернутся счастливые и весёлые дни, когда они смогут по-прежнему бесчинствовать.

В один из дней, когда я обедал в трактире, в трапезную ввалились двое кромешников. Все столы были заняты. Опричники, оглядев зал, направились почему-то прямо ко мне, за мой стол. Может быть, я показался им самым безобидным?

— Пшёл вон!

— Это ты мне?

— Тебе что — повторить?

Опричник поигрывал плёткой. Я пнул кромешника по голени ребром сапога под столом. Удар довольно болезненный. Опричник взвыл, заматерился. Зал притих, затаился, ожидая развязки.

Я не стал ждать нападения — схватил кувшин с вином и с треском опустил его на голову второго опричника.

У него закатились глаза, и он осел на пол. Видя такой поворот событий, первый опричник выхватил из ножен саблю, но мой нож — не обеденный, маленький, а большой, боевой — уже упирался ему в живот.

— Только шевельни рукой, брюхо вспорю. Веришь?

Опричник застыл в нелепой позе — рука с саблей приподнята и висит в воздухе. Зал заинтересованно загудел.

— А теперь положи саблю на стол, забирай сослуживца и — пошёл прочь отсюда.

Опричник, скрипя зубами от злости, медленно положил саблю на стол, подхватил под руки своего товарища, уже начавшего приходить в себя, и поволок его к выходу. Люди в зале засмеялись, заулюлюкали, некоторые вслед свистели.

Опричник злобно сверкнул на меня глазами из дверей. Я понял, что вскоре он вернётся.

Хозяин трактира подошёл ко мне, поставил на стол целый кувшин с вином:

— За счёт заведения.

Я налил себе кружку, выпил, доел курицу. Пора сматываться, по моим прикидкам — минут через пятнадцать сюда вернутся униженные кромешники с многочисленной подмогой.

Заплатив за обед, я вышел.

Петляя по переулкам, я торопливо шёл по направлению к дому, иногда оборачиваясь — не идёт ли кто следом?

А назавтра по торгу бродили слухи о том, что кто-то побил кромешников, а когда они вернулись в трактир, то обидчика не нашли, поломали в заведении мебель и плётками прошлись по посетителям. «Надо затихариться на несколько дней», — решил я.

Следующий день принёс неожиданное известие. С торга — с рыбных рядов — пришла Маша и стала рассказывать главную новость: на площади глашатаи зачитали царёв указ о роспуске опричнины.

— Радость-то какая! — молвил Илья.

Я быстро собрался и побежал на Торжище — надо было самому убедиться в этом. И в самом деле — народ вокруг только и говорил, что об указе. Но вот самого глашатая я не видел и не слышал.

« А не посетить ли гадючье гнездо? Очень интересно взглянуть на него в сей скорбный для кромешников час.

Я быстрым шагом направился к пыточному дому и… опоздал. Ворота были заперты, у дома уже собралась небольшая толпа из мужиков, довольно агрессивно настроенных. Многие держали в руках топоры и дубины. Один из толпы, мужичок субтильного телосложения, вскарабкался на растущее рядом дерево и подстёгивал ненависть толпы:

— Услышал царь наши мольбы! Пришёл конец этим кровавым гадам! Пустим кровавую юшку душегубам!

Ну прямо доморощенный псковский Жириновский в период осады Белого дома.

Я подпрыгнул, зацепился руками за верх забора, подтянулся и заглянул внутрь. Напуганные скоплением простолюдинов перед воротами, по двору бегали кромешники, утратив важность и выражение вседозволенности на лицах. Теперь на их физиономиях читался страх.

Опричники недоумевали: как же так — служили царю-батюшке, находясь под его покровительством, и вдруг — удар в спину — царёв указ о роспуске. Надо самим спасаться, пока не поздно.

Только было уже поздно. Толпа с каждой минутой росла. Раздавались выкрики: «Ломай ворота!»

Кромешники побежали со двора в дом, надеясь забаррикадироваться и пересидеть нападение. Только что они будут делать дальше?

Один из пробегавших кромешников, заметив меня, выхватил саблю и хлестанул ею по забору. Я едва успел убрать пальцы и грохнулся на землю.

Мужики уже подтащили бревно и, используя его как таран, с размаху ударили в ворота. Не приспособленные для осады, те не выдержали и сорвались с петель. Толпа ворвалась во двор. Я последовал за ними, благоразумно оставаясь в конце.

Из окон раздались пищальные выстрелы. Всё заволокло дымом. Раздались крики раненых, но это только подстегнуло толпу. Яростно взревев, аки медведь, толпа стала штурмовать дверь помещения. Зачем? Есть же окна!

Я выбрал момент, когда в окне показался опричник с пищалью, готовясь выстрелить. Выхватив пистолет, я всадил ему пулю в голову, подхватил выпавшую из его рук пищаль с тлеющим фитилём, направил в окно, где уже показался другой кромешник, и нажал спуск. Не иначе, как пищаль была заряжена картечью — на груди у кромешника ряса мгновенно вспухла множеством пробоин, и всё заволокло дымом.

— Молодец! — раздались из толпы восхищённые возгласы.

— Так их и надо, они нас не жалели. Тащите бревно — сейчас дверь выбьем, ужо покрутятся они у нас, отведают того, чем нас потчевали!

В этот миг я остро пожалел об оставленной дома сабле — из оружия при мне были только пистолет и ножи. Присев под окнами, чтобы не попасть под случайный выстрел, я перезарядил пистолет. Окна высоко, не рассмотреть — что там внутри?

— Эй, пособи! — это я соседнему мужику.

Он наклонился, я забрался на его спину и заглянул в окно. В большой комнате оставалось только три опричника, лихорадочно перезаряжавшие пищали. Я тщательно прицелился и спустил курок. Один из них упал, двое бросили свои пищали и кинулись по лестнице на второй этаж.

— Ребята, комната уже пустая — лезем в окна! — заорал я.

Подпрыгнув, я уцепился за подоконник и влез в комнату. А в другие окна уже забирались штурмующие.

Я присел в углу, перезарядил пистолет; он сейчас — моя главная сила.

Мужики уже разбегались по другим комнатам первого этажа, и оттуда слышались звуки драки и крики. Вероятно, опричников быстро добили, и окровавленные мужики с бешеным огнём в глазах кинулись по лестнице на второй этаж. Сверху загромыхали выстрелы, упали убитые, и толпа отхлынула. Наступила заминка. Все растерялись, не зная, что предпринять. Никому не хотелось подставлять голую грудь под пищали.

Я вернулся в комнату, где лежали убитые опричники, нацепил на себя трофейный пояс с саблей, проверил — легко ли она выходит из ножен.

— Мужики, есть предложение!

Все повернулись ко мне.

— Ищите жердину, поднимите меня на ней к окну второго этажа — я стрельну и поработаю саблей. Думаю — они сейчас за лестницей и дверью смотрят, а сзади удара никто не ожидает. Когда начну, шумните здесь, отвлеките внимание.

Вскоре вернулся запыхавшийся мужик, притащил толстую жердину. Я уцепился за один конец, и шестеро мужиков приподняли меня к окну второго этажа. Окна были выбиты вместе с рамами, и мне не составило труда ухватиться за подоконник.

Со стороны лестницы раздавался шум, и находившиеся в комнате кромешники сосредоточили своё внимание на открытой двери, собираясь стрелять из пищали.

Я потихоньку перелез через подоконник и двумя прыжками преодолел разделявшее нас расстояние. С левой руки выстрелил в спину опричнику с пищалью, а правой заработал саблей, отрубив руку одному и ударив саблей по шее второго опричника. Ещё один успел обернуться, но помешала пищаль — не для городского боя оружие, — и выхватил длинный нож. Сабли у него не было. Э, да этот урод уже мне знаком — в трактире пытался освободить себе стол.

— Умри, собака! — заорал он и ринулся на меня.

Я успел выставить вперёд клинок, и кромешник сам на него напоролся. Причём сабля застряла между рёбер. Я попытался выдернуть её из тела, не смог и бросил. Дрянная сабля — сталь неважная, одно достоинство — вовремя под руку подвернулась.

Живых опричников в комнате не осталось.

Я высунул голову в дверь и прокричал вниз:

— Комната свободна!

И в это время из противоположной комнаты с другой стороны двери загрохотали выстрелы. Мою дверь изрешетило картечью, мне оторванной щепкой разодрало щёку. Чёрт, в пылу схватки я как-то запамятовал, что на лестничную площадку выходят двери и другой комнаты. Слава богу, жив остался.

Я бросился к убитым опричникам, подтащил их пищали к двери и улёгся, взяв в руки пищаль и прицелившись в дверь. Вот она приоткрылась, высунулся ствол, и в это время я спустил курок. Площадку заволокло дымом. Я схватил вторую пищаль и выстрелил сквозь завесу дыма туда же. Когда дым рассеялся, я увидел, что дверь распахнулась, пищаль лежит на полу, а за ней видна окровавленная голова.

Я взял в руки последнюю заряженную пищаль, выскочил на площадку, ударом ноги распахнул дверь шире и приготовился стрелять. У двери лежали двое убитых кромешников, а третий — живой — пытался вылезти в окно. Я выстрелил ему в спину, и он выпал наружу.

Отбросив разряженную пищаль, я подбежал к окну. Озверевшая толпа молотила уже убитого опричника дубинами, превращая тело в кровавое месиво. Всё, второй этаж свободен.

Я крикнул сверху:

— Я спускаюсь — тут уже все мёртвые, меня случайно не прибейте!

Держа в руке пистолет, я спустился вниз по лестнице.

Тем временем мужики обнаружили вход в подвал и теперь пытались выломать дверь. Когда же им, наконец, это удалось, и они по лестнице ломанулись вниз, грянул выстрел, и первые в толпе упали, обливаясь кровью. В подвале тоже прятались кромешники. Но разъяренную толпу было уже не остановить. Узкая лестница вниз, в подвал, не могла вместить всех, но, сбивая с ног и давя друг друга, мужики лезли вперёд. Конечно, грамотные ратники сумели бы оборонить узкий вход в подвал — для этого вполне бы хватило двоих, но опричники не были воинами. Вскоре всех их насмерть забили дубинами и зарубили топорами.

Из небольшой комнаты, похожей на канцелярию — со столом, бумагой на нём, — вели ещё две двери. Распахнув их, мужики замерли на пороге, а потом стянули шапки и стали креститься.

Я заглянул через головы. Отвратительное зрелище предстало моим глазам. На дыбе висел окровавленный человек. В правое его подреберье глубоко вонзился мясницкий крюк, всё тело было изрезано, глазницы пусты.

Ужас накрыл толпу невидимым крылом.

Самые смелые вошли во вторую дверь и тут лее выскочили. Их рвало, лица были искажены.

— Там…

Я подошёл. В здоровенном котле с ещё тёплой водой плавали два обнажённых трупа, а в углу комнаты лежала голая женщина со вспоротым животом. Мерзость какая-то, человеческий мясокомбинат. Я даже слов подходящих подобрать не мог для описания этих комнат и этого подвала, в которых именем государя творились немыслимые зверства.

Толпа кинулась по лестнице вверх. Никто не хотел находиться в подвале, весь воздух которого, казалось, был пропитан страданиями и смертью.

Я задержался — меня заинтересовала бумага на столе. Коли была бумага — значит, на ней что-то писали. Где написанное? Я пошарил в ящиках стола, потом на полках шкафа, что стоял за столом, и нашёл много листков, исписанных ровным почерком. Так, посмотрим: «Со слов Ерофея Бортника сосед мой…» Ага, не иначе — донос.

Я нашёл в комнате мешок, свалил туда все найденные бумаги — потом разберусь — и вышел из подвала.

Мужики обшарили весь дом и тащили из него всё, что представляло мало-мальскую ценность. Заводила, что перед штурмом висел на дереве и выкрикивал призывы бить кромешников, заорал:

— Пусть сгорит дом сатаны! — зажёг кремнём факел и швырнул внутрь дома.

Я не стал дожидаться, когда разгорится пожар, и поспешил со своей страшной находкой домой. Когда я пришёл, Дарья ахнула и забегала вокруг меня:

— Ты ранен? Что случилось?

— Ерунда, не обращай внимания.

Я умыл лицо и прошёл к себе в комнату. Через какое-то время, постучавшись, вошёл Илья. Он уже стал хорошо ходить, но рукой придерживал живот.

— Это правда, что есть указ государя об отмене «опричной тысячи»?

— Правда, сейчас только что сам вернулся из их гнезда — его мужики штурмовали; перебили кро- мешников, а дом сожгли.

— А чего это у тебя? — поинтересовался Илья.

— Добыча, грамотки интересные взял в доме кромешников.

— Да ну! Интересно, давай посмотрим.

— Для того и принёс.

Я вывалил из мешка бумаги на столешницу, мы уселись за стол и стали читать. Периодически Илья вскрикивал от удивления:

— Ну надо же, чего только в доносах не пишут!

Мне же по большей части достались записки о

признаниях, выбитых под пытками. Известное дело — пытки далеко не каждый вытерпит, перенесёт боль, вот и оговаривали друзей, знакомых и родственников. Были признания абсолютно дикие, вроде заговора с целью убийства государя или в измене псковских бояр с целью перейти под руку Литвы. Были и несущественные — о мелких кражах или обмане покупателей на торгу.

Неожиданно Илья стукнул кулаком по столу так, что от резкого движения бумаги разлетелись.

— Вот же нехристь! Иуда!

— Ты что, Илья?

— Оказывается, сосед мой на меня донос написал — ты почитай, почитай! А я-то думаю — с чего это кромешники в мой дом ворвались?

— Думаю, кабы не указ царский о роспуске опричнины, они бы тебя в покое не оставили.

— И я так мыслю. Надо же — никак не подумал бы. Погоди же, Тимофей, даст Бог — встану на ноги, устрою я тебе! Купчишка дрянной, умения нет никакого — только пьянствовать горазд да завидовать. На добро моё позарился, не иначе. Интересные грамотки, надо все перечитать. Как много о людях узнать можно.

— А как же, вестимо — кто много знает, тот правит миром.

Мы снова углубились в чтение, и только приход Маши, возвестившей о том, что кушать подано, прервал наше увлекательное занятие.


Содержание:
 0  Пушкарь : Юрий Корчевский  1  Глава 2 : Юрий Корчевский
 2  Глава 3 : Юрий Корчевский  3  Глава 4 : Юрий Корчевский
 4  Глава 5 : Юрий Корчевский  5  Глава 6 : Юрий Корчевский
 6  Глава 7 : Юрий Корчевский  7  Глава 8 : Юрий Корчевский
 8  Глава 9 : Юрий Корчевский  9  Глава 10 : Юрий Корчевский
 10  Глава 11 : Юрий Корчевский  11  Глава 12 : Юрий Корчевский
 12  Глава 13 : Юрий Корчевский  13  Глава 14 : Юрий Корчевский
 14  Глава 15 : Юрий Корчевский  15  Глава 1 : Юрий Корчевский
 16  Глава 2 : Юрий Корчевский  17  Глава 3 : Юрий Корчевский
 18  Глава 4 : Юрий Корчевский  19  Глава 5 : Юрий Корчевский
 20  Глава 6 : Юрий Корчевский  21  Глава 7 : Юрий Корчевский
 22  Глава 8 : Юрий Корчевский  23  Глава 9 : Юрий Корчевский
 24  Глава 10 : Юрий Корчевский  25  Глава 11 : Юрий Корчевский
 26  Глава 12 : Юрий Корчевский  27  Глава 1 : Юрий Корчевский
 28  Глава 2 : Юрий Корчевский  29  Глава 3 : Юрий Корчевский
 30  Глава 4 : Юрий Корчевский  31  Глава 5 : Юрий Корчевский
 32  Глава 6 : Юрий Корчевский  33  Глава 7 : Юрий Корчевский
 34  Глава 8 : Юрий Корчевский  35  Глава 9 : Юрий Корчевский
 36  ГЛАВА I : Юрий Корчевский  37  ГЛАВА II : Юрий Корчевский
 38  ГЛАВА III : Юрий Корчевский  39  вы читаете: ГЛАВА IV : Юрий Корчевский
 40  ГЛАВА V : Юрий Корчевский  41  ГЛАВА VI : Юрий Корчевский
 42  ГЛАВА VII : Юрий Корчевский  43  ГЛАВА VIII : Юрий Корчевский
 44  ГЛАВА IX : Юрий Корчевский  45  ГЛАВА X : Юрий Корчевский
 46  ГЛАВА XI : Юрий Корчевский  47  Глава I : Юрий Корчевский
 48  Глава II : Юрий Корчевский  49  Глава III : Юрий Корчевский
 50  Глава IV : Юрий Корчевский  51  Глава V : Юрий Корчевский
 52  Глава VI : Юрий Корчевский  53  Глава VII : Юрий Корчевский
 54  Глава VIII : Юрий Корчевский  55  Глава IX : Юрий Корчевский
 56  Глава X : Юрий Корчевский    



 




sitemap