Приключения : Исторические приключения : Наследники Великой Королевы : Томас Костейн

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  85

вы читаете книгу

Томас Б. Костейн (1885-1965) — известный американский писатель, автор более десяти исторических романов. Незаурядный литературный талант, умение создать захватывающий сюжет, отличное знание исторических реалий и способность передать атмосферу и аромат времени сделали книги Костейна популярными во всех англоязычных странах. Некоторые его произведения экранизированы известнейшими американскими киностудиями: «XX век — Фокс» и «Уорнер Бразерс».

Действие романа «Наследники Великой Королевы» разворачивается в период царствования английского короля Иакова I примерно в 1610-1615 гг. Автор создает широкое и многоцветное историческое полотно: здесь и борьба Англии и Испании за морское владычество, кровавые сражения пиратов, сцены придворной жизни, борьба преступных кланов средневекового Лондона, захватывающие дуэли, и, конечно, любовь.

КНИГА ПЕРВАЯ

1

Мы разложили костер на городском холме и за полчаса до прибытия Джона Уорда он уже полыхал во всю. Народу собралось немало. Явился даже шериф Кроппер. Правда, чувствовал он себя явно не в своей тарелке, ибо не знал как ему следует вести себя в этой ситуации. Его глазки шныряли по толпе, а странно приплюснутый нос, всегда напоминавший мне клюв морской чайки, недовольно морщился.

Городской пьяница с кислым выражением лица приставал ко всем с вопросом.

— А где же целиком зажаренная бычья туша и бочки с вином? Воду нам что ли пить за здоровье такого героя? Ну и сквалыги же вы все!

Потом он однако сменил гнев на милость и даже потешил собравшихся, спев нехитрую песенку с часто повторявшимся припевом: «Бетси, Бесс, девчонка Бесс, не ходи с парнями в лес».

На минуту вниманием толпы завладел проехавший мимо нас верхом сэр Бартлеми Лэдланд. Он приветливо помахал рукой, но должно быть очень торопился, так как не остановил коня. Я заметил, что его седло и стремена по-прежнему обтянуты черным крепом, а хвост лошади перехвачен бантом того же цвета. Со дня смерти его брата в Ирландии прошло уже больше года, но сэр Бартлеми все еще продолжал соблюдать траур.

Я первым увидел всадника, появившегося на повороте дороги, ведущей из Уэйланд Спинни. На нем была шляпа с голубым плюмажем и по длинным золотистым волосам я узнал Джона Уорда.

Хриплым от волнения голосом я воскликнул.

— Едет! Это он, он!

Кто-то возле меня выкрикнул.

— Да, это Уорд. Я и отсюда вижу его ястребиный клюв.

Наши приветственные клики наверное были слышны даже в устье реки. И надо сказать, у нас были все основания для такого ликования. Джона Уорда считали героем не только в нашем городке, где он родился и вырос, но и во всей Англии. Еще семилетним мальчуганом с борта крохотного английского суденышка он видел оранжевые паруса Испанской Армады. [1] С тех пор Джон Уорд успел объездить весь свет. И сейчас он заслуженно пользовался славой самого удачливого капитана из числа тех, кто презрев запреты короля Англии не давал покоя испанцам на всех морях и океанах. Помню как ликовал весь наш городок, когда до нас дошла весть о последнем подвиге Уорда. Тогда он захватил два великолепных испанских галиона — «Маддалину» и «Маленького Иоанна» с несметными сокровищами на борту. После этого в балладах имя нашего отважного Джона упоминалось вместе с именем достославного сэра Френсиса Дрейка. [2]

Джон скакал на большой серой лошади и надо признать, что для моряка он управлялся с нею довольно ловко. За ним на низкорослой чалой лошадке поспешал его верный друг и помощник Джоралемон Сноуд. Приветственные крики зазвучали еще громче. В воздух взлетели шляпы. Уорд был просто великолепен. За последнее время я здорово подрос и был теперь гораздо выше среднего роста, но чтобы сравняться с Джоном мне недоставало еще целых трех дюймов. Я невольно залюбовался его мощными плечами и гордой посадкой головы. С особой завистью разглядывал его длинные мускулистые ноги, обтянутые огненно красным трико. В сравнении с ногами Уорда мои собственные казались мне слишком уже худыми. На плечах капитана был отороченный мехом рыжевато-коричневатый плащ, но он не скрывал роскошного камзола, украшенного множеством золотых пуговиц (позднее Джон сообщил мне, что их было пятьдесят две штуки). Перья на шляпе своей длиной соперничали с его локонами, башмаки были из желтого испанского сафьяна. Одним словом, как и всегда внешний вид и наряд Уорда вызвали у меня искреннее восхищение.

Он приветственно вскинул руки над головой и крикнул.

— А вот и мы, друзья. Снова вернулись домой после того, как еще раз подпалили бороденку испанскому королю.

Люди толкались, оспаривая друг у друга честь взять под уздцы его коня. Джон спешился и направился к костру. Тут он заметил меня и воскликнул.

— Святой Олаф, неужто это Роджер Близ. Никак ты всерьез решил догнать меня в росте, парень! — Он обернулся и потряс мне руку. — Роджер, я ей-Богу с трудом узнал тебя.

Но тут меня оттеснил мясник, тянувший к Уорду свою широченную как лопата ладонь.

— Дай-ка я пожму тебе руку, Уорд…

— Чертовски приятно снова оказаться дома, — своим зычным голосом пробасил Уорд, пожимая тянущиеся к нему отовсюду руки.

Кто-то потребовал.

— Речь, капитан Уорд, речь!

— Да, скажи нам, что ты думаешь о нашем пузатом короле, Джон. Расскажи как ты проучил испанцев, — просили другие. Синие глаза Уорда сверкнули. Он обвел взглядом обступивших его людей.

— Я — человек действия, а не оратор, но если вы хотите выслушать мнение честного моряка…


Известие о прибытии Уорда мы получили утром того дня. Обычно королевская почта, доставлявшая письма из Лондона в Дувр и обратно в наш городок не заезжала, поэтому когда за окном словолитной мастерской резко прозвучал почтовый рожок, все всполошились.

— Это почта. Вам письмо, хозяин! — крикнул Тод Кэрсти, вбегая в помещение с письмом в руках. Он был уверен, что дело крайне важное и срочное, потому что над адресом была приписка: «Не терпит отлагательства. Доставить как можно быстрей», а внизу была еще одна с множеством восклицательных знаков: «Гони, почтарь, гони!! Гони что есть мочи!!!»

— Тод, — с улыбкой обратился к подмастерью Темперанс Хэнди, забирая у него письмо, — ты меня просто умиляешь своей наивностью.

— А в чем дело, хозяин?

— Да разве тебе неизвестно, что к такому способу прибегают все отправители писем, когда хотят ускорить их доставку? Кто же не знает, что королевские почтари любят не в меру задерживаться во всех встречных кабачках и харчевнях? Я полагаю, что это всего-навсего письмо из Дувра от моего брата Тоби. А извещает он меня о том, что наш дядюшка Григгс наконец-то скончался и оставил мне в наследство целых пять фунтов из своих-то нескольких тысяч.

Прочитанная верхняя страничка письма с пятном типографской краски от большого пальца Хэнди упала на пол. Я увидел как он покачал головой.

— Дядюшка Григгс в самом деле умер, но только он не оставил мне ни единого пенса. Собственно говоря, другого от старого скряги было трудно и ожидать, но я все-таки расстроен, мальчики. Ведь я собирался истратить свою долю наследства на изготовление нового готического шрифта. Это должны быть литеры красивые и строгие без всяких безвкусных финтифлюшек, которыми французы украшают свои заглавные буквы. А теперь нам придется подождать.

В жизни у моего наставника (о наших с ним довольно необычных отношениях будет сказано немного ниже) имелись две основные причины для огорчения, и они весьма часто приводили к вспышкам гнева с его стороны. Во-первых, недостаточное, по его мнению, почтение, с которым люди относились к его профессии. Ибо по глубокому убеждению Темперанса Хэнди не было занятия более благородного и полезного, нежели книгопечатание. Сравниться с ним могли разве что живопись и ваяние. Даже поэзию (а именно сочинение сонетов для услады слуха дам) он ставил гораздо ниже. Вторым источником раздражения была приверженность наших печатников к французскому шрифту.

— Вы только взгляните, — говорил он своим подмастерьям, когда в его руки попадала новая книга. — Как можно читать такой шрифт? Сплошная чернота! Будто сам дьявол наследил. Если это продолжится, уверяю вас, что самое позднее к 1650 году все ученые попросту ослепнут! — С особой неприязнью он относился к работам великого Джефроя Тори, который утверждал, что способен работать над новым шрифтом только на огромном листе, разделенном на две тысячи клеток. Лишь в этом случае, полагал он, можно добиться идеальной конфигурации и пропорций. Хэнди был с этим категорически не согласен.

— Глупости, — ворчал он, — шарлатанство чистой воды.

Я наблюдал как он дочитывает письмо. Внезапно выражение его лица изменилось.

— А вот наконец и настоящие новости! — воскликнул он. — «Королева Бесс» вчера вечером бросила якорь в Дувре. Джон Уорд уже на берегу и просит Тоби передать, что сегодня в четыре часа прибудет сюда!

Мои ноги соскользнули с деревянного чурбака и с глухим стуком опустились на пол. Испанская грамматика выпала у меня из рук.

— Джон Уорд возвращается! — воскликнул я. — Нам нужно отметить его прибытие — разжечь большой костер…

— Да это нам обязательно следует сделать, несмотря на все запреты, указы и договоры короля Иакова. [3] — Надо сказать, что мой наставник глубоко презирал нового короля за тот мир, который он заключил с испанцами, и в своих чувствах был далеко не одинок.

В конце концов ты все-таки оказался прав, Тод — новость действительно важная. Умой лицо и беги к городской ратуше. Нужно как можно быстрее оповестить всех.

Потом Темперанс Хэнди велел двум своим другим подмастерьям возвращаться к работе, а я неожиданно понял, что принял важное решение. Я встал с табурета в углу мастерской, где столько лет грыз гранит знаний и изучал иностранные языки под руководством моего доброго наставника.

— Я решил закончить свои занятия.

Кустистые брови Хэнди, придававшие ему сходство со старым гончим псом, удивленно приподнялись.

— Ну что ж, Роджер, — мягко произнес он. — Я считаю, что сумел передать тебе все свои скромные познания. Разумеется, ты можешь продолжить свое образование в колледже, я много раз говорил об этом твоей матери. Но откуда столь внезапное решение? Это как-то связано с известием о прибытии Джона Уорда?

Я оглянулся для того, чтобы убедиться в том, что нас никто не подслушивает.

— Именно так, сэр, хочу идти с ним в море, — ответил я. — Но это вовсе не внезапное решение. Оно уже давно у меня созрело.

— Но зачем же тогда было получать классическое образование? Неужели лишь для того, чтобы стать моряком? И что скажут по этому поводу твои мать и тетушка?

Мне очень хорошо было известно, что они скажут.

— Я всегда хотел стать моряком, — произнес я. — Мой отец принимал участие в разгроме Армады и он всегда хотел видеть меня моряком. Я ведь из семейства Близов, а все мужчины, носящие эту фамилию — испокон веку моряки. Пора и мне встать на этот путь.

— Марк Близ был отличным моряком, а ты его сын. Но в тебе ведь течет и кровь Пири, а Пири никогда моряками не были. — Он взял мою руку, внимательно разглядывая ее, и покачал головой.

— О характере человека лучше всего говорят его руки. Твои слишком нежны, чтобы сращивать концы снастей. Не могу представить тебя, карабкающимся по вантам, мой мальчик. Боюсь, ты больше приспособлен для научных занятий, чем для жизни в море.

— Я не Пири, — возразил я, чувствуя, как меня охватывает упрямство, которое всегда находило на меня, когда тетушка Гадилда начинала рассказывать о величии и знатности рода Пири.

— Ну что же, последнее слово разумеется за тобой, но прежде чем совершить столь решительный шаг, тебе непременно следует поставить в известность мать и тетку.

Теперь, я думаю, самое время рассказать, как я попал к Темперансу Хэнди. Моя мать была младшей дочерью сэра Людара Пири из Грейт Ланнингтона и потому поднялся большой скандал, когда она сбежала из дома и вышла замуж за капитана рыболовного судна Марка Близа. После смерти моего отца денег нам постоянно не хватало, но мама и тетушка Гадилда решили во что бы то ни стало дать мне образование, подобающее джентльмену. У них не было средств нанять мне настоящего гувернера и наставника, но они не могли смириться с тем, что мне придется ходить в городскую школу. Тогда тетушке Гадилде и пришел в голову отличный по ее мнению план.

В нашем городке Темперанс Хэнди пользовался репутацией самого умного и образованного человека. Его состоятельный дядюшка Григгс, торговец шелком и бархатом хотел сделать из него священника и оплатил его учебу в Кембридже. Однако из университета Хэнди вышел убежденным сторонником взглядов Роберта Брауна [4] и его ожидала не церковная кафедра, а скорее обвинение в ереси и костер. Глубоко разочарованный тем, что его племянник пренебрег религиозной стезей и занялся «низким» ремеслом словолитчика, дядюшка Григгс прервал с ним всякие отношения. Хэнди с самых младых ногтей отличался мятежным бунтарским духом и своими взглядами резко отличался от окружающих. Так он осуждал существующие общественные порядки, а порой даже хвалил Джона Болла [5] и вождей крестьянских восстаний в Центральной Европе. [6] Он был также злым насмешником и постоянно издевался над вещами, в которые подавляющее большинство верит безоговорочно. А ведь такое люди не прощают. Он отрицал существование всякой магии и волшебства, а общий страх перед колдовством бесил его больше всего на свете. Он и в этом расходился со взглядами официальной церкви, которая предупреждает нас против происков сатаны. Ведь всем известно, что многие старухи, а также и молодые женщины заключают договор с дьяволом и он навещает их в виде огромной коричневой собаки с золотым ошейником.

— Мы наймем Темперанса Хэнди заниматься с Роджером, — решила тетя Гадилда. — Он, конечно, странный тип и в какой-то степени даже еретик, но зато настоящий ученый и сможет обучить Роджера не хуже чем любой профессор-папист из колледжа.

Хэнди вполне устраивали три фунта, которые ему предложили за занятия со мной и он даже согласился воздерживаться в моем присутствии от высказывания своих крамольных взглядов. С тех пор большую часть времени я проводил в уголке его мастерской, где для меня поставили стол. Мне Хэнди понравился сразу же. Наставником он оказался отменным, но приходилось мне нелегко. Каждое утро я вынужден был вставать в четыре часа к утренней молитве в нашем доме. Мать зевала и выглядела такой же несчастной как и я, а тетя Гадилда читала вслух библию, с явным неодобрением поглядывая на нас. Меню нашего завтрака никогда не менялось — и летом и зимой — овсяная каша на воде. Иногда мне удавалось несколько разнообразить скудную утреннюю трапезу, стянув по дороге несколько яблок или груш из соседнего сада. Самое тяжелое испытание ожидало меня, когда я приходил к своему наставнику и заставал всю его семью, включая подмастерьев, за завтраком. Все они с отменным аппетитом уплетали жареную ветчину и свежеиспеченный хлеб. Жена Хэнди славилась своим искусством приготовлять ветчину. У нее был собственный рецепт — она вымачивала свинину в специальной смеси из пива, селитры и рома, еще втирала в мясо черный перец. Всякий раз она предлагала мне отведать кусочек, а я каждый раз отказывался. Восхитительный запах буквально сводил меня с ума, но не мог же я допустить, чтобы они заподозрили как скудно мы питаемся. К пяти часам утра. я уже сидел за книгами, а домой возвращался, когда кроны деревьев отбрасывали длинные тени на каменные изгороди нашего городка.

Усилия мои, как мне кажется, не пропали даром. Во всяком случае я получил очень неплохое классическое образование и мог достаточно бегло писать и говорить по-французски. Теперь я по настоянию тети Гадилды занимался испанским. По ее убеждению этот ужасный язык был сейчас совершенно необходим, так как король Иаков собирался улучшить отношения с Испанией. Да, забыл упомянуть о том, что порой мне удавалось выкроить часок и сбегать на причал поболтать с моряками. Они всегда с редким дружелюбием относились к сыну Марка Близа. Изредка я выходил с ними в море и ощущение уходящей из под ног палубы волновало меня гораздо сильнее нежели самое интересное повествование из античной истории, а свежий соленый ветер доставлял больше удовольствия, чем самые увлекательные физические упражнения. По крайней мере так я уверял себя сам, ибо, по правде говоря, во время этих поездок всегда страдал от морской болезни.

Но теперь я, наконец, покончил с книжками и занятиями. Впереди меня ждала новая судьба — море.

— Англичане! — воскликнул Джон Уорд, взмахнув рукой. На пальце его сверкнуло кольцо с огромным алмазом, — я горд встречей, которую вы мне оказали. Прежде я думал, что этот шут гороховый, сидящий в замке Теобальд (так он отзывался о самом короле!) запугал здесь всех, и вы не решитесь выразить мне свое одобрение. Теперь я вижу, что ошибался. Англичане не позволят трусу в короне предавать интересы нашей страны ее исконным врагам.

Я еще никогда не слышал, чтобы повсеместно испытываемое презрение к королю выражалось столь открыто и бесстрашно. Джон назвал короля «трусливым зайцем» и «малодушной бабой». По его словам королю так не терпелось заключить мир с Испанией, что он предпочел закрыть глаза на необъявленную войну, которую испанцы (он именовал их «инквизиторами») вели против наших торговых судов. Чтобы заключить этот бесславный мир, король направил в Мадрид лорда Ховарда. Его сопровождала свита из сорока джентльменов в камзолах черного бархата и на черных же лошадях с украшенной золотом сбруей.

— Он потратил десять тысяч фунтов на то, чтобы удивить испанцев, — кричал Уорд, — если бы он израсходовал эти деньги на оснащение нашего флота, испанцам самим пришлось бы послать сорок своих грандов в Лондон просить мира! А теперь вся страна вынуждена будет страдать от последствий этого несправедливого мира, привезенного джентльменами в черном бархате из Мадрида.

Я видел, как лицо шерифа Кроппера все больше и больше наливалось кровью и полагал, что сейчас он что-нибудь предпримет, однако он сдержался. В заключение капитан Уорд заявил, что как только снарядит свою «Королеву Бесс» для длительного плавания, то снова выйдет в Средиземное море, где будет говорить с испанцами на единственном доступном им языке — языке пушечных ядер.

Когда Джон закончил свою речь, его снова обступили, чтобы еще раз одобрительно похлопать по спине и полюбопытствовать о размерах захваченной добычи. В толпе было немало женщин, а одна из них, бедовая девчонка по имени Долл Сондерс, протолкавшись к Уорду, потребовала, чтобы он ее поцеловал. Джона не пришлось просить дважды. Приподняв девушку как перышко, он громко чмокнул ее в губы и опустил на землю.

— На свете есть лишь одно занятие, которое мне больше по душе, чем драка с испанцами, — это целоваться с хорошенькими английскими девушками. Есть еще желающие?

Желающих было хоть отбавляй. Все женщины — замужние и незамужние — тоже желали получить свою долю. Хихикая, они выстроились в очередь, а мужчины подбадривали их шутливыми выкриками. Джон двинулся вдоль этой живой цепочки, целуя всех женщин в губы, а некоторых еще вдобавок и в щечки.

Мне нужно было поговорить с Джоном, но я понял, что сейчас сделать это не удастся. Я протиснулся через толпу к Джоралемону Сноуду, который стоял неподалеку от своего великолепного капитана. Джоралемон был глубоко религиозным человеком и всегда хотел стать священником, но буквально боготворя Джона, всюду следовал за ним. Потому и отправился с ним в море. Я заметил, что он похудел и вид у него более болезненный, чем прежде.

— Джор, — прошептал я, — в этот раз и я поеду с вами. Когда можно будет поговорить с Джоном?

Он изумленно взглянул на меня.

— И ты тоже, Роджер? Все парни в нашем городе только об этом и грезят. Шестеро уже говорили со мной. — Он с сомнением покачал головой.

— Прошу тебя, подумай хорошенько. Это очень суровая жизнь. Я не уверен, что ты сможешь ее выдержать.

— Мой отец выдержал. Да и ты тоже уже довольно долго…

— Я не в счет. У Джона я на особом положении — что-то среднее между священником и писцом. Я не несу вахт и не креплю паруса. — Его голос упал до шепота.

— Честное слово, Роджер, я говорю серьезно. Пусть в этой войне участвуют другие — люди привыкшие к насилию и кровопролитию. Это не для таких как ты.

— Я все равно поеду с вами, что бы меня там не ожидало.

— Думаю, впоследствии ты об этом пожалеешь, но я передам Джону твои слова. Он будет в таверне «Лебединая голова» после восьми вечера, и ты сможешь с ним там переговорить. — Джор снова покачал головой. — Стало быть уже семь человек из нашего города могут не вернуться домой.

Сомнения Джоралемона относительно моей способности выдержать тяготы морской жизни испортили мне настроение, и я был не очень расположен к беседам, когда ко мне подошел Темперанс Хэнди и завел разговор на ту же тему.

— Послушай-ка меня, Роджер. После речи Уорда, а он, должен тебе сказать, во многом прав, я еще больше укрепился во мнении, что ехать тебе с ним не следует. — На лице Хэнди была написана глубокая тревога. Он положил руку мне на плечо. — Дело даже не в тех опасностях, которые поджидают тебя на море. Я только сейчас начинаю осознавать всю полноту риска, на который ты идешь. Уорд прав, но его действия — это действия смутьяна. Он преступил грань дозволенного. Выйдя с ним в море, тебе придется не только драться с испанцами. Вас смогут обвинить в пиратстве и даже — его голос упал до шепота, — в государственной измене. Я не хочу увидеть, как тебя будут вешать на городской площади, а это вполне может случиться, поверь мне.

— Что ж, значит мне нужно быть готовым и к такому исходу, — ответил я, хотя до сих пор мысль о подобном повороте событий даже не приходила мне в голову. — Если Уорд прав, а вы говорите, что это так, выходит, я должен быть готов ко всему. Англии нужен Джон Уорд, а Джону Уорду нужны люди.

— Он без труда сможет найти себе людей, сведущих в морском деле. Такие, кстати, ему и нужны, а вовсе не молокососы вроде тебя. Идти в море с Уордом будет с твоей стороны глупостью, большой глупостью.

Я ответил, что решение мое твердо, и если только Джон согласится взять меня, я непременно с ним поеду.

— И еще я надеюсь, — довольно раздраженно добавил я, — что вы ни слова не скажете об этом моей матери. И избавьте меня, пожалуйста, от дальнейших проповедей.

Хэнди с упреком посмотрел на меня.

— Я полагал, ты меня достаточно знаешь. Я не собираюсь что-нибудь предпринимать за твоей спиной.

Больше не было сказано ни слова, и мой наставник, подняв воротник камзола, так как становилось свежо, направился домой.

Расцеловав последнюю девушку и пожав последнюю протянутую ему руку, Джон, окруженный группой своих старых друзей куда-то исчез. Толпа начала расходиться, и я тоже решил идти домой.

В воздухе уже чувствовалось дыхание осени, а небо над купами деревьев было таким же синим как плащи, которые ныне в подражание королеве Анне [7] носят все женщины. Вдали за рощей виднелись живописные башни замка Эпплби Корт и естественно мои мысли обратились к Кэти Лэдланд, которая там жила. И как всегда размышляя о ней, я не мог не задуматься о проблеме совершенства вообще. Как все-таки мне повезло, говорил я себе, родиться в этот замечательный век, век наивысшего расцвета науки, искусств и ремесел. Христофор Колумб вырвал у матери-природы ее последнюю великую тайну, доказав, что наша земля — шар. Никому и никогда не удастся превзойти совершенные образцы поэзии, которые подарили миру Спенсер, Донн и сэр Филипп Сидни, [8] равно как и драматические произведения наших сочинителей. Нет и не может быть человека отважнее Джона Уорда и мудрее Коука. [9] Да и вообще наши современники умом, силой и ростом превосходят все предшествующие поколения. Вершины совершенства мы достигли и в манерах, умении вести себя, в одежде. Мы строим самые красивые дома и великолепные храмы. Мы отправляем в моря могучие быстроходные суда, радующие глаз яркими парусами и изяществом отделки. Да, мы живем поистине в великую эпоху, и если золотой век возможен, не исключено, что он уже наступил. Так говорил я себе и был счастлив тем, что вхожу в большой мир именно в такое время.

2

Однако когда я направился домой, радостное возбуждение, охватившее меня, сменилось чувством тревоги. А что если все окружающие правы, и я не создан быть моряком? Ведь Джон Уорд может прислушаться к этому мнению и откажется взять меня с собой. Мою тревогу усугубляло еще одно обстоятельство. Во время встречи Джона я расположился слишком близко к костру и одна из искр прожгла дыру в моих широких серых штанах. Подходя к нашему высокому сложенному из дубового бруса дому, я тоскливо размышлял, что скажет по этому поводу тетя Гадилда.

Решив однако смело идти навстречу семейной буре, я расправил плечи и решительно вошел в большую квадратную комнату, служившую нам столовой. Стол уже был накрыт к ужину. Я швырнул свою шапку на скатерть и громко объявил.

— Джон Уорд вернулся. Весь город собрался, чтобы приветствовать его. Мы разложили большой костер. Мимо проезжал сэр Бартлеми Лэдланд и помахал нам рукой. Я слишком близко подошел к огню и прожег эти свои старые штаны, мама.

Прежде чем мать успела открыть рот, тетя Гадилда презрительно фыркнула и произнесла резким тоном.

— Как тебе только не стыдно! Ты и этот Джон Уорд! Твоя бедная мать экономит каждый пенни, чтобы обеспечить твое будущее, а ты портишь свою лучшую одежду. Ну-ка покажи, негодник, что ты на этот раз натворил?

Мать робко возразила.

— Будет тебе, Гэдди, не обижай мальчика. Думаю, ущерб невелик, и все можно легко исправить.

— Дело ведь не в штанах, Мэгги, — продолжала ворчать тетка попплотнее заворачиваясь в стару красновато-коричневую шаль. — Неужели он так всегда и будет бегать за этим негодным Джоном Уордом? Разве подобает внуку самого сэра Людара Пири из Грейт Ланнингтона водить дружбу с каким-то капитаном-контрабандистом? Что станется с нашими планами, если он унижает себя подобными отношениями?

— Отец и Джон плавали вместе, — напомнил я ей. — Значит мой отец тоже был контрабандистом?

Мать и тетка сидели у камина, в котором огонь едва тлел да и то, как мне казалось, развели его лишь ради приличия, дабы соседи видели легкий дымок, вьющийся из нашей трубы. Моя мать была маленького роста и очень хорошенькая, с глубокими серыми глазами и еще черными вьющимися волосами. Вид у нее всегда был очень опрятный и даже нарядный, хотя свои крахмальные рюши она носила так же долго, как и тетушка Гадилда свои. Однако моя бедная тетушка, которая была двумя годами старше матери, всегда выглядела какой-то линялой и не очень опрятной. Тоже небольшого роста, она страдала худобой и была довольно неуклюжа, в то время как мать отличалась изяществом и благородством движений.

Не говоря больше ни слова, мы все уселись за стол. Я был голоден и угрюмо глядел на поданную еду. За исключением разве что сэра Бартлеми Лэдланда, чье поместье находилось примерно в миле к северу, наша семья была самой родовитой во всей округе, тем не менее вряд ли кто-нибудь в нашем городе ужинал столь скудно. Я надеялся, что сегодня к ужину будет мой любимый пирог с травами, в котором пикантный запах кервеля или полыни так чудесно сочетается с запахом сдобного теста и миндаля. Однако на столе стояло длинное блюдо запеченных в раковинах устриц, каравай хлеба и три небольших кружки с элем. Устрицы были приготовлены по старинному французскому рецепту с травами и бренди и подавались они на великолепном серебряном блюде. Это однако отнюдь не улучшило моего настроения, ибо устрицы были самой дешевой едой в нашем городе, неподалеку от которого находились едва ли не обширнейшие устричные отмели во всем королевстве. У нас дома с легкой руки тетушки Гадилды устрицы подавались так часто, что я их уже видеть не мог. Кроме того и не пробуя эля из моей изящной серебряной кружки я был уверен в том, что напиток плохо выдержан и водянист на вкус.

Я вяло потыкал ложкой в малоаппетитную еду на тарелке и пробурчал.

— Неужто мы так бедны, мама? Почему у нас никогда не бывает говядины или баранины, только рыба и устрицы?

Ответила мне тетя Гадилда. Говорила она рублеными фразами, будто экономила слова.

— Неужели нам опять нужно это обсуждать, Роджер? Если сейчас мы потратим наши деньги, то где мы возьмем средства, когда придет время отправлять тебя в свет? Ты должен занять достойное место при дворе. Для этого тебе необходима будет лошадь, собственный слуга, богатая одежда. Неужели не стоит немного поэкономить сейчас, чтобы потом всю жизнь ходить в шелках и атласе, сидеть за королевским столом?

Меня так и подмывало сообщить им о своем решении и я чуть было не поддался искушению. И только сумрачный вид тети Гадилды, которая без всякого аппетита грызла ломтик хлеба, удержал меня от этого. Следует сказать, что нашу поистине спартанскую скудость за столом труднее всего переносить было именно ей. Она терпеть не могла устрицы и никогда их не ела. Что же касается рыбы, то употребление любой ее разновидности самым неприятным образом сказывалось на ее здоровье. Лицо у нее сильно распухало и приобретало желтоватый оттенок залежавшегося в подвале яблока. Поэтому введенная ею экономия вынуждала ее же самое жить почти исключительно на одном хлебе. Мне хотелось сказать, что незачем ей и матери морить себя голодом и откладывать деньги для меня, так как я не собираюсь служить при дворе. Но мы уже столько раз спорили по этому поводу! Мое часто повторяемое желание стать капитаном, как и мой уже десять лет в бозе почивший отец, заставляло тетушку морщиться так, будто ее вынуждали отведать столь ненавистных ей устриц. Любое упоминание о море о моряках выводило ее из себя. Она гневно удалялась из комнаты и на ее бледном лице отражались горечь и презрение, которые она неизменно испытывала при мысли о неравном браке младшей дочери сэра Людара Пири. Мой отец командовал кораблем, который согласно указу короля снарядил наш город для участия в сражении против испанской Армады. Он был отличным моряком и пользовался уважением горожан, избравших его старшим членом магистрата. Я ревниво относился к его памяти, ибо он был отважным и справедливым человеком и как я уже говорил, пользовался всеобщим уважением. Исключение составляли лишь члены семьи моей матери.

Отлично понимая, что откровенность вряд ли принесет мне пользу, я замолчал и занялся своими устрицами.

Моя мать, единственная из нас ужинала с аппетитом. Во время еды она задала мне несколько вопросов, касавшихся сэра Бартлеми Лэдланда. Заметил ли он меня, когда проезжал мимо холма? Сказал ли что-нибудь? И был ли на нем его темно-синий плащ с горностаевым воротником?

— Ну разумеется, он не видел меня, — несколько раздраженно ответил я. Вопрос этот вернул меня к недавним событиям, и я начал с энтузиазмом описывать наряд Джона Уорда.

— Ты бы только посмотрела на него, мама! Один только камзол обошелся ему в двенадцать фунтов. Так сказал мне Джор Сноуд. Шляпа у него испанская и стоит она шестьдесят шиллингов без плюмажа. И трико у него не морщит на коленях как у меня. Мне бы хотелось…

Мать засмеялась.

— У твоего приятеля Джона Уорда красивые ноги, — сказала она. — Я это часто замечала. Ты у меня несколько худоват, мой бедный Роджер, поэтому тебе следует смириться с тем, что трико на коленях у тебя всегда будет морщить. В этом смысле ты не пошел ни в своего отца, ни в меня.

Тетя Гадилда фыркнула и заметила неодобрительным тоном.

— Как тебе не стыдно говорить о таких неприличных вещах, Мэгги!

— Старая королева всегда обращала внимание на мужские ноги и очень часто рассуждала на эту тему, — постаралась оправдаться моя мать. — Говорят, что впервые она обратила внимание на сэра Уолтера Рэли [10] именно из-за его стройных ног. И король Иаков тоже питает слабость к статным мужчинам.

Это замечание вызвало гневный блеск в глазах тети Гадилды. Мать покраснела и поспешно заметила.

— Просто я хочу сказать, что у всех мужчин нашей фамилии худые ноги. Ты ведь помнишь, Гэдди, что даже к концу жизни, когда папа сильно погрузнел, ноги у него все равно оставались худыми! Так вот в этом, по крайней мере, Роджер настоящий Пири.

Упоминание о худобе всегда уязвляло мое самолюбие, поэтому я постарался перевести разговор на другую тему.

— Стремена лошади сэра Бартлеми по-прежнему обтянуты черной материей, но на нем был его темно-синий плащ с горностаевым воротником. Наверное он спешил, потому что не остановился.

— Я надеялась, что он передаст тебе приглашение посетить Эпплби Корт на Рождество, — сказала моя мать. — Я рассчитывала на это приглашение и уверена, что Кэти будет приятно, если мы проведем с ними и это Рождество.

Я покраснел. Ни для кого в нашем доме не было тайной, что я влюблен в Кэти Лэдланд, но я всякий раз смущался, когда заходила речь об этом столь деликатном для меня предмете.

Тетя Гадилда с недавних пор почему-то начала относиться к леди Лэдланд с неприязнью. Она презрительно фыркнула и заявила, что предпочитает провести этот день дома. Моя мать довольно резко упрекнула ее в эгоизме. Начался спор, который продолжался даже после того, как в столовую вошел Альберт Петт. Он пришел, чтобы забрать блюдо с устрицами и вместе с Фэнни Тримбл поужинать в буфетной остатками нашей трапезы.

Мы, разумеется, вынуждены были держать слуг. Это было продиктовано стремлением сохранить внешние приличия. Альберт Петт прошел в столовую через небольшую темную буфетную, в которой хранил свою нарядную красную ливрею. Ему было приказано переодеваться в эту ливрею прежде чем открывать входную дверь гостям, но после того как последние покидали дом, он должен был немедленно сменить эту праздничную одежду на свой обычный темно-коричневый кафтан. В противном случае ему грозил хороший нагоняй от тети Гадилды. Она ежедневно самолично внимательно осматривала ливрею, дабы удостовериться, не попортила ли ее моль и не порвалась ли она, не дай Бог. Альберт носил эту ливрею уже семь лет, а выглядела она совсем как новая.

— Я видел костер, госпожи, большущий такой, — с довольной улыбкой произнес Альберт. Говорил он как всегда неразборчиво, будто рот у него был полон каши. — В наш город вернулся этот самый Джон Уорд, ну который испанцам на море жару задает. Ох и рады же были наши горожане приветствовать его!

— Что говорит этот человек? — раздраженно переспросила тетя Гадилда. Она никогда не могла понять, что говорит Альберт, а может быть просто делала вид, будто не понимает, так как не одобряла фамильярности, с которой он обращался к нам.

— Он рассказывает о большом костре, который разложили сегодня днем горожане, — объяснила моя мать.

— Пламя было даже со двора видать, — продолжал Альберт. Ему, видимо, нравилось говорить об огне, так как в нашем доме дрова экономили и почти всегда бывало холодно. — Большущий такой костер, — восхищенно восклицал он, — поди сорок футов вышиной. Небось сколько дров на него пошло!

В дверь просунулась голова Фэнни Тримбл, которой очевидно тоже не терпелось поделиться городскими сплетнями. Фэнни весьма сдобная девица, держала Альберта что называется «на крючке», но замуж за него не спешила, хотя и строга с ним чрезмерно тоже не была. Порой я видел, как она выходит из буфетной — разрумянившаяся в сбитом набок чепце.

— А сколько городских парней уезжает вместе с капитаном Уордом! — вступила она в разговор, — мой брат Сим и Гарри Энгл и оба брата Бледсоу. Все они надеются вернуться домой, набив карманы испанским золотом.

Тетя Гадилда чопорно вытянулась на стуле и сердито произнесла.

— Мэгги, разве можно так баловать слуг?

— Но Гэдди, меня в самом деле интересует то, о чем рассказывает Фэнни, — заявила моя мать.

Тем не менее она слегка кивнула головой. Фэнни и Альберт поспешно исчезли за дверью.

— Я уверена, что Симу Тримблу должно повезти, — сказала мать. — Он трудится на своем клочке земли, не покладая рук, но едва концы с концами сводит. Пусть хоть там ему повезет, и он разбогатеет.

— Тебе ведь отлично известно, Мэгги, что Его Величество запретил своим подданным драться с испанцами, — заявила тетя Гадилда. Она обращалась к моей матери, но я понимал, что ее слова предназначены прежде всего мне.

— Те же, кто ослушаются будут объявлены пиратами и их ждет суровая кара. Надеюсь, у наших горожан хватит ума не следовать за этим ужасным капитаном Уордом. В противном случае им придется об этом пожалеть.

Моя мать и тетя Гадилда вернулись к своему рукоделию, а я с великой неохотой взялся за испанскую грамматику. Это был толстенный том, переплетенный в жесткую темно-коричневую кожу. Книгу украшала гравюра на дереве — портрет испанского короля Филиппа II. [11] Имя этого жестокого монарха в сознании всех англичан связано с Армадой. Я одинаково ненавидел и короля Филиппа, и книгу, но не мог же я огорчить мать и тетку в последний день моего пребывания дома!

Я вытянул ноги к тлеющему в камине огню и принял глубоко ученый вид. Мои мысли, однако, были далеки от испанского синтаксиса. Я размышлял о принятом мною решении и о том, как оно повлияет на нашу дальнейшую жизнь.

— Роджер! — воскликнула тетя Гадилда. — Ты сел прямо на подушку. Она же быстро протрется, если с ней так небрежно обращаться.

Я аккуратно отодвинул бархатную подушечку.

— Извини, тетя, я не заметил…

Она милостиво кивнула, очевидно решив, что мой невольный промах вызван «ученой» рассеянностью.

На самом деле, однако, я вспоминал тот грустный день, когда до нас дошло известие о гибели судна моего отца. Был холодный осенний день. Ветер гнул голые сучья дубов под нашими окнами, а мне казалось, что наступил конец света. Я любил своего высокого всегда веселого и шумливого отца и мечтал о том дне, когда он возьмет меня с собой в море. И с тех пор шум ветра и шуршание ветвей деревьев за окном неизменно воскрешали в моей памяти эти печальные воспоминания. Мне до боли снова хотелось услышать зычный голос отца, когда он восклицал.

— Ах, ты, маленький увалень! Ну ничего, Роджер, я еще сделаю из тебя настоящего моряка.

На следующий же день после получения известия о его гибели из Грейт Ланнингтона приехала тетя Гадилда и взяла все дела по управлению домом в свои руки. Помню, как она сказала матери.

— Больше никаких глупостей, Мэгги. Тебе придется остаться здесь потому что Джеффри и Ральф со своими семьями переехали в Грейт Ланнингтон и места там нет. Но зато я останусь здесь и приложу все силы, чтобы Роджер получил хорошее воспитание. Теперь он Пири, а не Близ. Больше и речи не может быть о том, чтобы он стал моряком. Уж мы добудем для мальчика место при дворе. Конечно, будет нелегко, отец не сможет помочь, но мы будем экономить каждый пенни. Вместе нам будет легче добиться поставленной цели.

И надо сказать, они во многом преуспели. Им удалось откладывать деньги, в то же время сохранив некоторые внешние традиции и порядки Грейт Ланнингтона. Горожане привыкли чтить наше дворянское достоинство и оказывать нам уважение, подобающее членам семейства Пири. В то же время я знал, что на ливрею Альберта Петта мать и тетка потратили гораздо больше денег, чем на собственную одежду. У тети Гадилды был просто талант экономить буквально на всем, а моя мать тоже вскоре превзошла эту невеселую науку.

Особенно хорошо мне запомнился день, когда мы ожидали визита леди Лэдланд. Я был тогда еще очень мал, и буквально замирая от восхищения любовался богато накрытым столом, на котором стояли вазы с фруктами, графины с чудесным мускатом и капрейским вином, а главное — блюдо с марципановыми пирожными, щедро украшенными сахарной глазурью и миндалем. Тете Гадилде пришлось быть все время начеку, дабы предотвратить мой набег на эти сказочные яства до прихода гостей. Я ходил около стола как бродит кот вокруг кувшина со сметаной и был слишком занят предвкушением пира, а потому и не обратил особого внимания на то, что леди Лэдланд привела с собой дочь Кэти.

— Ну, а теперь, Роджер, сядь и побеседуй с маленькой госпожой Кэтрин. Она специально приехала из Эпплби Корт, чтобы познакомиться с тобой, — сказала моя мать.

Так я впервые увидел Кэти. Она мне понравилась, я даже нашел ее довольно милой, однако радость по поводу нового знакомства сильно омрачалась перспективой делить с кем бы то ни было вожделенные марципановые пирожные. Глаза у Кэти были большие и круглые как соверены старого короля Гарри, [12] и разговор с нею меня заинтересовал. Она рассказала о своей любимой собаке, которую звали Уолтер (я был уверен тогда, что это имя ей дали в честь сэра Уолтера Рэли). Я с любопытством слушал Кэти, ибо своей собаки у меня не было, а иметь ее была моя самая большая мечта.

Кэти объяснила, что ей не позволили взять пса с собой. Это весьма опечалило меня, но ничуть не удивило, ибо я привык, что взрослые ничуть не считаются с нашими желаниями.

В перерывах между беседой я не оставлял попыток поживиться чем-нибудь со стола, но всякий раз, когда моя рука тянулась к пирожному, цепкие пальцы тети Гадилды ловко перехватывали ее. Кэти же никто не препятствовал лакомиться марципаном, и на мой взгляд она пользовалась этим попустительством без всякого зазрения совести. На мою долю досталось лишь немного инжира и маленькое пирожное без крема и миндаля.

После того как леди Лэдланд удалилась вместе с неохотно следовавшей за ней Кэти, я воспрянул духом, рисуя себе радостную картину великолепного пира за ужином. Однако моим мечтам не суждено было сбыться. У тети Гадилды были совсем иные планы. Вскоре к нам явилась жена приходского пастора со своими тремя упитанными детьми.

Если для моих занятий требовалась какая-нибудь книга, деньги на нее всегда находились, но на мои прихоти не было израсходовано ни единого пенни. Единственной собакой в нашем доме была маленькая злобная левретка, которую один из моих дядьев подарил матери. Она любила эту шавку, но не могла понять как сильно мне хочется иметь настоящую собаку — мастифа или гончую, с которыми можно бродить по песчаным дюнам и в зарослях рябины и осины, окаймлявших окраины нашего города.

Что мне больше всего было не по душе в нашей жизни, так это постоянная оглядка на условности. Снаружи наш дом выглядел довольно внушительно. Гостей вводили через прихожую, отделанную великолепными дубовыми панелями. На стенах столовой и гостиной висели гобелены и картины из Грейт Ланнингтона. Однако задние комнаты, в частности наши спальни наверху, выглядели необычайно бедно и пусто. Фэнни Тримбл прислуживала гостям в красивом шелковом платье, но покрывало на наших кроватях были из простой грубой шерсти. Я ненавидел эту скудную и серую жизнь, но приходилось терпеть, потому что в конце концов все эти жертвы приносились ради меня, ради моего, как надеялись мать и тетка, блестящего будущего.

Но теперь всему этому скоро должен был наступить конец. Конец долгим десяти годам, заполненным мелочными заботами и хлопотами, ибо я уже сделал свой выбор. Я испытывал радостное возбуждение и в то же время какое-то чувство вины. Я не осмеливался поднять глаза от книги, опасаясь, что их блеск выдаст меня.

Высокие часы в углу пробили девять. Мать улыбнулась и зевнула.

— Я устала да и замерзла. Думаю, мне пора в постель, Гэдди. У нас сегодня был нелегкий день. Наверное, и тебе пора отдохнуть. Ты еще позанимаешься, Роджер?

— Да, мама, — ответил я, едва понимая, что она говорит. Мысленно я был уже вместе с Джоном Уордом. Мы совершали немыслимые подвиги в запретных для английских судов водах Средиземного моря. А запретил там появляться нашим судам другой Филипп, [13] сын того самого ненавистного короля, который послал против Англии свою Армаду. Я мечтал о теплых синих морях вокруг Сицилии, о Венеции коварных дожей, которые вели необъявленную войну против английского флота, о легендарном Тунисе — гнезде корсаров. Перед моими глазами вставали окаймленные пальмами острова и огромные испанские галионы, величественные как плывущие замки.

Проходя мимо, мать потрепала меня по волосам. Я думал, что тетя Гадилда сделает то же самое, но она воздержалась от этого проявления нежности, решительно сложив руки на груди под шалью. Выглядела она нездоровой и показалась мне какой-то грустной.

— Роджер, — сказала она, — ты уже вырос и достаточно взрослый.

С этим я не пожелал согласиться. Я и не думал останавливаться в росте и собирался подрасти еще по крайней мере на три дюйма, чтобы сравняться с Джоном Уордом.

— Ты уже и так не ниже чем был твой дед, — заявила тетя Гадилда, будто стремиться к большему было каким-то святотатством. — Я плохо помню твоего отца, но мне кажется, ты уже перерос его на целый дюйм. Ты намного выше своих кузенов из Грейт Ланнингтона.

Что-что, а уж это было сущей правдой. Мои кузены, смотревшие на меня с легким пренебрежением из-за того, что я принадлежал к обедневшей ветви нашего рода, особым ростом да и умом не отличались. В своем превосходстве над ними я не сомневался.

Тетя Гадилда тяжело вздохнула.

— Боюсь, Роджер, от твоих кузенов многого ждать не приходится. Только ты можешь вновь возвысить род Пири. Ты — наша единственная надежда.

В витом канделябре горела лишь одна свеча. Тетя Гадилда переставила его поближе ко мне.

— Надеюсь, ты не испортишь себе зрение, — с тревогой заметила она. — Ты же знаешь, Роджер, как мы тебя любим. Мне больно смотреть, как ты читаешь при одной свече. Но… ладно… теперь, я надеюсь, нам уже недолго осталось ждать.

Я рассеянно кивнул. Она подошла и положила свою хрупкую руку мне на плечо.

— Ты же знаешь, что мы думаем только о твоем благе, ты это понимаешь?

— Да, тетя.

Мой ответ, однако, ее не удовлетворил. Быть может, она почувствовала мое внутреннее напряжение? Она настойчиво повторила свой вопрос.

— Роджер, ты действительно понимаешь это? Ты не должен думать, что мы живем так из-за жадности и скопидомства. Для нас с твоей матерью деньги ничего не значат. Мы думаем о твоем будущем, дорогой мальчик. Хотим, чтобы ты стал таким же выдающимся человеком, каким был твой дедушка. Больше ничего не надо.

Она направилась к лестнице, прихрамывая чуть сильнее, чем обычно. Я знал, что она поднимется к себе в спальню и разденется в темноте, так же как и мать. Меня охватило чувство вины, и я уже стал серьезно подумывать о том, чтобы отказаться от исполнения своего плана. Мать и тетка всю свою жизнь отдали мне. Как же я мог разочаровать их? Однако затем мало-по-малу моя решимость вновь окрепла. Ведь в конце концов это была моя жизнь. Они никогда не интересовались моими желаниями и планами. Я был по горло сыт этим жалким существованием под игом тиранов в юбках. Недаром в моих жилах текла кровь Марка Близа. Жизнь в Лондоне совершенно не манила меня. Отнюдь не прельщала и перспектива пресмыкаться при дворе, выпрашивая милости у трусливого и непопулярного короля.

Я уже не был маленьким увальнем и так как отец не мог помочь мне стать моряком, приходилось рассчитывать только на себя. Я был готов идти в море с Джоном Уордом.

3

Когда я открыл дверь таверны «Лебединая Голова», мне показалось, что здесь собрался весь город. Тут были и солидные добропорядочные горожане, и местная голытьба, которая думала лишь о выпивке. Возвращение Джона Уорда взбудоражило всех. Только и слышались разговоры о наших отношениях с Испанией. Кто-то из сидевших за столами в глубине зала пел песню, которая была очень популярна в те дни. В ней говорилось о том, что англичане никогда не спустят флаг перед испанцами, возомнившими себя владыками морей. Филипп Испанский на весь мир заявил, что после заключения мирного договора, подписанного нашим малодушным Иаковом, ни одно английское судно не имеет права входить в воды Средиземного моря и торговать с Левантом. Днем около костра я слышал историю о том, как неподалеку от острова Родос испанский военный корабль задержал наше купеческое судно. Команду два месяца гноили в темнице, жестоко избивали и пытали. В конце концов в живых осталось лишь четверо. Бедняг заставили подписать признание в том, что они занимались пиратством и тут же повесили, а испанский посол привез бумаги в Уайтхолл, [14] где король Иаков, покачивая своей непропорционально крупной головой признал захват нашего судна правомочным и справедливым. Ища взглядом Джона Уорда, я услышал подробности этой печальной истории, которые рассказывал присутствующим какой-то моряк.

— Первым они принялись за корабельного эконома. Стянули ему руки веревкой и подвесили к подъемнику на палубе, привязав к обеим ногам по пушечному ядру. Его принялись зверски избивать и тело моталось взад и вперед, пока веревки не сорвали ему все мясо с кистей. Он так жутко кричал, что даже испанские моряки просили капитана опустить его. Однако его опустили на палубу лишь после того, как плечи у него совсем вышли из суставов, а мышцы повисли жалкими лоскутами. А он все мотал головой и клялся, что он честный моряк, а не пират.

Чей-то голос горько произнес.

— Как же нам не повезло получить в короли этого шотландского недотепу! Да, недобрым стал для Англии день, когда старая королева-девственница [15] осушила свой последний кубок Канарского.

Царившая кругом атмосфера еще больше укрепила мою решимость. Если король Иаков отказывается защитить наши права на море, значит, все англичане должны последовать примеру Джона Уорда и сделать это сами.

Джона нигде не было видно, но Эндрю Уиддигейт, хозяин таверны, заметил меня и подал знак следовать за ним. Он провел меня на кухню, где его жена и две служанки трудились, не покладая рук, чтобы накормить многочисленных посетителей. На вертелах поджаривался гусь и задняя коровья нога, а жена Уиддигейта пекла пирожки с густым вареньем. Вид и запах этой аппетитной снеди заставил меня сглотнуть голодную слюну. Жутко захотелось есть.

— Он ушел, — прошептал Эндрю. — Здесь был легавый. Вынюхивал. Джон передал, чтобы вы шустрили к нему.

Это означало, что констебль разыскивал Джона, а тот велел мне спешить к нему.

Лондонский жаргон все больше проникал в повседневную жизнь Темперанс Хэнди постоянно говорил мне об этом, утверждая, что чистота нашего благородного и совершенного языка находится под угрозой. Боюсь однако, что его увещевания не достигли цели, ибо я и сам отнюдь не чурался подобных выражений.

— Куда он пошел? — спросил я.

Хозяин таверны с опаской взглянул на жену и подмигнул мне.

— Наш Джон даром времени не теряет. Большой он охотник до женского полу. Ступайте в аптекарскую лавку Аарона Блейзби на Холме. С черного входа.

«Значит Энни Тернер вернулась», — подумал я. — Надеюсь она приехала одна, без мужа, иначе у Джона могут быть неприятности.

— Уж вы положитесь на Джона, — прошептал Уиддигейт, — он всегда выберет самый лакомый кусочек. Да вы ведь и сами испытывали к ней слабость, мастер [16] Близ.

Он положил кусочек гусятины на ломтик хлеба и протянул мне.

— Отведайте на дорожку, мастер Близ. Ничто не сравнится с кусочком гуся с такой вот темно-коричневой аппетитно поджаренной кожицей.

Его жена приветливо улыбаясь, нацедила пинту меда и тоже протянула мне.

— Такую еду нужно запить добрым напитком, — сказала она, — и опять же вечер сегодня холодный и мед вас согреет, мастер Близ.

Я с аппетитом набросился на угощение, хотя обычно от таких предложений отказывался. Интересно, догадывались они, как скудно мы питаемся дома? Но прежде, чем я успел задуматься над этим, от вкусной снеди уже не осталось ни крошки. Уиддигейт провел меня по длинному и грязному коридору, ведущему к конюшням. Положив руку мне на плечо, он произнес.

— Что-то затевается. Легавый два раза у на был. Передайте Джону, чтобы остерегался. И скажите, что сегодня вечером его ожидает сэр Бартлеми Лэдлэнд. Он должен обязательно придти. Ну, а теперь ступайте.

По пути я прошел мимо нашего дома и с облегчением увидел, что света в окнах нет. Значит, моего отсутствия никто не заметил. Меня весьма заинтересовало одно из поручений, которое я должен был передать Джону. Зачем ему понадобилось встречаться с сэром Бартлеми? Быть может он рассчитывал на какую-то помощь с его стороны? Все остальное Понять было нетрудно. Когда Джон бывал дома, он всегда проявлял повышенный интерес к племяннице аптекаря. По правде говоря, было время, когда и меня ноги сами несли к дому аптекаря в надежде увидеть Энн. Она была очень хорошенькая, с золотистыми локонами, длинными темными ресницами, оттенявшими глаза и изящными лодыжками. Почти всегда я заставал ее сидевшей за мутноватым окошком, и всякий раз она улыбалась мне. Мне всегда было ее немного жаль. Энн была весьма благовоспитанной девицей, но отчего-то другие девушки никогда не принимали ее в свою компанию и были чрезвычайно довольны, когда она вышла замуж и уехала в Лондон.

Лавка была погружена в полную тьму. Я обогнул ее и негромко постучал в заднюю дверь. Меня явно ожидали, потому что я сразу же услыхал осторожные шаги. Тихий голос спросил.

— Кто там?

— Друг Джона Уорда, — ответил я. — Мне сказали, что я найду его здесь,

— Хорошо, — ответил голос. Я услышал скрежет отодвигаемого засова. Дверь отворилась.

— Входи, Роджер.

Это была Энн Тернер. Она заперла дверь, а потом подняла свечу, чтобы мы могли рассмотреть друг друга. Она была в черном и еще краше, чем прежде. В неверном свете ее глаза казались огромными.

— Я не знал, что ты вернулась, — сказал я.

— Сегодня приехала. Я овдовела. Ты не знал? Пробуду здесь совсем недолго. Нужно как можно скорее возвращаться в Лондон.

— Я не знал, что твой муж умер. Мне очень жаль.

Она достала еще одну свечу и зажгла ее от той, которую держала в руке. Теперь я мог рассмотреть ее получше и отметил, что Энн стала одеваться совсем не так, как прежде. На ней не было фижм, которые туго прижимали женские юбки с боков. Поэтому ее длинное черное платье ниспадало вниз свободными элегантными складками, слегка даже обрисовывая линию бедер. При каждом ее движении слышалось легкое приятное для слуха шуршание. Мне эта новая мода очень понравилась.

— Не стоит так уж сильно огорчаться, — сказала она. — Мой брак удачным назвать трудно. Муж был лекарем, но я вскоре узнала, что он связан со Справедливым Хозяином «Эльзаса». [17]

Да, для молодой жены такое открытие вряд ли могло быть приятным. Прежде чем я успел заметить что-либо по этому поводу, Энн продолжала.

— Надеюсь, ты не сочтешь меня жестокосердной, Роджер, но я испытала большое облегчение, когда снова стала свободной. Он был уже довольно стар и много пил. И обращался он со мной тоже не очень хорошо. Да и я вышла за него замуж лишь для того, чтобы уехать из этого противного дома. Думаю, ты знал об этом.

Я подозревал это, ибо ей, конечно, было здесь ужасно одиноко. Я хотел было узнать, не попала ли она в беду из-за связей своего мужа с могущественным главой лондонского преступного мира, но вспомнил, что у меня срочное дело к Джону Уорду и потому спросил лишь, где он.

— Наверху, — ответила она и поспешила объяснить. — По дороге сюда его ранили. Но не волнуйся, рана не очень серьезная, и мой дядя как раз сейчас ею занимается.

— Думаю, шериф решил-таки добраться до Джона.

Тут мы услышали чьи-то шаги. Кто-то приближался к лавке. Мы стояли рядом, боясь пошевелиться. Энн судорожно сжала мое плечо. Грудь ее нервно вздымалась. Я боялся, что снаружи будет заметен свет от свечей, однако к счастью шторы были плотно задернуты. Шаги как будто замедлились, но потом неизвестный двинулся дальше. Мы оба вздохнули с облегчением. Энн даже негромко засмеялась.

— Я думала, они пришли за Джоном. А что было бы с нами, Роджер? Неужели они арестовали бы и нас? Жизнь в Лондоне научила меня бояться каждого стука.

— Я должен немедленно сообщить ему то, что мне поручено, — сказал я, — теперь каждая минута дорога.

Энн все еще не отпускала мою руку.

— Ты неплохо выглядишь, Роджер. Мне кажется, ты сильно вытянулся с тех пор, как я уехала из города.

— Во мне теперь ровно шесть футов.

— Ого! И тебе ведь только восемнадцать.

— Нет, уже почти девятнадцать, — поправил я.

Мы прошли в комнату, которую Аарон Блейзби использовал как мастерскую. На столе, изъеденном кислотой, стояла ступка и лежал нож с зазубренным лезвием. Вдоль стен тянулись полки заставленные бутылками и флаконами, с верхней полки нам зловеще ухмылялся череп. Вверх вела лестница без перил.

— Осторожно, — предупредила меня Энн, когда я начал подниматься, — ступени крутые и узкие. Так и должно быть, ведь лестница ведет в дамскую опочивальню.

Я чувствовал, что она смотрит мне вслед, но не оглянулся, так как не знал, как ответить на ее замечание.

Дверь на верхней площадке была отворена, и я увидел Джона, стоявшего у кровати. Он был в своем огненно-красном трико, обтягивавшем мускулистые ноги, но торс его был обнажен. Аптекарь прикладывал что-то к его плечу.

— А, это ты, Роджер, — приветливо ухмыльнулся Джон. — Я тут по дороге повздорил с одним из людей шерифа, а он возьми да и окажись человеком нервным — пальнул в меня из своего пистолета. Пуля содрала с плеча лоскут кожи.

— Если бы только лоскут, — пробурчал Аарон Блейзби, не обращая на меня никакого внимания и продолжая свою работу. Он прижег рану и теперь туго перебинтовывал ее. Аптекарь был человеком маленького роста и не особенно опрятный. Шея у него была искривлена, и он держал ее набок, склоненной к плечу.

Комната эта действительно принадлежала Энн. Я увидел на полу какой-то предмет дамского туалета, в углу валялась проволочная штуковина, на которой крепятся фижмы.

— Плечо будет побаливать, капитан Уорд, — предупредил Блейзби.

— Ничего страшного. Боюсь, для этой ищейки последствия нашей встречи будут куда более неприятные. Я перебросил его через изгородь, да так, что он макушкой взрезался в землю. Ну-с, господин аптекарь, полагаю, больше я в ваших услугах не нуждаюсь. Одеться мне поможет Роджер.

Когда Блейзби спустился вниз по крутой лестнице, Джон, скривившись от боли, поднял с кровати свою рубашку.

— Судя по твоему лицу у тебя есть для меня какие-то новости.

Я передал ему то, что сказал Уиддигейт, а потом добавил.

— В этот раз я хочу поехать с тобой, Джон. Если конечно, ты согласишься взять меня.

Он слегка застонал от боли, поднимая рубашку над головой.

— Джор что-то говорил мне об этом. Значит, хочешь стать пиратом? Ведь именно так нас отныне будут называть королевские крючкотворы.

— Мне все равно, как нас будут называть. Я хочу быть с тобой.

— Вот это характер! Ну, что же, если ты твердо решил, я возьму тебя. Мне нужны такие ребята. Я сделаю из тебя отличного моряка и воина, Роджер. Но как к этому решению относится твоя семья?

— Я им еще не говорил.

— Думаю, что им не понравится, и твоя мать во всем будет винить меня.

С минуту он стоял неподвижно, держа рубашку над головой своей здоровой рукой. Рубашка была из самого лучшего шелка и щедро украшена золотым шитьем. Того, что Джон заплатил за нее наверняка хватило бы нам, чтобы прожить целый год. Длинные золотистые волосы падали ему на плечи. Быть может, Джона и нельзя было назвать красавцем из-за ястребиного носа и массивного слишком уж квадратного подбородка, но он являл собой поистине великолепный образец силы и мужественности. Меня поразила белизна его кожи. У большинства старых моряков она приобретает оттенок красного дерева.

— Стало быть я должен встретиться с сэром Бартлеми Лэдландом, — произнес он наконец. — Это значит, что наш славный король Иаков отказался взглянуть сквозь пальцы на мои прошлые подвиги. У меня появились подозрения на этот счет еще когда констебль оцарапал мне плечо. Что ж, стало быть нам нужно торопиться. Мне вовсе не улыбается качаться на перекладине с петлей на шее. Не хотелось бы мне также составить компанию сэру Уолтеру в Тауэре.

Он имел в виду сэра Уолтера Рэли, смертный приговор которому был вынесен еще несколько лет назад и который до сих пор томился в Тауэре. [18] Сэр Уолтер был последним из великой плеяды людей, окружавших королеву Елизавету. Прежняя непопулярность его была теперь забыта, а заслуги по достоинству оценены, ибо он в самом деле являлся одним из наиболее разносторонних и выдающихся людей своей эпохи. Вся Англия негодовала на то, как с ним обошлись, тем более, что никто не верил в сфабрикованное обвинение в измене, на основании которого был вынесен приговор. Всем было отлично известно, что король Иаков отобрал у него поместья и имущество, дабы разделить все его достояние между своими фаворитами.

Джон заправил рубашку в трико, надел и застегнул ремень из мягкой кожи. На нижней части ремня было нашито по крайней мере с дюжину петелек. Им соответствовало такое же количество петель, нашитых на уплотненном шелке пояса трико. Затем с помощью кожаных шнурков с наконечниками Джон принялся стягивать эти петли. Это было довольно кропотливое дело, и я с интересом наблюдал за его манипуляциями. Мое собственное трико поддерживалось лишь четырьмя шнурками, которые прикреплялись к нижней части камзола. Именно этим отчасти и объяснялось то, что на коленях у меня всегда собирались морщины. После того, как Джон затянул свою шнуровку, шелк трико обтягивал его, словно вторая кожа.

— А какое отношение к этому имеет сэр Бартлеми? — спросил я.

Джон натянул на себя короткие коричневые штаны, разрезы которых были отделаны алым бархатом под цвет трико. Для этого нужно было продеть и затянуть кожаные шнурки в петли, нашитые на верхнюю часть ремня. Пальцы Джона нетерпеливо возились с ремешками.

— А ты когда-нибудь задумывался, Роджер, — спросил он, — что для оснащения боевого корабля нужны деньги? За каждым флибустьером стоит какой-нибудь богатый и влиятельный человек или круг таких людей. Они предоставляют деньги, а затем полеживают в удобных креслах и ждут своей немалой доли добычи, которая достается им без всякого риска. Такой кружок поддерживает и меня. Сэр Бартлеми один из них. Точнее он самый крупный пайщик. Кроме того, существует и некий молодой человек, пользующийся расположением Его Величества. Задача его — обеспечить благосклонное отношение к нашему предприятию самого монарха. Остальные члены группы — богатые купцы из Сити, олдермены и тому подобные персоны. Я имею дело в основном с сэром Бартлеми. Когда наш трусливый король заартачился, именно он сумел добыть для меня каперское свидетельство в Голландии. Но ты помалкивай об этом, мальчик. У сэра Бартлеми могут возникнуть серьезные неприятности, если об этом станет известно. Джон надел на шею нечто вроде проволочного ошейника и стая прикреплять к нему крахмальные брыжи. Сей предмет туалета был совершенно необъятных размеров — фута два в ширину.

— Застегни-ка эту проволоку сзади, Роджер. И закрепи брыжи так, чтобы ее не было видно. Самому мне этого не сделать. Вот так. Ну, а теперь о сэре Бартлеми. Уверен, у него к нам срочное дело. Поэтому мы отправимся к нему немедленно.

— Мы? — я был так удивлен, что едва мог вымолвить слово.

Правду сказать, последние несколько минут я только и делал, что удивлялся. Но сильнее всего меня потрясли новые сведения о нашем могущественном соседе. Сэр Бартлеми Лэдланд был человеком спокойным и, казалось, начисто лишенным политического честолюбия. Тем более невероятно звучала новость, сообщенная мне Джоном.

— Конечно, — ответил он. — Ты пойдешь вместе со мной. Разумеется, если собираешься уехать вместе.

— Конечно же собираюсь, — горячо ответил я, — но я не думал, что мы отправимся так скоро.

— Откладывать наш отъезд ни в коем случае нельзя, — сказал мой друг. — Боюсь времени для прощания не будет. Я должен побывать в Эпплби Корт, сделать необходимые приготовления, а потом мы, не теряя времени, отправимся в путь. Я не могу рисковать. Мало ли что может придти в голову нашему недоумку — королю. «Королева Бесс» стоит у причала и готова отплыть в любую минуту. Прежде она, как тебе известно, называлась «Маддалиной». Я не только изменил название, но и установил на ней тридцать две пушки, и теперь это самое грозное и быстроходное судно во всем Средиземном море. Джон надел камзол без рукавов и повернулся ко мне спиной, чтобы я застегнул пуговицы. Я это и сделал с величайшей осторожностью, принимая во внимание как великолепие костюма, так и состояние плеча моего друга.

— Нет, Роджер, у тебя не будет времени попрощаться с матерью и теткой. Сэр Бартлеми даст нам лошадей и ночью нам предстоит долгий путь.

— Я напишу им, — сказал я. У меня и в мыслях не было отказываться от принятого решения, но я понимал, что мой отъезд тайком еще больше усугубит их боль. Поначалу я испытывал острое чувство вины, но затем стал размышлять о том, как все будет отлично, когда я вернусь домой после всех приключений. Я привезу с собой столько испанского золота, что нам никогда больше не нужно будет копить и экономить. Я привезу им шелков, атласов и богатых украшений, и я женюсь на Кэти Лэдланд, ведь именно этого им хотелось больше всего на свете.

Джон стал надевать огромные рукава с буфами, которые также прикреплялись к камзолу большим количеством кожаных шнурков с наконечниками. Я стал помогать ему. Один раз гримаса боли исказила его лицо, но в остальном он, казалось, не испытывал каких-либо неудобств от своей раны. Завершив туалет, он принялся мерить комнату большими шагами. Более величественной фигуры я никогда не видел. Рядом с ним сам я представлялся себе совсем маленьким и незначительным.

— Я обещал взять с собой несколько парней из города, но теперь не будет времени захватить их, — размышлял он вслух. — Жаль, потому что они мне пригодились бы. Я надеялся, что в этот раз вся моя команда будет состоять только из англичан. Что ж, в случае необходимости придется взять несколько крепких голландских парней. Моряки они неплохие.

— Ты не думаешь, что нам следует поторопиться? — спросил я. — Шериф может явиться сюда в любую минуту.

— Пусть попробует, — беззаботно ответил Джон. — Неужели ты думаешь, что здешние буяны будут спокойно стоять в стороне и ждать, пока Джона Уорда арестуют? Сомневаюсь. — Он поднял с пола предмет туалета, принадлежавший Энн, и хитро подмигнул мне. — Плутовка! Бьюсь об заклад, она нарочно оставила это здесь. Наша Энн настоящая щеголиха. Ведь это атлас! А какие тонкие кружева! У меня и то таких нет. А что, Роджер, не взять ли нам эту штуку с собой. Подумай как она будет выглядеть на флагштоке!

Сначала я не понял, что Джон шутит и уже собрался было запротестовать, но потом заметил лукавый прищур его глаз.

— Я вижу, ты не одобряешь эту идею. Ну что ж, ты прав. Если бы эта вещь принадлежала француженке или темноглазой сеньорите… Но обойтись так с английской девушкой? Нет, даже наша Энн такого не заслуживает. Кстати, Роджер, тебе наверное известно, что в прежние дни она вовсе не прочь была пококетничать с мужчинами, и когда я шел к ней сегодня вечером, то предвкушал удовольствия несколько иного рода, чем те, которыми меня усладил ее дядюшка.

Он стал спускаться по лестнице, и я последовал за ним. Его признания отнюдь не улучшили моего настроения. Разумеется, я подозревал об их отношениях — в городе о них ходило немало слухов, но Энн мне нравилась, и признание Джона меня расстроило. Сам Джон находился в отличном расположении духа и начал напевать куплет из песни, которую я слышал в таверне «Лебединая голова».

Энн встретила нас внизу в рабочей комнате своего дядюшки. Сам он удалился в заднюю комнату, и я слышал, как он бродит там, разговаривая сам с собой.

— Пришло время нам проститься, моя славная прелестная Энн, — весело произнес Джон. — Я надеялся некоторое время побыть в городе и вдоволь насладиться лицезрением твоей милой мордашки, но судьба и наш король рассудили иначе. Я должен уезжать немедленно. Поцелуй меня напоследок, дорогая.

Своей здоровой рукой он обнял ее и прижал к себе. Энн весьма холодно отнеслась к этому проявлению чувств. Судя по тем взглядам, которые она кидала в мою сторону через его плечо, ее больше интересовало то, как я отношусь к этой сцене. А когда увидела, что ширина его брыжей не позволяет ему поцеловать ее, то вытянула вперед свои губки, словно говоря: «Ну что ж, может быть тебе повезет больше».

— Вот тебе мой дружеский совет, Роджер, — сказал Джон, — никогда не одевайся так, если отправляешься на свидание с девушкой. Кстати, Энн, я не спросил тебя о твоих планах. Собираешься остаться здесь? Думаю, тебе это придется не по нраву — слишком скучно.

— Я возвращаюсь в Лондон, — ответила она, пытаясь отвернуться, так как его брыжи почти касались ее лица. — Собираюсь открыть небольшую лавку. Вдовы, ты знаешь, должны рассчитывать только на себя.

— Лавку? А чем ты собираешься торговать?

— Туалетами для придворных дам. Рюшами, шляпками и другими предметами туалета.

— Особенно другими предметами туалета, — заявил Джон. — Не сомневаюсь, придворные дамы захотят выглядеть так же соблазнительно, как ты, особенно в некоторых предметах туалета. Уверен, от клиентуры у тебя не будет отбоя. Но когда я вернусь назад, черт побери, тебе не придется держать лавку. Все будет по-другому.

На лице Энн появилась лукавая улыбка, но она продолжала смотреть на меня из-за огромного рукава-буфа Джона.

— Надеюсь, Роджер приедет в Лондон и навестит меня, — сказала она.

— Нет, Роджер не приедет в Лондон и не навестит тебя, — заявил Джон. — Роджер отплывает вместе со мной.

Она отступила на шаг назад.

— Ты не сказал мне об этом, — произнесла она, глядя в мою сторону.

— Я не был уверен, что Джон возьмет меня.

— Это твоя затея, Джон Уорд! — воскликнула Энн. — Ты уговорил Роджера поступить так.

— Я не имею к этому никакого отношения. Это его собственное решение. И мне кажется, что все это вовсе не касается тебя, моя любезная госпожа Энн.

— Да, меня это нисколько не касается. Благодарю вас за напоминание, Джон Уорд. — Вид у Энн был очень расстроенный. — Роджер, ты в самом деле хочешь идти в море? Я не думаю, что это самая удачная идея.

— Я сделаю из Роджера настоящего моряка, — нетерпеливо прервал ее Джон. — И если меня сравнивают с Дрейком, то его будут сравнивать с Гренвиллом. [19] А тебе, дорогая, нечего влезать в мужские дела.

Она внимательно посмотрела на него.

— Твои дела меня совершенно не интересуют. Мне кажется, я и к тебе самому тоже потеряла интерес, но Роджер мне всегда нравился.

4

Мы вышли из города окольной дорогой, с обеих сторон окаймленной высоченными елями. Дорога круто шла в гору, и когда мы, слегка запыхавшись, достигли вершины холма, то увидели освещенный огнями Большой зал замка Эпплби Корт.

— У сэра Бартлеми должно быть гости, — заметил я.

Джон нахмурился.

— Сэр Бартлеми — человек осторожный, и ему вряд ли понравится, если нас здесь увидят. Даже если бы король одобрял наши действия. Сэр Бартлеми все равно не захотел бы, чтобы узнали о его делах с пиратом, руки которого запятнаны кровью.

— Он ведь сам пригласил тебя, — напомнил я.

Несколько минут мы шли молча.

— Роджер, — внезапно обратился ко мне мой друг. — Я вот о чем думаю. Может быть мы поступаем неправильно. Наверное я не имею права увозить тебя из дому. Ты ведь понятия не имеешь, что ждет тебя впереди. Это очень трудная, жестокая жизнь. Слова Энн заставили меня задуматься. Это грязное и кровавое дело, а что в конце? Смерть, возможно в испанской тюрьме. Очень неприятная смерть, смею тебя уверить. Или петля. А слава? — он пожал плечами. — Будь благоразумным, Роджер. Поворачивайся лучше и ступай-ка домой. Не волнуйся, я не изменю о тебе своего мнения.

Да, но что я сам о себе подумаю? — промелькнуло у меня в голове. Мне вспомнились славные деяния англичан в годы правления королевы Бесс — Дрейка, совершившего кругосветное путешествие, сэра Ричарда Гренвилла и его «Ревейндж», отважных капитанов, обративших в бегство «Непобедимую» испанскую Армаду. Мой отец сражался с Армадой, с ней сражался и отец Джона и сам Джон. Должны же были эти люди ощущать гордость за то, что совершили. Сейчас Англия опять нуждалась в таких героях. Нуждалась она и в тех, кто шел бы за ними. Все это я хотел сказать Джону, но произнес лишь.

— Нет, я поеду с тобой.

— Когда-нибудь ты горько об этом пожалеешь, — промолвил Джон. — Настанут дни, когда твое тело будет изнемогать от жары, море станет казаться океаном зеленого огня, и на судне будет пахнуть, как в склепе. Тебе придется есть самую грубую пищу, снасти изрежут тебе руки в кровь, и ты забудешь, что такое нормальный спокойный сон. Каждый день тебе придется быть свидетелем таких вещей, от которых у тебя душа содрогнется. Я буду с тобой откровенен, Роджер. Эта жизнь не для человека, одаренного тонкой чувствительной натурой.

— Я всегда считал, что Дрейк, и Фробишер, и Кавендиш [20] были людьми возвышенными…

— Нет, они были великими людьми, а это вовсе не одно и то же, — возразил Джон.

— Я должен ехать с тобой. Я все обдумал, другого пути у меня нет. Все Близы были моряками, а я — Близ.

Джон молчал должно быть целую минуту. Потом кивнул.

— Будь по твоему, Роджер. Может быть ты и прав. Просто мне бы хотелось, чтобы ты принял решение, взвесив все «за» и «против». Я рад, что ты едешь со мной.

Подъемный мост через ров с водой в Эпплби Корт не поднимался так давно, что проржавевшие цепи были срезаны. Когда мы пересекли мост, и я посмотрел на надвратную башню, мне показалось, что она упирается в самое небо. Неожиданно я остро ощутил всю непритязательность своего наряда. На мне был старый камзол с рукавами из верблюжей шерсти с дешевыми оловянными пуговицами и не очень хорошо сидевшее трико из грубой шерстяной материи. Рядом с моим великолепным спутником я выглядел, как ощипанная ворона. Мне не хотелось бы в таком виде предстать перед Кэти Лэдланд. Разумеется, она не знала о моих чувствах к ней, и тем не менее.

Хью Парлер, привратник, провел нас внутрь. Поднявшись вместе с ним по витой каменной лестнице, мы очутились в большом помещении. В камине весело потрескивали дрова. Я понял, что мы в одном из залов для приема гостей, которые занимали все переднее крыло замка. Помещение было убрано со вкусом. Здесь стоял длинный стол, несколько изящных мягких кресел. Пол был устлан турецким ковром.

Я подошел к окну, которое выходило на четырехугольный двор и увидел, что Большой зал полон гостей. Высокий эркер позволял мне видеть все, что происходит в зале. Гости кланялись и плавно раскачиваясь, неторопливо двигались под размеренную мелодию.

— Как мне доложить? — спросил Парлер, с подозрением разглядывая нас.

— Никаких имен, пожалуйста, — ответил Джон. — Просто скажите своему хозяину: «Маленький Джон и курс на зюйд — вест». Сумеете запомнить?

Когда привратник удалился, Джон подошел ко мне и ухмыльнулся.

— Сэр Бартлеми на славу развлекает своих гостей. По справедливости, я тоже должен веселиться там, ведь своим богатством сэр Бартлеми во многом обязан мне. Немало золота из трюмов «Королевы Бесс» перекочевало в его сундуки. Благодаря мне Кэти Лэндланд станет самой завидной невестой в этом краю. — Он взглянул на меня, и его губы растянулись в улыбке.

— А верно я слышал, что некий Роджер Близ испытывает нежные чувства к дочери хозяина Эпплби Корт? Ну-ну, нечего краснеть, мой мальчик. Я уверен, что это достойное и благородное чувство, а в знатности рода Пири не уступят Лэдландам.

Я размышлял о том, что Кэти сейчас нет в зале, она не принимает участия в танцах, так как еще чересчур молода и наверняка наблюдает за танцующими из Восточной галереи. Однако на мой взгляд ни одна из этих роскошно разодетых дам в широких кринолинах, плавно приседавших под музыку неторопливого коранто, не могла и сравниться с моей Кэти. У кого еще были такие прелестные серые глаза и черные, как осеннее небо за окном волосы?

Моя Кэти? Что за самонадеянность! Я знал, что с моей стороны чистое безумие питать подобные надежды.

Джон принялся мерить залу своими огромными шагами.

— Сэр Бартлеми хочет, чтобы я попытал удачу у берегов Америки, — размышлял он вслух. — И не только он, а и все эти блестящие молодые люди при дворе и достопочтимые купцы их Сити. Но я не согласен. Разумеется, добыть золото у берегов Барбадоса и Ямайки намного легче, но не для этого я рискую своей жизнью и жизнью моей команды. Я хочу доказать испанцам, что английский флаг имеет право так же гордо реять в просторах Средиземного моря, как и их собственный. Буду безжалостно топить любой корабль под их красно-желтым флагом до тех пор, пока они нападают на английские торговые суда. Если при этом мы захватим добычу, что ж, мы не станем отказываться от нее. Но наша цель — отнюдь не нажива! Именно это я постараюсь втолковать этим благородным джентльменам.

В эту минуту в зал вошел отец Кэти. Было видно, что мое присутствие его озадачило и неприятно удивило. Одет сэр Бартлеми был так же богато как и Джон, и я в который раз удивился его сходству с портретными изображениями старого короля Гарри. Он уселся за стол, раздраженно засунув большие пальцы в прорези камзола.

— Я полагал, что вы явитесь один, капитан Уорд, — произнес он своим густым басом. — Почему с вами пришел Роджер? Потрудитесь объяснить это.

— Роджер вместе со мной уходит в плавание, — произнес Джон, усаживаясь за другой конец стола. Весь его вид и манеры яснее всяких слов говорили о том, что дело это решенное и мнение сэра Бартлеми на этот счет его ничуть не интересует.

Широкое, обрамленное бакенбардами лицо сэра Бартлеми отразило глубокую тревогу.

— Должен вам заметить, капитан Уорд, что я этого решения отнюдь не одобряю. Роджер молод, и у его матери, насколько мне известно, на его счет совсем другие планы. Все это… поистине весьма огорчительно. Вы ставите меня в крайне неудобное положение. — Он положил свою обтянутую шелком ногу на другую и повернулся ко мне. — Роджер, ты сообщил об этом своей матери? Не могу поверить, что она дала свое согласие.

— Я еще не разговаривал с ней, — слегка запнувшись ответил я. — Дело в том, что я принял решение только сегодня днем. Я собирался поговорить с ней завтра, но теперь обстоятельства требуют нашего немедленного отъезда. Но я обязательно напишу ей, сэр. Она поймет меня. — Я горячо продолжал, стараясь убедить его. — Я ведь из рода моряков, вы это знаете, сэр. Мой отец ушел в море, когда ему было всего десять лет. Я уже и так упустил много времени.

Выражение озабоченности не исчезло с его лица.

— Все это мне не нравится, — пробормотал он, — да-да, очень не нравится. Я с глубочайшим уважением отношусь к миссис Близ. Что она подумает, если узнает о моем участии в этом деле?

— Она ничего не узнает, сэр, — горячо заверил я его. — От меня она никогда об этом не узнает. А как еще это дойдет до нее?

Сэр Бартлеми нервно теребил свою густую бороду.

— Я хорошо знаю тебя и уверен в том, что ты умеешь хранить тайну, Роджер, — сказал он наконец. — В противном случае я сразу же отправил бы тебя домой. Разумеется, я знаю о желании твоего отца видеть тебя моряком. Он много раз говорил об этом. Что ж, теперь твоя судьба в собственных руках.

Он повернулся к Джону.

— Нам необходимо переговорить с вами по ряду важных вопросов, Уорд. Дела приняли, хм… весьма неприятный оборот. Я очень обеспокоен. Есть о чем подумать. Быть может с моей стороны неразумно идти против королевской воли. Должен сказать вам, что я озабочен, очень серьезно озабочен.

Он поднялся из-за стола и разгладил складку на колене.

— К моей библиотеке примыкает небольшая комната, где нас никто не потревожит. На всякий случай я приму дополнительные меры предосторожности и запру дверь на ключ. Потом сюда принесут еду. Для вас и Роджера, — он улыбнулся немного дружелюбнее. — Думаю, Кэтрин захочет с вами проститься. Маленькую плутовку посылали спать, но бьюсь об заклад, что еще десять минут назад видел ее головку в Восточной галерее.

Оба они вышли из зала, а через несколько минут дверь отворилась, и вошел Ферк Бессон, держа поднос над головой. Он начал расставлять тарелки и блюда с едой на столе, ворча по поводу дополнительных хлопот, которые ему доставил наш визит.

— Вот, — произнес он, бросая на стол ножи и ложки, отправляя в рот ломтик холодной баранины, — мясо, пирог с телятиной и самый свежий хлеб. Ручаюсь, давно вы не пробовали такой еды, мастер Близ. — Он сурово взглянул на меня. — Смотрите не объешьтесь.

Я подождал, пока он выйдет, и не медля ни секунды, принялся за трапезу. На столе стоял кувшин с красным вином. Я наполнил свою чашу и поднес ее к губам, но тут дверь снова отворилась. Я услышал шуршание юбок и поднял голову.

Это была Кэти. Она улыбнулась и сделала несколько шагов к моему столу. Потом остановилась, будто сомневаясь, правильно ли поступает, нанося мне этот визит.

Я неловко поднялся, едва не пролив свое вино. Кэти лишь совсем недавно исполнилось пятнадцать, но она выглядела уже почти взрослой. У нее была новая прическа. Высоко приподнятые волосы были украшены жемчужными нитями и приоткрывали кончики ушей. До этого я никогда ее ушек не видел. Глаза у нее возбужденно блестели. Держалась она с необычайным изяществом, и весь вид ее казалось говорил: «Я уже больше не Кэти. С вашего позволения я Кэтрин Лэдланд. Так что вы обо мне думаете?» Мне очень хотелось сказать, что я думаю, но у меня не хватило смелости.

— Роджер, — прошептала она. — Отец прислал мне сказать, что я должна идти спать, но он также передал, что ты здесь. Думаю, он хотел, чтобы я зашла сюда. Что все это значит? Ты уезжаешь?

— Да, — ответил я гордо. — Уезжаю с Джоном Уордом. Драться с испанцами.

Кэти бросила на меня испуганный взгляд и приблизилась еще на несколько шагов.

— Что ты говоришь, Роджер? Ты уходишь в море? Не может быть. Ведь ты скоро должен ехать в Лондон. Я думала… Ты выглядишь сегодня как-то необычно. Будто стал гораздо старше.

— Мы оба выглядим сегодня по-другому, — произнес я, собираясь с мужеством, чтобы сказать ей то, что давно хотел.

— Я даже не узнал тебя сразу. Мне показалось, что это одна из дам, приехавших на бал. Ты выглядишь взрослой и… такой красивой. У меня просто дух захватило. — Я помолчал немного, а потом продолжил. — Кэти, я никогда не собирался жить в Лондоне. Мне пришлось притворяться, чтобы не расстраивать мать и тетю Гадилду, но я всегда хотел стать моряком. Когда Джон приехал сегодня, я наконец сделал окончательный выбор. Я еду с ним.

Теперь Кэти стояла уже около меня, лицо у нее было встревоженное и расстроенное.

— Наверное, я тоже захотела бы уехать, будь я мужчиной, — прошептала она, — но я боюсь, Роджер. Тебя ведь могут убить или захватить в плен. Мне об этом даже подумать страшно.

— Значит я тебе нравлюсь?

Кэти всегда говорила только правду, не колебалась она и сейчас.

— Конечно, ты мне нравишься и всегда нравился. Ты же знаешь, Роджер. Поэтому я и не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Мы уселись за стол. Я выпил немного вина и стал рассказывать о планах Уорда. Сначала он намеревался отправиться в Тунис и там собрать всех флибустьеров в единый флот. Потом он собирался вытеснить испанцев со всех морей. Как в прежние времена, когда Дрейк приплыл к Кадису и под самым носом у короля сжег весь испанский флот.

Поставив локти на стол, Кэти обхватила ладошками подбородок и внимательно смотрела на меня.

— Но я не понимаю, — произнесла она наконец, — ведь у нас сейчас мир с Испанией.

— Официально — да, — ответил я. — Два короля подписали мирный договор. Но испанцы не соблюдают его. Они могут захватить любое наше судно, а потом объявить его пиратским. Они намереваются заполучить в свои руки всю мировую торговлю. Не могут побить нас в честной борьбе и потому прибегают к хитростям и уловкам. Король Иаков не понимает, к чему все это ведет, поэтому таким людям, как Джон приходится самим вставать на защиту интересов Англии.

Морщинки на ее переносице углубились.

— Все, что ты говоришь, еще больше пугает меня. Ведь это очень опасно. Я не хочу, чтобы ты уезжал, Роджер. Планы твоей матери нравятся мне гораздо больше. Ты сможешь занять высокое положение в Лондоне. Я… тоже быть может скоро отправлюсь ко двору. Папа считает, что королева Анна примет меня в число своих фрейлин, когда я стану немного старше. Быть может уже на следующий год.

Наш разговор продолжался еще долго. Я старался убедить Кэти в том, что служба под началом такого человека, как Джон Уорд принесет мне славу и богатство. И уважение всех людей, разумеется, за исключением короля Иакова. Но возможно и сам король изменит свое мнение, после того как увидит результаты наших усилий. Кэти продолжала качать головой. Было совершенно очевидно, что ей неизвестно о связях ее отца с Джоном Уордом. Я сообщил ей, что Джон сейчас у них в замке и в эту самую минуту беседует с ее отцом.

Глаза ее широко раскрылись.

— Но какие дела у него могут быть с отцом?

— Думаю, он хочет получить совет сэра Бартлеми. Ты ведь знаешь, как все в городе прислушиваются к его мнению.

— Я должна увидеть его! — нетерпеливо объявила она. — Он вправду так красив, как все утверждают? И я слышала, будто он самый высокий мужчина во всей Англии.

— Этого я сказать не могу, хотя сам я никого выше не видел. Зато ручаюсь, что он самый отважный человек во всем королевстве. — Я перегнулся через стол и заглянул ей в глаза. — Кэти, я думаю, ты понимаешь, почему я это делаю. Я умру от стыда, если не использую этот шанс.

Она медленно кивнула.

— Мне кажется, я понимаю. — Поднявшись, она бросила взгляд на свои юбки, проверяя, не измялись ли они.

— Ты ни словом не обмолвился о моем платье, Роджер. Я тебе нравлюсь в нем? Ты уедешь, и мы не увидимся долго. Когда ты устанешь от войны и вернешься обратно, я уже буду придворной дамой. Надеюсь, найдутся претенденты на мою руку. Возможно я буду уже замужем. Ты подумал об этом?

— Кэти! — воскликнул я. — Мне хотелось упасть на колени и умолять ее дождаться меня, сколько бы кавалеров не просило ее руки. Но я не решился. Возможно Кэти догадывалась, о чем я хочу ее просить. Однако как бы то ни было, она не попыталась придти мне на помощь.

— Думаю, нам следует привыкнуть к тому, что мы долго не увидимся, — произнесла она. — Тебя это огорчает? Ну, что ж, наверное больше не стоит говорить об этом. — Потом она улыбнулась и протянула мне руку. — Хочешь посмотреть, как танцуют гости? Это очень интересно.

Я сказал, что хочу, хотя с гораздо большим удовольствием продолжил бы наш разговор. Меня вовсе не устраивала та нота, на которой он закончился. Кэти, однако, не дала мне больше ничего сказать. Заметив, что никто не должен нас видеть, она повела меня через длинную анфиладу апартаментов, предназначенных для гостей. Эпплби Корт был одним из самых больших замков в Англии. Я часто любовался его высокими башнями и строениями, но лишь впервые получил возможность как следует рассмотреть его внутренние покои. Все комнаты, через которые мы проходили, были роскошно убраны. В них стояли огромные кровати на четырех столбиках с бархатными, расшитыми золотом балдахинами. Кресла были обиты тафтой или атласом, а все стены увешаны гобеленами и картинами. Везде лежали восточные ковры. Это было верным признаком богатства, ибо в большинстве домов полы застилались тростниковыми циновками.

Некоторые покои отделялись друг от друга коридорами и переходами, однако чаще они шли нескончаемой анфиладой. Я все время боялся, что мы наткнемся на какого-нибудь мужчину, отстегивавшего свои брыжи, или даму в ночной сорочке. Однако, хотя камины горели, все гости, к счастью, находились внизу. Повсюду были разбросаны различные предметы туалета и это весьма смущало меня, но не Кэти.

— У лорда Говерна рубашка с настоящим золотым шитьем, — шептала она, — а вот у его жены волосы совсем не рыжие. У нее парик.

Мне показалось, что Кэти уже побывала здесь и досконально все рассмотрела. Она добавила с нескрываемой гордостью. — Сегодня у нас больше пятидесяти гостей. Вот подожди, скоро мы их всех увидим в зале.

Мы свернули в длинный коридор, тускло освещенный фонарями. Они висели почти под самым потолком, и так как футляры у них были роговые, то свет они отбрасывали неровный и довольно слабый. Настроение у Кэти внезапно изменилось. Она прижалась ко мне и произнесла сдавленным шепотом.

— Это Длинная Галерея. Я еще никогда не бывала здесь ночью. Говорят, здесь обитают привидения. Ты боишься привидений, Роджер? Я ужасно боюсь. Одна из женщин нашего рода покончила с собой, потому что мужчина, которого она любила не вернулся из крестового похода.

Я слышал историю леди Мэвис, и по коже у меня побежали мурашки. Я был рад, что рядом находится Кэти.

— Она бродит здесь каждую ночь, плачет и ломает руки. Не хотела бы я встретить ее сейчас.

— Но ты ведь никогда не видела ее, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Нет, — ответила она шепотом. — Если бы увидела, то наверняка бы умерла от страха. Но я знаю как она выглядит. Мои служанки Нэн и Мэдж обе ее видели. Сначала появляется яркий свет, а потом возникают кинжал и лицо. Лицо видно не очень отчетливо, только глаза. Люди говорят, что если смотреть ей прямо в глаза, сойдешь с ума.

— Если она держит кинжал, то как же может одновременно ломать руки? — спросил я.

— Не знаю, так говорят. С кинжала капает настоящая кровь. Ходж, кухонный челядинец сам видел на полу лужицу крови. Слуги никогда не ходят сюда ночью поодиночке. И обязательно со светильниками.

Казалось, Галерее не будет конца. Она тянулась далеко вперед, и фонари с трудом рассеивали густую тьму. Кэти прижалась ко мне плечом, прерывисто дыша. Стены были увешаны портретами. Полумрак придавал лицам, изображенным на холстах зловещий, угрожающий вид. Опустив глаза и не глядя по сторонам, я быстро увлекал свою спутницу вперед. Я со страхом ожидал, что в любую секунду мрак может смениться ярким неземным светом, и мы увидим перед собой кинжал и глаза леди Мэвис.

Наконец, мы все-таки добрались до конца галереи и начали спускаться вниз по крутым ступеням. Эта лестница вела в служебные помещения, где размещались кладовки, кухни, комнаты челяди. Я с удовольствием вдыхал запах человеческого жилья. Кэти тоже явно приободрилась. Она все еще опиралась на мою руку, но в голосе ее уже звучали задорные нотки, когда она спросила.

— Если ты уйдешь в море с Джоном Уордом и не вернешься назад, как ты думаешь, смогу я тоже заколоться кинжалом и бродить по Длинной Галерее как леди Мэвис?

— Ты так меня любишь, что смогла бы это сделать? — задыхаясь от волнения спросил я.

— Конечно нет, — ответила она, а потом рассмеялась. — Но сама идея забавная, правда? Представь, мы с леди Мэвис договариваемся, кому в какое время ночи бродить по Галерее. Или устанавливаем очередность. Как ты считаешь, Роджер, из меня хорошее привидение получится?

В этой части дома царил запах плохо проветриваемого помещения, смешанный с паром от умывальни. Правда, к нему примешивались более приятные ароматы от расположенных в конце крыла кухонь. Я с любопытством оглядывался, так как никогда прежде здесь не бывал. Через приоткрытую дверь умывальни я увидел два большущих деревянных чана для мытья. В каждом из них зараз могло поместиться несколько таких молодцов как Джон Уорд. Мы миновали пару кладовок, потом прошли мимо помещений для всякой прислуги. В комнатах для кравчих, подавальщиков еды и буфетчиков стояли длинные столы и довольно удобные скамьи; в помещении же для прислуги, выполнявшей черную работу на кухне, было далеко не так уютно. Летом там наверняка царила жара и духота, а зимой было сыро как в могиле. Однако в каждой комнате стоял бочонок с элем, и я знал, что кормят всех слуг без исключения сытно.

На стенах висела всевозможная утварь: кочерги, мотыги, фонари, маканые свечи, одежда и многое другое. Переходы и коридоры были плохо освещены, зато суеты и оживления хватало. Повсюду сновали слуги. Жизнерадостный гомон голосов наполнял воздух.

Наконец мы добрались до огромной кухни, где на открытых очагах готовился ужин для гостей. Прямо за кухней располагался Большой зал. Мы прошли через буфетную и по узким деревянным ступенькам небольшой лестницы поднялись на балкон, откуда можно было наблюдать за танцующими. Мы уселись на пол и сквозь щели в гобеленах, прикрывающих перила лестницы, принялись наблюдать за танцующими.

Я ужинал в Большом зале на прошлое Рождество. В камине пылало огромное полено, сжигаемое в сочельник. Было шумно и весело. Теперь зал представлялся мне намного больше. Потолки казались неимоверно высокими и свисавшие с них флажки слабо шелестели под легкими сквозняками, гулявшими по залу. Звуки эти, однако, можно было слышать лишь когда замолкал оркестр, а музыканты играли усердно и громко. Чуть гнусаво пели струны кифар, глухо бухали барабаны. Гости танцевали галлиард, а когда зазвучала мелодия лаволты, я не смог удержаться от смеха. Во время этого танца партнеры совершают прыжки, а кринолины и фижмы дам не очень подходят для подобных телодвижений. Танцующие напоминали марионеток, которых дергает за веревочки неопытный кукольник. Я много слышал о красоте и элегантности придворных костюмов, но должен признаться, что был разочарован — клиновидные корсажи удлиняли талии и на мой взгляд портили фигуры дам. Мужские костюмы понравились мне гораздо больше. Кэти, судя по всему, не замечала никаких недостатков, с восхищением взирая на все происходящее.

— Ну, разве не прелесть? — восклицала она. — Я жду — не дождусь, когда наконец меня возьмут ко двору. Королева чудно танцует и обожает маскарады. Я их тоже обожаю. А-а, вот и леди Говерн. Интересно, какого цвета у нее на самом деле волосы? Наверное уже седые. Надеюсь, я не доживу до такой старости.

— Тебе нечего волноваться. Ты всегда будешь прекрасна, Кэти.

Она обернулась и пристально посмотрела на меня.

— Ты повзрослел, Роджер и научился делать комплименты. Ты и в самом деле так думаешь?

Я испытывал восхитительно волнующее чувство, сидя рядом с нею в темноте. Мужество стало возвращаться ко мне.

— Кэти, ты будешь меня ждать? — спросил я.

Она снова внимательно посмотрела на меня, а потом покачала головой.

— Я не могу ничего обещать. Ты уезжаешь и будешь отсутствовать два года. Может быть дольше. При дворе много мужчин. Я могу влюбиться. Сейчас очень легко дать слово, но потом я могу об этом позабыть. Я не хочу, чтобы так случилось. Если дашь слово, его нужно держать. Поэтому я не хочу сейчас ничего обещать.

Я наблюдал за танцующими щеголями и мрачно размышлял о том, что рано или поздно Кэти влюбится в какого-нибудь юношу при дворе.

Она прервала мои грустные размышления, прошептав.

— Нам пора уходить отсюда.

Я поднялся с пола и помог подняться Кэти. Должно быть на лице моем отразились все обуревавшие меня чувства, потому что Кэти тихонько сжала мою руку.

— Не нужно так переживать. Я ведь не сказала, что обязательно полюблю другого. Быть может, я не встречу никого, кто стал бы мне дороже чем… чем воспоминания о тебе.

Было уже очень поздно, и мы решили, что вряд ли встретим кого-нибудь, если пройдем через замковый двор.

Возможно Кэти просто не решалась совершить еще одно путешествие через Длинную Галерею. Поэтому мы вышли из дверей буфетной во двор и осторожно углубились в темный сад. Не было видно ни зги, и я наступил ногой на оброненный кем-то мячик. Я так хлопнулся затылком о землю, что увидел небо в алмазах. Случилось все это в высшей степени не кстати, ибо я как подобает влюбленному, получившему жестокий удар, вышагивал с видом мрачным и гордым — и тут вдруг такой конфуз. Кэти рассмеялась. Я разозлился еще больше, но тут комизм ситуации дошел и до меня. Я тоже засмеялся.

— Бедный Роджер, — произнесла Кэти.

Когда мы вернулись в гостевую палату, Джон уже сидел за столом и ужинал. При виде Кэти он отодвинул кубок с вином и поднялся во весь свой огромный рост. С минуту он смотрел на нее, потом повернулся ко мне и произнес с укором.

— Роджер, каким же ты оказался скрытным хитрецом и притворой. Ведь ты мне сообщил только, что она очень хороша собой. — Потом он снова повернулся к Кэти.

— Вы — госпожа Кэтрин Лэдланд. Юная дама, о которой я, как оказалось, слышал совершенно недостаточно. Меня зовут Джон Уорд. Я бедный капитан без всякого положения в обществе и с этой минуты ваш самый преданный слуга и восторженный поклонник.

Бывало ли у вас такое чувство, будто вы присутствуете при похоронах собственного счастья? Думаю, нечто подобное испытал старый король Генрих, когда ему сообщили о том, что его вторая жена Кэтрин изменила ему с каким-то молодым придворным красавцем. Таких глаз у Кэти я еще не видел. Но разве могло быть иначе? Джон был так огромен и привлекателен. Ястребиный нос, смелый рот и сверкающие голубые глаза делали его неотразимым. Он был рожден, чтобы завоевывать преданность мужчин и любовь женщин. О моей преданности ему нечего было и говорить. Что ж, вполне возможно, что и Кэти подарит ему свою любовь.

Я никогда не бывал в театре, но сейчас мне неожиданно в голову пришла мысль, что все мы — действующие лица какой-то пьесы и участвуем в некой немой сцене.

Джон первым нарушил молчание.

— Не сомневаюсь, вы слышали обо мне лишь самое худое. Вам говорили, что я уговорил вашего друга Роджера уйти со мной в море и собираюсь сделать из него такого же пирата, каким и сам являюсь.

— Нет, — ответила Кэти, по-прежнему не отрывая от него глаз. — Я слышала о вас лишь самые лучшие отзывы, капитан Уорд.

— Счастлив слышать это, — заявил мой друг. — Я был бы очень огорчен, если бы дело обстояло иначе. Но я слышал, госпожа Кэтрин, что вы скоро отправитесь в Лондон ко двору. Интересно, измените ли вы тогда свое мнение обо мне. Ведь там принято во всем соглашаться с королем Иаковом.

— Нет, — ответила Кэти, — даже там не изменю.

— А что вы думаете о решении нашего отважного Роджера, пожелавшего как и я связать свою судьбу с морем.

Кэти бросила в мою сторону быстрый взгляд, потом ее глаза снова устремились на Джона.

— Пока еще мне трудно сказать, — ответила она. — Сначала я была против, но сейчас мне… мне кажется, я лучше понимаю его побудительные мотивы.

— Отлично сказано, — заявил Джон. — Он наклонился и хлопнул меня по плечу.

— Живи мы лет двести назад, ты бы попросил у своей дамы разрешения носить ее цвета, а я, — он взглянул на Кэти и медленно добавил, — быть может поборолся бы с тобой за эту честь.

Кэти густо покраснела.

— Я должна идти. Уже очень поздно.

Но Джон не собирался заканчивать беседу. Он заполучил благодарную аудиторию и желал выговориться.

— Я вот размышляю о будущем, которое нас ждет, — начал он. — Вашу судьбу, госпожа Кэтрин, предсказать не так уж трудно. Вы станете придворной красавицей, и многие кавалеры будут добиваться вашей любви. Вам будет не так просто сохранить воспоминания о двух скромных моряках, посвятивших свою жизнь борьбе за восстановление морской мощи Англии, пришедшей в упадок после смерти великой королевы. Тем не менее мне почему-то кажется, что вы не забудете нас. Что касается Роджера, то у него есть голова на плечах, и он, я убежден, сможет стать признанным предводителем флибустьеров. Или добьется высокого положения при дворе, если пожелает оставить морскую стезю. В этом случае, я уверен, у него не найдется соперников, пожелай он носить цвета упомянутой мною дамы. Что касается меня, то я не отличаюсь излишней скромностью и осмелюсь утверждать, что в настоящее время вряд ли кто лучше сумеет заменить этой стране великого Дрейка. Простые англичане не осудят меня, даже в том случае, если король Иаков пошлет меня на эшафот. Мою судьбу предсказать легче всего, ибо нет сомнений, каким путем я пойду. Нет сомнений и в другом — в моей вечной преданности госпоже Кэтрин.

Как ни велико было мое восхищение Джоном, его длинная речь вызвала у меня некоторое раздражение. Он явно красовался перед Кэти. Было ясно однако, что на нее это произвело впечатление. Она была слишком смущена, чтобы что-либо ответить ему. К моему облегчению появившийся Бессон прервал эту не очень приятную для меня сцену.

— Уже поздно, — произнесла она наконец. — Отец наверняка думает, что я давно ушла спать.

Она мельком взглянула на меня, потом ее взгляд задержался на Джоне, или, быть может, мне так просто показалось, и вышла из комнаты. Разговаривая с нами, она выглядела совсем взрослой, но теперь, глядя ей вслед, я видел, как по крутой каменной лестнице спускается моя прежняя маленькая Кэти. И поймал себя на мысли, что именно такой я и хочу ее видеть.

— Ты поужинал, Роджер? — спросил Джон.

Ферк Бессон бросил взгляд на стол и фыркнул.

— Думаю, если он успел это сделать, ему здорово повезло. — Ферк был прав. Тем, что осталось на столе не смог бы поужинать и воробей. Баранина исчезла, а от пирога с телятиной осталось лишь несколько корок. Засахаренных фруктов тоже как ни бывало. На отсутствие аппетита Джон явно не жаловался.

Когда слуга нагрузил поднос пустой посудой и вышел, Джон вернулся к своему креслу и вытянулся в нем в полный рост.

— В наших планах произошли кое-какие изменения, — объявил он. — Мы останемся здесь до завтрашнего вечера. Разумеется, нас никто не должен видеть. Сэр Бартлеми явно нервничает. Чрезмерный риск его пугает, и он очень надеется на то, что короля удастся убедить посмотреть сквозь пальцы на наши действия. Завтра вечером мы отправимся отсюда, чтобы нанести два очень важных визита. Один в Лондон. Другой… — он сделал паузу и заговорщически подмигнул. — Как ты думаешь, куда мы отправимся еще, мой храбрый Роджер? В Теобальде.

— В Теобальде? — воскликнул я. — В королевский замок?

— Да, мой храбрый Роджер. Мы отправимся в королевский замок. Но, разумеется не для того, чтобы встретиться с самим королем. Это чересчур рискованно. Зачем лишний раз искушать его… Нет, мы должны побеседовать с тем молодым человеком, о котором я уже упоминал. — Джон с сомнением посмотрел на меня, как бы сомневаясь, стоит ли посвящать меня в дальнейшие детали. — Возможно ты еще слишком молод, чтобы узнать всю правду о нашем короле. У него… как бы тебе сказать… есть некоторые странности… он любит окружать себя… э-э… молодыми людьми. У того, о ком я говорю румяные щеки, кудрявые волосы и стройные ноги, как у учителя танцев. Говорят, король исполняет любую его прихоть. Сэр Бартлеми надеется, что этому молодому человеку удастся уговорить своего господина не очень гневаться на нас. Мне же со своей стороны придется пообещать, что изрядная часть нашей будущей добычи будет оседать в пустой королевской казне.

Я слышал много всяких разговоров и пересудов о нашем королеве, но до конца их не понимал. Поэтому и сейчас не желая показаться невеждой, я перевел разговор на другую тему, спросив с кем мы должны встретиться в Лондоне. Джон пустился в новые объяснения. На этот раз он говорил явно с большей охотой.

— Это человек совсем другого пошиба, — начал он. — Ты, конечно помнишь Ника Била? Совсем никчемный малый был этот Ник и остался бы форменным ничтожеством, кабы ему не повезло. — Я был полностью согласен с Джоном. Ник Бил еще в школе считался воришкой, постоянно бегал за нами и все время скулил.

— Так вот, Ник сейчас в Лондоне и превратился в настоящего щеголя. Но увидеться мы должны не с Ником, хотя встречи с ним нам тоже не миновать, а с человеком, который стоит над ним. Это глава преступного мира Лондона. Его называют Справедливым Хозяином. Времена меняются, и преступный мир изменяется вместе с ними. Преступники сегодня хорошо организованы. В каждом городе имеется свой Хозяин. Он обладает не меньшей властью, чем наши жирные увальни в Уайтхолле. Да, Роджер, есть настоящие короли преступного мира. Каждый воришка, который срезает кошельки должен отдавать часть своей добычи в общий фонд. Так же и ночные грабители и нищие, побирающиеся на улицах, и владельцы таверн и притонов, где джентльмены испытывают свою удачу за игорным столом. Так вот, нам придется встретиться с этим плутом, потому что он один способен обратить добычу отнятую нами у испанцев в звонкую английскую монету.

Вид у меня был, наверное, весьма озадаченный, и потому Джон принялся более подробно разъяснять мне смысл своей последней фразы. — Дело в том, что захватить добычу еще полдела. Представь себе, мы берем испанский корабль, трюмы которого доверху забиты богатыми товарами. Гобелены, золотая посуда, ценная мебель, шелка и атласы, изделия из кожи, порой даже драгоценные камни. Что нам с ними делать? Не могут же сэр Бартлеми и его друзья открыть лавку в Чипсайде или сбывать их с рук как странствующие ирландские торговцы. Вот Справедливый Хозяин и берет все в свои руки. И надо сказать, он в состоянии продать товары по хорошей цене, хотя нам достанется не больше половины выручки. Тем не менее, это для нас единственный выход. Мне необходимо переговорить с этим типом и заключить сделку.

Я испытал невольное чувство разочарования. Мне и в голову не приходило, что у морской романтики может быть столь малопривлекательная изнанка. Я рисовал себе нашу жизнь как справедливую и открытую борьбу с испанцами на море за честь английского флага, за освобождение наших соотечественников, превращенных в подневольных рабов на испанских галерах. А тут вдруг оказывается, что мы должны вступать в какие-то сделки с преступниками. Джон прочитал эти мои мысли и ободряюще похлопал меня по коленке.

— Ничего страшного в этом нет, парень. Таким же образом приходилось поступать и Дрейку и Кавендишу, и даже самому сэру Уолтеру Рэли, который томится сейчас в Тауэре. Старая королева умела поторговаться и всегда получала немалую долю добычи. И вообще, Роджер, пора тебе расстаться с розовыми иллюзиями юности. Нужно уметь смотреть в глаза суровой правде жизни. И это касается не только моря. Думаешь при дворе царят тишь да гладь, да божья благодать? Как бы не так! Тебе пришлось бы стать свидетелем многих безобразных сцен. Лжи и скандалов там пруд пруди. И вообще запомни: что на море, что на суше — пиратства везде хватает.

Я старался переварить это не очень приятное заявление и поэтому ничего не ответил. Джон переменил тему разговора, заметив нарочито небрежным тоном.

— Твоя Кэти — премилая девочка. Возможно тебе разумнее будет остаться дома и жениться на ней.

— Боюсь, Кэти не для меня, — ответил я.

— Почему ты так думаешь?

— Ты ведь сам говорил, что ее отец — богатый человек. Взгляни на все, что нас здесь окружает, и ты поймешь, почему. Зачем сэру Бартлеми нужен такой зять как я? Что у меня есть?

— Деньги — еще не все. Если бы к тому времени, когда сэр Френсис Дрейк завоевал свою наивысшую славу, он еще не был женат, самый богатый и знатный род в Англии почел бы за честь породниться с ним. Великие подвиги ставят героя в один ряд с самыми богатыми и знатными.

— Стало быть, если появится новый Дрейк, у него будет шанс… Ты меня имел в виду, когда высказал это предположение?

Он спокойно взглянул на меня.

— Сказать по правде, Роджер, я имел в виду вовсе не тебя.

5

Сэр Бартлеми всеми силами старался сохранить в тайне пребывание Джона Уорда в своем доме, и потому самолично проводил нас в библиотеку, где мы должны были провести эту ночь. Она находилась в левом крыле дома.

В прежние времена, когда люди гораздо больше думали о религии, нежели о приобретении знаний, здесь помещалась часовня. Через цветные витражи лился какой-то странный зеленоватый свет и это придавало помещению жуткий, мрачноватый вид.

— К сожалению, это лучшее, что я могу представить вам для ночлега, — извиняющимся тоном произнес сэр Бартлеми. — Дом полон гостей и не всех их я могу назвать друзьями, Совершенно незачем им видеть вас. Здесь удобные диваны, и я прикажу принести одеяла.

Когда он удалился, я взял единственную нашу свечу и, прикрывая ладонью ее пламя от сквозняков, принялся осматривать помещение. Здесь было холодно и мрачно, как, в склепе. Вдоль стен стояли стеллажи темного дуба, похожие на высокие церковные скамьи. Все они были заставлены книгами. Я с почтением оглядывался по сторонам. Всюду виднелись лишь корешки великолепных, переплетенных в красную, синюю, коричневую кожу томов. Здесь были собраны тысячи томов. Покрытые пылью, они несомненно сосредоточили в себе мудрость столетий. Впервые я почувствовал легкое сожаление в связи с тем, что мне нужно уходить в море. Как приятно и полезно можно провести жизнь рядом с такой сокровищницей мысли.

Джон пожаловался, что плечо у него онемело и побаливает. Я помог ему раздеться, распустив его многочисленные шнурки. Потом уложил его на один из кожаных диванов, обивка которого отсырела меньше, чем у других и как следует укрыл одеялами. Уснул он немедленно и сразу же громко захрапел, демонстрируя всю мощь своих легких.

Проснулся я рано. Было холодно, тело у меня занемело. Джон тоже проснулся. Усевшись на своей постели, он протер глаза и бодро заявил, что чувствует себя гораздо лучше. За окнами уже рассвело, и в нашу комнату проникал желтоватый солнечный свет.

Эту ночь я спал, не раздеваясь, навалив все одеяла на Джона. Увидев мою помятую одежду, он покачал головой.

— Ну и вид у тебя! Святой Олаф, если ты в этаком виде рискнешь появиться на улице пятого ноября, то тебя примут за чучело Гвидо Фокса [21] и сожгут.

Пока я помогал ему одеться, он все ворчал, недовольный тем, что ему приходится два дня подряд надевать один и тот же костюм. Мне еще предстояло узнать, что Джон был щеголем, каких мало.

— Мне хотелось бы, чтобы она увидела меня в моем желто-зеленом камзоле, — пробормотал он, морщась от боли, пока я пришнуровывал рукав на его больном плече.

— Она?

— Твоя Кэти. Должен сказать, она мне весьма приглянулась. Очаровательная крошка! Таких глаз мне еще видеть не доводилось.

Мне припомнилось их с Джоном вчерашняя встреча, и настроение у меня сразу же упало.

— Не думаю, что нам удастся увидеть ее сегодня, — пробормотал я, — так что даже будь у тебя еще один камзол, тебе вряд ли удалось бы в нем покрасоваться перед ней.

— Скорее всего так. Уж хитроумный и осторожный сэр Бартлеми постарается, чтобы его маленький цыпленочек больше не общался со всякими там пиратами. — Потом он несколько раздраженно добавил. — И что значит твое замечание о «еще одном камзоле»? Уж не думаешь ли ты, что у меня всего два камзола? К твоему сведению, мой милый, у меня их целых четырнадцать.

Вскоре нас навестил сэр Бартлеми. Он вошел в библиотеку через дверь, которая вела прямо в его спальню. На нем была длинная темно-коричневая хламида, полы которой волочились по полу, но не скрывали, что наш хозяин явился к нам босиком. На голове у него был очень маленький ночной колпак тоже из коричневой материи, завязанный под подбородком кожаной тесемкой. Настроен он был в высшей степени дружелюбно и выразил надежду, что спалось нам хорошо.

Его прекрасное расположение духа нисколько меня не удивило. В нашем городе всем было известно, что сэр Бартлеми с утра неизменно пребывает в хорошем настроении, но затем в течение дня оно постепенно покидает его, сменяясь к вечеру угрюмой раздражительностью. В этом отношении он являл прямую противоположность своему покойному брату, который с утра находился в состоянии глубочайшей меланхолии, но зато к вечеру становился не в меру весел и готов был уступить свое право первородства даже не за миску чечевичной похлебки. [22] Так оно собственно и случилось, и он окончил свои дни в Ирландии, в глубокой бедности.

— Скоро вам подадут завтрак, ребята, — сообщил наш хозяин, вольготно растягиваясь на диване, который освободил Джон.

Я заметил, что подошвы ног у него черные. — Думаю, благоразумнее будет, если слуги не узнают о вашем пребывании здесь, поэтому еду вам принесет моя Кэти.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр Бартлеми, — сказал Джон, незаметно подмигивая мне.

— Не стоит благодарности. Мне только совестно, что я не смог поместить вас в своих лучших апартаментах. В конце концов вы сражаетесь за справедливое дело, и мой долг проявить к вам внимание. — Он поднял воротник своего одеяния и поплотнее завернулся в него. Холод здесь был такой, что пробирал прямо до костей.

— Я вряд ли сумею сегодня еще раз побеседовать с вами, поэтому мне хотелось бы воспользоваться представившимся случаем. Не смогли бы вы ответить на мой вопрос, Уорд. Что вы думаете о Мачери?

— Мачери? — Джон слегка пристукивал ногой об пол, чтобы согреться. — О сэре Невиле Мачери? Вот уж о ком я совсем не думаю.

Сэр Бартлеми, казалось, был удивлен.

— Ну-ну, Уорд. Ведь в конце концов он один из ваших. Тоже флибустьер. Он плавает в южных морях уже больше года, и я слышал, что дела у него идут совсем не плохо.

Джон поднял с пола оброненную им золотую цепь, потер пальцем свисавший с нее изумруд и надел на шею. — Сэр Невил Мачери, — заявил он, — самый заурядный трус, а в навигации он разбирается примерно как свинья в апельсинах. Вы спросили мое мнение и клянусь святым Вульстаном вы его получили.

Наш хозяин, как я уже говорил, явно находился в отличном расположении духа, и поэтому рассмеялся, услышав эти слова, хотя смех его прозвучал несколько принужденно.

— Признаюсь, я надеялся услышать от вас совсем другой отзыв. Дело в том, что сэр Невил в какой-то степени наш сосед. Вы наверное слыхали, что у него есть имение примерно в десяти милях к югу отсюда. Несколько местных джентльменов приняли участие в снаряжении его судна. Его честность, разумеется, вне всяких сомнений.

— Надеюсь, вас не уговорили вложить средства в это предприятие, сэр Бартлеми. Уверяю вас, что люди, пошедшие на столь опрометчивый шаг сильно об этом пожалеют.

— Конечно, нет. Уверяю вас, одного предприятия подобного рода для меня достаточно.

— По крайней мере назвать это предприятие невыгодным вы не можете, — заявил Джон.

Последовала неловкая пауза. Лицо нашего хозяина несколько покраснело, и слегка захихикав, он заметил.

— Если то, что вы мне сказали верно, значит я очень ошибался в этом человеке. Я ведь даже подумывал — это разумеется была лишь мимолетная идея — что он может стать подходящим мужем для моей дочери.

Джон басисто рассмеялся.

— Уверен, что это было несерьезно. Госпожа Кэтрин несомненно заслуживает лучшей партии. — Он хитро взглянул на меня. — Что ты скажешь, Роджер?

Я не сомневался, что сэр Бартлеми завел этот разговор не случайно. — Думаю, — ответил я, — Кэти достойна лучшего жениха во всей Англии.

— И уж я постараюсь, чтобы она его получила.

Я полагал, что на этом наш разговор и закончится, однако, сэр Бартлеми с самым серьезным видом продолжал обсуждать будущее своей дочери. Звонкие имена наследников самых аристократических родов так и слетали с его языка — наследник графа Тотнеса, второй сын «Чарли» (оказалось, это был один из Ховардов, представитель едва ли не самой древней фамилии в Англии), племянник влиятельного и состоятельного лорда Блессингтона. Едва ли можно было найти более неприятную для меня тему разговора. Полагаю, Джону эта речь тоже доставляла мало удовольствия. Он также как и я очень обрадовался, когда дверь отворилась, и появилась сама Кэти с подносом в руках.

— А мы тут обсуждали твое будущее, девочка, — произнес ее отец, искоса поглядывая на меня. — И Роджер, и капитан Уорд согласны с тем, что ты должна выйти замуж за самого блестящего и богатого кавалера в Англии. Думаю, тебе будет приятно узнать о том, как высоко они тебя ценят.

На Кэти было платье, чудесно гармонировавшее с ее серыми глазами. Судя по выражению ее лица, разговоры отца ей были так же неприятны как и нам.

— Это очень любезно с их стороны, батюшка, но если ты не возражаешь, я хотела бы сама выбрать себе мужа. И я не хотела бы, чтобы вопрос о моем замужестве был предметом подобного обсуждения.

Сэр Бартлеми поднялся.

— Думаю, дорогая, этот предмет их обоих весьма интересует. А теперь, девочка, нам пора идти. Гостям нужно позавтракать. Должен просить вас, джентльмены не покидать это помещение, до тех пор, пока я не дам вам знать, что это безопасно. Дело в том, что некоторые гости покинут замок лишь в конце дня. Книги, разумеется, в вашем распоряжении. — Он взглянул на поднос. — Я вижу, ты принесла бренди. Очень хорошо, молодые люди смогут согреться. О том, чтобы развести огонь в камине, к сожалению, не может быть и речи. Я не хочу рисковать и присылать сюда слугу…

Кэти, как мне казалось, предпочла бы остаться, но отец взял ее под локоть и повел к дверям.

Джон был взбешен. Он потряс кулаком в сторону захлопнувшейся двери.

— Видел ты когда-нибудь такого труса? — воскликнул он. — Я с ним теряю всякое терпение. Он своей собственной тени боится и все время тянет и мнется как купец, который опасается, что его надуют. — Немного успокоившись, Джон подмигнул мне… — Надо заметить, однако, что человек он наблюдательный, и взгляд у него острый. Он что-то заподозрил и сразу же дал нам понять — ребята, не забывайте свое место!

Пока Кэти находилась в комнате, она вряд ли удостоила меня хоть одним взглядом. В этом не было ничего удивительного, если вспомнить на кого, по словам Джона, я был похож. С него, однако, она не спускала глаз. Я старался уверить себя, что ничего страшного в этом нет. Ведь в конце концов, нас обоих здесь не будет несколько лет, а когда мы вернемся, она уже будет замужем за вторым сыном Чарли или за столь же многообещающим соискателем ее руки. Мои прежние мечты рассыпались в прах.

После завтрака я принялся разглядывать книги и обнаружил, что в нише подле наших диванов собраны тома, вышедшие сравнительно недавно. В последние годы у читателей возрос интерес к литературе, посвященной вопросам самосовершенствования, и я убедился, что в библиотеке сэра Бартлеми таких книг довольно много. Мои глаза скользили по корешкам томов — «Материнское Благословение», «Ричард Уиттингтон и его славный путь», «Зеркало мирской славы», «Наставления человеку, выбирающему себе друга», «Как стать богатым», «Универсальные способы сохранить здоровье». В моем теперешнем настроении подобная литература меня совершенно не интересовала, но на соседней полке я обнаружил том, посвященный истории Столетней войны. [23] Набросив на плечи одеяло, я погрузился в чтение.

Джону повезло меньше. Он не был любителем печатного слова, а потому вынужден был мерить комнату нетерпеливыми шагами, время от времени останавливаясь передо мной и упрекая за столь праздное по его мнению времяпрепровождение.


Содержание:
 0  вы читаете: Наследники Великой Королевы : Томас Костейн  1  1 : Томас Костейн
 2  2 : Томас Костейн  4  4 : Томас Костейн
 6  6 : Томас Костейн  8  8 : Томас Костейн
 10  10 : Томас Костейн  12  12 : Томас Костейн
 14  14 : Томас Костейн  16  16 : Томас Костейн
 18  18 : Томас Костейн  20  20 : Томас Костейн
 22  22 : Томас Костейн  24  24 : Томас Костейн
 26  26 : Томас Костейн  28  12 : Томас Костейн
 30  14 : Томас Костейн  32  16 : Томас Костейн
 34  18 : Томас Костейн  36  20 : Томас Костейн
 38  22 : Томас Костейн  40  24 : Томас Костейн
 42  26 : Томас Костейн  44  28 : Томас Костейн
 46  30 : Томас Костейн  48  32 : Томас Костейн
 50  35 : Томас Костейн  52  37 : Томас Костейн
 54  39 : Томас Костейн  56  41 : Томас Костейн
 58  43 : Томас Костейн  60  27 : Томас Костейн
 62  29 : Томас Костейн  64  31 : Томас Костейн
 66  33 : Томас Костейн  68  36 : Томас Костейн
 70  38 : Томас Костейн  72  40 : Томас Костейн
 74  42 : Томас Костейн  76  44 : Томас Костейн
 78  46 : Томас Костейн  80  48 : Томас Костейн
 82  46 : Томас Костейн  84  48 : Томас Костейн
 85  Использовалась литература : Наследники Великой Королевы    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap