Приключения : Исторические приключения : Религия The Religion (2006) : Тим Уиллокс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8

вы читаете книгу

Все началось страшной весенней ночью 1540 года от Рождества Христова в маленькой карпатской деревне.

Так уж вышло, что тринадцатилетний сын саксонского кузнеца закалил свой первый в жизни клинок в крови воина-сарацина, убившего его маленькую сестру. Пройдя трудными путями войны, воюя то под зеленым знаменем мусульман, то под знаменами крестоносцев, повзрослевший Матиас Тангейзер приходит к выводу, что война в жизни человека не самое главное. Но судьба распоряжается по-иному.

Пустившись по следу тайны исчезновения сына графини Ла Пенотье, он оказывается на острове Мальта в самом эпицентре сражения между рыцарями-госпитальерами и отрядами захватчиков-турков. Привычный к военным будням, Матиас пока что не знает, что ему следует опасаться вовсе не вражеского меча, а той тайной и страшной силы, которая невидимо управляет кораблем кровавой войны.

Хаиму Цви Липскару и многим другим друзьям, которые помогли создать эту книгу

Тим Уиллокс

«Религия»

Хаиму Цви Липскару и многим другим друзьям, которые помогли создать эту книгу

Пролог

ДЕВШИРМЕ

Фагарашские горы, восточная венгерская граница

Весна, год 1540-й от Рождества Христова

Ночью багровые всадники увезли его прочь — от всего, что он знал, от всего, что он мог бы узнать. Полная луна висела в знаке Скорпиона, знаке, под которым он родился; и, словно по мановению руки Господней, горная долина отчетливо разделилась на область, залитую тьмой, и ту, что была озарена светом; и свет этот указал дьяволам дорогу к его двери. Если бы псы войны не сбились с пути, мальчика никогда не нашли бы — мир, любовь и труд благословляли бы тогда его дни. Но такова природа рока во времена Хаоса. А когда время не есть Хаос? И когда война не есть порождение врага рода человеческого? И кто осушит слезы безвестных людей, когда даже святые и мученики почиют в своих гробницах? Король[1] умер, за его трон идет борьба, императоры грызутся, словно шакалы, чтобы оторвать себе кусок. И если императорам дела нет до кладбищ, которые они во множестве оставляют на своем пути, с чего бы их слугам мучиться угрызениями совести? «Как наверху, так и внизу», — говорят мудрые люди; по этим словам все той ночью и приключилось.

Его звали Матиас, ему было двенадцать лет, и он знать ничего не знал о политике и о государственных делах. Он происходил из рода саксонских кузнецов, потомки которого благодаря деду-переселенцу осели в высокогорной карпатской долине, в деревушке, не нужной никому, кроме тех, кто называл ее домом. Матиас спал у очага в кухне, и ему снились огонь и сталь. Он проснулся в темноте, до зари, и сердце его билось в груди дикой птицей. Он натянул башмаки и прожженную во многих местах куртку, тихонько — обе его сестры и мать спали возле двери — подбросил дров, развел огонь от бледно-розовых углей в очаге, чтобы девочкам было тепло, когда они проснутся.

Как и все первенцы-мальчики в роду, Матиас был кузнецом. Сегодня он собирался доковать кинжал, и это наполняло его радостью — ведь какой же мальчишка не захочет сделать настоящее оружие, если умеет? Он взял из очага горящую головню, вынес во двор. Морозный воздух наполнил легкие, и мальчик остановился. Свет луны окрасил окружающий его мир в черный и серебристый цвета. Над гребнями гор двигались по своему кругу созвездия, он отыскивал взглядом их контуры и называл негромко. Дева, Волопас, Кассиопея. Ниже по склонам взгляд различал яркие светлые полосы: это были рукава реки, текущей через долину. Пастбища призрачно парили между пятнами лесов. Во дворе, словно храм неведомого пророка, стояла отцовская кузница, отблеск огня на ее светлых каменных стенах обещал волшебство и чудеса и еще рождение вещей, которых никто не видел до сих пор.

Как учил его отец, кузнец Кристофер, Матиас перекрестился на пороге и прошептал молитву святому Иакову. Кристофера не было дома, он отправился по окрестностям подковывать лошадей и натачивать инструменты на фермах и в поместьях. Интересно, рассердится ли он по возвращении — за то, что Матиас истратил трехдневный запас угля? Мог бы наделать рыболовных крючков, смастерить пилу или серп — на такой товар всегда найдется покупатель. Нет, не рассердится, если клинок получится. Тогда отец будет гордиться. Матиас перекрестился и шагнул внутрь.

В кузнице пахло воловьими копытами и морской солью, окалиной, лошадьми и углем. Подготовленный горн дожидался с вечера, огонь занялся, как только он поднес головню. Матиас работал мехами, раздувая пламя на вчерашнем угле, терпеливо разжигая огонь, поддерживая его, пока не получил слой раскаленного угля толщиной в два дюйма. Он зажег лампу, затем разгреб золу, в которую закопал накануне вечером кинжал.

Матиас два дня выпрямлял и закалял сталь, шесть дюймов клинка и четыре дюйма рукояти. Ножи он делал и раньше, но это его первый кинжал, и он воплотил все свои умения и таланты в обоюдоостром, симметричном клинке, в крепкой кованой основе. Сделать кинжал идеально симметричным ему не удалось, зато края из-под напильника выходили гладкими. Он сдул золу, осмотрел скосы и не увидел ни неровностей, ни зазубрин. Влажной тряпкой он начисто вытер клинок и отшлифовал с обеих сторон пемзой. Мальчик полировал клинок порошком Эмрила и коровьим маслом, пока тот не начал отливать темно-синим. Теперь пора испытать, насколько он искусен в закаливании.

Слой угля Матиас присыпал четвертью дюйма золы, на золу положил кинжал; он наблюдал, как сталь меняет цвет, и переворачивал клинок с бока на бок, чтобы жар распространялся равномерно. Когда лезвия засветились цветом молодой соломы, он вытащил клинок клещами и погрузил в ведро с влажной землей. Струйки горячего пара завились, распространяя запах, от которого закружилась голова. Так говаривал его дед: в эту первую закалку клинок, рождаясь на свет, нуждается в силе четырех стихий: земли, огня, воды и воздуха. Тогда кинжал будет надежен. Матиас снова разогрел слой угля, присыпал золой, затем снял крышку с ведра конской мочи, приготовленной для второго закаливания. Он раздобыл эту мочу вчера — от самой быстрой лошади в деревне.

— Можно мне посмотреть, Мэтти?

Услышав голос сестры, Матиас на какой-то миг разозлился. Это его работа, его место, место для мужчины, а не для пятилетней девчонки. Но Бритта его обожала. Каждый раз при взгляде на него глаза ее начинали сиять. Она была любимицей в семье. Матиас навсегда запомнил, как два его младших брата умерли в младенчестве, даже не научившись ходить; точнее, он запомнил не их смерть, а горе матери и безмолвное отчаяние отца. И когда он повернулся к сестре, от его злости уже не осталось и следа. Он улыбнулся, глядя на стоящую в дверях Бритту, — ее силуэт казался кукольным в сером свете занимающейся зари. Девочка была в ночной рубашке и в башмаках на деревянной подошве, она обнимала себя за худенькие плечики закоченевшими ладошками и дрожала. Матиас, подойдя к ней, снял куртку и завернул в нее сестру. Он поднял девочку и усадил ее на мешки с солью, сложенные у двери.

— Можешь смотреть отсюда, если только не будешь лезть к огню.

Сделка сомнительная, он понимал, но она не стала возражать.

— А мама с Гердой еще спят? — спросил он.

Бритта закивала.

— Да. Но в деревне лают собаки. Я испугалась.

Матиас прислушался. Верно. Откуда-то из-за холма несся рычащий и гавкающий хор. Он не услышал его за шумом горна.

— Наверное, они почуяли лису, — сказал он.

— Или волка.

Он улыбнулся.

— Волки сюда больше не заходят.

Он вернулся к своему кинжалу; оказалось, клинок остыл уже достаточно, можно его трогать. Он начисто вытер его и снова положил на угли. Ему хотелось раскачать мехи — он любил, когда в углях переливается жизнь, — но если уголь разогреется слишком быстро, это может ослабить сталь, и он не поддался искушению.

— А почему волки сюда больше не заходят?

Матиас легонько постучал по клинку.

— Потому что они нас боятся.

— А почему волки нас боятся?

Края кинжала сделались желтовато-коричневыми, словно шкура оленя осенью. Матиас схватил кинжал клещами и стукнул им еще разок: все верно, цвет держится и становится ярче, лезвие и черенок краснеют, наступает время второй закалки. Он вынул кинжал из горна и погрузил в мочу. Раздалось оглушительное шипение; он отвернул лицо от едкого аммиачного пара и тут же принялся произносить «Аве Мария». Бритта присоединилась к нему на середине, с запинкой выговаривая латинские слова, но он продолжал молитву, не дожидаясь ее, стараясь, чтобы время закалки и молитвы совпали, а потом вынул дымящуюся сталь из едкой жижи, опустил в ящик с золой и утер лоб.

Со вторым закаливанием покончено, и он надеялся, что благополучно. Острота и едкость конской мочи теперь войдут в металл, помогут лезвию всегда оставаться острым. Еще он надеялся, что стремительность, присущая лошади, подарит кинжалу способность быстро достигать цели. Для третьей закалки, самой таинственной, он вынесет раскаленный клинок на густую зеленую траву рядом с огородом и искупает в свежевыпавшей росе. Нет на свете вод чище, потому что никому никогда не увидеть, как они падают, даже если просидеть без сна всю ночь. Эта вода — прямо с небес. Некоторые считают, что роса — это слезы Божьи, которые Господь проливает на детей своих, пока те спят. Через капли холодной росы дух гор войдет в сердце кинжала, который тогда вечно будет служить лишь благим целям. Матиас сунул щипцы для закаливания в угли и раздувал мехи, пока утолщенные на концах щипцы не засветились оранжевым светом.

— Мэтти, почему волки нас боятся?

— Они боятся, что мы станем охотиться на них и убьем.

— А почему мы станем охотиться на них и убьем?

— Потому что они убивают наших овец. И еще потому, что в их шкурах тепло ходить зимой. Поэтому отец носит волчью шубу.

— Наш отец убил волка?

Кристофер в самом деле убил волка, но это был рассказ не для детских ушей. Матиас отер золу с клинка и положил его рядом с огнем. Он понимал, что от Бритты так просто не отмахнуться, но сейчас все внимание необходимо было сосредоточить на кинжале.

— Почему бы тебе не спеть для меня песенку? — сказал он. — Тогда твоя песня станет частью стали, так же как и ты сама, и этот клинок будет не только моим, но и твоим тоже.

— Какую песенку? Скорее, Мэтти, скажи какую?

Он посмотрел на нее, увидел, как зарделось от радости ее лицо, и задумался на секунду: может быть, он обрек ее на вечную связь с этим кинжалом, по крайней мере в ее воображении?

— «Ворона», — ответил он.

Эту песню пела им мать, и Бритта вызвала всеобщее изумление, когда в трехлетнем возрасте научилась играть ее на дудочке. В песне говорилось о принце, превращенном в ворона злобной мачехой, и о принцессе, которая, рискуя жизнью своего единственного ребенка, вернула ему человеческое обличье. Несмотря на череду мрачных событий, все заканчивалось благополучно — правда, Матиас больше не верил этой сказке, как верил когда-то. А вот Бритта до сих пор считала истиной каждое слово. Она запела высоким, дрожащим голоском, и вся сумрачная кузница наполнилась светом ее безгрешной души. Матиас был рад, что попросил ее спеть. Их отец, Кристофер, постоянно говорил ему, что человеку никогда не понять до конца загадки металла. И если клинок, выкованный в метель, отличается от клинка, сделанного при солнечном свете, — а кто станет сомневаться, что так оно и есть? — то разве чудесное пение Бритты может пройти бесследно?

Пока Бритта пела, он совершенно сосредоточился на последнем закаливании. Он взялся за рукоятки щипцов и схватил их раскаленными челюстями кинжал. Он добивался твердости, хотя твердость сама по себе еще не означает силы. Когда весь кинжал стал темно-синим, он застучал по нему молотком, придавая стали еще более темный оттенок. На самом кончике кинжала он оставил кусочек бледно-голубой стали — цвета неба в первое утро нового года. И все время, пока он работал, Бритта пела свою песню, Ворон завоевывал сердце принцессы, а в сердце Матиаса крепла уверенность, что отец действительно будет гордиться его кинжалом. Он сунул перегревшиеся щипцы в воду и взял другие, холодные, снова разложил слой угля, присыпал золой и поместил на него кинжал, подложив под кончик клинка сырой уголь. Когда лезвия сделаются такого же цвета, как волосы их матери, приобретут насыщенный медный оттенок, он вынет кинжал и понесет навстречу росе — и моменту истины. Он смотрел на сталь так, словно от этой полоски металла зависело его место во вселенной, поэтому и не услышал звука, с которым тело Бритты упало на пол. Услышал только, что песня внезапно оборвалась.

Он бросил через плечо:

— Бритта, только не останавливайся сейчас. Мы почти закончили.

Да, оттенки металла менялись, словно рождалось алхимическое золото, но ничто не нарушало молчания; он всем существом жаждал песни, потому что знал, понимал теперь всей душой — ее голосом куется именно этот кинжал, а никакой другой; этот клинок действительно не только его, но и ее тоже, они оба вложили в металл частицы своей души, придавая тем самым клинку благородство. Он отвернулся от горна, все еще удерживая в руках щипцы и ища глазами ее глаза.

— Мы почти закончили! — повторил он.

Он увидел, что Бритта распростерлась на земляном полу.

Голова расколота пополам, словно разбитый кувшин вина. Куртка, которую он на нее накинул, сползла с плеч. Ночная рубашка почернела от похожей на патоку жидкости, ручьями стекающей по светлым соломенным волосам.

А над ней, с безразличным лицом огородника, убившего лопатой крота, стоял коренастый парень с жидкой бородкой, на полголовы ниже Матиаса. Он был замотан в многочисленные драные тряпки, на голове — грязная зеленая шапчонка. У бедра он держал короткий кривой меч, испачканный черной липкой жидкостью с приставшими к ней обрывками волос Бритты. Когда этот парень оторвал взгляд от мертвой девочки, глаза его были холодны, как камни. Его блуждающий взгляд задержался на Матиасе не дольше, чем на наковальне и инструментах. Он пролаял вопрос на незнакомом языке.

Матиас стоял, ссутулившись, перед пышущим жаром горном, но в душе он ощущал лед и пустоту. В нем не осталось воздуха. Не осталось воли. Не осталось ничего — все знакомые чувства покинули его. Какая-то часть разума Матиаса спросила: неужели именно такие ощущения переживает клинок во время закаливания? И он нашел спасение в огне, где кое-что, как он знал, дожидалось его. Он развернулся и взглянул на свой кинжал, увидел, что лезвие приобрело цвет волос их матери: насыщенный медный цвет расползался по краям, подбираясь к темно-синей середине. Он чувствовал, что время последней закалки ускользает от него, а вместе с ним и все волшебство, порожденное им с Бриттой, а значит, и отец не станет гордиться, когда увидит их творение. Матиас не может бросить все просто так. Он сомкнул щипцы на рукоятке кинжала и стряхнул с него угли. Затем развернулся.

Убийца уставился на него. На лице этого оборванного юнца ничего не отражалось, пока он не увидел, что держит в руках Матиас. Пронзивший его ужас выдавал юный возраст убийцы, но не вызывал сострадания. Словно по собственной воле, кинжал рванулся вперед, разрезая на ходу задрожавший воздух. Матиас сделал первый шаг ногами, налитыми свинцом. Второй шаг его заставила сделать ярость, сжимавшая горло. Третий шаг сделала клокочущая в нем ненависть, толкающая вперед и его, и кинжал. Парень выкрикнул что-то на своем языке, и Матиас всадил кинжал ему в живот. Когда он пригвоздил врага к стене, плоть зашипела от прикосновения стали, и вонь горящей шерсти и сала заполнила горло; холодные камни глаз на перекошенном лице полезли от ужаса из орбит. Убийца закричал и выронил меч, схватился за кинжал и снова закричал, потом закричал еще раз, до мяса ободрав ладони о раскаленные докрасна щипцы. Матиас зажал левой рукой рот врага. Он нажимал на щипцы, пока их челюсти не вошли в выпирающий живот, а кончик кинжала не наткнулся на что-то, похожее на кость. Потом он начал молиться:

— Святая Дева, Матерь Божья, помолись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти…

Горло парня конвульсивно дергалось, выталкивая струйки крови, которая текла Матиасу на пальцы. Он нажал еще сильнее. Кровь хлынула из раздувающихся ноздрей, обожженные до мяса руки цеплялись за щипцы, широкая грудь сотрясалась в непроизвольных судорогах. Свет в выкатившихся глазах начал угасать, судороги слабели.

Матиас ощутил, как что-то изошло из тела и исчезло в безмолвии, от которого у Матиаса по спине прошел озноб. Что-то, что существовало, теперь исчезло. Парень обмяк — Матиас еще никогда не держал такой тяжести. Лицо, уткнувшееся ему в руку, было белым, как у херувима. Полузакрытые глаза стали тусклыми и мутными, словно глаза свиной головы на прилавке мясника. Вот, значит, какая она, смерть, вот что такое убийство.

Матиас произнес:

— Аминь.

И подумал: «Закалка».

Он высвободил кинжал. Клинок до самой рукояти дымился, черный, как грех. Матиас отпустил сложившееся пополам тело и больше не смотрел на него. В далеком лае собак он различал хриплые крики на неведомом языке и вопли ужаса. Бритта лежала в дверях, окровавленная и неподвижная. Из нее тоже ушло что-то, что было в ней прежде. Щипцы у него в руке задрожали, колени тоже. Внутри что-то оборвалось, зрение затуманилось. Он огляделся, ища защиты в том, что так хорошо знал. Горн, инструменты, огонь. Он стер с дымящегося кинжала кровь влажной тканью, но черный оттенок сохранился, и почему-то Матиас знал точно, что клинок останется черным навсегда. Сталь была слишком горяча, чтобы взять кинжал в руку. Он с отвращением думал о том, что может снова пустить его в ход, потому как в перевернувшемся с ног на голову мире он не мыслил себя без своего искусства. Он намочил тряпку в холодной воде и обернул ею рукоятку. Но потом он замешкался.

Из хаоса за дверями кузницы выделялся один голос. Он звучал ближе других, и обращался он к Богу, но не к Его милосердию. Напротив, он взывал к Его гневу и Его мести. Это был первый голос, пробившийся в сознание Матиаса. Голос принадлежал его матери.

Матиас сжал мокрую рукоятку. Жар был терпимый. Последняя закалка сделана не в чистой росе, а в крови убийцы, и если теперь судьба и характер кинжала стали не такими, как он задумывал, то же самое произошло и с ним самим. И подумал он тогда, как часто думал потом: а ведь не возьмись он ковать этот дьявольский клинок, его любимых людей не постигла бы злая участь. Он искал в себе ту душу, с которой проснулся, и не нашел. Он искал слова молитвы, но язык отказывался шевелиться. Что-то было отнято у него, о существовании чего он и не подозревал, пока оставшаяся зияющая пустота не начала тоскливо взывать к нему. Но то, что ушло, — ушло, и даже Господь Бог не смог бы его вернуть. Гнев матери потряс Матиаса. В гневе, не в раскаянии, решила она принять смерть. Ее ярость призывала его. Он подошел к двери, остановился, чтобы накрыть Бритту своей курткой. Бритта хотя бы умерла такой, какой была, с песней на устах, с радостью созидания в сердце. В кинжале рядом с дьяволом присутствовал и ангел. Ангел забрал Бритту с собой. А Матиас взял с собой и ангела, и дьявола.

Он вышел в холод. Пар поднимался от черного кинжала, зажатого в кулаке, словно в кузницу вел подземный ход из самого ада, а сам он был демоном-убийцей, только что пришедшим на землю. Во дворе было пусто. В небесах над горной грядой висело окрашенное багровым цветом облако. От деревни тянулись к небу струйки дыма, а вместе с ними — крики отчаяния и языки огня. Он пошел по камням, больной от страха. Страха перед тем, что негодяи могут сделать с матерью. Страха стыда. Трусости. Осознания того, что ему ее не спасти. Страха перед той тьмой, которая поселилась теперь в его душе. Но вместе с тьмой пришла необузданная сила, не знающая ни компромиссов, ни колебаний.

«Окунись в меня», — требовала темнота.

Матиас развернулся и посмотрел на кузницу. Впервые в жизни он увидел в ней грязную каменную лачугу. Грязную каменную лачугу, где лежало тело его сестры, где лежал труп человека, которого он убил.

«Как клинок в закалку, окунись в меня».

В кухне маленькая Герда лежала, скорчившись на камнях очага. Черты ее лица были искажены растерянной гримасой, мутная лужа крови дымилась среди углей. Матиас распрямил ее тонкие ручки и ножки, опустился на колени, поцеловал ее в губы и накрыл тело сестры одеялом, под которым она спала. Он окунулся в темноту. Дверь в противоположной стене разгромленной комнаты болталась на одной петле. Он подошел ближе и заметил деревенского священника, отца Георгия, которому помогал в алтаре воскресными утрами. Отец Георгий кричал на невидимых нападающих, подняв обеими руками распятие. Приземистый человек ударил его по шее, и отец Георгий упал. Матиас подошел ближе. Что это за человек, если он способен убить священника? Затем Матиас замер и отвернулся, его разум отказался принимать то, что он увидел.

Он заморгал, хватая ртом воздух, и невозможное видение вернулось. Обнаженное тело матери, бледные груди и крупные темные соски. Белый живот, волосы между ног. От стыда все в нем перевернулось, его охватило желание бежать. Через двор, за кузницу, в лес, где его никогда не найдут. Но темнота, ставшая теперь его единственным проводником и наставником, заставила его развернуться и посмотреть еще раз.

Лошадь, утыканная стрелами, умирала, лежа на боку. Она мотала крупной головой — глаза ее дико вращались над розовой пеной, лезущей из ноздрей. Возле распростерся кто-то из деревенских, тоже пронзенный стрелами, словно в полете, а рядом с ним в луже крови лежал отец Георгий. Кинутая на тело лошади, будто на какое-то непристойное ложе, лежала мать. Ее медные волосы разметались по сторонам — она отбивалась от четырех бранящихся мужчин, пытающихся держать ее за руки и за ноги. Ее озябшее, мраморно-белое обнаженное тело все покрылось царапинами и синяками от хватавших ее грубых пальцев. Лицо искажено. Оскаленные зубы окровавлены. Пронзительно-синие глаза метали молнии. Она не видела Матиаса, и, хотя часть его существа жаждала, чтобы эти дикие синие глаза нашли его, он понимал: если мать узнает о его присутствии, это знание лишит ее силы сопротивляться, а яростное сопротивление было последним даром матери сыну.

Один из них ударил ее по голове, заорал ей в ухо, она обернулась и плюнула ему в лицо — слюна ее была красной, с кровью. Пятый человек стоял на коленях между ее ногами, спустив штаны. И все они орали — друг на друга, на нее — на своем пронзительном незнакомом языке. Один из них ковырял пальцем в носу. Они насиловали женщину, вытащенную в полусне из постели, но ухватки у них были как у пастухов, вытаскивающих увязшую в болоте корову: они размахивали руками, сыпали проклятиями, ободряюще орали и давали советы; они не сознавали творимого зла, на их лицах не отражалось ни стыда, ни жалости. Негодяй, стоявший на коленях, потерял терпение, потому что она упиралась коленом ему в грудь и не давала войти в себя. Он выхватил из сапога нож, толкнул ее назад, прицелился и всадил нож ей в сердце. Никто не пытался его остановить. Никто не стал возмущаться. Мать замерла, голова ее запрокинулась. Матиас хотел зарыдать, но весь воздух застыл у него в груди. Негодяй бросил нож, потянулся рукой себе в промежность, сунул в ее тело что-то жесткое и начал двигаться взад-вперед. Должно быть, кто-то из них сказал что-то смешное, потому что все захохотали.

Матиас сдержал слезы, которых не заслужил. Он не смог спасти сестер. Он не оправдал надежд отца. Тело матери осталось на поругание скотам. Один он уцелел, бездомный, бессильный и потерянный. Он очнулся, поняв, что воткнул острие кинжала себе в ладонь. Кровь казалась особенно яркой по сравнению с грязной коркой, покрывавшей пальцы. Боль была настоящей и пронзительной, от нее прояснилось в голове. Мать отказала им в том, что они хотели заполучить даже больше, чем ее плоть, — ее поражение и унижение. Ее поруганную гордость. Желание оказаться рядом с ее душой охватило Матиаса. Желание умереть и в смерти обрести единение с ней, связь, которая казалась ему более ценной, чем сама жизнь. Он прижал кинжал к руке так, чтобы его не было видно. Не испытывая ненависти — хотя клинок до сих пор был теплым, его кровь была холодна, — он погрузился в жестокость, требуя себе свою долю.

Первый насильник дернулся и застонал в животном спазме; остальные одобрительно заворчали, и он поднялся на ноги и покачнулся, путаясь ногами в спущенных штанах. Второй скот опустился на колени, чтобы войти в его мать, а оставшиеся трое щупали ее груди и бедра, возбуждая себя в ожидании своей очереди. Все, кроме второго, посмотрели на Матиаса. Они увидели перед собой всего лишь испуганного ребенка. Со стороны деревни доносился топот копыт — этот звук беспокоил их гораздо сильнее. Зато Матиаса он совершенно не волновал. Тьма залила его изнутри, и он ощутил себя свободным.

Он окунулся во тьму.

После молота и клещей кинжал казался тонким, как бумага, но Матиас дважды проткнул им спину первого насильника, словно его ребра были сделаны из соломы. Негодяй вздохнул; штаны сползли ему на лодыжки. Он упал на четвереньки, выставив голый зад, и уперся взглядом в землю между собственными локтями, дыша тяжело, как измученный жарой пес. Матиас пинком сбил его в грязь и снова окунулся в темноту.

Второй враг возился между разведенными в стороны ногами матери. Он знал, что ему нечего опасаться, пока Матиас не сбил с его головы шапку, не схватил его за волосы и не оттащил назад. Матиас успел заметить в его глазах недоуменное и обиженное выражение, как у ребенка, у которого внезапно отобрали банку с вареньем. А потом он всадил кинжал в повернутую к нему щеку, выдернул и всадил снова. Глаз врага выпучился, выпрыгнул из глазницы и закачался на ниточке. Поднимая и опуская руку — словно работая кузнечным молотом, — он превратил это детское лицо в сплошную рану. Его сжатый кулак пачкался о вопящую маску каждый раз, когда кинжал натыкался на зубы, на язык, на кость. Он снова и снова пронзал дрожащие ладони, которые выставил перед собой враг, пытаясь защититься.

Матиас остановился и стал хватать ртом воздух — он забыл, что нужно дышать. Поглядел на оставшихся трех дьяволов: оказалось, они смотрят на него, разинув рты. Беззвучный крик вылетел из горла Матиаса: сейчас он был больше животным, чем эти твари. Он отшвырнул завывающего ослепленного человека в грязь. Оставшиеся трое попятились, отступая вдоль тела лошади, один из них пришел в себя, достал из-за спины лук. Дрожащей рукой потянул из колчана стрелу, но та упала на землю. Матиас отвернулся и посмотрел на мать, безумие оставило его. Он опустился на колени, взял ее руку и прижал загрубевшие от работы пальцы к своей щеке. Пальцы были еще теплые, и надежда ножом уколола его сердце. Он поглядел на мать, но ее синие яростные глаза смотрели невидящим взглядом. Матиас задыхался, вжимаясь лицом в ее ладонь. Топот копыт ударял прямо в уши, но ничто в мире не заботило его. От этого мира он хотел лишь одного — прикосновения руки матери.

Его голова дернулась от грохота, похожего на раскат грома. Негодяй, пытавшийся зарядить лук, рухнул на землю. Череп его треснул, серая жижа потекла ему на плечи, когда он свалился. Двое уцелевших насильников упали на колени среди струй синего дыма, забормотали как безумные и стали бить лбами в грязь.

Матиас обернулся, и перед ним предстало невиданное зрелище.

Человек, который был больше похож на бога, восседал на сером арабском жеребце; в струйках белого пара, вырывающегося из ноздрей животного, оба, и конь и человек, казались сказочными призраками. Всадник был молод, горд и темен лицом, с высокими тонкими скулами, с бородой, похожей на наконечник копья. На нем был багровый кафтан, подбитый и украшенный соболиным мехом, широкие красные штаны и желтые сапоги, по снежно-белому тюрбану рассыпаны бриллианты, вспыхивающие от каждого движения. На поясе висел кривой меч, рукоять и ножны которого казались живыми от мерцающих на них драгоценных камней. В руке он держал дымящийся длинноствольный пистолет, инкрустированный серебром. Он глядел своими карими глазами в глаза Матиаса, и в его взгляде читалось что-то похожее на восхищение и даже нечто большее. Матиасу показалось — хотя этого никак не могло быть, — что в глазах незнакомца сквозит любовь.

Всадник не отводил карих глаз, а Матиас не моргал. И в этот миг душа всадника и душа мальчика потянулись друг к другу и переплелись, по причине, которой никто не мог объяснить, и с силой, которой никто не мог противостоять, потому что такова была воля Господня.

Со временем Матиас узнал, что воин этот был капитаном Сари Бейрака, самого древнего и доблестного отряда воинов султана, и что зовут его Аббас бен-Мюрад. Потому что он все-таки просто человек. Человек, в чьем сердце не было и следа злобы.

Позади капитана остановились еще два багровых всадника. На улице за их спинами жители деревни тушили пожар, отчаянно метались взад-вперед, вытаскивая из домов пожитки, спасая из огня детей и стариков. Пробиваясь, как сквозь стадо овец, дюжина других красных всадников древками копий и кнутами быстро усмирила мародерствующих солдат. Аббас убрал пистолет в притороченный к седлу чехол. Он посмотрел на лежащее поперек лошади обнаженное и растерзанное женское тело. Снова поглядел на Матиаса и заговорил. Он говорил не на том языке, на каком говорили те дьяволы, и, хотя Матиас не знал слов, он понял вопрос.

— Это твоя мать?

Матиас глотнул и молча кивнул.

Аббас увидел кинжал у него в руке, заметил прилипшую к телу, пропитанную кровью рубаху. Аббас поджал губы и покачал головой. Он поглядел поверх Матиаса, и Матиас обернулся: первый негодяй, которого он ткнул кинжалом, лежал неподвижно. Второй, полуголый, корчился в грязи, ослепленный, лишенный лица, и скулил от жалости к себе, шевеля разорванными губами. Аббас махнул рукой. Один из сопровождавших его всадников выехал вперед, вытащив меч; Матиас в восхищении уставился на безупречный дамасский клинок. Всадник остановился над хнычущим негодяем, наклонился вперед. Узорчатый меч взлетел, опустился почти беззвучно, и окровавленная голова покатилась в канаву.

Аббас подъехал к Матиасу поближе и протянул руку.

Матиас выпустил руку матери, вытер кинжал об рукав, снял с рукояти тряпку, вытер и рукоять. Взял кинжал за кончик и протянул Аббасу. Он не ощущал страха. Когда Аббас коснулся оружия, его брови изумленно поднялись. Он плашмя положил кинжал на ладонь, и его удивление усилилось. Матиас понял: это потому, что сталь еще не остыла. Аббас указал на кинжал.

— Твоя работа?

И снова Матиас понял вопрос, хоть и не понял слов. Он кивнул. И снова Аббас поджал губы. Он подъехал к дому, подался вперед в седле, вогнал кинжал на три дюйма в щель между косяком двери и стеной и с силой надавил на рукоять. Матиас вздрогнул, когда кинжал согнулся — согнулся гораздо сильнее, чем осмелился бы согнуть его он сам, рукоять пошла почти параллельно стене, — и страх пронзил его до кишок, что сейчас сталь треснет, но сталь не треснула. И когда Аббас отпустил рукоять, клинок принял прежнюю форму. Аббас выдернул кинжал, еще раз осмотрел его, взглянул на Матиаса. Они оба знали, что мальчику удалось выковать настоящий шедевр. Затем кинжал исчез в складках капитанского доломана, и Матиас понял, что больше никогда его не увидит.

Аббас отдал несколько приказов, Матиас проследил, как второй его лейтенант развернул коня и ускакал. Первый лейтенант, который так и не вложил в ножны дамасский меч, шагом подъехал к двум стоящим на коленях насильникам — тем, чья похоть так и не была удовлетворена. Они бормотали, умоляли, кланялись; он тычками заставил их пуститься бегом по улице, подгоняя уколами меча в спину.

Аббас развернулся и потянулся к задней луке седла, достал и раскатал белоснежное одеяло и перебросил его Матиасу. Матиас поймал одеяло. Оно было сделано из тончайшей ягнячьей шерсти. Матиас ни разу за всю жизнь не держал в огрубевших руках ничего столь прекрасного, столь нежного, он даже побоялся испортить вещь своим прикосновением. И недоуменно смотрел на Аббаса, сбитый с толку его даром. Аббас указал на тело матери, растянутое, словно туша на бойне, поруганное.

Матиас ощутил, как комок подступил к горлу, глаза наполнились слезами, ибо даром было не одеяло, а дань уважения к женщине, и доброта Аббаса тронула Матиаса до глубины души. Но на лице капитана появилось предостерегающее выражение, и Матиас интуитивно его понял. Он сдержал слезы, не позволил им пролиться. И Аббас, заметив это, снова восхитился мальчиком и кивнул. Матиас повернулся, развернул одеяло, оно опустилось ласковым покровом на тело матери. Слезы снова подступили к горлу, когда она навеки исчезла под ним, и он снова сдержал их. Она была мертва, но в то же время и не мертва, ведь она наполнила его сердце безграничной любовью, и он подумал, что, наверное, сейчас она на небесах, и еще: позволит ли ему Господь когда-нибудь снова увидеться с ней? Потом он услышал голос Аббаса и обернулся. Аббас повторил фразу. И, не понимая ни слова, Матиас понял исходящее от нее утешение. Он запомнил, как звучали эти слова. В следующие месяцы он слышал их много раз и узнал, что они означают.

— Всякая плоть есть прах, — сказал Аббас.

Из седельной сумки Аббас достал книгу. Зеленая кожа переплета была украшена волшебным золотым узором, и, словно позволяя Богу направить его руку, Аббас раскрыл ее наудачу. Он пробежал глазами открывшуюся страницу и замер, словно натолкнувшись на что-то возвышенное, священное, искомое. Оторвав взгляд от книги, он указал на мальчика.

— Ибрагим, — сказал он.

Матиас смотрел на него, не понимая.

Аббас снова указал на него нетерпеливым жестом:

— Ибрагим.

Матиас понял, что это его новое имя, которым собирается звать его капитан. На самом деле это было имя, которое избрал для него Аллах, ибо открытая наугад книга была Священным Кораном. Матиас заморгал. Матери больше нет. Бритты и Герды нет. Дома тоже нет. Отец вернется к зияющей пустоте на том месте, где оставил хозяйство и родных. Багровый капитан ждал, восседая на высоком арабском коне. Матиас указал на себя пальцем.

— Ибрагим, — сказал он.

Теперь и имени, которое дал ему отец, тоже не было.

Аббас кивнул, закрыл священную книгу и убрал ее. Лейтенант вернулся с оседланной лошадью и передал поводья Матиасу. Матиас понял, что ему предстоит уехать вместе с красными всадниками и огромный мир разверзнется перед ним, словно бескрайняя пропасть. Аббас не оставил ему выбора. Или, наоборот, Матиас был избран. Он не колебался. Он сел на коня, ощутив под собой его жизненную силу; с такой высоты мир выглядел уже иначе и гораздо величествен нее, чем он ожидал. Он наклонился к уху коня и, как научил его отец, прошептал, словно перед заменой подков: «Не бойся, мой друг».

Аббас поехал, лейтенант вслед за ним. Матиас поглядел вниз на накрытое одеялом тело и подумал об отце. Ему никогда не узнать той магии, которой мог бы научить его отец, той любви, которая была самым сильным его волшебством. Сломайся черный клинок или позволь Матиас слезе покатиться по щекам, возможно, всадники оставили бы его хоронить убитых. Но он не мог этого знать: ведь он был еще ребенок. Матиас подавил душевную боль и пустил своего нового коня вскачь. Он ни разу не оглянулся. Хотя и этого он тоже не знал, Война была теперь его хозяйкой, его ремеслом, а Война ревнива, она требует любви только для себя одной.

Когда они ехали по улице, мимо пылающих домов и деревенских жителей, отводящих глаза, Матиас увидел останки тех двух дьяволов. Их обезглавленные тела плавали в больших мутных лужах крови, а побелевшие глаза отрубленных голов глядели в землю. Отрезвевшие товарищи мародеров мрачно строились под ружьями турецких командиров. Эти люди, узнал потом Матиас, были наемниками, которые собрались под знамена султана в поисках богатств: безземельные неудачники и преступники, валахи и болгары, грязная пена, отребье без понятия о дисциплине, без военных навыков, ждущее от войны лишь наживы. Казнь должна была продемонстрировать, что они покусились на собственность султана: ведь все, что есть на этой земле, принадлежит ему. Каждое зернышко пшеницы, каждая чарка вина, каждая овца, каждый мул, каждый житель деревни. Любой мужчина, женщина и ребенок. Каждая капля дождя, которая упадет на землю. Все это принадлежало его августейшему величеству, как принадлежал теперь и юный Ибрагим.

Вот так в год 1540-й Матиас, сын кузнеца, стал девширме, как называли христианских юношей, захваченных во время завоеваний и включенных в число «рабов ворот». Через множество диковинных земель предстояло ему проехать, множество странных вещей повидать, прежде чем сказочные минареты старого Стамбула поднялись впереди, сияя на солнце своими золотыми полумесяцами. Поскольку он сделался убийцей прежде, чем стал мужчиной, ему предстояло учиться в эндеруне, внутреннем дворе Топкапы-Сарая. Он присоединится к пылкому братству янычаров.[2] Он изучит странный язык, традиции и многие военные искусства. Он узнает, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его, он будет жаждать биться и умереть во имя Аллаха. Ибо неведомая судьба, навстречу которой он ехал, обрекла его на то, чтобы посвятить жизнь тени Господа на земле, падишаху Белого моря и Черного, спасителю всех народов мира, султану из султанов, королю королей, Законодателю, Великолепному, императору Оттоманской империи, шаху Сулейману.[3]

Часть первая

МИР ГРЕЗ

Воскресенье, 13 мая 1565 года

Крепость Сент-Анджело, Эль-Борго, Мальта

Ситуация, по мнению Старки, была такова.

Самая огромная со времен античности армада, несущая с собой лучшую армию современного мира, отправлена шахом Сулейманом на завоевание Мальты. В случае победы турок Южную Европу захлестнет волна исламского террора. Сицилия будет разграблена подчистую. Мусульманское завоевание Гранады перестанет казаться невероятным. Сам Рим содрогнется. Однако, какие бы еще награды ни ожидали победителя, не было у Сулеймана мечты заветнее, чем истребление рыцарей ордена Иоанна Крестителя, единственного в своем роде отряда лекарей и монахов-воинов, которых одни называли «рыцарями моря», а другие — госпитальерами[4] и которые в эпоху инквизиции сами осмелились называть себя Священной Религией.

Великой турецкой армией командовал Мустафа-паша, который однажды уже разгромил рыцарей, защищенных крепостью неизмеримо более надежной, чем эта, во время знаменитой осады Родоса в 1522 году. С тех пор Сулейман (который, хоть и достиг многого в разных областях, почитал своей священной обязанностью и главной целью политики распространение ислама по всему миру) успел покорить Белград, Буду, Багдад и Табриз. Он захватил Венгрию, Сирию, Египет, Иран, Ирак, Трансильванию и Балканы. Двадцать пять островов Венеции и все порты Северной Африки сдались его корсарам. Его военные корабли сокрушили Священную лигу в Превезе. Только зима заставила его уйти от ворот Вены. Никто не сомневался в исходе последнего объявленного Сулейманом джихада против Мальты.

Кроме, быть может, горстки самих рыцарей.

Фра Оливер Старки, лейтенант-туркопольер из Английского ланга,[5] стоял у окна в кабинете великого магистра. Из этой точки, с высоты южной стены крепости Сент-Анджело, он обозревал сложную географию будущего поля битвы. Три треугольных мыса, окруженных скалами, образовали границы Большой гавани, дома рыцарей моря. Крепость Святого Анджело стояла на вершине первого полуострова, доминируя над главным городом Эль-Борго. Здесь теснились обержи[6] рыцарей, госпиталь «Сакра Инфермерия», орденская церковь Святого Лоренцо, дома горожан, главные доки и склады, щетинились шпилями прочие постройки крошечного метрополиса. Эль-Борго был отгорожен от материка огромной загибающейся крепостной стеной, защитной завесой с множеством укрепленных бастионов, за которой кишмя кишели рыцари и ополченцы, занимающиеся военными учениями.

* * *

Старки поглядел через Галерный пролив на второй клочок земли, Лизолу, где в странном и неуместном спокойствии вращались крылья нескольких дюжин мельниц. Отряды ополченцев дружно развернулись, солнечный свет отразился от их шлемов. Позади них голые мусульманские пленники, скованные попарно, подчиняясь свисткам надсмотрщика, затаскивали блоки известняка на контрфорс Святого Михаила, крепости, которая защищала Лизолу от остального мира. Когда начнется осада, единственным средством связи между Лизолой и Эль-Борго останется хрупкий понтонный мост, протянутый через Галерный пролив. В полумиле к северу, на противоположной стороне Большой гавани, на обращенной к морю оконечности третьего полуострова, стоял форт Святого Эльма. Это самая обособленная крепость: если начнется осада, добраться туда можно будет только по воде.

Повсюду, куда доставал взгляд, велись приготовления к битве. Подготовка фортификаций и учения, рытье окопов, сбор урожая, засолка, закладка в погреба, полировка доспехов, заточка оружия, моления. Старший сержант рычал на копейщиков, грохотали молотки оружейников. В церквях трезвонили колокола, шли девятидневные службы, женщины днями и ночами молились Матери Божьей. Восемь из десяти защитников были обычными крестьянами в самодельных кожаных доспехах и вооруженные копьями. Но, выбирая между рабством или смертью, храбрые и гордые мальтийцы нисколько не колебались. Настроение мрачной решимости повисло над городом.

Какое-то движение привлекло внимание Старки. Пара темнокрылых соколов падала с бирюзового неба, приближаясь к земле; казалось, их падение будет длиться вечно. Но вдруг они остановились, разом взмыли вверх и без всякого видимого усилия исчезли на западном горизонте; в то неуловимое мгновение, когда они растворились в дымке, они показались Старки последними птицами на свете. Голос, прозвучавший в просторной комнате, разрушил грезы лейтенанта.

— Тот, кто не знал войны, не знает и Бога.

Старки слышал этот сомнительный девиз и раньше. И каждый раз он будоражил его сознание. Сегодня он наполнил его страхом, Старки опасался, что уже скоро сможет проверить правдивость этих слов. Он отвернулся от окна, чтобы присоединиться к собранию.

Жан Паризо де Ла Валлетт,[7] великий магистр ордена, стоял перед столом с картами вместе с полковником Ле Масом. Высокому и суровому, в длинной темной рясе с нашитым на нее крестом Святого Иоанна, Ла Валлетту исполнился семьдесят один год. Пятьдесят лет сражений в открытом море закалили его, так что, должно быть, он знал, о чем говорит. В двадцатые годы он пережил кровавую трагедию Родоса, когда потрепанные остатки ордена оказались изгнаны в море на последних своих кораблях. В сорок шесть он на год стал рабом на галере Абдур-Рахмана. Пока остальные приобретали высокое положение в ордене, оставаясь на безопасной земле, Ла Валлетт десятилетиями бороздил море в бесконечных пиратских походах, набивая ноздри табаком, чтобы не ощущать корабельной вони. У него был высокий лоб, совсем уже седые волосы и такая же седая борода. Глаза выгорели на солнце, приобретя цвет камня. Лицо казалось отлитым из меди. Для него весть о грядущем вторжении стала чем-то вроде эликсира молодости из античного мифа. Он бросался в объятия судьбы с пылом любовника. Он был неутомим. Энергия в нем била через край. Он был полон воодушевления. Воодушевления человека, чья ненависть наконец-то может вырваться на свободу без оглядки и сожаления. Что Ла Валлетт ненавидел, так это ислам и творимые им злодеяния. А любил он Бога и Религию. И вот на закате его дней Бог послал Религии благословение в виде войны. Войны в ее высшем проявлении. Войны, выражающей божественную волю. Войны безыскусной и чистой, которую предстоит довести до конца, пройдя через все мыслимые крайности жестокости и ужаса.

Тот, кто не знал войны, не знает и Бога? Христос никогда не благословил бы вооруженной борьбы. Впрочем, временами Старки приходил к убеждению, что Ла Валлетт просто безумен. Безумен от предчувствия необузданной жестокости. Безумен от осознания, что через него течет сила Господа. Безумен, потому что кто еще, кроме безумца, может держать в своей руке судьбу народа и с таким хладнокровием предвидеть гибель тысяч людей? Старки пересек комнату, подходя к двум старым товарищам, которые беседовали перед столом с картами.

— Сколько еще придется ждать? — спросил полковник Ле Мас.

— Дней десять. Неделю. Может быть, и меньше, — ответил Ла Валлетт.

— Я думал, у нас в запасе еще месяц.

— Мы ошибались.

В убранстве кабинета Ла Валлетта отображался суровый характер его хозяина. Никаких гобеленов, картин и изящной мебели, которые были у его предшественников. Вместо них — камень, дерево, бумага, чернила, свечи. К стене прибито простое деревянное распятие. Полковник Пьер Ле Мас прибыл этим утром из Мессины с неожиданным подкреплением из четырехсот испанских солдат и тридцатью двумя рыцарями ордена. Это был плотный, закаленный в боях человек лет под шестьдесят. Ле Мас кивнул Старки и указал на разложенную карту.

— Только философ в силах расшифровать эти иероглифы. Карта, к досаде Старки, который сам занимался тонким искусством картографии, оказалась густо испещренной пометками и значками, придуманными Ла Валлеттом. Орден Святого Иоанна Крестителя делился на восемь лангов, или языков, в соответствии с происхождением их членов: Французский, Прованский, Овернский, Итальянский, Кастильский, Арагонский, Баварский и Английский. Ла Валлетт указывал на защитную стену, которая огибала Эль-Борго огромной каменной дугой с запада на восток, называя, за каким лангом закреплен каждый бастион.

— Франция, — сказал он, указывая на крайний правый бастион как раз рядом с Галерным проливом. Как и Ле Мас, Ла Валлетт был представителем самой воинственной французской провинции, Гаскони. — Затем наш доблестный Прованский ланг, вот здесь, на главном бастионе.

Ле Мас спросил:

— И сколько у нас рыцарей Прованса?

— Семьдесят шесть рыцарей и сержантов. — Палец Ла Валлетта двигался по карте на запад. — На левом фланге ланг Оверни. Затем итальянцы, сто шестьдесят девять копейщиков, за ними Арагон. Кастилия. Германия. Всего пятьсот двадцать два брата откликнулись на призыв к оружию.

Ле Мас наморщил лоб. Число рыцарей было печально мало.

Ла Валлетт добавил:

— С теми людьми, которых привели вы, у нас получается еще восемьсот испанских tercios[8] и четыре десятка джентльменов удачи. Мальтийское ополчение составляет немногим больше пяти тысяч.

— Я слышал, Сулейман послал шестьдесят тысяч гази,[9] чтобы сбросить нас в море.

— Если считать матросов, рабочие батальоны и обслугу — гораздо больше, — ответил Ла Валлетт. — Псы пророка гонятся за нами уже пять сотен лет, от Иерусалима до Крака-де-Шевалье, от Крака-де-Шевалье до Акра, от Акра до Кипра и Родоса, и каждая миля по ходу нашего отступления отмечена кровью, пеплом и костями. На Родосе мы предпочли смерти жизнь, и, хотя для всего мира это история, овеянная славой, для меня это позорное пятно. На этот раз не будет никакого «славного поражения». Нам больше некуда отступать. Мальта наш последний рубеж.

Ле Мас потер руки.

Прошу отрядить меня на пост чести. — Под этими словами Ле Мас подразумевал место, где сосредоточена самая большая опасность. Рубеж смерти. Он был не первым, кто просился туда, должно быть, он знал об этом, потому что добавил: — Вы мой должник.

Старки не знал, на что он намекает, но что-то пронеслось в воздухе между двумя товарищами.

— Мы обсудим это позже, — сказал Ла Валлетт, — когда намерения Мустафы проявятся яснее. — Он указал на крайнюю западную точку фортификационных укреплений. — Вот здесь, у Калькаракских ворот, бастион Англии.

Ле Мас засмеялся.

— Целый бастион одному человеку?

Древний и доблестный Английский ланг, когда-то самый большой в ордене, был уничтожен напыщенным развратником и ересиархом Генрихом VIII.[10] Старки был единственным представителем англичан в ордене Иоанна Крестителя.

— Фра Оливер — наш Английский ланг, — сказал Ла Валлетт. — И еще он моя правая рука. Без него мы бы не справились.

Старки, смущенный, переменил тему разговора.

— А эти люди, которых вы привели с собой, — как вы оцениваете их качества?

— Хорошо обученные, хорошо экипированные, все посвятили свою жизнь Христу, — ответил Ле Мас — Я выжал две сотни добровольцев из губернатора Толедо, угрожая спалить его галеры. Остальных завербовал для нас один германец.

Ла Валлетт удивленно поднял бровь.

— Матиас Тангейзер, — пояснил Ле Мас.

Старки добавил:

— Тот, кто первым сообщил нам о планах Сулеймана. Ла Валлетт уставился в пространство перед собой, словно вспоминая лицо этого человека. Потом кивнул.

— Тангейзер добыл для нас сведения? — уточнил Ле Мас.

— Но не из большой к нам любви — сказал Старки. — Тангейзер продал нам колоссальное количество оружия и боеприпасов, чтобы мы могли вести войну.

— Этот человек — настоящая лиса, — сказал Ле Мас не без восхищения. — Ничто, происходящее в Мессине, не ускользнет от его внимания. И с людьми умеет обходиться. И в бою он был бы нам ценной подмогой — как-никак бывший девширме, тринадцать лет провел в султанском отряде янычаров.

Ла Валлетт заморгал.

— Львы ислама, — произнес он.

Янычары были самыми неукротимыми воинами в мире. Это была элита Оттоманской армии, головной отряд своего отца-султана. Секта янычаров состояла исключительно из юношей, происходивших из христиан, но воспитанных и обученных — как того требовал фанатичный и не ведающий снисхождения дервишский устав Бекташа[11] — нести смерть во имя пророка. Ла Валлетт посмотрел на Старки, ожидая подтверждения.

Старки напряг память, выуживая из нее подробности карьеры Тангейзера.

— Персидские войны,[12] озеро Ван, разгром Сафавидов,[13] разграбление Нахичевани. — Он увидел, как Ла Валлетт заморгал во второй раз. Прецедент налицо. — Тангейзер дослужился до привратника, то есть до капитана, входил в число телохранителей Сулейманова старшего сына.

Ла Валлетт поинтересовался:

— И почему же он ушел из янычаров?

— Этого я не знаю.

— Вы его не спросили?

— Он мне не ответил.

Выражение лица Ла Валлетта изменилось, и Старки почувствовал, что у того зреет какой-то план.

Ла Валлетт обнял Ле Маса за плечи.

— Брат Пьер, мы скоро вернемся к нашему разговору о посте чести.

Ле Мас понял, что его отпускают, и пошел к двери.

— Скажите мне еще одно, — попросил Ла Валлетт. — Вы упомянули, что Тангейзер умеет обходиться с людьми. А как насчет женщин — с ними тоже?

— Ну, у него служит восхитительная компания весьма видных девиц. — Ле Мас покраснел, устыдившись собственного воодушевления, поскольку все прекрасно знали, что он сам время от времени пускается в любовные похождения. — Причем, должен заметить, это не продажные женщины. Тангейзер не принадлежит ни к одному священному ордену, и на его месте… то есть, если человек имеет вкус к женщинам, и, заметьте, хороший вкус, лично я не стану его за это осуждать.

— Спасибо, — сказал Ла Валлетт. — Я тоже не стану.

Ле Мас закрыл за собой дверь. Ла Валлетт подошел к своему креслу.

— Тангейзер. Это не дворянская фамилия.

Претендующий на вступление в число рыцарей ордена Святого Иоанна Иерусалимского кандидат должен был доказать, что в крови его предков течет хотя бы одна шестнадцатая благородной крови. И великий магистр свято верил, что это лучший способ отбора.

* * *

Старки ответил:

— Тангейзер[14] — это его nom de guerre, боевое имя, заимствованное, насколько я понимаю, из германской легенды, — он взял его, когда служил герцогу Альбе[15] во время франко-испанских войн.

— Если Тангейзер провел тринадцать лет среди львов ислама, он знает о нашем враге, о его тактике, устройстве войска, настроениях, моральных устоях, больше, чем кто-либо в лагере. Я хочу, чтобы он был на Мальте во время осады.

Старки был ошеломлен.

— Фра Жан, но с чего бы ему вдруг присоединяться к нам?

— Джованни Каструччо отправляется в полдень в Мессину, на «Куронне».

— Каструччо не сумеет уговорить Тангейзера.

— Верно, — согласился Ла Валлетт. — С ним поедете вы. Когда Каструччо вернется, вы тоже вернетесь на Мальту с этим германским янычаром.

— Но я буду отсутствовать дней пять, а у меня здесь бесчисленное множество дел…

— Мы постараемся обойтись без вас.

— Тангейзер не встанет на нашу сторону, если мы притащим его сюда в цепях.

— Так придумайте другой способ.

— А почему его присутствие так важно?

— Возможно, оно не так уж и важно. Но тем не менее.

Ла Валлетт поднялся. Он вернулся к карте и осмотрел земли, на которых уже скоро тысячи людей сложат свои головы.

— Война за нашу Священную Религию будет выиграна или проиграна не благодаря какому-то могучему удару, — произнес он. — Не будет никаких блистательных или хитроумных маневров, не будет ни Ахиллеса, ни Гектора, ни Самсона с его ослиной челюстью. Верить в подобные легенды может только крайне недалекий человек. В нашей войне будет множество мелких ударов, множество незаметных героев — наших мужчин, женщин и детей, и никто из них не будет знать, чем все завершится, и лишь немногие доживут до конца, чтобы увидеть все собственными глазами.

В первый раз Старки уловил в глазах Ла Валлетта что-то похожее на угрозу.

— В плавильном тигле Господа рождаются неисчислимые возможности, и только Бог будет знать в конце, кто именно переломил ход войны: был ли это рыцарь, погибший в проломе стены, или же мальчик-водонос, утолявший его жажду, а может быть, пекарь, который давал ему хлеб, или же пчела, ужалившая в глаз его врага. Вот что окажется в итоге на весах войны. Вот почему я хочу, чтобы Тангейзер был здесь. С его знаниями, его мечом, его любовью к туркам — или ненавистью.

— Простите меня, фра Жан, но я совершенно уверен, что Тангейзер не поедет.

— А леди Карла до сих пор засыпает нас письмами?

Старки заморгал от этого non sequitur[16] и от тривиальности темы.

— Графиня Пенотье? Да, она все еще пишет, эта женщина не понимает смысла слова «нет», но при чем тут она?

— Используйте ее как приманку.

— Для Тангейзера?

— Этот человек любит женщин, — сказал Ла Валлетт. — Пусть полюбит и эту.

— Я никогда не встречался с графиней, — запротестовал Старки.

— В юности она славилась исключительной красотой, которой годы, я уверен, мало повредили, если повредили вообще.

— Очень может быть, но, если оставить в стороне все остальное, графиня женщина благородного рода, а Тангейзер, он… Он едва ли не варвар…

Выражение лица Ла Валлетта пресекло возможность дальнейшей дискуссии.

— Вы отправитесь на «Куронне». И вернетесь на Мальту с Тангейзером.

Ла Валлетт положил руку Старки на плечо и проводил до двери.

— Будете уходить, пришлите ко мне инквизитора.

Старки моргнул.

— Я не удостоен чести присутствовать при вашем разговоре?

— Людовико отбудет вместе с вами на «Куронне». — Ла Валлетт заметил смятение Старки, и на лице его появилась столь редкая для него улыбка. — Фра Оливер, знайте, что вас горячо любят.

Людовико Людовичи, судья и правовед священной конгрегации, восседал за дверью в приемной с невинной безмятежностью, как лик святого на иконе, и перебирал пальцами бусины четок. Он посмотрел Старки в глаза без всякого выражения, и на миг Старки лишился способности говорить.

Людовико было лет сорок, как и Старки, но волосы за тонзурой апостола Павла[17] были цвета воронова крыла, и он явно не лишился пока ни единой пряди. Лоб его был гладок, лицо лишено растительности, и вся его голова производила впечатление вырезанной из камня скульптуры, созданной некими первозданными силами. У него был длинный торс и широкие плечи, он был в белом наплечнике с черным капюшоном, обозначающим принадлежность к ордену доминиканцев.[18] Глаза его блестели обсидиановыми бусинами, в них не было ни намека на угрозу или сочувствие. Они взирали на падший мир так, словно наблюдали его со времен Адама, — с искренностью, исключающей любую возможность радости или страха, и со сверхчеловеческой проницательностью, как будто постигая самую суть каждого, кто оказывался предметом их изучения. И за всем этим застыла тень невыразимой тоски, сожаления, создающего впечатление вечного траура — словно он когда-то видел лучший мир и знал, что уже никогда не увидит его снова.

«Сделай меня хранителем тайн твоей души, — словно говорили бездонные черные глаза. — Возложи на меня свое бремя, и жизнь вечная будет тебе обеспечена».

Старки ощутил разом и острое желание вверить себя его заботам, и какое-то нездоровое волнение. Людовико был особым легатом Папы Пия IV[19] к мальтийской инквизиции. Он проезжал тысячи миль в год, выискивая ереси. Среди прочих его подвигов поминали осуждение Себастьяно Моллио, прославленного профессора Болонского университета, — его сожгли в Кампо-дель-Флор. Это он, Людовико, направлял герцога Альберта Баварского,[20] железной рукой восстановившего истинную веру. Во время очищения Пьемонта он отправил целый караван узников, несущих в знак покаяния горящие свечи, на аутодафе в Рим. Однако смирение Людовико было глубоким, слишком глубоким, чтобы казаться наигранным. Старки никогда не видел, чтобы кто-то нес бремя огромной власти так легко. Задачей Людовико на Мальте было искоренить лютеранскую ересь в ордене иоаннитов, но он не произвел пока ни одного ареста. И из-за подобного бездействия все боялись его еще сильнее. Хочет ли Ла Валлетт просто отправить Людовико на безопасную Сицилию? Или же ведутся какие-то новые интриги? Старки осознал, что неприлично долго изучает легата.

Он поклонился и произнес:

— Его высокопреподобие великий магистр ожидает вас.

Людовико поднялся. Стремительным движением под стук бусин завязал на талии нитку «священного розария». Не говоря ни слова, прошел мимо Старки в кабинет. Дверь закрылась. Облегчение, которое испытал Старки, было испорчено мыслью о предстоящих ему двух днях путешествия в обществе доминиканца. Он отправился к себе на квартиру, чтобы собраться в путь. Он не был мастером ловких интриг и обмана, но в нынешние времена только дурак путал служение Господу с моралью. Он любил Ла Валлетта. Он любил Религию. Служа им, Старки был готов совершенно на все — пусть даже расплачиваться придется его душе.

* * *

Вторник, 15 мая 1565 года

Вилла Салиба, Мессина, Сицилия

«…Говоря коротко, военные соображения по-прежнему не оставляют мне возможности позволить Вам прибыть на остров Мальта. Однако же я могу предложить Вам иное средство для осуществления Вашего самого заветного желания.

В порту Мессины есть один человек по имени Матиас Тангейзер, чье происхождение слишком запутанно, чтобы проливать на него свет в письме. Достаточно сказать, что он шагает по жизни под ритм своего собственного барабана. Поскольку он выходец из низов, он мало почитает законы, и ходят слухи, будто он безбожник или даже хуже того, но я ручаюсь, что он человек слова, и у меня нет причин подозревать, что он может нанести Вам какую-либо обиду. Равным образом у меня нет причин верить, что он поможет Вам. И в то же время я не в состоянии предвидеть, с какой силой слабая женщина Ваших добродетелей и красоты может воззвать к его благородным чувствам.

Я не стану обманывать Вас, моя госпожа. Присутствие капитана Тангейзера на Мальте станет нашим преимуществом в борьбе с Великим турком. Яснее ясного, что, не имея перед нами никаких обязательств и сознавая степень опасности, он не выказывал желания присоединиться к нам. Если Вы убедите его сопровождать Вас, я не смогу Вам отказать и гарантирую Вам разрешение на приезд под его эскортом. «Куронн» отходит из Мессины сегодня в полночь. Если сведения наших лазутчиков верны, это будет последний христианский корабль, который успеет уйти до наступления турецкой блокады.

Вы найдете Тангейзера в таверне под названием «Оракул», это в южном конце гавани. Я ни в коем случае не рекомендовал бы Вам отправляться в это сомнительное заведение лично, но Вы наверняка обнаружите, что обычных посланцев он отправляет обратно без ответа. Сумеете ли Вы найти к нему подход, зависит от того, насколько сильно Вы хотите добиться результата.

Совесть вынуждает меня повторить предыдущее предостережение: над островом нависла угроза близкой войны, смерть или порабощение грозит всем, кто окажется здесь в ближайшие дни. Если я могу предложить Вам какую-либо помощь или совет, Вы найдете меня в Мессине до отхода «Куронна», в монастыре рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского».

* * *

Карла никогда не видела почерка красивее, чем у Старки. Она задумалась, сколько же часов он провел в детстве, добиваясь совершенных завитков, изящных переходов от утолщенных линий к тонким, неизменно одинаковых расстояний между буквами в слове, между словами и между строками. Его письмо было символом власти. Такое письмо способно заставить даже короля обратить внимание на то, что в нем говорится, и короли обращали внимание, поскольку Старки занимался дипломатической корреспонденцией ордена. Карла не была знакома с ним лично. Интересно, подумала она, так же ли он безупречен, как и его каллиграфический почерк, или же, напротив, это всего-навсего пропыленный, иссохший монах, сгорбленный от вечного сидения за конторкой. Еще она подумала о своем мальчике — умеет ли он хотя бы читать и писать? И от этого очередного напоминания себе о том, какая плохая она мать, болезненная судорога свела внутренности, а ее желание вернуться на Мальту и страх, что она никогда туда не вернется, сделались особенно жгучими.

Карла сложила письмо и зажала в руке. Она переписывалась со Старки шесть недель подряд. Его предыдущие письма, запрещающие ей возвращаться на остров, были ответами занятого человека, которого беспокоят по пустякам, и, отвечая, он делает над собой усилие лишь из уважения к ее благородному происхождению и фамилии. За эти недели она упрашивала множество капитанов и рыцарей, проезжавших через Мессину, отвезти ее на Мальту. Ее выслушивали с безупречной вежливостью, изредка обещали помощь, однако она все еще оставалась здесь, наблюдая восход солнца с виллы Салиба.

Великий магистр Ла Валлетт издал указ, в котором говорилось, что любой, кто не сможет участвовать в обороне острова, будет лишь «лишним ртом». Сотни беременных женщин, старики, больные и бесчисленное количество выродившихся мальтийских аристократов, и больных и здоровых, было переправлено на кораблях через Мальтийский пролив на Сицилию. Каждый уроженец Мальты, способный держать в руках копье или лопату, был оставлен на острове, невзирая на пол и возраст. Карла в глазах рыцарей была слабой женщиной голубых кровей, которую они считали себя обязанными защищать, а значит, она составляла балласт. Не говоря уж о том, что каждый, самый малый уголок палубы на галерах, идущих в Большую гавань, был предназначен для воинов, военного имущества и провианта, а не для праздных дамочек с неколебимым желанием умереть. Карла не выносила праздности и, конечно же, не считала себя слабой. Она жила сама по себе, пусть скромно, и сама управляла поместьем в Аквитании. Карла не подчинялась приказам и прихотям мужчин. Она, со своей доброй компаньонкой Ампаро, проехала через весь Лангедок под защитой одного лишь Божьего милосердия и собственной сообразительности. Последняя война с гугенотами[21] оставила по себе шрамы и память о разнообразных пережитых в дороге опасностях, однако же они добрались до Марселя целыми и невредимыми и благополучно переправились в Неаполь, а оттуда на Сицилию. То, что они без всякой помощи и поддержки забрались так далеко, приводило в замешательство многих из тех, кого они встречали на своем пути, и, оглядываясь назад, Карла признавала, что на путешествие ее толкнуло безрассудство и даже глупое упрямство, но когда решение было уже принято, сама мысль, будто бы они не смогут добраться до места, ни разу не приходила ей в голову. Женщину, давным-давно привыкшую к самостоятельности, недели, проведенные в бездействии в Мессине, приводили в ярость. Письмо Старки было первым проблеском надежды. Теперь и у Карлы была какая-то потенциальная военная ценность. Если она сумеет затащить этого Тангейзера на борт «Куронна» к полуночи, ей позволят поехать вместе с ним.

За все время переговоров со Старки, с капитанами кораблей и рыцарями она ни разу не проговорилась о причине, по которой хотела вернуться домой, и таким образом, только укрепляла их во мнении, что она просто истеричная женщина, какой они и без того ее считали. Только Ампаро знала. А Карла держала в тайне свои мотивы не из одних только дипломатических соображений. Она хранила тайну из стыда. У нее был сын. Незаконнорожденный сын, отнятый у нее двенадцать лет назад. И ее сын, она была твердо уверена, живет на Мальте.

Она открыла стеклянную дверь, выходящую в сад. Дальние родственники ее семейства — семейства Мандука — уехали на Капри, спасаясь от сицилийского лета, и оставили в распоряжении Карлы гостевой дом. Он был элегантен и удобен для жизни. Была здесь и прислуга: кухарка, горничная и откровенно презирающий Карлу дворецкий по имени Бертольдо. Она уже просила Бертольдо доставить письмо капитану Тангейзеру, но, увидев, с каким наигранным потрясением дворецкий воспринял ее просьбу, поняла, что у нее уйдет несколько дней, чтобы заставить его подчиниться. Да и все равно, из-за своего неколебимого высокомерия Бертольдо наверняка провалил бы возложенную на него миссию, а то и вовсе пал бы от руки владельца «Оракула».

Карла выглянула в сад. Ампаро стояла на коленях перед цветочной грядкой, погруженная в беседу с высокой белой розой. Подобные эксцентричные поступки были обычны для этой девушки, и Карла даже завидовала вольности ее духа и тому, что она позволяет себе такие вещи. Пока она наблюдала, в ее мозгу зародилась идея. Карла не побоялась бы пойти в «Оракул» сама. Ее первой мыслью и было отправиться туда лично. Она довольно часто вела переговоры с купцами в Бордо. Однако она понимала: лезть в берлогу к этому Тангейзеру с его дурной репутацией — это значит поставить себя в уязвимое положение. Если бы удалось уговорить его прийти к ней, здесь, в обстановке, подтверждающей ее силу, преимущество было бы на ее стороне. Ампаро, понимала она теперь, сумеет привести Тангейзера на виллу Салиба гораздо вернее, чем она сама. Если уж нельзя просто послать к нему слугу, Ампаро станет самым странным посланником, какого когда-либо принимал этот человек.

Карла шагнула под пальмовые деревья, в тени которых спасались от жары цветы. Ампаро поцеловала белую розу и поднялась, отряхивая землю с юбки. Она не сводила глаз с цветка, когда Карла остановилась рядом. Ампаро казалась спокойной. А еще утром она была в смятении из-за того, что увидела в своем волшебном стекле накануне вечером. Образы, которые, по ее словам, мелькали в зеркале, были такими странными, такими невероятными, что, когда некоторые из них вдруг совпадали с происходящим на самом деле, Карла предпочитала видеть в этом случайность. Если не считать этих совпадений, символы можно было истолковать как угодно, по своему усмотрению. Вот только Ампаро никогда не истолковывала. Она просто видела.

Она видела черный корабль под алыми парусами, команда которого состояла из маленьких обезьянок, дующих в трубы. Она видела громадного белого мастифа в железном ошейнике с шипами, который держал в челюстях горящий факел. Она видела обнаженного человека с телом, покрытым иероглифами, который скакал на лошади цвета расплавленного золота. И когда этот человек проехал, ангельский голос возвестил ей: «Ворота широки, но дорога, ведущая к ним, подобна лезвию бритвы».

— Ампаро! — окликнула Карла.

Ампаро повернула голову. Всякий раз, когда Ампаро неожиданно окликали и она поворачивалась на зов, Карле казалось, что сейчас она снова отвернет голову и посмотрит куда-нибудь вдаль, словно ей больно смотреть другому человеку в глаза и она ищет взглядом нечто прекрасное, не видимое ни для кого, кроме нее. Эта привычка сохранялась у Ампаро в первые месяцы их жизни под одной крышей и сохранилась до сих пор в общении с остальными, но не с Карлой. Ей Ампаро смотрела прямо в глаза. Глаза у нее были разного цвета: левый — карий, как осенние листья, правый — серый, словно штормовая Атлантика. В обоих светился вопрос, который ни за что не будет задан вслух, словно в мире не существует слов, способных его выразить. Ей было лет девятнадцать или около того, точный ее возраст был неизвестен. Лицо ее было свежо, как яблоко, нежно, как цветок, но заметное углубление в лицевой кости под левым глазом придавало ее чертам какую-то волнующую асимметрию. Рот ее никогда не растягивался в улыбку. Бог, как казалось, отказал ей в способности улыбаться так же наверняка, как он лишает слепого способности видеть. Он отказал ей и во многом другом. Ампаро была тронута, гением ли, безумием, или дьяволом, или же всеми ими вместе и даже чем-то еще. Она не ходила к причастию и выказывала полную неспособность молиться. Ее охватывал ужас при виде часов и зеркал. По ее собственным словам, она разговаривала с ангелами и могла слышать мысли животных и деревьев. Она с горячечной добротой относилась ко всем живым существам. Она была лучом звездного света, заключенным в плоть и только и ждущим подходящего момента, чтобы продолжить свой путь в бесконечность.

— Уже пора играть? — спросила Ампаро.

— Нет, еще рано.

— Но мы будем?

— Конечно же будем.

— Ты чего-то боишься.

— Только как бы с тобой ничего не случилось.

Ампаро поглядела на розы.

— Не понимаю.

Карла колебалась. В ней так укоренилась привычка заботиться об Ампаро, что просить девушку отправиться в этот притон казалось ей преступлением. Однако Ампаро сумела выжить на улицах Барселоны, ее детские годы прошли среди таких жестокостей и лишений, какие Карла даже боялась представить себе. Трусость не входила в число недостатков Ампаро; это, как признавала в самом сокровенном уголке души Карла, скорее был ее собственный недостаток.

Карла улыбнулась.

— Чего лучу звездного света бояться в темноте?

— Да нечего. — Ампаро нахмурилась. — Это загадка?

— Нет. Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Что-то очень-очень важное.

— Ты хочешь, чтобы я нашла человека на золотом коне.

Голос Ампаро был похож на шорох дождя. Она смотрела на мир глазами мистика. Карла так хорошо изучила особенности воображения Ампаро, что больше не видела в фантазиях этой девушки ничего необычного. Карла сказала:

— Его зовут Матиас Тангейзер.

— Тангейзер, — повторила Ампаро, словно пробуя звук только что отлитого колокола. — Тангейзер, Тангейзер. — Кажется, она осталась довольна.

— Я должна обязательно поговорить с ним сегодня. Как можно скорее. Я хочу, чтобы ты отправилась в порт и привела его сюда.

Ампаро кивнула.

— Если он откажется идти… — продолжала Карла.

— Он придет, — сказала Ампаро, словно все остальные возможности были немыслимы.

— Если он не придет, спроси его, не примет ли он меня в любое удобное для него время, но только обязательно сегодня, ты понимаешь? Сегодня.

— Он придет. — Лицо Ампаро светилось таинственной радостью, такой огромной, что, казалось, она вот-вот улыбнется, и это уже само по себе было победой.

— Я скажу Бертольдо, чтобы он приготовил экипаж.

— Ненавижу экипаж, — заявила Ампаро. — В нем нет воздуха, он замедляет ход лошади — это жестоко по отношению к животному. Экипажи — глупость. Я поскачу верхом. И если Тангейзер не придет со мной, значит, он не тот человек, который способен пройти по лезвию ножа, а тогда, спрашивается, зачем нам встречаться с ним позже?

Карла предпочла не спорить. Она кивнула. Ампаро пошла уже прочь, но остановилась и обернулась.

— А мы сможем поиграть, когда я вернусь? Как только я вернусь?

Два занятия неизменно присутствовали в дневном распорядке Ампаро, без них она страдала: час после обеда они проводили, занимаясь музыкой, а перед сном она неизменно заглядывала в свое магическое стекло. Еще она каждое утро ходила к мессе, но только чтобы сопровождать Карлу, а не из благочестия.

— Нет, если ты вернешься с Тангейзером, — ответила Карла. — То, что я должна ему сказать, очень срочно. Один раз музыка может и подождать.

Ампаро, кажется, была потрясена ее глупостью.

— Но ты должна сыграть для него. Ты должна сыграть для Тангейзера. Это ради него мы так долго упражнялись.

Это звучало нелепо: ведь обе они занимались музыкой уже много лет. Да и в любом случае эта мысль была Карле не по сердцу. Ампаро видела, что ее терзают сомнения. Она взяла Карлу за руки и принялась раскачивать их, словно играя с ребенком.

— Для Тангейзера! Для Тангейзера! — И снова в ее устах его имя зазвучало колоколом. Лицо ее светилось. — Только представь, любовь моя. Мы будем играть для него, как никогда раньше не играли.

* * *

Сначала с Ампаро было очень трудно. Карла впервые встретила ее, выехав рано утром на прогулку. Стоял прозрачный февраль, туман еще клубился, доходя жеребцу до колен, цвели первые вишневые деревья. Туман скрывал Ампаро от взглядов, и их пути могли бы никогда не пересечься, если бы Карла не услышала высокий сладостный голос, разносящийся вокруг, словно пение скорбящих ангелов. Голос пел на каком-то из кастильских диалектов, на какой-то собственный мотив, передающий шелестение крыльев смерти. О чем бы ни шла речь в песне, но, услышав эти неземные звуки, Карла остановила коня.

Она обнаружила Ампаро в ивовых зарослях. Если бы она уже не поняла по голосу, то едва ли смогла бы сказать, что за существо лежит под деревом, сжавшись в комок и наполовину закопавшись в гниющие листья, чтобы согреться: женщина ли это, мужчина, человек ли это вообще или же лесное создание неведомого происхождения. Не считая куска грязной шкуры, которым была обмотана шея, и остатков вязаных чулок, она была совсем голая. Ступни были великоваты для ее телосложения и совсем посинели, как и ладони, сжатые в кулаки на груди. Обе руки, от плеча до запястья, казались сплошным синяком, как и бледная полупрозрачная кожа, обтягивающая ребра. Волосы — цвета воронова крыла, грубо подрезанные и прилипшие к голове под кусками засохшей грязи. Губы — лиловые от холода. Глаза разного цвета не выражали ни тоски, ни жалости к себе, вот поэтому Карле и показалось, что она ни разу не видела никого, кто внушал бы такую жалость. Ампаро так и не рассказала, как очутилась в лесу, голодная, грязная, замерзшая до полусмерти. Она вообще редко говорила о прошлом, да и тогда произносила лишь «да» или «нет» в ответ на догадки Карлы. Но в тот же день, только позже, когда она позволила Карле вымыть себя горячей водой, оказалось, что между ног ее запеклась кровь, а на теле видны были следы от человеческих зубов.

При первой встрече Ампаро не посмотрела Карле в глаза. Прошло несколько недель, прежде чем она стала смотреть прямо на нее, остальных она почти никогда не удостаивала этой чести. Когда Карла спешилась и тронула ее за руку, Ампаро закричала так пронзительно, что конь Карлы едва не вырвался из узды. Увидев испуг животного, Ампаро вскочила на ноги. Она успокаивала коня, что-то негромко бормоча ему на ухо, совершенно не сознавая собственного жалкого состояния. Когда Карла накинула ей на плечи свой плащ, Ампаро ничего не возразила и, хотя и отказалась садиться в седло, пошла рядом, держа коня за уздечку. Так, семь лет назад, Ампаро и оказалась в доме Карлы, пришла вслед за своей хозяйкой домой в тянувшемся за ней длинном зеленом плаще, словно босоногий и оборванный паж из неведомой сказки.

Домочадцы Карлы, ее духовник, ее немногочисленные знакомые в деревне и местные сплетники, которых насчитывалось гораздо больше, были единодушны во мнении, что Карла поступила крайне неблагоразумно, пригрев бродяжку, что она, в сущности, сама такая же ненормальная, как эта девчонка.

Ампаро, которой не было и тринадцати, была склонна к беспричинным приступам ярости, она часами разговаривала с лошадьми и собаками, которым пела страстные серенады своим серебристым голоском. Она отказывалась есть любое мясо, иногда отвергала и свежий хлеб, предпочитая питаться орехами, дикими ягодами и сырыми овощами, так и оставаясь в том же истощенном состоянии, в каком ее нашли, не прибавив в весе ни унции. Она не желала смотреть в глаза священнику, а ее собственные глаза были разного цвета: все это явно свидетельствовало о приверженности к дьяволу — в этом сходились все.

Карла сносила и вспышки ярости Ампаро, и ее периодическое погружение в транс, и внезапные исчезновения девчонки, длившиеся по несколько дней, и осуждение общества, и предложения изгнать из нее бесов, и очевидную неспособность Ампаро отвечать взаимностью на приязнь Карлы. Она казалась нечувствительной к эмоциям других людей или, по крайней мере, совершенно безразличной. Однако в своей верности Карле, в том, что она поделилась с хозяйкой тайной своего магического стекла и исходящими от него откровениями, в том, с каким трудом она пыталась освоить основы этикета и хотя бы зачатки хороших манер, и особенно в той наивной гениальности, какую она выказывала в их занятиях музыкой, Ампаро проявляла любовь куда более глубокую и искреннюю, чем знало большинство смертных. Это была странная дружба, но не было на свете подруг ближе.

Полюбила ли Карла девочку, как иногда думала она сама, повинуясь некоему заклятию, отразившемуся в зеркале познания? Том зеркале, в котором все, кто был околдован, могут увидеть себя? Или же ей в ее одиночестве нужен был кто-то, кого она могла любить, а эта девочка просто оказалась рядом? Всегда ли любовь есть заговор одиночества, узнавания и случайности? Это не имело значения. Девочка завоевала ее сердце. Именно Ампаро, у которой не было никакого прошлого, вдохновляла и подвигала Карлу на поиск, чтобы она могла вернуть собственное прошлое.

* * *

— Я не поеду в Мессину, пока ты мне не ответишь, — сказала Ампаро. — Мы будем ему играть или нет?

Сердце Карлы учащенно забилось при этой мысли. Такого никто не делает. Пригласить человека, человека сомнительной репутации, на незнакомую виллу и, даже не представляясь, заставить его приобщиться к их искусству? Это неслыханно. Тангейзер решит, что они ненормальные. Разум твердил ей, что играть ему было бы глупо. Сердце считало, что это было бы великолепно. Ампаро ждала ответа.

— Да, — сказала Карла, — мы сыграем для него. Мы будем играть, как не играли никогда раньше.

Ампаро сказала:

— Ты ведь возьмешь меня с собой, правда? Если ты меня бросишь, я этого не перенесу.

Она задавала этот вопрос бесчисленное количество раз с тех пор, как они отправились в путь, но сейчас многое могло измениться. Позволит ли ей Старки? А Тангейзер? Первый раз за все время Карла ответила, не зная, сумеет ли сдержать обещание:

— Я никогда тебя не брошу.

И снова радость без улыбки залила светом лицо Ампаро, и снова воодушевление вырвалось наружу:

— Надень красное платье, — попросила она.

Она видела выражение лица Карлы.

— Да, именно красное платье, — настаивала Ампаро. — Ты должна его надеть.

Карла заказала это платье, пока они жили в Неаполе, по причине, которой она не могла понять даже по прошествии некоторого времени. Отрез шелка поразил ее: фантастического цвета, привезенный сюда из самого Самарканда через пустыню и море. Портной уловил отголосок этого цвета в ее глазах, он молитвенно сложил руки, мысленно увидев ее такой, какой она пока что не видела себя сама, он обещал ей, что этот шелк, соединившись со страстью, живущей в ее сердце, родит гармонию, при виде которой возвеселится каменный столп.

Получив через неделю платье, она ахнула, сердце застучало молотом, что-то похожее на панический страх сжало ей горло, словно она вспомнила о себе нечто такое, чего боялась больше всего на свете, что старалась забыть все это время. Когда она вышла из гардеробной, глаза Ампаро широко распахнулись и наполнились слезами. Когда Карла подошла к зеркалу, она увидела в нем женщину, которой не знала, которой не могло быть на свете. И хотя она сразу же согласилась, что у нее нет ничего красивее этой вещи, она понимала, что никогда не будет носить поразительное платье, потому что миг, в который она могла бы превратиться в женщину из зеркала, осмелилась бы стать ею, уже никогда не настанет. Платье было сшито для женщины в цвету, а ее весна и лето уже прошли. Платье лежало в сундуке, завернутое в материю, в том виде, в каком его прислал портной.

— До сих пор не представилось подходящего случая, — сказала Карла. — Сейчас уж точно не он.

— Но если не сейчас, то когда? — спросила Ампаро.

Карла заморгала и отвернулась. Ампаро продолжала убеждать:

— Если Тангейзеру суждено пройти по лезвию бритвы, ты должна ему соответствовать.

В ее словах была логика, но это была логика Ампаро.

— Каким бы замечательным он ни был, он уж точно не явится наряженным в алый шелк.

Ампаро выслушала ее и печально покачала головой.

— Ладно, хватит глупых фантазий, — сказал Карла. — Отправляйся, пожалуйста.

Она глядела вслед бегущей к дому Ампаро и гадала, каково это — жить, не зная страха. Не зная чувства вины и стыда. Так, как жила Ампаро. Карла ощутила намек на такую жизнь в то весеннее утро, когда они, совсем недавно, отправились из Аквитании на Сицилию. Две безумные женщины отправились в путь, который, как она понимала, им не суждено завершить. В то утро она чувствовала себя свободной, как ветер, развевающий ее волосы. Карла пошла обратно в дом. Она дошла до домашней часовни, перебирая четки, помолилась, чтобы Ампаро все удалось. Если Ампаро вернется из «Оракула» одна, их поход будет окончен.

* * *

Вторник, 15 мая 1565 года

Таверна «Оракул», Мессина, Сицилия

Резкий белый свет и ароматы гавани, приправленные запашком сточной канавы, просачивались сквозь двери складского помещения, где собралась разношерстная толпа. Здесь были представители разных наций, разных классов, от преступников до военных, но все они были одинаково взволнованы. Мелкие воришки, моряки, контрабандисты, солдаты, bravi,[22] художники и грабители собрались вокруг столов на грубо сколоченных козлах, со вкусом просаживая денежки на презренные радости желудка. Болтали, как всегда, о неминуемом вторжении мусульман на Мальту, о жестокостях турок, об их разврате, о мусульманском изуверстве. Их невежество во всех этих вопросах было бесконечным, но, пока они продолжали платить за выпивку, Тангейзеру было не на что жаловаться. Он собирался извлечь выгоду из этой войны, кто бы ни оказался победителем, поэтому сохранял полное спокойствие, подобающее мудрецу, сосредоточив все свое внимание на традиционно позднем завтраке: сегодня это была невероятно вкусная кровяная колбаса от бенедиктинцев, которую он запивал молодым красным вином, приготовленным ими же.

Его торс заполнял всю спинку массивного орехового кресла, обитого потертой зеленой кожей и украшенного золотой пластиной с девизом «Usque ad finem».[23] Кресло называлось «троном Тангейзера», и хорошая взбучка с последующим быстрым полетом в вонючую канаву ожидала любого посетителя, набравшегося настолько, чтобы вообразить, будто он может посидеть в нем. Тангейзер лишь недавно стал человеком зажиточным и дельцом, прежде он жил совсем иной жизнью, но бывший янычар чувствовал, что новое занятие прекрасно подходит ему, и он отдался ему всей душой. Так было со всеми предприятиями, в которых ему приходилось участвовать.

Таверна существовала будто бы сама по себе, отдельно от передней части склада, где Тангейзер вел дела, связанные с продажей оружия. Стол, за которым он ел, стоял в алькове среди бочонков на подставках, откуда он мог наблюдать за всем помещением. Этот альков был завешан пестрыми коврами из экзотических стран, отчего вся его контора приобретала вид караван-сарая. На столе стояли сломанные часы из Праги (он собирался починить механизм, поставив детали, сделанные собственноручно); рядом с часами уместилась медная астролябия, с помощью которой можно вычислять местоположение небесных тел, — пользоваться ею научил его сам профессор Мауролико; а по сторонам от этих приборов громоздились стопками книги странного содержания на множестве разных языков (не все из которых, надо признать честно, Тангейзер понимал); из некоторых книг, будучи навеселе, Тангейзер декламировал на турецком газели Физули[24] и Баки.[25] Еще в его библиотеке имелся запретный перевод Нового Завета, сделанный Бруциоли,[26] из-за которого его автор закончил жизнь в застенках инквизиции, трактаты Раймонда Луллия[27] и Тритемиуса Спонгеймского[28] и книги по природной магии, где излагались мнения философов древности и причины удивительных превращений. В окружении всех этих странных предметов Тангейзер, с огромными ручищами, покрытыми языческими татуировками, со шрамами на лице, с медными волосами и глазами цвета небесной лазури, казался своим знакомым неким Могулом из какой-нибудь далекой сказочной земли, и он не возражал, потому что в загадочности заключалась сила, а в силе заключалось его собственное понимание свободы.

Когда Тангейзер доел колбасу и допил вино, к нему направилась Дана, чтобы забрать посуду. Гладкая, ладная, цветущая, полная сил Дана была родом из Белграда — как и три другие женщины, служившие в трактире. Всех четырех вызволили из корсарского борделя в Алжире, когда корабль пиратов был захвачен галерами Религии. Тангейзер же, в свою очередь, вытащил девушек из борделя в Мессине, хотя не обошлось без потасовки в доках, затеянной — надо ли говорить, что себе на беду? — шайкой сутенеров. Из-за этого поступка дамы признали Тангейзера галантным господином. Особенно изумлены они были, когда узнали, что в «Оракуле» блуд под запретом (точно так же запрещалось блевать и мочиться на пол). Но даже при таких условиях девушки приносили его делу приличный доход, потому что мужчины ходили сюда насладиться зрелищем в той же мере, в какой и утолить жажду, а жажда многократно усиливалась под воздействием неудовлетворенной похоти. Поскольку девушки знали, что всяческие неуместные приставания наказываются даже с большей строгостью, чем попытки сесть в кресло хозяина, они демонстрировали свои прелести без всякого стыда и без малейшего сострадания к публике, и подобным поведением Тангейзер чистосердечно восхищался.

Дана подняла глазированный глиняный кувшин и одарила Тангейзера улыбкой, которая лишь внешне казалась застенчивой. Он отказался от добавки вина, закрыв одной рукой свою кружку, но не отказал себе в удовольствии свободной рукой поласкать под юбкой ее икры. Кожа была прохладная, гладкая, приятная на ощупь, она мимолетно прикоснулась грудью к его щеке и произнесла по-сербски вполголоса какие-то ласковые слова. Он заерзал в кресле, явно возбужденный, его рука под юбкой скользнула выше. Она делила с ним ложе, и много раз за последние недели они уединялись в глубине склада; эти свидания делались все чаще — сейчас уже они происходили несколько раз за день! — и он понимал, что ему следует быть сдержаннее. Однако мысль отправиться к себе в комнату, теперь, когда колбаса и вино удобно улеглись у него в желудке, казалась ему особенно привлекательной. Любовь помогает пищеварению. Но пока остается несколько невыполненных дел, даже и думать нельзя о том, что сейчас так сильно отвлекает его внимание. Он почуял аромат ее тела и вздохнул… Побыть бы с ней, а потом немного поспать — и какой еще радости ему желать от космоса?

Его ладонь легла на ее ягодицу, кончики пальцев провели по тугой плоти вдоль ложбинки: осязая подобные формы, он не уставал восхищаться безграничному совершенству Творения. Дана взъерошила ему волосы, а он откинулся в кресле. Да только слишком уж долго он предавался эротическим грезам. Не успел он взять ее за руку и увлечь за собой в комнату, как из глубин «Оракула» вынырнул Сабато Сви[29] и уселся за стол.

Не считая вежливого кивка, Сабато не обратил на Дану, сверкнувшую на него недобрым взглядом, ни малейшего внимания. Он расчистил среди книг место для своих локтей, тряхнул засаленными кудрями, свисающими из-под ермолки, и улыбнулся одними глубоко посаженными глазами, в которых вечно полыхало пламя божественного безумия. Сабато выудил из рукава письмо, и Тангейзер вздрогнул. Он никак не мог заставить себя протянуть руку, однако из подсознательной вежливости стал тискать зад Дины с меньшим пылом и даже выдавил из себя приветствие.

— Сабато, — произнес Тангейзер, — какие новости?

— Перец, — сообщил Сабато Сви.

Бесстрашный Сабато был евреем из венецианского гетто. Он был на десять лет младше Тангейзера и на столько же лет мудрее в вопросах, жизненно важных для процветания их дела. Они были партнерами уже пять лет и за это время ни разу не поссорились, даже когда по какой-либо оплошности оказывались перед угрозой рабства или чего-нибудь похуже. Сабато вызывал восхищение тем, как вызывающе умудрялся обходить законы, выстраивая тонко просчитанную интригу, тем, как впадал в безмолвную ярость, когда трудные переговоры достигали своего апогея, тем, как задавал ехидные вопросы громилам в полтора раза выше и в три раза здоровее его. И если не считать нескольких случаев, о которых и говорить не стоит, Сабато всегда ухитрялся оказаться в выигрыше. Тангейзер был осторожен в своих привязанностях, поскольку те, к кому он благоволил, слишком уж часто навлекали на него разные напасти, но если кому-то и было суждено его похоронить, то это был именно Сабато Сви. Ни одного человека Тангейзер не любил так сильно, как его.

— Я уже говорил тебе раньше, — сказал Тангейзер, — я знаю очень мало, если знаю что-то вообще, о перце и не имею ни малейшего желания узнать больше.

— А я уже говорил тебе раньше: все, что тебе следует знать, — парировал Сабато, — это что цена на него в лавках Александрии в четыре раза ниже, чем на прилавках Венеции.

— Ну хорошо, пусть так, пусть я сумею избежать корабельных сборов и палочных ударов по пяткам…

— Когда это тебе не удавалось их избежать?

— …допустим, меня не схватят и не прикуют к веслу на галере Эль Люка Али…

— Который сейчас спешит присоединиться к армаде султана, равно как Драгут Раис, Али Фартах и все остальные корсары на Средиземном море.

— А откуда мамелюки Сулеймана отправятся на Мальту, а? Из Александрии! — с удовлетворением подытожил Тангейзер.

Сабато махнул своим письмом в сторону причалов за дверью.

— Посмотри на генуэзцев. Они жмутся к берегу, словно какие-нибудь сборщики устриц. Но для такого человека, как ты, море никогда не было безопаснее, чем сейчас.

Рука Тангейзера, который постоянно попадался на удочку, если бросали вызов его отваге, замерла. Дана сжала ягодицы, выражая неудовольствие, и он продолжил ласкать ее, но только гораздо рассеяннее, чем раньше. Если он сумеет разминуться с исламским флотом, направляющимся к Мальте, что возможно, если правильно выбрать время и если немного повезет, остальная часть моря в ближайшие недели действительно сделается непривычно спокойной. Выбрав момент со сверхъестественным чутьем — Тангейзер уже привык, что оно встречается у женщин, — Дана провела пальцами по его волосам.

— Я не питаю к морю любви, — сказал Тангейзер. — Оно — каменистая пустыня, которую я возделывал слишком долго. К тому же слишком много неотложных дел удерживает меня здесь.

Сабато бросил взгляд на груди Даны, а она в ответ беззастенчиво надула губы.

— Матиас, друг мой, — сказал Сабато, — восемьдесят пять квинталов яванского перца дожидаются нас в Египте. — Он помахал письмом у себя перед носом, словно оно было надушено миррисом. — Причем на складе, расположенном исключительно удобно для наших нужд.

Тангейзер успел рассмотреть надпись на еврейском языке.

— У Моше Моссери?

Сабато кивнул.

— Восемьдесят пять квинталов, а через месяц они уплывут от нас навсегда. — Он придвинулся ближе. — Города Европы вопиют, желая перца. Французы даже суп не могут без него есть. Только представь, как Зено, Д'Эсте и Гритти пытаются обойти друг друга. Как ты думаешь, сколько они будут готовы заплатить?

Тангейзер сердито нахмурился.

— Ты будешь в Александрии через три недели, заодно загрузишь мускатный орех, воск и шелка, а через восемь недель мы уже будем считать наше золото на площади Сан-Марко. — У Сабато в Венеции была жена и два сына, по которым он тосковал, но Тангейзер хорошо знал этого человека: одной лишь любви к семье недостаточно, чтобы заставить его съездить домой. — Хочешь знать, сколько выходит по моим подсчетам? Приблизительным подсчетам?

— Ну, если надо.

— Пятнадцать тысяч флоринов. А скорее всего, двадцать.

Сумма была так огромна, что Тангейзер распрямился, убрал руку из-под юбки Даны и потер челюсть. Щетина зашуршала под пальцами, Дана негодующе фыркнула, но сумма нисколько не утратила своей привлекательности.

Словно бы эта мысль только что пришла ему в голову, Сабато добавил:

— А для отправки туда у меня как раз остался в запасе сахарный тростник.

Сабато продумывал подобные сделки настолько загодя и так тщательно, что Тангейзеру ничего не оставалось, как только осуществлять их. «Оракул» был достаточно прославлен повсюду, так что они могли открывать новые кредиты и продлевать старые, руководствуясь по большей части собственными желаниями. Тангейзер попытался нащупать, без особой надежды, какое-нибудь слабое место.

— А капитан? А корабль? Нужен хороший корабль, имей в виду, не какая-нибудь траченная червями посудина, которые ты находил мне раньше.

— Димитрианос. Судно «Кентавр».

Мысли о злостной вони, о неделях скуки и палящего солнца, о греках, бесконечно хнычущих из-за карточных проигрышей, и их вечном триктраке вызвали у Тангейзера нежданный спазм в пищеварительных органах. Но в присутствии Даны он подавил желание пустить ветры.

— Сунь в огонь слишком много железа, и огонь потухнет, — произнес он. — К тому же и к грекам я не питаю любви.

Как и ожидалось, его протесты были пропущены мимо ушей.

— Греки ждут, и карманы у них пусты. Мы сможем погрузиться за три дня. Когда удобнее всего начать, — Сабато пожал плечами и улыбнулся, взваливая дальнейшее на Тангейзера, — зависит, как и всегда, от той информации, какой ты располагаешь.

Тангейзер был своим в каждом из враждующих миров. Для венецианцев, испанских правителей Сицилии и мальтийских рыцарей он был кондотьер, пехотный капитан, принимавший участие в последней итальянской кампании Альбы, истребитель французов в Сент-Квентине, а ныне преуспевающий торговец опиумом, оружием и боеприпасами. Для мусульман он был Ибрагим Кирмизи, Ибрагим Рыжий, ветеран кровавых кампаний в Анатолии и Иране. Он знал нравы Оттоманской империи, ее язык, манеры и законы. Мусульмане считали его своим — а он и был им когда-то и всегда останется какой-то частью своей души. У него были компаньоны в Бурсе, Смирне, Триполи и Бейруте, он привозил шелка и опиум из Мазандарана, и никто в христианском мире не знал береговой линии Стамбула, а также его районов Эминону, Ускудара и Буйук-Карси со всеми их банями, постоялыми дворами и базарами лучше его. В Мессине он был на короткой ноге с теми лоцманами, надсмотрщиками и капитанами, которые могли снабдить его ценными сведениями: о транзитных товарах и судах, о конкурентах, добивающихся повышения или понижения цен, о конфискованных грузах, выставленных на аукцион, о налетчиках и интриганах, о перестановках во власти за морем. А еще он подолгу разговаривал с рабами, запертыми в доках, особенно мусульманами, поскольку их речь была не понятна всем остальным. Эти люди рассказывали такие новости из жизни Варварского берега,[30] каких не мог рассказать больше никто. Когда вести распространяются так медленно, знать что-нибудь за несколько дней до того, как об этом узнают другие, очень неплохо, особенно когда тебе это ничего не стоит.

Именно так и начались его дела с мальтийскими рыцарями: он собственными глазами увидел с набережной Ункапани в Стамбуле только что вырубленные кили новых кораблей Сулеймана и тут же понял, что эти сведения могут сделать их с Сабато Сви зажиточными людьми.

Они отчалили из Старого Стамбула той же ночью: Сабато — в Венецию, чтобы пополнить их запасы пороха и оружия, а Тангейзер — в Мессину, чтобы арендовать склад, а затем на Мальту, чтобы договориться с Религией. Бесценные сведения о флоте Сулеймана он передал им бесплатно, выказав свои честные намерения и заключив прибыльный контракт на поставку рыцарям оружия.

«Война — это река, текущая золотом, — говорил он Сабато, — а мы с тобой стоим с ведрами на берегу».

И так оно и было, потому что аппетиты Религии относительно пороха, пушек и ядер оказались ненасытными, а при таких жирных землях, разбросанных по всей католической Европе, карманы у них были глубоки.

— По тому, что я знаю, — сказал Тангейзер Сабато Сви, — получается, что мы богаты и становимся все богаче, независимо от того, положат ли французы перец себе в суп или будут лечиться им от сифилиса.

Сабато засмеялся тем приводящим окружающих в бешенство смехом, какой он позволял себе только в кругу близких людей. Дана толкнула Тангейзера бедром в плечо, но то, что таилось под ее юбкой, больше не занимало его. Он жестом отослал ее прочь, она молча одарила Сабато Сви еще одним недобрым взглядом. Тангейзер проследил глазами за ее удаляющимися бедрами, затем отвернулся и постучал указательным пальцем по столу.

— Ты хочешь, чтобы я два месяца провел в море, когда такая кровавая битва, какой и не припомнят живущие ныне, вот-вот случится у нашего порога.

— Вот мы и добрались до сути дела. Вместо того чтобы радеть о нашем предприятии, ты сидишь здесь, любезничаешь со своими подавальщицами и размышляешь над сплетнями из доков. — Сабато мотнул головой в сторону шумной публики, столпившейся вокруг столов. — Ты столько времени проводишь среди этих жалких пьянчуг, что скоро превратишься в такого же, как они.

— Замолчи! — сказал Тангейзер, но не добился никакого результата.

— Торговля оружием — это неплохо, но пушки не будут грохотать вечно. У нас мало собственности. У нас нет земли. У нас нет кораблей. — Сабато с презрением махнул в сторону выпивох. — Это не богатство. Это всего лишь жалкая возможность приобрести его, возможность увидеть его во сне.

— Я не особенно верю в сны, — сказал Тангейзер. В последний раз ему снилось, как он кует кинжал, которым его отец мог бы гордиться, но только отец так никогда и не увидел этого кинжала. Сон оставил у него в душе пустоту, которую ему никогда не заполнить. Он сказал: — Мы больше не будем говорить о перце, во всяком случае сегодня.

Сабато уловил произошедшую в нем смену настроения, он положил ладонь на мощное предплечье Тангейзера и сжал.

— Меланхолия тебе не идет. К тому же она вредит печени, как и воздух в этой грязной дыре. Давай-ка поскачем в Палермо, узнаем, какое прибыльное дельце можно там затеять.

Тангейзер накрыл ладонь Сабато своей рукой и усмехнулся.

— Ах ты, чертов жид, — сказал он. — Всего через неделю я по твоей милости буду истекать потом на греческой посудине. И ты это прекрасно знаешь.

Тангейзер поднял голову, когда в открытом дверном проеме потемнело и массивный силуэт заслонил собой свет. Это был Борс Карлайлский, de facto управляющий таверны, последний из странной троицы, державшей в своих руках «Оракул». Этим утром во время их обязательного тренировочного боя Тангейзер ударил его в скулу рукоятью меча. Борс ни слова не сказал, но собственная ошибка испортила ему настроение, а опухоль под глазом, цвета индиго, теперь была заметна всем. На таможенных весах Борс вытягивал десять пудов, и большая часть этого веса приходилась на ляжки, бицепсы и грудную клетку. И поскольку лицо у него было такое, будто его использовали в качестве наковальни, синяк смотрелся на нем очень естественно. И все же, входя нынче в таверну, он услышал чью-то негромкую шуточку по поводу своего фингала. Хуже всего было то, что за ней последовал взрыв бездумного пьяного смеха. Не замедляя хода, Борс направился к обидчику и заехал ему по шее своим колоссальным кулаком. Его жертва пошатнулась и, задыхаясь, свалилась на руки приятелей, а Борс пошел дальше через комнату, чтобы занять свое обычное место слева от Тангейзера. Когда он сел, Дана поставила перед ним кувшин и его личный кубок.

Кубок был мастерски вырезан из человеческого черепа. Борс наполнил череп вином, осушил, наполнил снова, затем, запоздало вспомнив о хороших манерах, вылил то немногое, что оставалось в кувшине, в кружку Тангейзера. Толкнул кувшин к Дане, и она отправилась наполнить его заново. У Борса были седые, стального оттенка волосы, а большую залысину компенсировали огромные брови, короткая бородка и пучки волос, торчавшие из ноздрей. Он кивнул Сабато Сви и повернулся к Тангейзеру.

— Красный корабль причалил, — сказал Борс, — к верфи госпитальеров.

— Вот видишь? — обратился Тангейзер к Сабато. — Железо Религии еще горячо. Золото течет к нам.

Борс продолжал:

— Я оставил Гаспаро грузить повозки и седлать наших коней. — Он посмотрел на Сабато Сви. — Твоя лошадь тоже у него?

Сабато отрицательно покачал головой.

— Деньгам Религии я рад, но они считают меня одним из убийц их Христа.

— Они священные рыцари Иоанна Крестителя, — возмутился Борс и перекрестился.

— Рабы в бараках Религии стонут заодно с левантийскими евреями, у которых вся надежда на турок. И у меня тоже, — сказал Сабато Сви. — Уже поползли слухи, что евреи Стамбула финансируют вторжение, и, хотя это ложь, как и все подобные сплетни, хотел бы я, чтобы было так. Когда Мальта падет, каждый оставшийся в живых еврей вознесет хвалы Господу.

— Поскольку они все равно обречены отправиться в ад — пусть возносят хвалы кому угодно.

Сабато посмотрел на Тангейзера.

— Я сам выкупил двух пленников, захваченных в Александрии, заслужив таким образом расположение Моше Моссери.

— Но ты с удовольствием продаешь рыцарям оружие, — заметил Борс.

— Да я просто счастлив нажиться на них перед тем, как их сотрут с лица земли, — заявил Сабато. — Каким фанатиком надо быть, чтобы умирать за кусок голой скалы?

— Они пришли сюда воплотить волю Господню, благородно сражаясь с оружием в руках, — поправил его Борс. — И если мы не станем сражаться с мусульманами на Мальте, в один прекрасный день нам придется биться с ними в Париже, потому что главная их цель — завоевание мира.

— Мы? — изумился Сабато Сви.

— И твое время придет, уж поверь мне, — сказал Борс. — Скажу больше: рыцари, собравшиеся на острове, — самые доблестные воины, каких кто-либо видел в таком количестве разом. — Он посмотрел на Тангейзера. — Этот остров превратят в ад, а нас с тобой там не будет, чтобы пройти проверку на храбрость. — Он в волнении сжал похожие на бочонки кулаки. — Это грубо нарушает естественный порядок вещей.

— Матиас покончил с убийствами и войной. Мне казалось, что и ты тоже.

Борс пропустил слова Сабато мимо ушей и надулся, словно гигантский ребенок.

— По сравнению с этим заварушка в Сент-Квентине покажется плясками на Майский день.

— Нет, — сказал Тангейзер. — Поминальными свечами, какие ставят в церквях старушки.

— Значит, ты согласен со мной! — воскликнул Борс; надежда затеплилась у него в груди. — Этот красный корабль для нас — последний шанс сыграть свою роль. Давай упакуем экипировку и погрузим на телеги прямо сейчас. Судьба зовет. И не говори мне, будто бы ты ее не слышишь.

Тангейзер шевельнулся, потому что в нем тоже взыграла кровь, ему было тяжело видеть в глазах Борса упрек. На лице же Сабато, напротив, отражался ужас: он предвидел полное крушение своих планов. Тангейзер поигрывал кольцом — собственно, кубиком из русского золота, в центре которого была выпилена дыра. Тяжесть кольца придала ему рассудительности.

— Борс, — сказал он, — ты мой самый старый и самый надежный компаньон. Но мы трое уговорились вместе сделаться богачами, этим мы и занимаемся, этим и будем заниматься. Поднимемся ли мы или падем, сейчас мы заняты битвами совсем иного рода. Помнишь, какой ты придумал для нас девиз? Usque ad finem. Вместе до конца. До самого конца.

Борс оставил при себе свои мысли, вместо ответа осушив череп с вином.

— Однако, — продолжал Тангейзер, — Английский ланг будет рад по уши твоему приезду. Если ты хочешь воспользоваться этой последней возможностью — поезжай. Никто из нас не встанет у тебя на пути.

Тангейзер посмотрел в глаза Борсу — серые глаза, обведенные желтым вокруг радужки, глубоко посаженные на покрытом шрамами и морщинами лице. Если бы Борс решился отправиться на войну креста против полумесяца, Тангейзер отправился бы с ним. Борс этого не знал, он был не из тех людей, которые ждут от других жертв в свою пользу; зато Сабато слишком хорошо все понимал и сидел затаив дыхание. Дана принесла новый кувшин вина, прекрасно сознавая, что ее прелести будут высоко оценены этим собранием. Борс издал невнятное рычание и снова наполнил свою кружку.

— Может быть, это не случайно, — заметил Борс, — что я единственный необрезанный за этим столом.

— Подобное несовершенство хотя бы можно запросто исправить, — сказал Тангейзер.

— Сначала тебе придется отрезать мне голову.

— Любая из этих процедур наверняка улучшила бы тебе настроение, — заявил Тангейзер. — Ну давай же, выдай нам свой ответ, старина. Ты с нами или с этим фанатиками?

— Как ты уже сказал, у нас соглашение: подняться или пасть вместе, — проворчал Борс. Он поднял кружку. — Вместе до самого мрачного конца.

Сабато Сви облегченно выдохнул.

Тангейзер поднялся.

— Что ж, пойдем займемся доставкой товаров.

* * *

У себя в комнате Тангейзер переоделся в шелковый камзол цвета бургундского вина, отделанный золотыми полосками. Прицепил меч работы Джулиана дель Рея с серебряной головой леопарда на рукояти, потер рукой отросшую щетину, вместо того чтобы побриться. У него не было зеркала, но он точно знал, что будет самой заметной фигурой на берегу. Борс прокричал его имя снизу, с улицы, прибавив несколько ругательств, и Тангейзер поспешил к нему присоединиться.

Восемь двухколесных повозок, запряженных волами, ждали на улице. Огромные животные стоически переносили жару. Повозки были нагружены порохом, бронзовыми ядрами, ивовым углем и свинцовыми чушками. Борс нетерпеливо ждал, сидя на своем гнедом, а Гаспаро держал под уздцы Бурака.

Тангейзер спросил:

— Гаспаро, как дела сегодня?

Гаспаро был крепкий парень шестнадцати лет, застенчивый и безгранично преданный хозяину. Он широко улыбнулся в ответ, сконфузившись от чести быть спрошенным. Тангейзер похлопал его по спине и повернулся к Бураку, чья искренняя любовь наполняла его бесконечной радостью. Бурак был теке-туркменский конь из оазиса Ахаль; эта порода издавна почиталась священной и именовалась нэсэн — сам Чингисхан ездил на таком скакуне. Подвижный, очень выносливый, удивительно грациозный, конь держал голову высоко, с прирожденной величественностью. Он был цвета только что отлитой золотой монеты, а хвост и короткая, собранная в кисточки грива — пшеничного оттенка. Тангейзер растил его на бараньем жире и ячмене и держал бы коня прямо в таверне, если бы на это согласились его партнеры. Бурак опустил голову, и Тангейзер нежно погладил его.

— Нет тебя прекраснее, — сказал Тангейзер; Бурак всхрапнул и мотнул длинной шеей.

Тангейзер сел верхом и, как обычно, тут же ощутил себя Цезарем. Бураку не требовались удила, так чутко он реагировал на самое легкое прикосновение. Взаимопонимание всадника и коня было полным. Бурак тронулся с места так, будто весь поход был задуман им лично, вслед за ним возницы щелкнули хлыстами, волы натянули постромки, и, с всадниками во главе, весь караван повозок покатился через гавань.

Хотя вообще-то Сицилия на дух не переносила иноверцев и инакомыслящих, Мессина, за тысячелетие перевидавшая дюжины завоевателей, была открыта для иностранцев, мошенников и предпринимателей всех мастей. Это была независимая республика, густо населенная, как Рим, и обращающая на последних завоевателей, испанцев, которые тут же попытались обобрать остров до нитки, так же мало внимания, как прежде она обращала на римлян, арабов, норманнов и прочую публику. Эта гавань была темпераментна и богата, как и находящаяся всего в паре миль, по ту сторону пролива, гостеприимная Калабрия, принимала негодяев всех мастей и в громадных количествах. Губернатор за один этот год насобирал здесь и отправил испанской короне столько богатств, сколько весь остальной остров давал лет за пять. Что касается церкви, святая инквизиция собрала здесь целый легион, занимавшийся похищениями людей и убийствами; в эти отряды входили рыцари, бароны, купцы, ремесленники, преступники разного ранга и еще, хотя об этом не говорили вслух, изрядное число городских полицейских. Для людей вроде Тангейзера, желающих сколотить состояние, это место не знало себе равных.

У побережья Мессины была прекрасная гавань в форме полумесяца, защищенная укрепленными дамбами и пушками монументального Арсенала, возвышающегося над морем. За ним поднимались старые городские стены. Очертания башен и колоколен расплывались в послеполуденном жарком мареве. Просторные доки топорщились лесом мачт, рей и убранных парусов, в искрящемся свете, отражающемся от воды, сновали вдоль берега баржи, нагруженные корзинами и тюками. Не считая разрезающих воду рыбачьих лодок и каботажных судов да еще испанского галеаса, патрулирующего в виду берега, море было пустынно: почти все мореходы в эти опасные дни выжидали, пока планы Великого турка станут понятнее.

Верфь рыцарей-госпитальеров располагалась в полулиге от «Оракула». По дороге Тангейзер со своим отрядом, грохочущим по булыжникам мостовой, миновал свечные мастерские и канатные дворы, лавки со специями и гранитные мастерские, бордели, лавки денежных менял и пьяные притоны, похожие на его собственный. Они ехали мимо торчащих грузовых кранов, которые приводили в движение рабы, шагающие внутри гигантских колес с перекладинами; мимо вытащенных на берег для ремонта галер, от которых несло паклей и смолой; мимо продавцов еды, жарящих требуху под двускатными крышами, с которых в качестве украшения свисали туши только что освежеванных ягнят; мимо подметальщиков улиц, лопатами сгружающих навоз в вонючие, облепленные мухами тележки; мимо безногих нищих, босоногих мальчишек и попрошаек; мимо женщин, торгующихся с продавцами-лоточниками; мимо компаний важно вышагивающих bravi, гнусно ухмыляющихся и прячущих в рукавах ножи; мимо тысяч голосов, сыплющих проклятиями, и тысяч голосов, огрызающихся в ответ. Колоссальная лестница возможностей, уходившая вдаль, насколько видел глаз, напомнила Тангейзеру, что Сабато прав: они пока еще не богаты. Он решил зайти на обратном пути к капитану Димитрианосу выказать свое почтение и договориться о том, чтобы на его долю загрузили необходимую для путешествия провизию.

«Куронн» был длинным и узким по форме судном, сто восемьдесят футов[31] от носа до кормы и всего двадцать в ширину. Этот корабль, как и все корабли рыцарей, был построен, чтобы быстро двигаться и атаковать. Корпус судна был выкрашен черной краской, а огромные латинские паруса были кроваво-красного цвета. Вытканные на парусах золотые восьмиконечные кресты слепили глаза. Встречать корабль пришли в верфь и стояли сейчас на берегу в своих длинных черных накидках человек двадцать рыцарей Религии. У всех у них поверх ряс были надеты мечи, и, судя по их виду, они были готовы к любым неожиданностям. Тангейзер решил, что они из тех, кто только недавно прибыл из самых отдаленных монастырей ордена, и действительно в некоторых рыцарях явно угадывалось немецкое или скандинавское происхождение, а другие были похожи на испанцев или португальцев. Они по очереди подходили обнять стройного брата, стоявшего между ними. Когда тот повернулся, чтобы поздороваться с очередным рыцарем, Тангейзер узнал Оливера Старки. Их глаза встретились, Тангейзер приветственно отсалютовал и улыбнулся. Смущение отразилось на худощавом лице Старки, но потом он тоже улыбнулся и кивнул, после чего повернулся к братьям. Тангейзер двинулся к Борсу.

— Давай-ка сначала договоримся с капитаном, а брата Старки отыщем позже.

Когда Тангейзер ступил на главный трап, Борс предостерегающе положил руку ему на плечо. Три человека спускались с корабля; солнце светило им в спины. Двое были в рясах доминиканцев, причем вместе они смотрелись забавно, поскольку один из них и в длину, и в толщину был в два раза больше другого. Вслед за ними шел юноша лет двадцати, похожий на испанца, худой как палка, одетый в прекрасный черный камзол. У него были порочные глаза и такой же рот, и всем своим видом он походил на убийцу. На поясе у него висели и меч, и кинжал. Осанка у высокого монаха была как у принца, а потупленный взор — как у нищего. Он двигался прямо на Тангейзера; когда он ушел с освещенного места и оказался в тени корабля, Тангейзер разглядел лицо этого человека и почувствовал, как все внутри него сжалось.

— Людовико Людовичи, — пояснил Тангейзер другу.

— Инквизитор? — уточнил Борс.

Мир, в котором жил Тангейзер, был очень широк на взгляд обычного человека, но при том очень своеобразен. И как раз из-за этого своеобразия для самого Тангейзера этот мир был меньше карты, на которой он располагался. Но другая карта, на которой отмечались злодейства, была меньше мира. Тангейзер почувствовал, как натянулась кожа у него на голове.

Он произнес:

— Людовико отправил Петруса Грубениуса на костер.

Борс взял Тангейзера за плечи и попытался отодвинуть его с дороги Людовико.

— Прошлое есть прошлое. Давай-ка лучше займемся делами.

— Я был скотом, а Петрус сделал из меня человека. Он был мой учитель. Он был мой друг.

— Глуп, кто вечно помнит врага, с которым не может сразиться.

Тангейзер уступил силе Борса и отступил на шаг назад, но он не сводил взгляда с лица инквизитора и видел, что Людовико теперь тоже внимательно изучает его. Низенький монах, болезненного вида человек с надменным лицом, истекающий потом под двумя тяжелыми сумками, прошел мимо них с таким видом, будто бы обходил сочащуюся вредными миазмами навозную кучу, но Людовико в самый последний миг остановился, обернулся и почтительно поклонился Тангейзеру, указав на своего взмокшего собрата.

— Позвольте представить вам брата Гонзагу, легата нашей Священной палаты в Мессине.

Тангейзер помедлил с поклоном, и недоумевающий Гонзага поклонился первым.

— Это Анаклето.

Бездушный юнец, похожий на испанца, удостоил Тангейзера холодным взглядом.

— А я фра Людовико. Но кажется, об этом вы и так осведомлены.

Голос Людовико обволакивал его, спокойный и глубокий, словно море в штиль. Однако в глубине его таились чудовища. Тангейзер указал на Борса.

— Борс Карлайлский. — Затем он коротко поклонился. — Капитан Матиас Тангейзер.

Людовико заинтересовался еще больше.

— Ваша слава опережает вас.

— Всяк кулик хвалит свое болото, — ответил Тангейзер.

Это туманное высказывание застало Людовико врасплох, его чувственный рот начал растягиваться в улыбку так, словно он делал это впервые в жизни. Обиженный возглас вырвался у брата Гонзаги. Анаклето смотрел на Тангейзера, как кот смотрит на залетевшую в амбар птицу. Борс наблюдал за Анаклето, беспокойно шевеля пальцами, которыми предпочел бы схватиться за нож.

— А вы философ, — произнес Людовико. — И весьма искушенный.

Несмотря на вновь разгоревшуюся застарелую ненависть, Тангейзер поймал себя на том, что ему симпатичен этот монах. Знак, что Людовико еще опаснее, чем он может себе представить. Тангейзер покачал головой.

— Ваша милость мне льстит. Я из породы счастливчиков, но я простой человек.

На этот раз Людовико засмеялся вслух.

— А я скромный священнослужитель.

— Значит, мы равны, — заметил Тангейзер.

На сей раз Гонзага с изумлением посмотрел на своего старшего собрата.

— Расскажите, откуда вы знаете меня, капитан Тангейзер, — произнес Людовико. — Если бы мы встречались с вами раньше, я бы непременно это запомнил.

— Я видел вас лишь однажды и давно, много лет назад. В Мондови.

Людовико посмотрел вдаль, словно извлекая из памяти картину во всех деталях, потом кивнул:

— Не считая меня, вы были самым высоким человеком на площади.

Его взгляд вернулся из прошлого, тень затаенного сожаления легла на его лицо. Тангейзер знал, что оба они вспоминают сейчас один и тот же столб пламени и одобрительные выкрики одной и той же дикой толпы.

Людовико произнес:

— Мир купается во зле и теперь, и тогда, и свидетельства деяний Сатаны можно видеть повсюду.

— Не смею вам возражать, — сказал Тангейзер.

— Зло поселилось и жило среди жителей Пьемонта, — продолжал Людовико. — Чистота веры была замарана войной и расцветшими повсеместно зловредными учениями. Было необходимо восстановить порядок. Я счастлив, что вашего имени не оказалось в числе тех, кто был признан виновным.

Тангейзер сплюнул на дощатый настил и растер плевок сапогом.

— Мои грехи слишком обыкновенны, чтобы привлечь внимание таких особ, как вы, — ответил он. — В Мондови вы убивали необычных людей. Людей, обладающих необычными знаниями. Как, например, Петрус Грубениус.

Загоревшийся в глазах Людовико огонек дал понять, что он помнит имя своей жертвы, но вслух он ничего не сказал. Тангейзер указал прямо на юг, в сторону Сиракуз.

— Недалеко отсюда когда-то был убит и великий Архимед, убит неграмотным римским солдатом, когда писал на песке математические формулы. — Он повернулся к Людовико. — Как радостно сознавать, что за прошедшие с тех пор века интерес римлян к ученым нисколько не уменьшился.

Никто из присутствующих здесь людей ни разу не слышал, чтобы инквизитора обвиняли в убийстве. Когда обвинение прозвучало во второй раз, и Борс, и Гонзага побледнели от потрясения.

Людовико воспринял все с невозмутимым спокойствием.

— Наградой мне торжество порядка над анархией. А сия последняя, столь враждебная доброму порядку, рождается из тщеславия ученых мужей. Тот, кто слышит Предвечное Слово, не нуждается в учении, ибо само по себе учение есть отнюдь не добродетель, а та дорога, что ведет в бесконечную тьму.

— Я согласен, учение не способствует обретению добродетели, и свидетельство тому сейчас передо мной. — Тангейзер чувствовал, что Борс сверлит его взглядом, но не собирался останавливаться. — Что касается тьмы, в нее ведут дороги и пошире, чем дорога знаний.

— Что доброго в знании, лишенном страха Господнего?

— Если Господу требуются доверенные смертные, чтобы заставить нас убояться его, скажите мне тогда, что это за презренный Бог?

— Я не доверенное лицо Господа, — возразил Людовико, — скорее посланник истинной церкви. — Он указал на рыцарей на дамбе. — Эти доблестные рыцари Иоанна Крестителя, чьи подвиги, я надеюсь, вы уважаете, пришли, чтобы защищать крест от багряного зверя ислама. Война, которую ведет наша матерь-церковь, еще ожесточеннее. Враги, ополчившиеся на нее со всех сторон, гораздо страшнее, они вездесущи и, что самое худшее, вскормлены ее собственной грудью. Война, ведомая церковью, исчисляется не неделями, не годами, а столетиями. И в ней решается судьба не армии, не острова, не отдельных людей, а судьба всего человечества на веч


Содержание:
 0  вы читаете: Религия The Religion (2006) : Тим Уиллокс  1  Пролог ДЕВШИРМЕ : Тим Уиллокс
 2  Часть первая МИР ГРЕЗ : Тим Уиллокс  3  Часть вторая МАЛЬТИЙСКАЯ ИЛИАДА : Тим Уиллокс
 4  Часть третья ВЕТРЫ, ЧТО ВЕЮТ, РАССЕИВАЯ ПРАХ : Тим Уиллокс  5  Часть четвертая В ЛЬВИНОМ РВУ : Тим Уиллокс
 6  Часть пятая КРОВАВО-КРАСНЫЕ РОЗЫ : Тим Уиллокс  7  Эпилог МИЛОСТЬ ГОСПОДНЯ : Тим Уиллокс
 8  Использовалась литература : Религия The Religion (2006)    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap