Приключения : Исторические приключения : Граф Орлов, техасский рейнджер : Евгений Костюченко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу

«Пятьсот долларов тому, кто доставит в суд Джо Бродягу Смита. Живым или мертвым». Такие афишки висели на стенах салунов, болтались на столбах, а иногда их просто цепляли на колючки кактуса. Тот, кто умел читать, оказывался в выигрыше. Если умел стрелять лучше, чем вышеупомянутый Смит.

Капитан Орлов стрелять умел. Однако он приехал в Северо-Американские Штаты не для того, чтобы отстрелять десяток-другой бандитов. У русского военного разведчика были совсем другие задачи. Бандиты просто подвернулись под горячую руку…

Евгений «Краев» Костюченко

Граф Орлов, техасский рейнджер

1

Поезд из Литл-Рока обычно здесь не останавливался. Эта станция даже не была указана в расписании, и билет капитану Орлову пришлось брать до конечной остановки, до самого Ван Бурена. Однако ему хорошо были знакомы порядки на приграничных железных дорогах. Расписание не может предусмотреть всего. Скажем, пройдет дождь и размоет полотно. Или на рельсах вдруг остановится стадо. Или какой-то шайке захочется проверить содержимое почтового вагона. На границе Арканзаса и Индейской Территории в середине восьмидесятых годов случалось много такого, что нарушало движение поездов.

Впрочем, капитан не надеялся ни на грабителей, ни, тем более, на погоду, — он просто договорился с машинистом. И поезд ровно на две минуты задержался у дощатой платформы с одинокой будкой кассы.

За кассой, прячась от солнца и ветра, сидел на корточках человек в пончо. Орлов остановился рядом, с самым внимательным видом разглядывая выгоревшее расписание.

— Вас и не узнать, — глухо пробубнил человек в пончо. — Чисто священник.

Орлов поглядел на свое отражение в пыльном стекле. Широкий черный плащ, черная шляпа, белая полоска воротника — да, в этом было что-то церковное. Капитан одевался в черное, когда хотел застраховаться от случайно встреченных знакомых. В обычной жизни он носил только светлые костюмы. Кроме того, под плащом можно было спрятать хоть черта с рогами.

— Продавец на месте? — спросил он.

— В салуне при отеле. Сказал, что будет ждать до вечера. Вы его легко узнаете. Сапоги красные, шляпа белая.

— Давно прибыл?

— Сошел утром с товарного. Только вот…

— Ну?

— У него попутчики. Двое.

— Сейчас они с ним?

— В том-то и дело.

Орлов ненадолго задумался. Договаривались встретиться один на один, без посторонних. Вообще, всякое нарушение условий встречи — достаточная причина, чтобы эту встречу отменить. Но сейчас не тот случай. Вещь, за которой приехал капитан, могла оказаться весьма ценной. Ради нее стоило рискнуть. Кроме того, ему страшно не хотелось даром потерять в этой дыре целый день, дожидаясь обратного поезда.

— Что за попутчики?

— Крутые ребята. Прошлась эта троица по улочке. Видели бы вы…. Даже куры попрятались. Всех как ветром сдуло.

Похоже, что ветер, который сдул население городка утром, продолжал неистовствовать. Орлов не встретил ни одного прохожего, пока добирался до салуна. Да и в салуне все столики были свободны, наводя на мысли о чуме, моровой язве или — что было ближе к действительности — о священном для этих краев времени сиесты.

Пианист, наигрывавший по наитию некое подобие вальса Штрауса, застыл с поднятыми руками, опасливо поглядывая на вошедшего. Ему часто приходилось сталкиваться с острой критикой своего искусства, о чем свидетельствовали многочисленные царапины, оставленные на инструменте метко кинутыми бутылками. Но капитан никаким образом не выразил свои музыкальные пристрастия, и в пустом салуне снова безнаказанно зазвучали кошмары венского леса.

Бармен потянулся было за бутылкой. Но, окинув гостя оценивающим взглядом, вместо бутылки снял с полки стакан и принялся полировать его полотенцем.

— Говорят, сегодня утром у вас поселился один мой приятель, — мягко произнес Орлов.

«Святой Петр тебе приятель», — читалось во взгляде бармена. Однако уста его хранили печать молчания.

— У него красные сапоги и белая шляпа, — продолжал Орлов. — Буду очень признателен, если вы подскажете, где он остановился.

На лице бармена возникла гримаса оскорбленной невинности.

Капитан Орлов предпочитал общаться на языке, который равно понятен обоим собеседникам. Поскольку бармен явно владел языком мимики и жестов, капитан крепко ухватил его за воротник, притянул к себе и посмотрел в глаза.

Иногда один взгляд может подействовать сильнее тысячи слов.

Если у бармена были подозрения относительно принадлежности гостя к поповскому племени, теперь они улетучились без следа. Оскорбленная невинность на его лице мгновенно уступила место неподдельному испугу, а глаза выразительно поднялись в направлении номера люкс на втором этаже, — как подниметесь, вторая дверь направо.

Капитан остался вполне удовлетворен тем, что прочитал в глазах бармена, его не мог ввести в заблуждение голос собеседника, в котором оскорбленная невинность прозвучала с удвоенной силой:

— Я не обязан отвечать, где кто находится!

Пианист, чутким слухом уловивший короткий диалог, невольно перешел от вальса Штрауса к традиционной кадрили, которую ему обычно приходилось наяривать по вечерам, заглушая шум скандала или потасовок. Музыка была как нельзя кстати: капитан поднимался по скрипучей лестнице, не опасаясь привлечь своими шагами преждевременное внимание постояльцев.

Он постучал в дверь и отошел в сторону. Человек, с которым ему предстояло встретиться, обладал расшатанной нервной системой. Больше всего страдали от этого те, кто имел неосторожность побеспокоить мистера Галлахера в неудачное время — он почти никогда не промахивался с трех шагов.

— Какого черта? — раздалось из-за двери.

— Я за товаром.

— Хо-хо! Бобби, впусти человека.

Дверь распахнулась, и на пороге показался бритоголовый детина в малиновом жилете поверх желтой рубахи. Его выпученные глаза уставились на капитана:

— Ты священник?

— Нет.

— А похож. — Его взгляд скользнул по черному плащу и остановился на саквояже. Детине, видимо, полагалось обыскивать входящих, но что-то удержало его на этот раз. — Ладно, заходи.

Рой Галлахер развалился в кресле, вытянув ноги на стол. На подоконнике сидел еще один его спутник, поглядывая на пустырь за отелем.

— Ну и дела, — насмешливо протянул Галлахер. — Мне говорили, что покупатель — человек серьезный. Но не настолько же. Я думал, придет кто-то вроде меня, а тут…. Послушайте, мистер, зачем вы связываетесь с оружием? Больших денег на нем не сделаете. Разве что собираетесь ограбить банк… Но в ваши годы поздно становиться на стезю порока. К тому же, для такой работы нужны совсем иные инструменты, а не то, за чем вы тащились сюда за сто пятьдесят миль. Так какого черта, а?

— Вам так важно это знать? — спросил Орлов, продолжая стоять в дверях.

— Еще бы! — Галлахер неожиданно вскочил с кресла и заходил по комнате, позванивая шпорами. — Еще бы не важно! Я же чую, тут кроется какая-то выгода! И мне важно знать — какая. А вдруг я упускаю шанс? Может быть, эта игрушка стоит не сотню баксов, а все пятьсот?

— Мы уже договорились о цене, — сухо ответил Орлов. — И я вынужден напомнить, что подобные игрушки продаются в магазинах не дороже тридцати долларов.

— Ха! Подобные! Подобные, да не такие!

Едва уловимым движением Галлахер извлек из кармана вороненый револьвер с коротким стволом. «Тридцать второй калибр, — определил капитан, — ствол два с половиной дюйма, бескурковый. Да, это то, что надо».

— Ну, в каком магазине вы видели такое?

Капитан улыбнулся, как бы не замечая ни направленного на него ствола, ни того, что палец Галлахера лежаит не на скобе, а на спусковом крючке.

— Да, эта вещь не поступает в торговлю. Именно поэтому я здесь.

— Деньги при тебе? — ледяным тоном спросил Галлахер, поднимая револьвер все выше. — Договорились насчет шести штук. Значит, шестьсот долларов.

— Я привез деньги, — спокойно ответил Орлов.

— Покажи.

— Товар при вас? Пока я вижу только один экземпляр.

— Если будешь много болтать, и его больше не увидишь, — процедил Галлахер.

Ствол револьвера теперь смотрел прямо в лицо капитану.

Детина, стоявший рядом с Орловым, произнес:

— Видать, бабки в саквояже.

— Проверь, — приказал Галлахер.

Капитан разжал руку, и саквояж оказался на столе. Двое приятелей Галлахера открыли его и бесцеремонно принялись вытряхивать содержимое.

— Рой! Да тут ни цента!

— Что? — Галлахер прищурился. — Шутки шутить вздумал?

Орлов сцепил пальцы на животе, спрятав руки под складками плаща.

— Ну? Что молчишь? Или ты уже молишься?

— Салун — слишком опасное место, чтобы идти сюда с крупной суммой, — сказал Орлов. — Я думал, мы встретимся на платформе, где нам бы никто не помешал. Позвольте повторить вопрос — товар при вас?

Галлахер ловко покрутил револьвер на пальце и спрятал его в карман.

— Уважаю серьезных партнеров, — сказал он. — Мой товар слишком ценен, чтобы держать его в таком опасном месте, как салун. Встретимся через полчаса за конюшней. Я принесу товар, ты принесешь деньги. И будь спокоен, там нам никто не помешает.

Спускаясь по лестнице, капитан Орлов загадал — если наступит на последнюю ступеньку левой ногой, то сразу отправится на платформу, дождется поезда и уедет, и черт с ними, с револьверами. А если правой, то пойдет за конюшню. А там…

Левая нога коснулась ступеньки, и Орлов остановился. Лестница кончилась. Значит, надо уезжать. Да он и не ожидал ничего хорошего от этой встречи. Больше того, положительным результатом можно будет считать даже само его благополучное возвращение в Литл-Рок.

Он подумал-подумал — да и приставил правую ногу к левой. Постоял на последней ступеньке обеими ногами, и пошел за конюшню, чтобы приготовиться к встрече.

Орлов устроился за мешками с овсом. Как он и ожидал, его опасные партнеры появились тут гораздо раньше назначенного времени. Они живо оседлали трех лошадей и вывели их на задний двор. Подглядывая между мешками, капитан Орлов не заметил у Галлахера никакого багажа, в котором можно было бы подозревать наличие шести револьверов.

— Бобби, стань за дверью, — приказал Галлахер, прохаживаясь перед распахнутыми воротами.

— Он не придет, — сказал верзила. — Ты его спугнул.

— Не надо было отпускать, — заметил другой напарник. — У него наверняка все бабки зашиты в поясе.

— Парни, парни, что я слышу! — огорчился Галлахер. — По-вашему, мы должны были залить кровью номер, в котором столько раз останавливались? По-вашему, я должен был отплатить черной неблагодарностью людям, которые столько раз давали мне приют? По-вашему, моя репутация стоит всего-навсего шесть сотен?

— Шесть сотен на дороге не валяются, — пробурчал верзила и прижался к стене, потому что во дворе послышались чьи-то шаги.

Какой-то мужичок с метлой подошел к воротам конюшни, но, увидев Галлахера, остановился. На его побледневшем лице появилось подобие улыбки.

— А, это ты, Рой…. Уже уезжаешь… Ну, не буду мешать…

Он попятился гораздо быстрее, чем шел до этого, и скрылся за углом.

«Пора», — решил Орлов и выбрался из-за укрытия.

— Вы принесли товар? — негромко спросил он, дружелюбно улыбаясь и держа руки на животе, под складками плаща.

— Черт! — Галлахер хлопнул себя по бедру. — Ты сейчас мог схлопотать пулю в лоб! Я терпеть не могу, когда меня окликают сзади! Бабки с тобой?

— Сначала покажите товар, — вежливо, но твердо попросил капитан.

— Сейчас! — Галлахер оскалился и подмигнул своим приятелям. — Смотри!

Все трое одновременно потянулись за оружием.

Рой Галлахер недаром считался весьма быстрым стрелком. Он первым обхватил рукоятку кольта и даже успел немного вытянуть его из кобуры. Капитан выстрелил в него прямо сквозь плащ, целя в левую половину груди.

Затем резко шагнул в сторону, поймав на мушку лоб верзилы. Взводя курок для третьего выстрела, он развернулся на пятке, чтобы уйти с линии огня. Но в том не было необходимости. Третий бандит даже не успел поднять руку с револьвером, когда пуля уже олкнула его на кучу сена.

Не теряя времени, Орлов поднял с земли револьвер Галлахера и пальнул в дверной косяк. Пуля из кольта верзилы выбила щепку из порога, а выстрел из третьего револьвера пришелся в дверь.

Разгоняя рукой едкий дым, он искал в одной из сумок то, за чем приехал. Как и ожидалось, Рой Галлахер оказался недобросовестным продавцом. Вместо шести револьверов из оружейной мастерской Даниэля Вессона он привез только один. Да и тот не собирался продавать.

Переложив бескурковый «смит-вессон» к себе в саквояж, капитан Орлов вышел из конюшни. За углом он обнаружил нескольких местных жителей. Чья-то голова выглядывала из-за колодца, чье-то лицо мелькнуло за окном. Не обращаясь ни к кому конкретно, капитан Орлов проговорил:

— Любезный, не соблаговолите ли пригласить сюда шерифа? Кажется, трое джентльменов очень нуждаются в нем.

Местный шериф оказался пожилым и флегматичным. Осмотрев трупы и место происшествия, он выковырял пулю из косяка и отдал ее капитану.

— Возьмите на память. Эта пуля подарила вам жизнь. Знаете, сколько людей до вас было убито из этого ствола? Не меньше дюжины.

— Кто бы мог подумать! — вежливо удивился капитан.

— Этот парень обвинен в тринадцати убийствах, — с удовольствием продолжал шериф. — Первые восемь зарубок на рукоятке кольта Рой Галлахер сделал еще в Техасе, потом перебрался в Арканзас в поисках более спокойной жизни, и здесь за год застрелил пятерых — не считая индейцев, погибших от его пуль по ту сторону границы.

— Кто бы мог подумать! А мне его представили, как торговца лесом.

— Лесом? Ну да, он мог торговать хоть лесом, хоть углем, если бы только сначала ограбил лесопилку или угольный склад. Но я думаю, Рой не стал бы связываться со столь хлопотным занятием. Он предпочитал грабить дилижансы. Его замечали чуть не в каждом ограблении, что случились у нас за последний год. И в каждом налете он оставлял свой кровавый след. Похоже, ему просто доставляло удовольствие убивать на глазах многочисленных свидетелей. Однажды он выстрелил в незнакомца, сидящего на табурете у стойки бара, только для того, чтобы занять его место.

— Странно, что столь опасный преступник так долго оставался на свободе, — заметил Орлов.

Шериф сразу поскучнел.

— Деньги-то за него объявлены приличные. Но тут, в приграничных поселках, считалось, что своих он не трогает, а убивает только чужаков. Само собой, каждый предпочитал доказать Рою, что он — свой. И остановить его мог только кто-нибудь со стороны. — Шериф еще раз глянул на труп и повернулся к Орлову, удивленно разводя руками: — Не могу понять, как вы могли связаться с таким парнем! У него же на лбу написано, что он убийца.

— Я только сегодня его увидел, — развел руками Орлов.

То была чистая правда, хотя о знаменитом грабителе Рое Галлахере он слышал даже немного больше, чем рассказал ему шериф. Капитан Орлов заинтересовался этим подонком после беседы с одним из своих осведомителей. По слухам, Галлахер недавно ограбил дилижанс, в котором ехал какой-то важный чин из военного ведомства. Среди прочей добычи якобы оказалась шкатулка с образцами новых револьверов. Агент вышел на Роя, затем вывел на него и капитана. И сделка состоялась, хоть прошла вовсе не так, как планировала каждая из сторон.

— Мне он сразу не понравился, но я не думал, что он попытается меня убить, — продолжал Орлов. — Хотя, признаться, кое-какие меры предосторожности я принял.

— Повезло вам, — сказал шериф. — Я собирался взять этого красавчика сегодня ночью.

— Прошу прощения, что опередил вас, — сказал капитан.

— Да я не особо и торопился. Не одному же идти на троих.! Я вызвал техасских рейнджеров. Они были бы рады свести с ним счеты. Ну, значит, парни прокатятся только для того, чтобы справить поминки.

Засев в участке, шериф долго перебирал толстые кипы розыскных телеграмм и афишек, пока не установил имена сообщников Галлахера и размер награды за каждого.

— Повезло вам, что у меня ни одна бумажка не пропадает, — сказал шериф, откладывая в сторону ставшие ненужными объявления. — Если б вы завалили вместе с Роем кого-то, кто еще не объявлен вне закона, мне бы пришлось вас арестовать.

— Я бы легко доказал факт самообороны, — усмехнулся Орлов. — Вы когда-нибудь видели, чтобы один нападал на троих?

— На чье имя выписывать свидетельство? Приедете в Литл-Рок, вам отвалят кучу денег за эту тройку.

— Не надо бумагу переводить.

— Но я не могу вам заплатить. — Шериф развел руками: — У меня в сейфе только патроны. И никакой наличности.

— Видите ли, друг мой, я привык зарабатывать на жизнь другими способами. Лучше окажите мне маленькую услугу. Дайте телеграмму в Ван Бурен, чтобы следующий поезд сделал у вас остановку.

* * *

Кондуктор линии «Юнион Пасифик», открывая перед Орловым дверь вагона третьего класса, глядел на него с любопытством. Что это за важная персона, ради которой приходится останавливать состав в таком захолустье? При этом он несколько раз, выказывая недюжинную проницательность, назвал капитана «святым отцом».

Капитан Орлов уже привык, что в этом наряде его иногда принимают за одного из странствующих проповедников. Многие из этих миссионеров предлагали воспользоваться услугами церкви, которую сами же и основали. При этом они всегда были готовы предъявить местным властям соответствующую лицензию. Иногда, перебравшись из Арканзаса в Теннесси, эти пророки начинали торговать глазными каплями и затычками для ушей, потому что их религиозная лицензия действовала только в одном штате, а для налоговых инспекторов соседнего имелась фармацевтическая.

Если же не удавалось получить никаких лицензий, такие миссионеры легко превращались в просветителей и принимались с успехом читать публичные лекции. «Мои встречи с Диккенсом», «Частная жизнь французской адвокатуры» или «Мнение медицинской науки о воздействии вальса на психику» — подобные темы вызывали неподдельный интерес в образованных слоях Дикого Запада.

Кондуктор был бы немало удивлен, узнав, что важный пассажир при необходимости мог бы обратить его в любую веру, а мог бы и лекцию прочитать — на любую тему и на любом языке, о каких только слышал кондуктор. Еще больше удивился бы он, если б мог заглянуть в штатное расписание канцелярии Военно-ученого комитета при Генеральном Штабе российской армии. Он бы узнал, что загадочный пассажир носит имя Павел Григорьевич Орлов, состоит в чине капитана; занимает должность офицера по особым поручениям, а в настоящее время командирован в Североамериканские Соединенные Штаты. Но поскольку сей документ недоступен для большинства смертных, то и кондуктору придется удовольствоваться лишь плодами собственной проницательности.

Дабы утвердить доброго малого в его мнении, капитан Орлов, едва усевшись у окна, достал из саквояжа Библию.

«… И добычи много вынес из города. А народ, который был в нем, вывел и умерщвлял их пилами, железными молотилами и секирами. Так поступал Давид со всеми городами Аммонитян». Орлов на какое-то время отвлекся от чтения, пытаясь представить себе процесс умерщвления пилами. Получалось нечто весьма запутанное, но эффектное.

«И восстал сатана на Израиля, и побудил Давида сделать счисление Израильтян…»

— Простите великодушно, святой отец, но могу ли я задать вам вопрос? — раздался над самым ухом капитана голос его попутчика.

Краем глаза Орлов заметил, что сидящий рядом человек в котелке и пенсне радостно оживился, найдя, наконец, повод заговорить. Видимо, до сих пор его природную общительность придерживало религиозное чинопочитание.

— Насколько я понял, вы направляетесь на съезд всех церквей в Мемфисе. Но в таком случае вы сели не в тот поезд! Вам следовало дождаться экспресса! А этот состав идет только до Литл-Рока. Причем идет крайне медленно, и уже в Кларксвилле «Восточный Экспресс» нас обгонит!

Человек в котелке приветливо и сочувственно улыбался, видимо, ожидая от собеседника каких-то вопросов, вполне естественных в подобной ситуации. Но капитана Орлова сейчас занимало совсем другое. За незаконную перепись населения Израиля Господь разгневался на Давида и, прежде чем покарать, предложил ему на выбор три вида наказания — или трехлетний голод, или трехмесячная война, или три дня под мечом Господним. «Я бы выбрал войну, — подумал Орлов. — Пуля дура, но оставляет шанс». А вот Давид решил иначе. Пусть лучше впаду в руки Господа, только бы не впасть мне в руки человеческие. «Тоже верно», — мысленно согласился с Давидом капитан. «Бог милостив, а люди… Люди не прощают».

— Нет, брат мой, — рассеянно ответил он своему попутчику. — Моя церковь не участвует ни в каких съездах.

Вернувшись в Литл-Рок, он прошел к дому через сад, а не со стороны улицы, избегая встречи с соседями. Быстро переоделся в светлое и отправился в клуб, где собирались воротилы хлебного бизнеса и где у него было персональное кресло с табличкой: «Пол Орлофф».

2

Изучив добытый образец, капитан Орлов пришел к выводу, что револьвер вполне мог бы служить личным оружием офицера или сотрудника полиции. Он был лишен внешнего курка, что обеспечивало скрытность ношения. Пять зарядов тридцать второго калибра гарантировали успех в скоротечном ближнем бою, а два предохранителя обеспечивали безопасность. Самопроизвольный выстрел исключался, а система перезарядки была простой и надежной. По мнению Орлова, ствол был коротковат. Но он не сомневался, что тульские умельцы устранят этот недостаток.

Ему вспомнилась рассказанная генералом Обручевым забавная история о визите Сэмюеля Кольта в Петербург. Тогда, в разгар Крымской войны, русские офицеры были практически лишены личного оружия. Те однозарядные капсюльные пистолеты, что полагались им по уставу, годились только для дуэлей. Видимо, до Кольта дошли сведения о растущих запросах русской армии. Перед этим он долго и безуспешно пытался получить заказ от американского военного ведомства. Чиновники в Вашингтоне не понимали, что он предлагает им самый совершенный к тому времени образец револьвера. Возможно, русские лучше разбираются в оружии? Кольт получил аудиенцию у государя, и оставил в подарок императору несколько великолепных образцов. Однако заказа так и не получил. Американец опоздал. За три месяца до его визита в царской коллекции уже появился подарок тульских оружейников, который, хоть и был сделан по образцу револьвера Кольта, превосходил его по многим показателям. Императору настолько понравился подарок, что он повелел немедленно изготовить еще четыреста штук для гвардейского флотского экипажа. А еще через полгода кольты тульского производства были поставлены на вооружение офицеров стрелкового полка императорского двора.

Орлов еще раз осмотрел новый револьвер, подумав, что неплохо было бы проверить его бой и скорострельность. Впрочем, и без таких испытаний было ясно, что карманный «смит-вессон» станет весьма популярным, как только будет освоено его производство. Стало быть, образец следует как можно скорее переправить в Россию.

Он свое дело сделает. Револьвер окажется в Генеральном штабе. Что дальше?

Вариант первый. Возможно, его усовершенствуют, подгонят под местные условия и требования, а потом станут выпускать под тульской маркой.

Вариант второй. Может быть, дело кончится лишь закупкой крупной партии у тех же американцев. В таком случае, благодаря капитану Орлову кто-то станет еще богаче — за счет государственного бюджета. Ну и пусть, лишь бы новое оружие поступило в войска.

Вариант третий, последний и наихудший. Хуже всего, если с этим образцом произойдет то же, что и всегда. Начальство отнесется к нему как к очередной причуде моды, и револьвер останется доживать свой век в секретной коллекции Военно-ученого комитета.

«Да, скорее всего, так и выйдет, — с горечью подумал капитан Орлов. — Каковы же, в таком случае, будут результаты моей вылазки? Тройное убийство. Проездные расходы. Потерянный день. Еще один потерянный день из пяти потерянных лет».

Орлова удалили из Петербурга после окончания турецкой войны. Положение его шефа, генерала Обручева, было тогда неустойчивым из-за постоянных трений с министром иностранных дел, который имел влияние на государя. И Обручев, чтобы удержать своих лучших офицеров от ухода в отставку, разбросал их в заграничные командировки. Два года капитан Орлов провел в Гибралтаре, следя за движением судов через пролив. А потом, когда уже появилась надежда вернуться, его неожиданно перевели в Америку.

Североамериканские Штаты считались дружественным государством, и для военного разведчика такая командировка была ничем иным как почетной ссылкой. «За что?» — едва не воскликнул Орлов, узнав о новом назначении. Но приказы не обсуждаются.

Его поселили вдали от стратегических портов или военных заводов, в тихом и мирном Арканзасе. И прикрытие у него было самое что ни на есть, мирное — хлеботорговая компания.

Он быстро обзавелся друзьями и стал членом престижного клуба. Но, регулярно посещая его, большую часть времени проводил не в баре и не за карточным столом, а в библиотеке. Газеты и журналы приходили сюда со всех концов страны. Капитан искал и находил в них сведения, которые постепенно стали ему казаться гораздо важнее, чем данные о численности и перемещениях войск или о стратегических планах.

Он обнаружил, что в техническом отношении Америка намного обогнала Старый Свет. Еще до Гражданской войны здесь уже был взят патент на использование железобетона, этого идеального материала для строительства неприступных крепостей. Американцы построили первый нефтепровод и первый элеватор, здесь изобрели телефон, и не просто изобрели, а внедрили в жизнь. А применение нарезного стрелкового оружия? Это же просто революция в тактике!

Европа относилась к заокеанским партнерам с плохо скрываемым высокомерием — и совершенно напрасно. Орлову казалось очевидным, что техническое превосходство рано или поздно перерастет в военное, и тогда сложившееся в мире равновесие сил будет нарушено. Ему было ясно и то, что достижения американских инженеров и ученых могли бы оказать услугу развитию российской армии, пусть даже эта услуга будет невольной.

Донесения, отправляемые Орловым на родину, в основном содержали чертежи и технические описания. Он не знал, какова судьба его посланий, но продолжал копаться в библиотеках. Нельзя сказать, чтобы это занятие вдохновляло капитана. Он никогда не был склонен к сидячей работе и считал себя скорее диверсантом, чем разведчиком. Но лучше хоть какая-то работа, чем вынужденное безделье.

Орлов безвылазно провел в Америке почти пять лет. За это время в России произошли серьезные перемены. Убийство императора, случившееся в восемьдесят первом году, имело множество разнообразных последствий. Но для Орлова важным было то, что новый государь благоволил генералу Обручеву. Генералу поручили возглавить реорганизованный Генштаб, понемногу продвигалось перевооружение, и капитан мог бы оказаться полезнее дома, чем за кордоном. Но пока о его возвращении никто даже не заикался.

Однокашники Орлова по кадетскому корпусу и академии уже ходили в подполковниках, а у него не было ни малейшей возможности получить повышение. Офицеры Генштаба курсировали по европейским столицам в вагонах первого класса, подолгу задерживаясь в Париже, что несколько смягчало суровость военного быта. А Орлов колесил в тряском дилижансе по пыльным дорогам и порой ночевал под открытым небом. Кто-то получал, кроме новых чинов, еще и награды — а он отсылал свои сообщения будто в черную дыру, не получая в ответ ничего, кроме ежемесячной весточки из канцелярии. Наконец, даже те, кого отправили по командировкам одновременно с ним, уже давно вернулись в Петербург. Орлов же, как проклятый, оставался в чужой стране. Ему и сны уже снились на чужом языке. А единственный земляк, с которым он мог общаться, носил фамилию Лансдорф и предпочитал говорить по-немецки.

Впрочем, у Орлова не было повода торопиться на родину. Его там никто не ждал. Рано овдовев, он так и не успел снова жениться.

Разлука, чужбина — эти понятия имеют власть только над составителями романсов. А капитану некогда было предаваться унынию. Некогда, да и незачем. Ему нравилось дело, которым он занимался. Казалось бы, скучнейшее занятие — следить за ценами на рынках зерна и хлопка. Листай себе биржевой вестник да выписывай колонки цифр. Орлов не гнушался и бумажной работы, однако чтобы сверить цифирь, ему приходилось носиться между канзасскими элеваторами и пирсами Ричмонда. Кроме обязательного посещения бирж и рынков, он встречался с агентами. А встречи эти проходили в весьма живописных местах — то в индейской резервации, то в каньоне, а то и в роскошных ресторанах. Два раза в неделю он отправлялся за холмы, где отводил душу, до одури упражняясь в стрельбе и джигитовке. Но превыше всего он ценил в своей работе удаленность от всяческого начальства.

Никто не указывал ему. Он сам решал, какой товар продавать, какой — покупать, куда вкладывать деньги и с кем сотрудничать. Хлеботорговая компания давно уже перестала торговать одним только русским зерном. Созданная четверть века назад, она недолго пользовалась благорасположением американцев. Теплые, почти союзнические отношения между Россией и Штатами почему-то резко охладели после продажи Аляски. А в восьмидесятые годы Америка из покупателя хлеба превратилась в продавца — и над российской компанией нависла угроза ликвидации. Ее глава, барон Семен Карлович Лансдорф, большую часть времени проводил в Сан-Антонио, где у него был свой особняк, и уныло готовился к возвращению в Петербург. Поставки резко сократились, и тогда Орлов на свой страх и риск принялся торговать чем придется — зерном из Канзаса, хлопком из Луизианы, и даже лесом из Миннесоты. Компания выжила, и Лансдорф остался в Америке. Он по-прежнему предпочитал жить в Техасе, лишь изредка наведываясь в Литл-Рок. Всеми делами занимался Орлов, и занимался успешно — сейчас у него был достойный банковский счет, имелась квартира в приличном районе, и жалованье его работников было весьма высоким для Арканзаса. В общем, когда Семен Карлович начинал вслух размышлять о том, чтобы выйти в отставку и навсегда поселиться в Америке, капитан Орлов не спорил с ним. Более того, он легко мог бы поддержать разговор, потому что уже несколько раз отсылал в штаб прошение об отставке. К первому рапорту он приложил пространное письмо с объяснением причин, ко второму — лишь короткую записку, мол, если я нужен, дайте серьезное дело, а не нужен — отпустите на все четыре стороны. Поскольку ответа не было, он решил больше ничего не объяснять, и просто подавал прошение за прошением при каждой оказии.

Письмо от Лансдорфа ему принесли вечером.

«Милейший Павел Григорьевич!…»

Как обычно, эпистола барона начиналась длиннейшей преамбулой, и заканчивалась почти бесконечным перечнем всех, кому в далеком Арканзасе следует кланяться и передавать поцелуи. Между этими шедеврами пустословия Лансдорф, как прирожденный дипломат, ухитрился вставить емкое и, видимо, крайне важное сообщение. Суть его была в том, что некий их соотечественник, проездом находящийся в Техасе, испытывает жгучее желание поговорить с Орловым. Чем раньше этот разговор состоится, и чем благопристойнее будут высказывания «милейшего Павла Григорьевича», тем спокойнее будет на душе у Семена Карловича.

Особняк гостеприимного барона никогда не пустовал: в нем постоянно жили гости из России. Некоторые из них были торговыми агентами, иногда там останавливались дипломаты, но чаще всего в особняке находили приют те, кто путешествовал по личной надобности.

Орлову не хотелось встречаться с неведомым и настойчивым соотечественником. Если бы это был кто-то из своих, его предупредили бы заранее весточкой. Значит, проездом в Сан-Антонио находится либо инспектор военного ведомства, либо ревизор из министерства иностранных дел. Ни с тем, ни с другим капитану Орлову не о чем было говорить. Но от приглашения барона нельзя было отказываться.

Назавтра же он отправился в Техас, прихватив с собой посылочку для генерала Обручева: в запаянной жестяной банке из-под солонины находились отчеты за два месяца, очередное прошение об отставке и револьвер от Галлахера.

Лансдорф поморщился, увидев банку.

— Павел Григорьевич, голубчик, нельзя ли придать вашей корреспонденции более эстетический вид?

— Помилуйте, ваше превосходительство! Какая разница? Курьер упакует.

Барон сокрушенно вздохнул. Тонкий ценитель прекрасного, Семен Карлович даже обычные почтовые пакеты превращал в произведения искусства — бумагу для них заказывали в Лионе, а каждую надпись исполнял собственноручно, загубив несколько черновиков. Он и сам являл образец аккуратности. Полный, но не тучный, с безупречными бакенбардами и идеально выскобленным подбородком, барон словно сошел с одного из портретов, висевших в его кабинете.

Помощник барона, Конрад Бертельс, взвесил банку на руках:

— Здесь на полфунта больше, чем указано на этикетке. Как же вы так оплошали? Кстати, Павел Григорьевич, почему вы потчуете свое начальство исключительно солониной? На мой взгляд, весьма удобными представляются банки от консервированных персикаов.

Конрад, молодой белобрысый здоровяк с покатым лбом и массивным подбородком, по-приятельски подмигнул капитану. Несмотря на молодость, Бертельс имел богатый опыт службы на Ревельской таможне. Год назад Конрад женился на дочери Лансдорфа, и барону удалось без лишних проволочек перевести его на другую работу. Теперь молодая семья жила под родительским кровом, и, насколько было известно Орлову, собиралась осесть в Техасе навсегда.

— Но о персиках поговорим в другой раз, — продолжил Конрад. — Вас, Павел Григорьевич, ожидает встреча с интересным собеседником.

— А собеседник может немного подождать? — спросил капитан. — Я бы хотел помыться с дороги, да и позавтракать не мешало бы.

— Позавтракаем вместе, — предложил Бертельс. — Этот человек остановился в «Шварцвальде», и к нашему приходу там будет готов отличный завтрак. Вы никогда не ели в нашей таверне?

— Не имел счастья, — осторожно сказал Орлов.

Когда они подошли к таверне, из ее открытых дверей доносился аппетитный запах тушеной капусты. Хозяин, довольно улыбаясь, стоял на пороге в новом белом фартуке, повязанном поверх голого торса. Его руки, толстые, как ноги нормального человека, были покрыты медными волосами, и эти волосы становились все гуще от кисти к локтю, потом редели, однако на плечах уже лохматились, словно эполеты. Кожа на лице, на шее, на груди была одного и того же цвета и напоминала хорошую ветчину.

Внутри таверны радовали глаз яркие желтые афиши с крупными черными буквами, извещавшие о борцовских турнирах. Фамилия «Шварцвальд» на них была обведена красной рамкой, причем явно не типографским способом. Под одной из таких афиш за накрытым столом сидел человек в длинном плаще и в шляпе с опущенными книзу полями.

— Кажется, вы еще не знакомы, — сказал Бертельс. — Мистер Орлов, наш представитель в Арканзасе. Дядюшка Йоган Шварцвальд, из Гамбурга, чемпион мира по борьбе. А это наш гость из Нью-Йорка, мистер Форд.

Тот, кого назвали Фордом, молча приподнял шляпу, показав гладко выбритый череп.

— Ах, мистер Форд, — пропел дядюшка Шварцвальд, — как шаль, что я не могу фытать свою точь замуж за вашего сына. Форд! Это звучит! Какое потомство могло бы получиться от наших тетей. Арнольд Форд, наш внук, положил бы на лопатки всех этих янки, французов и макаронников!

— У меня, к сожалению, нет сына, — заметил бритоголовый.

— Не пета, у меня все равно нет точери, — дядюшка Йоган горестно развел руками. — Но вы же понимаете, Арнольд Форд это совсем не то, что Арнольд Шварцвальд. Человек с фамилией Шварцвальд никогда не станет чемпионом в этой стране. Может быть, в Иллинойсе. Но не в Калифорнии, не в Канзасе, не в Луизиане. Я был в разных штатах, и мне нигде не давали победить. Томпсон, Харди… Победу давали им. А Харди на самом деле Гардье, лягушатник. Мне тоже предлагали новое имя, например, Джо Блэквуд. И тогда я бы стал чемпионом Мериленда. Но вы знаете, что я им сказал? Я сказал, что человек должен оставаться самим собой даже в Мериленде.

На протяжении этой патетической речи дядюшка Шварцвальд не забывал подавать на стол судки, салатницы, соусницы и масленки, а к финальной фразе водрузил посреди стола необъятное блюдо с еще шипящими ломтями жареной свинины. К этому легкому завтраку были также поданы полуметровые кружки с пивом. Бертельс потер руки, плотоядно улыбаясь, и первым вонзил свою вилку в брызнувший соком кусок.

Завтракать в таверне было принято молча, не отвлекаясь на комплименты и светские анекдоты. Наконец, тяжело отдуваясь, Конрад Бертельс отодвинулся от стола и сказал:

— Мистер Форд, наверно, вы хотите что-то рассказать мистеру Орлову?

— Наверно, хочу, — Форд раскрыл шкатулку, в которой лежали шоколадного цвета сигары с красно-золотыми ярлычками. — Не желаете?

— Нет, спасибо.

— Не отказывайтесь, — посоветовал Конрад, протягивая руку к шкатулке. — Что может быть лучше контрабандной сигары! Наверно, никак не дешевле сорока центов за штуку?

— Понятия не имею. Сам я их не курю, потому и не покупаю. А эту шкатулку держу только для бесед с важными людьми. Давайте пройдем ко мне в комнату, я вам кое-что покажу.

В комнате, где расположился загадочный гость из Нью-Йорка, стояла солдатская складная кровать, под которой капитан заметил дорожный саквояж, болотные сапоги и длинное ружье в черном замшевом чехле.

Опустившись в кресло, Орлов следил за новым знакомым. Тот был сухощав и загорел, серо-голубые глаза его, казалось, выгорели на солнце. Брови и ресницы, густые и темные, ярко выделялись на лице. Он снял шляпу и плащ, небрежно бросил их на кровать и остался в белоснежной сорочке со стоячим воротничком и полосатых брюках на подтяжках. Сухо улыбнувшись, он заговорил по-русски:

— Для начала, граф, позвольте представиться. Ротмистр Бурко, Сергей Андреевич.

«Ротмистр? Кавалерист?» — хотел спросить Орлов. Но не спросил, потому что и сам догадался, что собеседник служит в корпусе жандармов. Кавалерист не стал бы упоминать о графском титуле. А вот жандармы обожают щеголять осведомленностью.

— Странно, что вы не немец, — сказал капитан. — Я уж привык, что вокруг Семена Карловича одни немцы.

— Человеку свойственно тянуться к тем, кто ему близок по духу. Полагаю, барон выбрал место жительства именно из-за того, что здесь, в Сан-Антонио, самая крупная немецкая колония. А вы где желали бы поселиться?

— В Гатчине.

Форд, он же Бурко, усмехнулся.

— Я полагал, вы назовете Нью-Йорк. Там сейчас немало русских. Впрочем, их можно найти в самых разных уголках Америки. Вы же бывали в Канзасе. Может быть, довелось встретиться с бывшими соотечественниками?

— В Канзасе? Если вы о русской коммуне Фрея, то — нет, не довелось. Слышать слышал, но во встречах нужды не имел. По роду занятий мне приходится иметь дело с крупными производителями. Фермы — не мой уровень.

— Русская коммуна? Просветите меня, — попросил Бурко. — Я только краем уха слышал об этой авантюре.

— Больше не услышите. Ее уже давно нет. Да и была ли она? — Орлов махнул рукой. — Собрались несколько мечтателей, попытались пересадить русскую крестьянскую общину на американскую почву, да дворянская кровь все же сказалась. Не знаю, как у них обстояли дела с производством зерна или молока, но продукцию иного рода они выдавали довольно успешно — прекраснодушные статьи о пользе физического труда. Я читал их заметки в журналах. Кстати, до сих пор не могу понять, почему коммуну называли русской. Мне встретились только два русских имени — Маликов да, кажется, Чайковский.

— Разве вам не известно настоящее имя Фрея? — удивился Бурко. — Владимир Гейнс, сын генерала Константина Гейнса. Выпускник Артиллерийской Академии, служил в Генштабе, имел блестящие перспективы. Эмигрировал, тогда и стал Вильямом Фреем. «Фрей» — от аглицкого «фри», то есть «свободный».

Орлов развел руками:

— Своим краем уха вы услышали больше, чем я смог найти за несколько лет. Говорите, служил в Генштабе? А чем теперь занимается, не знаете? Не вернулся ли?

— Отнюдь нет. Ныне проживает в Лондоне, ведет социалистическую пропаганду.

«Так вот почему ты меня о нем спрашивал», — подумал Орлов. Бурко спрашивал его вовсе не об этом, но ведь у каждого вопроса имеется скрытый смысл — особенно у вопросов жандарма.

— А с Дементьевым, Петром Алексеевичем, не пересекались ваши деловые дорожки?

— Не припоминаю, — признался Орлов.

— Ну да, он же обосновался во Флориде, далековато от ваших палестин. Правда, ныне он Питер Деменс. Вышел из гвардии в отставку, будучи весь в долгах, однако же рассчитался с кредиторами вчистую. А ныне процветает. Прокладывает железные дороги. И поговаривают, что мечтает основать новый Санкт-Петербург. Диву даешься, сколько бывших соотечественников благополучно устроились в Америке. А я вот в кои-то веки выбрался за пределы Европы, — вздохнул ротмистр. — Да и то по служебной надобности. Видите ли, некая особа собирается потешить свою охотничью страсть на просторах техасских прерий. И мне поручено присмотреться к местным особенностям. В чем весьма и весьма рассчитываю на вашу помощь.

— На мою? — Орлов покачал головой. — Слуга покорный. Об охоте имею крайне слабое представление.

— А вот генерал Скобелев отзывался о вас, как о прекрасном егере, — многозначительно произнес Бурко. — И Николай Николаевич выдал вам блестящие рекомендации. Так что, Павел Григорьевич, не отпирайтесь, это бесполезно.

Орлов решил перевести разговор в деловое русло.

— Моя задача?

— Произвести рекогносцировку местности, — Бурко сразу же подхватил его тон. — Составить справку. Указать способы охоты, пути следования, пункты отдыха. Особо изучить район с точки зрения обеспечения безопасности.

— Что за район?

Бурко, не вставая со стула, дотянулся до своего плаща, лежащего на кровати, и запустил руку глубоко во внутренний карман. Оказалось, что там у него была сложенная гармошкой карта. Он развернул ее, окинул взглядом и снова сложил гармошкой, но уже нужным квадратом кверху. Все это он проделал так же ловко, как профессиональный картежник тасует и раздает карты. Точнее, так же ловко, как опытный офицер, который одинаково уверенно обращается и с игральными картами, и с топографическими.

— Взгляните на карту. Здесь все отмечено.

— Сроки?

— Дней через пять желательно было бы уже обсудить с вами составленный отчет. А затем я выберу несколько мест, которые мы с вами и посетим, чтобы увидеть все самолично.

— Еще вопрос, — Орлов помедлил, подбирая слова. — На какого зверя предпочитает охотиться упомянутая особа?

— На крупного. Трофей должен быть впечатляющим. Бизон, антилопа…. Может быть, волк. Здесь водятся волки?

— Койоты, — сказал Орлов.

— Уточните. Возможно, для такого гостя найдутся и волки.

Они поговорили еще с полчаса, обсуждая детали предстоящей охоты. Орлову сразу понравилось, что Бурко относился к этой забаве как к сложной и ответственной операции. Его интересовали, к примеру, не только маршруты подхода к району, но и возможные варианты выхода оттуда. Глубина и мощность колодцев, крутизна склонов, места осыпей и камнепадов, зыбучие пески, стоянки индейцев и тропы контрабандистов — всех этих данных не было на карте. Кое-что капитан Орлов помнил по собственному опыту, что-то знал от агентов, но многое предстояло определить на месте. Капитан подумал, что им с ротмистром предстоит довольно приятная прогулка. Приятность эта заключалась не в красотах пейзажей и не в возможных охотничьих трофеях. Просто Орлов больше всего на свете любил свою работу. А рекогносцировка местности есть главное занятие военного разведчика.

Было видно, что Бурко тоже предвкушает все прелести многодневного похода по неизведанным землям. По некоторым выражениям Орлов догадался, что свой чин ротмистр получил все же на кавалерийской службе. Нашлись и общие знакомые по турецкой кампании. Впрочем, о своем участии в боевых действиях Бурко не стал распространяться. Зато время от времени ротмистр как бы невзначай демонстрировал осведомленность то об участии Орлова в рейдах по турецкому тылу, то о давней скобелевской экспедиции в Испанию. О себе же он то и дело повторял, что за последние годы превратился в канцелярскую крысу, что кроме бумаг ничего не видит… И далее в том же духе.

Вернувшись в Литл-Рок, Орлов без особого труда составил требуемую справку. Капитану часто приходилось ездить по Западу, и район Техаса, отмеченный на карте, был ему хорошо знаком. Прерия между Далласом и Тексарканой была крест-накрест пересечена железными дорогами. Естественно, никаких бизонов там не осталось. В невысоких горах можно было поохотиться на баранов-бигхорнов, а в степи еще бродили чудом уцелевшие стада антилоп. В общем, единственное, что могло привлечь в эту местность организаторов охоты — как раз обилие железных дорог. Как нетрудно было догадаться, высокая особа предпочитает передвигаться в комфортабельном поезде. Скорее всего, речь шла о цесаревиче.

Александр Третий, в бытность наследником, сам как-то посетил Северо-Американские Штаты ради охоты. Говорят, она была не самой удачной. Русскому гостю удалось подстрелить собственную лошадь. Правда, потом ему помогли завалить и бизона. Но впечатления остались весьма и весьма глубокие.

«Значит, теперь безопасность визита будет обеспечиваться не только охранным департаментом, но и Генштабом, — подумал Орлов, разглядывая карту. — Всю жизнь мечтал оказаться загонщиком на царской охоте…»

3

Весна разгулялась по-летнему. Солнышко, хоть пряталось за плотными облаками, но и сквозь них пригревало густые рощи, уже окрашенные прозрачной первой зеленью. Персиковые сады на холмах покрылись розовой пеной цветов. По ночам шли короткие теплые дожди, и каждое утро начиналось в густом тумане. Джерико со своими людьми двигался по ночам, и этот утренний туман был как нельзя кстати. Они успевали уйти с дороги в лес, поднимаясь подальше, в самую чащу, чтобы там переждать день.

Весна дурманила его запахом ожившей земли, блеском теплой реки за стволами деревьев. Хотелось забыть обо всем, сорвать с себя одежду, и голым кинуться вниз по склону, чтобы упасть в ласковые волны и кружиться на течении, лежа на спине и глядя в серое бездонное небо.

Но даже эта невинная радость была ему недоступна. Всякий раз, когда он об этом вспоминал, его переполняла злоба. Там, внизу, по дороге катились повозки, проносились всадники, поднимая легкую пыль. Где-то в реке плескались мальчишки, и их звонкие крики и смех далеко разносились по воде…. Джерико не завидовал им. Как можно завидовать тем, кому ты готов перегрызть глотку?

Они перехватили дилижанс в таком месте, где этого меньше всего можно было ждать. Две мили от станции, полторы мили до придорожной таверны. Обычно, нападая на пустынных дорогах, Джерико стрелял в кучера, Индус — в охранника, а остальные били по окнам дилижанса. После хорошей пальбы люди становятся очень послушными, если остаются в живых.

Но здесь нельзя было стрелять, потому что на звук выстрелов наверняка примчались бы и люди со станции, и те, кто был в таверне. Потому-то место и считалось безопасным, хотя дорога здесь вплотную прижималась к лесистому склону горы.

Надо было придумать что-то такое, чтобы кони остановились сами. И Индус придумал.

На дороге лицом вниз лежала женщина. Дорожная шляпка с вуалью сбилась на затылок, рядом валялся распахнутый саквояж. Кучер остановил лошадей и привстал, оглядываясь. Охранник рядом с ним вставил ружье в гнездо и тоже поднялся, готовый соскочить, чтобы оказать женщине помощь.

Но женщина зашевелилась и медленно поднялась с земли, встав на одно колено и опираясь на какую-то изогнутую ветку, которую она до этого прятала под собой. Кучер разинул рот от изумления, потому что в руках у женщины был лук!

Туго щелкнула тетива, и стрела с хрустом пробила грудь охранника. Кучер растерянно повернулся к товарищу. Тот был еще жив, он стоял, шатаясь, с вытаращенными глазами, а из уголков рта уже сбегали две полоски крови — и тут же вторая стрела воткнулась самому кучеру в горло. Он свалился под колеса дилижанса, а охранник упал между лошадьми, запутавшись в постромках.

Джерико вскочил с земли, срывая с себя женское платье. Его люди, выбежавшие из-за деревьев, уже подложили под дилижанс заранее приготовленные пучки сухой травы и подожгли их. Удушливый сизый дым окутал карету. Внизу он был густой и плотный, как сметана, у окон уже становился прозрачным, и совершенно таял, когда поднимался над крышей. Такой дым не увидят издалека, да и здесь он продержится недолго, но этих минут хватит, чтобы напугать удушьем несчастных пассажиров.

— Выбрасывайте оружие! И не дергаться! — скомандовал Джерико тем, кто сидел внутри.

Они уже начали кашлять.

— Если кто-то попытается выстрелить, все сгорите живьем! Выбрасывайте оружие!

Из окна вылетели пара револьверов и карманный «деринджер».

Дверца кареты распахнулась, и на дорогу вывалился седой толстяк, прижимая к багровому лицу кружевной платок. За ним из кареты повалил дым. Слышался женский плач.

Пабло Гомес схватил стоящего на четвереньках толстяка за шиворот и поволок к лесу. Там его перехватил Уолли. Он оттолкнул Пабло, коротко взмахнул дубиной и с треском опустил ее на затылок толстяка. Тот уткнулся лицом в траву и завалился набок, а в дилижансе завизжала женщина.

— Выходите! — крикнул Джерико.

Их осталось четверо — пара мужчин и пара женщин. Джерико сразу решил, что молоденькую в зеленом платье он оставит себе и, схватив ее за руку, оттащил в сторону, пока Индус и Канисеро связывали остальных.

Пабло, обыскав убитого толстяка, радостно потряс над головой широким кожаным поясом, туго набитым деньгами. Уолли выволок из багажного ящика саквояжи, связал их ручки и навьючил на себя.

— Пошли, — скомандовал Джерико, и они принялись подниматься по склону между деревьями, а Хью задержался, чтобы загасить огонь. Дым стелился по дороге, не поднимаясь кверху.

Ограбленных нельзя было отпускать. Они добежали бы до таверны раньше, чем шайка могла уйти на безопасное расстояние. Поэтому, углубившись в лес, Джерико остановился у расщелины между скалами.

— Дальше не пойдем, — объявил он. — Есть тут пещерка, небольшая, но уютная. Вам придется посидеть там. А потом за вами придут.

Уолли взял за шиворот мужчину в синем костюме и подтолкнул вперед. Они скрылись в расщелине, и Джерико заговорил громче, чтобы никто не услышал пугающих звуков.

— Леди и джентльмены, у вас нет никаких причин для тревоги. Перед вами не убийцы. Мы честные грабители. А вы не обеднеете, если лишитесь сережек или часиков, верно?

Он говорил с ними на городской манер, весело и дружелюбно, поигрывая револьвером и жадно разглядывая девушку. Он всегда говорил одно и то же, пока Уолли забивал пленников по одиночке. Главное, чтоб они не волновались. Чтобы кровь не ударила в голову. Чтобы подчинялись безропотно, парализованные страхом.

Второй мужчина, молодой белобрысый здоровяк, казался совершенно спокойным. Но Джерико видел, как мечутся его глаза.

Та женщина, что была постарше, тоже пока держалась нормально. Правда, она побелела, как снег. И смотрела в небо, молясь шепотом.

Молоденькая сидела в стороне, зажав лицо ладонями. Джерико решил, что она останется жить.

Она легкая. Лошадь и не заметит такой прибавки к обычному грузу. Молчит, значит, понимает, что кричать бесполезно. Она будет послушной девочкой. На пальчике — колечко. Значит, замужем. Наверно, совсем недавно. Молоденькая, еще свежая, чистая. Какой чистый у нее белый воротничок над зеленым платьем… Наверно, такая же чистая сорочка под платьем. И там, под сорочкой, ее грудь…. Такая маленькая, умещается в ладонь, с розовыми полупрозрачными сосками…. Была у него однажды малолетка, хныкала все время. А эта держится.

Она ему нравилась так, как давно никто не нравился, хотя он почти не видел ее лица. Она сидела, наклонившись и закрывая лицо. И сейчас он видел только ее тонкую розовую шею между белым воротничком и каштановыми волосами, зачесанными кверху под шляпку. Но именно эта шейка ему нравилась больше всего на свете. Он не отпустит девчонку. Он будет возить ее с собой, сколько это будет возможно. Они уедут в Мемфис, он покажет ей, что такое красивая жизнь…

Он все любовался ее шейкой, и вдруг белобрысый здоровяк связанными руками оттолкнул Индуса, ногой врезал Пабло по яйцам, а потом кинулся на Джерико. Они оба повалились, и парень все тянулся зубами к горлу, пока не подоспел Канисеро со своим тесаком. Белобрысый обмяк, и Джерико смог выбраться из-под него — и тут он услышал хруст веток, топот ног, а потом два выстрела.

— Чуть не убежала, — сказал Индус.

— Зачем ты стрелял? — вскинулся Джерико.

— Да здесь никто не услышит.

— Зачем ты стрелял…

Он кинулся вниз по склону, туда, где зеленело широкое платье, разметавшееся на ржавом ковре листьев. Индус, мазила, ну почему ты не промазал в этот раз?

Она лежала на боку и уже не дышала. Пуля попала ниже левой лопатки и вышла из груди, оставив огромную рваную рану.

Джерико перевернул тело на спину и бережно сложил руки убитой на груди, чтобы не видеть красного месива пленок и серой пены, он прикрыл все это, чтобы наконец полюбоваться ее лицом.

Он сдул с ее щеки прилипшие листья и сухие травинки, расправил волосы, открывая выпуклый лоб.

— Уйдите все, — приказал он, стоя над телом. — Уходите, я догоню.

Он опустился перед ней на колени и дрожащими пальцами принялся расстегивать мелкие пуговки. Пальцы нащупали цепочку, он потянул за нее, и из кармашка на талии выпала луковица часов. Джерико отшвырнул часы и снова принялся за пуговицы. Дойдя до сложенных рук, он остановился и развел полы платья в стороны. Под зеленым платьем оказалась плотная серая юбка. Он попытался стянуть ее вниз, но она была пристегнута к поясу крючками. Крючки не поддавались ему, и тогда он в ярости выхватил нож и вспорол эту юбку снизу до живота, и вторую юбку, шелковую, он разодрал руками, и, наконец, увидел ее ноги, обтянутые полосатыми штанишками от колена. Он гладил остывающие колени и не понимал, почему они блестят, почему они мокрые, пока перед глазами не поплыли радужные пятна, и только тогда он догадался, что плачет. Это его слезы намочили ее колени. Оказывается, он плакал, раскачиваясь над ней и приговаривая «зачем ты стрелял, зачем ты стрелял…»

Он поднял голову и увидел, что вся шайка собралась вокруг него.

— Индус! — Джерико встал, стряхивая листья с колен. — Сволочь, такую пташку угробил. Уолли, что с остальными?

— Готовы.

— Каков навар?

— Денег не больно много, — доложил Пабло. — Пара золотых колец. Ну, сережки, часы…. Надо еще багаж обшарить.

— Так обшарь, чего ждешь? — рассеянно спросил Джерико, не в силах оторвать взгляд от лица покойницы.

— Тебя ждем. Там чемоданчик хитрый, вроде сейфа. Обит кожей, а под ней — железо.

— Ну, пойдем, посмотрим. Ключи нашли?

— Да найдем, куда они денутся… — Индус выглянул из-за плеча Уолли. — А ты посмотри на девчонке, чтоб не возвращаться. Может, это ее чемодан?

— А чем, по-твоему, я тут занимался? — гневно спросил Джерико. — Ты же видел, я уже обыскал. Нет у нее никаких ключей.

— Ну, значит, у других посмотрим, — быстро согласился Индус, подбирая с листвы золотую луковку часов.

Они поднялись обратно к скалам и прошли в расщелину, где рядком лежали три тела — мужчина в синем костюме, белобрысый, женщина. Пабло принялся выворачивать их карманы, а Индус вдруг сказал:

— А я их знаю. Этот, с белыми волосами, он тут живет.

— Ну и что?

— Вроде бы они иностранцы. У них свой дом за холмами. Точно! — Индус хлопнул себя по лбу. — Этот, седой, которого первым замочили — он у них главный! А девчонка — его дочка. Про остальных не скажу, но этих я знаю.

— Хватит болтать, — сказал Хью. — Уходить надо.

— Дом у них богатый, — не мог остановиться Индус. — Вот бы заглянуть туда, пока никто не хватился, а, Джерико?

— Не успеем. Все из-за тебя. Зачем ты стрелял? На выстрел все сбегутся…

Словно в подтверждение его слов, со стороны дороги послышались голоса.

— Расходимся по одному! — скомандовал Джерико. — Встречаемся на старом месте!

Они безропотно подчинились. И рассыпались в разные стороны, отдав всю добычу главарю. Когда начинают ловить грабителей, лучше не иметь при себе ничего из награбленного — плохая примета. Пояс с деньгами, бумажники и сундучок Джерико спрятал под корнями сухого вяза. Уходя, он часто оглядывался, запоминая место.

Он знал, что скоро вернется сюда. И знал, что ему будет тяжело и больно сюда возвращаться.

Однако уже на следующий вечер он и думать забыл о той девчонке. Потому что думать надо было о другом.

Индус был прав — убитые иностранцы жили в особняке за рекой, на Персиковых холмах. Он целый день провалялся в кустах, наблюдая за домом, и убедился, что в нем никого не осталось, кроме слуги-негра и двух собак. Ему показалось подозрительным, что сюда еще не наведалась полиция. Однако Джерико, выслушав Индуса, решил, что полиция просто ничего еще не знает. Мало ли кто мог ехать в ограбленном и брошенном дилижансе?

Рано или поздно в особняке появятся полицейские. Но сейчас-то он стоит пустой! И ночью шайка отправилась на дело.

Собак взял на себя Канисеро. Как только они кинулись на него, он подставил им левую руку, обмотанную куском войлока. А в правой у него был тесак. Собаки даже полаять толком не успели.

На шум из пристройки выглянул негр — и получил по затылку дубиной. Уолли сам отволок труп к выгребной яме, пока Индус возился с входными замками.

Это был хороший дом, настоящее гнездышко семейного уюта. Под босыми ногами Джерико расстилались мягкие ковры. Он проводил грязным пальцем по бумажным обоям, где на светло-зеленом поле распускались нежно-розовые тюльпаны. Тут и там на стенах в геометрическом порядке висели литографии в рамочках, под настольными лампами были заботливо подстелены вышитые салфетки, а полированная этажерка была густо заставлена книгами.

Он вошел в спальню — и замер, пораженный роскошью. Его глазам больно было смотреть на белые высокие подушки на искрящемся голубом покрывале. Толстый ковер на полу гасил шаги и ласково прижимался к ступням, словно уговаривая никуда больше не идти, а остаться здесь. На туалетном столике красовалось зеркало возле изящной шкатулки из слоновой кости. А в углу стоял настоящий фарфоровый умывальник с овальной раковиной и белым кувшином, и голубой шарик мыла лежал в сверкающей мыльнице. Несколько белых полотенец свисали с вешалки, и казалось, к ним никогда еще не прикасалась рука человека.

Джерико взял кувшин, наклонился над раковиной и вылил воду себе на голову. Слегка вытер лицо полотенцем и бросил его под ноги.

«Вот в таком доме я должен жить, — подумал он. — Я не должен скитаться, как бродячий пес. Мне нужна чистая постель. Мягкое кресло. Я должен есть серебряной ложкой, а не хватать руками куски мяса из общего котла…»

— Мы нашли его! — радостно закричал за спиной Хью. — Сейф, Джерико! Мы нашли сейф! Индус подбирает ключи!

— Так помоги ему, — спокойно ответил Джерико и присел на кровать, осторожно погладив подушку.

— Что с тобой? — опешил Хью.

— Оставь меня.

— Что?

Он оглянулся и посмотрел на приятеля так, что тот вздрогнул и опрометью кинулся из спальни.

А Джерико растянулся на постели, и его тяжелая голова опустилась на ласковую подушку.

— Как же я вас ненавижу, — проговорил он, закрыв глаза.

Он ненавидел их всех. И приятелей, что присосались к нему, как блохи. И хозяев этого дома, которые за всю жизнь ни разу не почувствовали настоящего голода, никогда не мерзли на ветру, и умерли быстро, без мук и позора. Да, даже в последний миг богачи имеют преимущество над бедняками, которых ждет совсем другая смерть — в сточной канаве или на виселице.

— Смотри, что я нашел, — послышался вкрадчивый голос Индуса.

Джерико сел в постели, стряхивая оцепенение.

— Что? Ты открыл сейф?

— Нет, он не поддается. Там нет даже скважины для ключа. Только несколько маховичков для набора кода. Нужны инструменты или динамит. Но я нашел кое-то еще. Уолли выломал ящики из стола. Денег там не было. Ничего не было, кроме бумажек.

— Ну и что?

— Это не простые бумажки. Смотри.

Увидев разноцветные листки с рисунками, печатями и витиеватыми подписями, Джерико понял, что скоро его жизнь круто изменится.

4

Нанимая извозчика на вокзале, капитан Орлов столкнулся с непредвиденными трудностями.

— Куда-куда? — переспросил кучер. — На Персиковые холмы? Может, кто-то и согласится, только не я. Семья у меня, мистер, понимаете?

— Ваша семья останется довольна, — пообещал Орлов.

— Само собой. Но только ежели я вернусь целым, а не весь в стрелах, как святой Себастьян.

— Где же вы можете найти столько стрел?

— Э, да вы, видать, издалека приехали? Не слыхали ничего об индейцах?

— Послушайте, любезный, — сказал капитан терпеливо. — Я понимаю, что нападения индейцев время от времени случаются даже в Техасе. Но еще чаще происходят другие напасти. Скажем, в человека попадает молния. Или от упавшей свечки разгорается пожар, уничтоживший Чикаго. А еще бывают наводнения, землетрясения, чума, наконец. Однако люди продолжают ходить под дождем, зажигать свечи и вообще жить.

— Красиво говорите, мистер. Только к чему вы это?

— К тому, что современный человек пользуется страхованием! Предлагаю вам немедленно застраховаться от нападения индейцев. Мы с вами заключим договор. Если заметим в пути хотя бы косвенные признаки присутствия индейцев — вы получаете пятьдесят долларов. Если же не заметим — вы все равно получаете пятьдесят долларов. Просто, чтобы вам было веселее возвращаться.

— Полсотни? — Кучер почесал кнутом за ухом, крякнул и откинул дверцу экипажа. — Что ж, страховка — дело хорошее.

Обычно прогулка к Персиковым холмам занимала не более получаса резвой езды. Однако на этот раз извозчик, поначалу столь воодушевленный гонораром, быстро умерил свой пыл и «поспешал не торопясь». А на почтовой станции вообще зачем-то остановился, соскочил на землю, долго и бесцельно возился с упряжью. Когда же из окна выглянул кто-то из почтальонов, извозчик задал ему странный вопрос:

— Как сегодня?

— Тихо, — ничуть не удивившись, ответил почтальон.

И кучер, тяжело вздохнув, снова взялся за вожжи.

Дорога свернула в ложбину между лесистыми склонами, и здесь кони, наконец, помчали во всю прыть. Экипаж раскачивался, подпрыгивал и скрипел, грозя развалиться. Однако обошлось без катастроф. Когда же впереди показалась придорожная таверна, извозчик обернулся. На лице его светилась счастливая улыбка:

— Повезло! Проскочили! Вот в этом самом месте все и случилось! На той неделе индейцы остановили дилижанс, сожгли его и всех поубивали. Вот так-то. А вы говорите — гроза, наводнение…. Пока жив хоть один индеец, грозы нечего бояться.

Карета пронеслась мимо цветущих садов. Под колесами прогремел мостик. На другом берегу спокойной реки расположились дорогие особняки, каждый из которых был окружен большим садом, а некоторые белели в глубине геометрически правильных парков.

— Живут же люди, — с легкой завистью продолжал кучер. Он не мог наговориться, пережив несколько минут смертельного страха, от которого каменеет язык. — Кому-то и на ферму не накопить, а кому-то и во дворцах тесно. Да только и богатым порой несладко приходится.

Он показал кнутом на обгоревший остов здания за ажурной чугунной оградой, вдоль которой прогуливался полицейский.

— Видите? Сгорело на той неделе. А уж какой домик-то был роскошный! Даже телеграф свой имелся. Теперь-то одни столбы остались. А полыхало-то как! Говорят, даже в городе зарево было видно. И что удивительно, никто не сгорел. Собак нашли, зарубленных, а от хозяев и следа не осталось.

— Бывает, — спокойно заметил капитан Орлов, даже не оглянувшись на пепелище усадьбы Лансдорфа. — Сейчас направо, к таверне «Шварцвальд».

Дядюшка Йоган стоял у плиты, мрачно глядя на дымящуюся сковороду. Двое полицейских сидели в углу, видимо, ожидая заказанную свинину. Орлов подошел к стойке и негромко поздоровался по-немецки. Шварцвальд удивленно оглянулся.

— Добрый день…

— Возможно, не самый добрый, — добавил капитан.

— Да, пожалуй, — кивнул великан. — Будете есть?

— Я зашел поговорить. Что случилось?

Шварцвальд разложил мясо на два блюда и отнес к столу, где сидели полицейские. Затем, вернувшись к стойке, вытер руки о фартук и молча налил виски в две рюмки.

— Я не пью до заката, — сказал он. — Но сейчас особый случай. Барон Лансдорф умер. Погиб вместе со всей семьей. Видите этих мальчишек в мундирах? Они собираются поймать убийц. Они никого не поймают. Выпьем за барона. Он был великий человек.

Капитан пригубил стопку и спросил:

— Как это произошло?

— Не знаю. Никто не знает. Мы сбежались на пожар, но в доме никого не было. Тела нашли через два дня. В лесу. Барон не доехал до города. Конрад, бедный Конрад, он не смог защитить жену… — Шварцвальд шмыгнул носом. — Вчера мы их похоронили.

— Мы? Кто этим занимался?

— Мы, немцы. Барон был нашим земляком. От Ревеля до Гамбурга не так и далеко.

— Странно, что мне ничего не сообщили, — сказал Орлов, доставая трубку.

Ему нестерпимо захотелось курить. Еще сильнее хотелось кинуться к ближайшему телеграфу, либо мчаться в российскую миссию в Новом Орлеане, либо вскочить на коня, либо просто выстрелить в потолок. Надо было что-то делать. Но что? Этого он пока не знал. Поэтому занялся привычным и полезным делом — стал тщательно набивать трубку.

— Кто же вам мог сообщить? — печально спросил Шварцвальд. — Они все погибли. Барон с супругой, их дочь, и Конрад — они ехали вместе, и вместе приняли смерть.

Только сейчас Орлов вспомнил о существовании ротмистра Бурко.

— А мистер Форд? — спросил он.

— У него неприятности, — понизив голос, сказал дядюшка Йоган и наклонился поближе, нависнув над стойкой: — Он в каталажке. Эти молодчики сцапали его, когда он ночью рылся на пожарище. У него очень крупные неприятности. Говорят, он не тот человек, за которого себя выдавал.

— Как насчет пива? — подал голос из угла один из полисменов.

Шварцвальд даже не покосился в их сторону.

— Мне привезли городские газеты. Не хотите посмотреть?

— Хочу, — сказал капитан.

«Охота за скальпами на городских окраинах. Охранник и кучер погибли от стрел. Поиски трупов продолжаются» — гласили заголовки в газете трехдневной давности, а вчерашняя задавала вопрос: «Происки конкурентов или роковая случайность?»

«Хлебный магнат убит вместе с семьей. Вчера после длительных поисков в скалах на восточной дороге были обнаружены тела пассажиров ограбленного дилижанса. До этого печального момента еще сохранялась надежда, что русский бизнесмен Лансдорф мог остаться в живых. Многим вспомнился инцидент с похищением ювелира Гофмана, когда похитители требовали выкуп в размере 50 000. На этот раз можно было ожидать, что цена освобождения перевалит за сто тысяч. Однако до торгов дело не дошло.

Сержант Крюгер организовал прочесывание местности. Его люди обнаружили в скальной расщелине тела убитых …»

— Крюгер здесь? — спросил Орлов.

— Сидит наверху, в комнате, где жил мистер Форд. Думаю, сержант обрушит на вас гору вопросов, — сказал Шварцвальд. — Он уже всех нас тут замучил.

Орлов поднялся на галерею и заглянул в приоткрытую дверь. С сержантом Крюгером ему приходилось иногда иметь дело — местная полиция выделяла охранников для перевозки денег.

— Пол, наконец-то вы появились! — Сержант вскочил из-за стола, заваленного бумагами. — Мне так нужны ваши показания! Без них я не могу отправить отчет! Начальство теребит меня ежечасно, газетчики требуют хоть каких-то сообщений, а мне нечего сказать!

— Мне тоже, — сказал капитан, присаживаясь на койку и оглядывая комнату. Из вещей ротмистра Бурко здесь остался только плащ, висящий на стене за дверью.

— Такое горе, такое горе, — говорил сержант, сдвигая исписанные бумаги в сторону, чтобы освободить место для чистого листка. — Мы все так любили барона. А его дочь! Тихий ангел нашего предместья! С какой целью барон направлялся в город?

— Не знаю.

Орлов догадывался, что барон сопровождал курьера. Это, конечно, не входило в его обязанности, но так уж было заведено — каждого курьера Лансдорф чуть не под руку доводил до поезда и усаживал в вагон, а перед этим непременно посещался один из лучших ресторанов Сан-Антонио. Рутинная процедура превращалась в запоминающийся праздник. Вот почему Семен Карлович всегда брал с собой и всю семью.

— Накануне печальных событий в доме Лансдорфа гостил некий господин. Очевидно, он и является пятой жертвой налетчиков, — продолжал Крюгер. — Вы знаете его?

— Не могу ответить.

— Вот фотографии, — Крюгер подвинул к нему стопку отпечатков.

Орлов заставил себя не разглядывать убитых и остановил взгляд только на лице курьера. Врать не имело смысла.

— Да, знаю. Это наш торговый агент.

— Отлично! — Крюгер с воодушевлением принялся скрипеть пером.

Он оставил на листке изрядный абзац и уже открыл рот для следующего вопроса, но тут дверь распахнулась, и в комнату, громко звеня шпорами, вошел человек в запыленном плаще.

— Крюгер, оторвись от бумаг! — сказал он. — У меня три вопроса. Первый — где стрелы? Второй…

— Минутку! — Сержант встал, опираясь кулаками о стол. — Шон, какого черта? Следствие веду я. Рейнджеров никто не вызывал.

— А нас не надо вызывать. Мы сами приходим. Так где стрелы, Руди? Мне надо хотя бы глянуть на них. Это первое. Второе — покажи мне сгоревший дилижанс. Думаю, он вовсе не сгорел, его только слегка подпалили снизу. Так?

— Так, — неохотно согласился сержант, опускаясь за стол.

— Ага! — Рейнджер снял шляпу и выбил ее о бедро, подняв облако пыли. — Третье. Как были убиты люди?

— Все по-разному. Череп проломлен у двоих, один убит ножом в спину…

— Стоп! Череп проломлен сзади? Сбоку, в висок? Или ударом в темя?

— Сзади. Удар под затылок.

— Ага! Знакомый почерк.

— Одна женщина застрелена, другая… — сержант поднял глаза к потолку, вспоминая. — Да, у другой проломлен висок.

— Больше вопросов нет.

Рейнджер развернулся и шагнул к двери.

— А как же стрелы? — спросил вдогонку Орлов.

— Я и не глядя могу сказать про них все, — сказал рейнджер, нахлобучивая шляпу. — Наконечники у них сделаны из обломков ножей. Так? Оперение — четыре вороньих пера. Если бы на дилижанс напали индейцы, они забрали бы стрелы с собой. Обломили бы черенок, если нельзя выдернуть, и забрали бы. Наконечник сделать легче, чем оперение. А раз не забрали, значит, это были не индейцы. Значит, сержант, у следствия будет еще много работы. Приготовь побольше бумаги. Придется много писать. Потому что у нас под носом орудует сам Джерико.

Он вышел, и его сапоги загрохотали по лестнице.

— Джерико… — эхом отозвался сержант. И вытер платком взмокший лоб.

— Что, такая известная персона? — спросил Орлов.

— О да. Слишком известная. И в то же время абсолютно неизвестная. Все знают, что Джерико — сущий дьявол. И больше о нем ничего неизвестно. Мы не знаем даже его настоящего имени. Откуда он? Где скрывается? Куда исчезает после налетов? Где сбывает награбленное? Мы не знаем ничего.

— Позвольте вам не поверить, Руди, — сказал капитан. — Не скромничайте. В ваших тетрадях наверняка отыщется пара страниц, где упоминается этот тип. Я же знаю, вы записываете все слухи и сплетни. Поройтесь в бумагах. Уверен, вы оставите рейнджеров с носом и первым арестуете этого неуловимого Джерико.

— Оставить рейнджеров с носом? Было бы неплохо. Не прошло и недели, как они примчались нам на помощь, — проворчал Крюгер. — Где были эти герои, когда я лазил сутки напролет по лесу? А теперь — пожалуйста, пришли на все готовое. Но… Вернемся к нашей печальной теме. Продолжим, Пол. Так вы говорите, вместе с бароном ехал ваш торговый агент. У него был обнаружен билет до Нового Орлеана. Значит, он и прибыл оттуда?

— Возможно.

Они побеседовали еще с полчаса. Сержант задавал вопросы, а Орлов отвечал, но так, что Крюгеру приходилось дополнять его ответы своими сведениями. В результате к концу допроса сержант не узнал почти ничего нового, а вот капитан выяснил почти все, что хотел.

Он узнал о том, что в лесу нашли выпотрошенные бумажники и саквояжи. Но среди них не оказалось курьерского почтового кофра. Поскольку Крюгер не обмолвился и о какой-либо найденной корреспонденции, Орлов пришел к выводу, что бандитам не удалось взломать стальной чемодан, но и бросить его они не пожелали.

Он также узнал, что расследованием убийства занимается полиция, а рейнджеров никто не просил вмешиваться. Но раз уж они подключились к делу, то не отступятся, пока не изловят банду Джерико. Они будут гоняться за ним по всему Техасу до самой мексиканской границы, а если понадобится, то и границу перейдут. Они обязательно его поймают. Или пристрелят. Возможно, Джерико не имеет никакого отношения к делу, но он уже столько натворил, что теперь любое ограбление и любое убийство будут вешать на него. «Преступление так и останется нераскрытым, но зато рейнджеры завоюют громкую славу, — желчно добавил Крюгер. — И не только славу. За голову Джерико объявлены премиальные — двенадцать тысяч долларов. При этом счастливчик, который убьет бандита, станет законным обладателем всего его имущества, лошадей, оружия, а также наличных денег».

А еще капитан Орлов узнал, что некий незнакомец, отказавшийся себя назвать, был и в самом деле схвачен ночью на развалинах особняка. Оказал сопротивление, сломал руку полисмену. И теперь препровожден в Кончитос, где помещен под строжайший надзор в крепостную тюрьму.

* * *

Старая крепость была построена еще при испанцах. Потом ею владели мексиканцы, сбросившие колониальное иго. Уже при них исчез крепостной ров, а из четырех башенных ворот открываться могли только южные. Когда же крепость вместе со всем Техасом вышла из-под власти мексиканцев, тогда перестали открываться и южные ворота, и новым хозяевам пришлось пробивать пролом в стене, чтобы устроить там вход в крепость.

Причиной всех этих перемен был наступающий на крепость песок. Песчаные дюны, незаметно для глаза, но безостановочно перетекая по пустыне, засыпали крепостной ров и подступили вплотную к стенам крепости. И если бы теперь кому-то вздумалось штурмовать эту твердыню, построенную по всем канонам испанской фортификации, то он легко обошелся бы без осадных башен и выдвижных лестниц. В некоторых местах до верхнего края стены легко можно было достать, приподнявшись на цыпочки — так высоко поднимались здесь наносы песка.

К счастью для малочисленного гарнизона, времена штурмов и осад остались в далеком прошлом, и сейчас крепость служила перевалочной базой для патрулей. Кроме того, в ней иногда содержали тех, кого подозревали в причастности к бандам. Чаще всего после опознания таких субъектов переправляли в суд по месту совершения преступлений. И крайне редко отпускали на свободу — если находились свидетели, удостоверяющие законопослушность задержанного.

Крепостная тюрьма имела всего лишь одно, но очень важное преимущество перед всеми остальными тюрьмами Техаса. Из нее никто никогда не убегал, потому что бежать было некуда. До ближайшего жилья отсюда было миль семьдесят в одну сторону, миль сто в другую, но пройти эти мили было не так-то просто. Одна-единственная дорога, которая начиналась у ворот тюрьмы и проходила сквозь городок, через пару миль превращалась в еле заметную тропу, круто подымающуюся в горы. С юга и с севера к тюрьме подступали белые пески пустыни. Если двинуться на запад по руслу пересыхающей речки, то через десяток миль можно попасть в объятия гостеприимных апачей. Любой, кто слышал об апачах хотя бы краем уха, предпочел бы сгнить в тюремной камере, но не знакомиться с ними.

Капитан Орлов приехал в Кончитос на почтовом дилижансе, который долго петлял по дороге через горы. Изучив обстановку, он решил, что вернется сюда со стороны пустыни.

Дядюшка Шварцвальд свел его с владельцем конюшни, и капитан смог подобрать себе подходящую лошадь. Он обрадовался, заметив среди гнедых и каурых темно-серую, в белых звездочках, кобылу. То была настоящая аппалуза. Лошади этой породы, выведенной индейцами, были невысокими, легкими, но необычайно работоспособными и умели пробираться между кактусами, не задевая их и не наступая на колючки, валяющиеся на земле. Все прочие животные относятся к кактусам с гораздо большим почтением и обходят стороной владения этих хозяев пустыни.

Впрочем, пространство между Сан-Антонио и Кончитосом было вовсе не таким уж пустынным, как принято было думать. Все дело в том, что мир становился все теснее и меньше. И то, что вчера казалось недостижимым, завтра будет в одном шаге от тебя. По крайней мере, в этом был уверен старина Шварцвальд, который отправил капитана в нужном направлении.

Выехав задолго до рассвета, к обеду капитан остановился у палаточного лагеря посреди пустыни. Грузовые фургоны, поставленные кольцом вокруг дюжины брезентовых палаток, свидетельствовали, что здесь еще опасались индейцев. Но землекопы, сидевшие под длинным навесом с дымящимися мисками в руках, были безоружны. Орлов заметил вдалеке не больше троих всадников с ружьями. Было очевидно, что здесь никто не мешает прокладывать очередную железнодорожную ветку. Возможно, индейцы просто не знали об этой стройке, как не знал о ней почти никто в Сан-Антонио. Пройдет каких-то два-три года — и на новой линии будут курсировать пассажирские поезда. Тогда, конечно, и тюремщики будут более бдительными. Но это благословенное время еще не наступило, и капитан поспешил воспользоваться предоставленными возможностями.

Он привязал аппалузу в тени длинного навеса, под которым стояли, обмахиваясь хвостами, четыре оседланные лошади.

— Ты из города, братец? — подошел к нему краснолицый крепкий старик в соломенной шляпе и дырявом комбинезоне на голое тело.

— Да, — кивнул Орлов. — Мне бы с Фогелем повидаться.

— С Фогелем, говоришь? А ты сам-то откуда?

— Из города, — терпеливо повторил капитан.

— Так тебе Фогель нужен…. А кто тебя к нему послал?

Уловив в его речи неистребимый акцент, капитан Орлов сдвинул шляпу на затылок и с дружелюбной улыбкой заговорил по-немецки:

— Один его дружок. Чемпион Гамбурга, Киля и Бремена.

Старик прищурился, и его тонкие бесцветные губы растянулись в улыбке, подставляя солнцу и ветрам целую дюжину желтых кривых зубов.

— Эге, да ты, значит, от Толстого Йогана прибыл? Ну тогда знай, что если хочешь увидеть Фогеля, то возьми вон там, за печкой, железную щетку да протри себе оба глаза. А если хочешь передать Фогелю привет, то положи свою бутылку прямо в мой карман, потому что меня уже шестьдесят лет зовут Карлом Фогелем, а других Фогелей до самого Далласа ты не найдешь.

С этими словами старик выпятил свой живот, подставляя капитану большой нагрудный карман комбинезона. Как только карман обвис под тяжестью темно-зеленой бутылки из таверны Шварцвальда, Фогель цепко подхватил Орлова под локоть и повел за собой к палатке, стоящей отдельно от других.

— Вот мое королевство, и я тут король, — провозгласил старик, оттягивая полог и широким жестом приглашая гостя внутрь. — Только сигару затуши. Сам знаешь, камрад, как тяжело сюда возить динамит. И если рванет, меня потом долго возчики ругать будут.

— Поделишься? — спросил Орлов, окинув взглядом деревянные ящики с пугающими надписями и рисунками.

— Отчего же не поделиться с хорошим человеком. Ты ведь, как я понимаю, не просто так сюда завернул?

— Не просто так.

— Даже не верится, — Фогель хлопнул в ладоши. — Семнадцать лет прошло. Семнадцать лет! И Йоган Шварцвальд, наконец, решил вернуть должок!

— Какой должок? — насторожился капитан Орлов.

— Как это, какой должок? — улыбка на лице Фогеля мгновенно исчезла, и губы сжались в белую щель. — Как это? Двадцать три доллара! Семнадцать лет я жду, когда он вернет мне должок! Да я его и на том свете достану, только уже с процентами! Как это, какой должок? Тогда какого дьявола ты сюда притащился!

— Да передал он, передал какие-то деньги, — начал выкручиваться Орлов. — Только я и не думал, что это должок.

— Передал? Так чего ты ждешь?

— Вот, в целости и сохранности, — он полез в боковой карман и на ощупь отделил три бумажки от пачки. — Вот он, должок.

— Ого, тридцать долларов! Глаза меня не обманывают? Он там, у жаровни, совсем сдурел, или ослеп, или станок печатный завел? — Фогель посмотрел банкноты на свет, похрустел на сгибе. — Вроде, настоящие. Да ты садись, устраивайся, рассказывай. Как там этот бездельник, все хвастается медалями? Нашел чем хвастать! Лучше бы гордился теми милями, что мы с ним прошли с кувалдой в руках. Слышал про Магистраль от океана к океану? Наша работа! Знаешь, сколько мы с ним шпал уложили, сколько костылей забили? С самой Омахи, штат Небраска, жили мы с ним в одной палатке… Держи стаканчик, да не кривись, не кривись: он чистый, только мутный.

Орлов не торопился проглотить содержимое своего «мутного» стаканчика, потому что знал — вторую порцию ему не нальют, и надо растягивать эти жалкие капли, пока старый Фогель в своих воспоминаниях не дойдет хотя бы до Промонтори, штат Юта, где были состыкованы встречные ветки Трансконтинентальной магистрали. Капитан владел нелегким искусством выслушивать — по крайней мере, он всегда давал выговориться любому собеседнику, прежде чем приступить к делу.

Однако старик вдруг отвлекся от истории и принялся учить его обращению с динамитом. Это было универсальное средство для выполнения земляных работ.

— Если бы динамит изобрели немного раньше, мы бы проложили дорогу сами, без китайцев, и в десять раз быстрее, — заявил Фогель, ласково поглаживая лежащий на ладони промасленный цилиндр.

Этими цилиндрами можно было сравнять холмы — чем, собственно, и занимался отряд Фогеля в этой пустыне. В холмах сверлили дырки, закладывали туда динамит, поджигали пороховой шнур и прятались в укрытие. После взрыва в работу вступали лопаты и тачки, и скрип их колес разносился по прерии.

Правда, сейчас слишком много тачек стояли без дела. Народ разбегался из отряда, и Фогель не осуждал дезертиров. Уже второй месяц люди не видели живых денег. Раньше платили хорошо, каждую субботу из города привозили сундук с деньгами. Потом начались перебои, и с рабочими стали расплачиваться векселями. С одной стороны, это было вроде даже выгоднее, потому что на векселя товары продавали со скидкой. А с другой стороны, векселя принимали только в двух лавках и только в одном салуне, так что особо и не потратишься.

Фогель усматривал тут сговор банкиров и торговцев, и надеялся только на то, что трудовой народ рано или поздно сметет с лица земли эту накипь. А пока с лица земли медленно, но верно устранялись неровности рельефа. За деньги или за бумажки, но взрывники делали свое дело. Следом за взрывниками по плоскому пространству пойдут насыпщики, трамбовщики, укладчики, — и столбы взметнувшейся пыли на горизонте будут подсказывать им направление, если их компасы и буссоли заржавеют. А чтобы инструмент не ржавел, его надо — что? — правильно, промывать! И Фогель в очередной раз промыл свою глотку.

— Так вот, камрад, динамита бояться не надо, он тебе ничего плохого не сделает. Ты только дай ему работу, не позволяй сгореть впустую. Оставишь его лежать на земле — он только траву пригнет. А зароешь — вот тогда от взрыва польза будет. Все хорошее надо сначала зарыть в землю, чтобы получить плоды. Тебе какие плоды нужны?

— Площадку под дом ровняю.

— Под дом? Сколько тебе нужно? Десятка два?

— Хватит и дюжины, с запалами и шнуром, — сказал Орлов и быстро добавил: — И лошадь под седлом.

— Лошадь? Лошадь…. Будет тебе лошадь, — внезапно помрачнел Фогель. — У нас вчера охранник помер, вот его гнедую и возьмешь, никто не заметит.

— А что случилось?

— Сам виноват. Утром забыл сапог вытряхнуть, сунул ногу, а там скорпион. Маленький такой, желтый…

— Дюранго?

— Да, мексиканцы их так называют, хотя по мне все скорпионы одинаковы, что дюранго, что не дюранго. Одна зараза. Тридцать лет парню было. Не пил, не курил, вот и не справился с ядом. Меня вот никакая дрянь не кусает. Наверно, боится, что отравится.

— Я заплачу за лошадь, — сказал Орлов.

— Кому? Хозяину? — Старик махнул рукой. — Если и спросят, спишем на апачей.

— Сколько я должен за динамит?

— За какой динамит? За одну несчастную упаковку? Ты, камрад, совсем, я гляжу, окосел, — покачал головой Фогель. — Ну, пора закрывать бутылочку покрепче, пока тебя вконец не развезло.

Старик вдруг хлопнул себя по лбу и выскочил из палатки. Скоро послышались частые удары колокола. Выглянув наружу, Орлов увидел, как рабочие выходят из-под навеса, складывая свои миски в деревянное корыто. Обеденный перерыв кончился, об этом возвещал Фогель, дергая за веревку колокола. Рабочие, поправляя шляпы и натягивая рукавицы, нестройной цепочкой поднимались на холм вдоль протянутой веревки с красными флажками.

Когда капитан Орлов покидал лагерь взрывников, ведя в поводу чужого коня, солнце уже начинало клониться к западу, и тени кактусов становились все длиннее. Ему хотелось бы достичь крепости засветло, но он не торопил лошадей. В пустыне нельзя торопиться. Скачущий конь поднимает пыль, два коня поднимут вдвое больше пыли, и ее будет видно издалека, особенно здесь, в белых песках. Этот тончайший гипсовый песок взвивается к небу при малейшем движении. Столбы поднятой пыли издалека видны на фоне темно-коричневых гор, которые вертикальными мрачными стенами окружают холмистую равнину.

Он держался низин, стараясь без нужды не подниматься на склоны холмов. Глаза его непрестанно оглядывали пустыню. Скользнув по зубчатому горизонту, взгляд снова возвращался к песку, отмечая каждый след. Но пока встречались только цепочки параллельных отпечатков с полоской между ними — следы ящериц. Вот одна ящерица замерла в тени валуна, провожая одинокого путника немигающим взглядом. Величиной с кошку, черная, с розовыми пятнами на чешуе. Это гила, ядовитая ящерица. Она опаснее гремучей змеи, потому что ее яд действует моментально. Сама неповоротливая гила на людей не нападает, но, бывает, человек тревожит ее, пробираясь через кустарник, где она прячется от зноя. И тогда ящерица впивается в тело случайной жертвы и виснет на нем, а яд с корней зубов стекает в рану. Не успеешь ни отсосать из ранки, ни прижечь порохом. Останавливается сердце — и всё.

Аппалуза замедлила шаг и неприязненно покосилась на ящерицу, которая, по ее мнению, расположилась слишком близко от них. Гнедая сзади тоже заартачилась, и Орлов принялся выговаривать гиле:

— Ну, чего уставилась? Давно людей не видела? Чего остановилась? Шла по своим делам — ну и иди себе дальше. А мы по своим пойдем.

Гила презрительно отвернулась и уползла за валун, тяжело виляя толстым коротким хвостом.

В низкорослом кустарнике с диковинными крючковатыми шипами желтели душистые цветы. Вокруг них жужжали пчелы, и Орлов остановился на минуту, наслаждаясь удивительным запахом «кошачьего когтя».

Солнце все еще стояло высоко, оно нагревало плечи и спину, но в отдаленных коричневых каньонах все выше поднимались, заливая их, синие густые тени. Скоро солнце перестанет припекать, над зубчатым хребтом раскинется багровый закат, и тогда придется плотнее укутаться в пончо, потому что к ночи на пустыню опустится холод.

Он подумал, что забирать ротмистра из тюрьмы лучше всего под утро. Конечно, ночью легче оторваться от погони. Никто и не решится отправляться в погоню по ночной пустыне. Но Орлов плохо знал эту местность, не был уверен во второй лошади и боялся потерять время. Если же все провернуть под утро, то в рассветных сумерках можно будет легко найти дорогу, а к вечеру уже выйти на лагерь взрывников, которые своей работой издалека подскажут верное направление.

Вот так, все очень просто. А теперь посмотрим на этот побег с точки зрения охранников. Что они предпримут в первую очередь? Отправят группу преследования, которая обнаружит следы двух лошадей и пустится в погоню. Что еще они сделают? Пошлют телеграммы по всем соседним округам. Чтобы телеграфист записал телеграмму и доставил в полицейский участок, нужно не так много времени. Скажем, через два часа все будут готовы перехватить беглецов.

«Ну и пусть перехватывают. Не будем им мешать, — решил Орлов. — Но только пусть они занимаются всем этим без меня. Нет у меня ни малейшего желания скакать по пескам и отстреливаться. И тем более не хочется нарваться на засаду, въезжая в Сан-Антонио. Мы всё сделаем по-своему».

Расписав таким образом свой завтрашний день, он окончательно успокоился и не стал подгонять лошадей. Он даже останавливался иногда, поднимаясь к вершине холма. Как только его голова оказывалась над гребнем, он застывал и медленно обводил пустыню взглядом, надеясь, что издалека его голову не отличишь от камня. При этом он медленно втягивал ноздрями воздух, а потом с силой выдыхал, чтобы снова осторожно, закрыв глаза, вдохнуть запах пустыни.

Если бы он почуял, что воздух пахнет поднятой пылью, он бы тут же остановился и постарался спрятаться. Кто бы сейчас ни двигался в пустыне, индеец, бандит или рейнджер — все они одинаково опасны. Даже если шальная пуля и пролетит мимо него, то наверняка попадет в динамит. Он предусмотрительно погрузил опасную упаковку на другую лошадь, но все-таки это была целая упаковка, дюжина зарядов. Да еще изрядный моток порохового шнура. Если все это рванет, взрыв получится весьма впечатляющим.

Орлов отогнал мрачные мысли. Все будет отлично. Барону уже ничем не поможешь, никаких поручений из Генштаба не было уже больше года, и единственное дело, которым сейчас следовало заниматься — это освобождение ротмистра. Особой приязни к нему Орлов не испытывал. Но негоже русскому офицеру томиться в американских казематах.

Его длинная тень неутомимо ползла впереди, изломами предупреждая о складках и ямах, невидимых на розовом песке. Да, песок из белоснежного уже превратился в розовый, и тени стали нежно-лиловыми, начинался закат.

В засохших ветвях низкого кустарника застрял обрывок бумаги. Орлов наклонился в седле и бережно вызволил из цепких колючек выгоревший клочок газеты — это был аккуратно оторванный краешек со стороны полей, посредине еще сохранилась полоска сгиба. Кто-то приготовил бумажку, чтобы свернуть сигарету. Но незадачливый курильщик зазевался — и ветер унес ее в пустыню. Зазевался, или получил под лопатку стрелу, а может быть, пулю? Орлову страшно хотелось закурить, но он знал, как далеко разносится по пустыне запах любого дыма, особенно табачного.

Кто же этот курильщик? Индейцы, хозяева этих земель, курят трубку. Самокрутки в ходу у ковбоев, но здесь не пасут скот, и никто не решился бы перегонять по такой пустыне стадо.

Это солдатский след. Либо где-то поблизости проходил патрульный эскадрон, либо эту бумажку упустил раззява-часовой на крепостной стене.

Скоро, поднявшись на гребень дюны, он увидел впереди приземистую белую коробку крепости с двумя угловыми башенками. Орлов прикинул расстояние. Хоть и с трудом, он различал окна и дымовые трубы, следовательно, до крепости не больше двух миль.

Спустившись в низину, где протекал ручеек шириной с ладонь, он привязал к мескиту обеих лошадей. Они тут же опустили головы и принялись щипать редкую траву. «Вот-вот, умницы, — похвалил их Орлов. — Подкрепитесь, напейтесь из ручья. Не знаю, встретим ли мы еще воду по дороге».

Он расстелил под кустом шерстяное одеяло и лег, обернувшись его краями. Грубая овечья шерсть должна была защитить не столько от холода, который станет ощутимым лишь к утру, сколько от паука-ткача. Эти малоприятные существа с черным брюшком-шариком выползали на охоту по ночам. Капитан признавал, что здесь их дом, а он тут непрошеный гость, и старался соблюдать приличия — он не сдвинул ни одного камешка и не тряхнул ни одной ветки. Но все же паук мог цапнуть его просто из вредности. Укус паука-ткача бывает смертельным, особенно если укусит самка. Однажды Орлов уже испытал на себе действие паучьего яда. Целую неделю потом его мучила головная боль, все тело ломило, но больше всего он страдал от неукротимого насморка. А все потому, что поленился на ночь укутаться шерстяным одеялом, которое отпугивает пауков, змей и прочую ползучую пакость.

Кроме пауков, ему нечего было бояться. Змеи по ночам заняты своим делом, и кусают только тех, кого могут проглотить. Правда, бывает, что и ночью можно наступить на гремучую змею. Эти изумрудно-зеленые твари любят нежиться на нагретом за день песке. Если ее спугнешь неосторожным движением, она может и выстрелить всем своим пружинистым телом, пробьет зубами даже плотную ткань — и только потом победно загремит своей погремушкой.

Но здесь, в окружении кактусов, Орлов чувствовал себя спокойно. Змеи остались где-то там, на ровном песке между дюнами. Можно поспать перед работой. Несколько минут он еще смотрел сквозь дрожащую сетку мелких листьев в пылающее небо, расчерченное лиловыми полосами облаков.

«Слишком яркие краски, — думал он. — Разве можно сравнить местные закаты с теми, что тлеют над Невой? Иногда готов всё отдать, чтобы постоять на Английской набережной. Или просто пройтись по Морской…»

Он проснулся оттого, что кто-то мягко потянул за одеяло, на котором он спал. Не шевелясь, он прислушался и скосил глаз. Рядом раздался звук, похожий на работу ручной мельницы. Орлов медленно повернул голову и увидел прямо перед собой крупную крысу, которая, стоя на задних лапках, пережевывала откушенный уголок одеяла. Крыса, придерживая добычу передними лапками, повернула свою остроносую мордочку к Орлову и нацелила на него бусинки глаз. Он не удержался и подмигнул ей. Она неторопливо попятилась и укрылась за кустом, продолжая перетирать жесткую ткань своей «мельницей».

Он протер глаза. Хватит спать. Поднявшись на гребень, он отчетливо разглядел в лунном свете пепельно-серую полоску крепости, окантованную густой тенью. В одной из башен светилась золотая точка окна.

Орлов снял с лошади мешок с динамитом, аккуратно разложил свое опасное хозяйство на песке и принялся отмерять шнур и вставлять запалы. Всё надо приготовить заранее. Пока он спал, ему приснилось, что он расставляет заряды вокруг всей крепости. Проснувшись, капитан нашел сновидение вполне разумным. Совершенно незачем тратить весь запас динамита на одну стену. Чтобы сделать хороший пролом, хватит и пары зарядов, а остальные помогут отвлечь охрану.

Когда все было готово, он снова погрузил заряды на гнедую. Аппалуза уже радостно взбивала песок копытом: она не любила подолгу стоять без дела.

Он подъехал к зданию крепости так близко, что ветер доносил до него запах табачного дыма и подгоревшего хлеба. Здесь, в ложбине между дюнами, капитан оставил лошадей. Потом надел черный плащ, взвалил на плечо мешок с динамитом и пошел в обход крепости.

В планшете у седла остался план, начерченный во время первого визита в Кончитос. Там были указаны все посты, все фонари и все расстояния. Капитан хорошо изучил этот план заранее, чтобы сейчас не заглядывать в него. Он знал, как незаметно обойти всю крепость по кругу и при этом оставить после себя незаметные следы в виде зарытых в песок динамитных патронов. Невидимкой быть нетрудно. Труднее рассчитать длину порохового шнура для каждого из патронов. Ведь он должен гореть ровно столько времени, сколько нужно, чтобы вернуться к той стене, где камеры, и успеть заложить там последний заряд. Поэтому ему пришлось обойти всю крепость два раза, засекая время и считая шаги. А потом оставалось только надеяться на добросовестность изготовителей огнепроводного шнура. Если они чего-то недоложили или слишком жидко пропитали оплетку, то преждевременный фейерверк может все испортить.

Однако все получилось так, как и рассчитал капитан. Когда он подъехал к угловой башне и встал на седло, чтобы дотянуться до окна с решеткой, восемь патронов уже лежали в песке на другой стороне крепости, и длинные шнуры уже горели, подводя шипящее белое пламя все ближе к запалам.

— Ау, ротмистр! — негромко проговорил он, прижимая лицо к решетке.

В черноте камеры показалось светлое пятно. Бурко, в распахнутой белой сорочке, подошел ближе.

— Черт возьми, граф! Какими судьбами? Как вы меня нашли?

— Это было нетрудно. Здесь только ваше окно забрано решеткой.

— Я не о том!

— Не время для разговоров. Соблаговолите отойти в угол и прикрыться тюфяком.

— Что вы задумали?

— Сейчас увидите.

На другом краю крепости грохнул первый взрыв, за ним второй.

Орлов отъехал от стены. Лошадь дернулась, когда вздрогнула земля под ногами, резко ударил по ушам взрыв, засвистели разлетающиеся осколки камня. Из дымящегося пролома выскочил Бурко и кубарем скатился по песку. Орлов свистнул ему, и через мгновение ротмистр уже взлетел в седло запасной лошади.

Они помчались по пересохшему руслу, но через несколько минут Орлов свернул в сторону и остановился, спрыгнув на песок.

— Вы что? — Бурко привстал в стременах и вытянул шею, оглядываясь. — Такой переполох подняли! Не понимаю, почему так тихо… Да за нами сейчас такая толпа несется, а вы время теряете!

— Помогите лучше, — ответил капитан, выдирая из песка пучки травы.

— Что-что? — Ротмистр обеими руками яростно потер уши. — Черт побери, да я же ничего не слышу!

Орлов быстро скрутил снопик из вырванной травы, а потом надел его на копыто своей аппалузы и обвязал, чтобы не свалился.

— Понятно… — протянул Бурко и слез со своей гнедой.

Пучками травы они обвязали копыта лошадей, после чего медленным шагом направились в сторону от русла. Орлов несколько раз оглянулся, пока не убедился, что на потрескавшейся глине не видно следов, и только после этого его аппалуза перешла на рысь.

Со стороны крепости доносились выстрелы: часовые стреляли в темноту, проявляя запоздалую бдительность.

5

Ротмистр Бурко прибыл в Америку вовсе не для того, чтобы оказаться в тюрьме. Но и покидать камеру столь экстравагантным способом он не собирался. Однако что случилось, то случилось, и теперь его положение из сложного превратилось в отчаянное. Бурко был готов застрелиться. А его непрошеный освободитель беспечно посапывал, раскинувшись под кустом.

Бурко встал и огляделся. Ему очень хотелось вскочить в седло и унестись отсюда, подальше от ненавистных крепостных стен. Но куда бы он ни посмотрел, его окружали зеленые столбы с полосами колючек и парой отростков каждый, а между ними теснились кактусы помельче, ветвистые и такие безобидно пушистые с виду. Они были похожи на связку колбасок, если только можно представить себе колбаску, усеянную колючками.

«Как же мы сюда попали?» — изумленно оглядывался Бурко. «И как будем выбираться?» Если бы он мог найти ответы на эти вопросы, то не задержался бы здесь ни на секунду. Однако, судя по всему, теперь его судьба всецело в руках непрошеного спасителя.

Заметив, что капитан перестал посапывать, он сказал:

— Знаете, граф, как вас называют в Генштабе? «Башибузук[1]».

Орлов, лежавший на одеяле в тени куста, приподнялся на локте.

— Неужели меня там еще кто-то помнит?

— Представьте себе. И теперь мне понятно, что это прозвище связано отнюдь не только с вашим участием в турецкой кампании, но и, так сказать, с некоторыми чертами натуры. К чему было устраивать диверсию? Теперь, если нас схватят, нам уже никто не в силах будет помочь.

— Как бы вы действовали на моем месте?

— Сообщил бы в консульство. А дальше уже не наша забота. Господа дипломаты примут соответствующие решения. И я не сомневаюсь, что спустя какое-то время все бы устроилось наилучшим образом.

— Спустя какое-то время? Да, возможно. Будьте покойны, в консульстве уже все известно. Посмотрим, какие решения будут приняты, посмотрим… — Орлов снова лег, закрыл лицо шляпой и спросил: — А могу я поинтересоваться, у вас была кличка? Можете ее назвать?

Бурко в задумчивости поскреб подбородок:

— Черт возьми, я уже жалею, что затеял этот разговор. Соврать не могу, а если скажу правду…. Ну, что ж. В кадетском корпусе меня дразнили «Тихоней». Можете сколько угодно иронизировать по этому поводу.

— Боже упаси! — ухмыльнулся Орлов.

— Но скажите, мистер Башибузук, что нас ждет теперь? Будем с боями прорываться к морю? А там захватим парусник и отправимся черезокеан? И по дороге будем грабить встреченные суда, чтобы пополнить запасы воды и провианта?

— Вы забыли о женщинах, — сказал Орлов. — Пираты очень высоко ценили женщин. Их мы будем отнимать вместе с провиантом. Ротмистр, дайте поспать. Да и вам не мешает выспаться. Нам еще всю ночь придется тащиться до железной дороги.

Бурко опустился на капитанское пончо под соседним кустом и лег на бок. Лежать на горячем песке было неприятно, и он сел.

— И что там, на железной дороге? — спросил он.

— Там ходят поезда. И некоторые из них добираются до Нового Орлеана. При благоприятном стечении обстоятельств примерно через три-четыре дня вы сможете отобедать в нашей военно-морской миссии. Если б вы знали, ротмистр, каких омаров вам будут подавать!

— В миссии? А почему не в консульстве?

Капитан Орлов зевнул.

— К морякам можно пробраться скрытно — у них сад за особняком. Консульство же — на городской улице. Полагаю, что вы, путешествуя инкогнито, предпочтете не привлекать внимания.

— Отрадно слышать, что вы не всегда так безрассудны, — сухо заметил ротмистр.

— Это я-то безрассуден? Безрассудно драться с полисменами, — равнодушно пробубнил Орлов из-под шляпы. — А повредить стенку в старой крепости, которую все равно скоро снесут — это не безрассудство, а мелкая порча федерального имущества. Даже если б меня взяли на месте преступления, все кончилось бы штрафом. А вам за сломанную руку блюстителя порядка пришлось бы года три долбить камень в катакомбах.

— Я не ломал ему руку, — сказал Бурко обиженно. — Он сам ее повредил, когда выпал из окна. И должен заметить, все остальные не получили никаких увечий.

— Сколько же их было? — полюбопытствовал Орлов.

— Сначала двое. Когда я выбежал во двор, там ждали еще четверо. И еще один подкараулил меня возле лошади. — Бурко потер шею, которая сразу заныла от неприятного воспоминания. — Как я понимаю, это он приложил мне прикладом по затылку.

— Завидую, — сказал Орлов. — Вы увезете массу впечатлений. А моя жизнь — такая рутина!

— Ваша ирония вполне оправданна, но примите в расчет, что я оказался там не из праздного любопытства. Мне надо было лично оценить размеры ущерба, вы же понимаете… — Бурко на миг замялся, но решил, что с капитаном можно говорить вполне откровенно. — Я полагал нежелательным, чтобы местные власти обнаружили в особняке барона некоторые документы.

— Какие документы после пожара?

— Пожар никогда не уничтожает всё вчистую. Он, как правило, щадит наиболее любопытные бумаги. На этом основано немало раскрытых дел. Кроме того, я обязан был принять меры касательно сейфа. Я опасался, что следователи его вскроют, а потом всё спишут на грабителей. И позаботился, чтобы этого не случилось. Бил по личинке замка, пока не сработали стопоры. Теперь сейф можно открыть только в той мастерской, где его изготовили. То есть в Риге. — Ротмистр не удержался от довольной улыбки, но тут же согнал ее. — Барон Лансдорф потому и остановил свой выбор на этой модели, что она запирается намертво при малейшей попытке взлома. Эти сейфы были заказаны бароном лет десять назад, их изготовление было оплачено из казны, а за казенный счет мастера работали на совесть.

— Сейфы? Сколько же их у него было? — удивился Орлов. — Я видел только один.

— Второй стоит в банке. В том банке, с которым Семен Карлович вел свои дела. Так вот, эта конструкция в те годы была вершиной технической мысли. Стоило пару раз ударить по дверце или просто опрокинуть этот стальной ящик, как сработали внутренние запоры. Они раздвигаются во все стороны, после чего сейф можно было только разрезать на особом станке. Его сталь не поддается ни огню, ни взрывной силе. А чтобы высверлить хотя бы заклепку, понадобится не одно алмазное сверло.

Сами понимаете, я старался не шуметь, но звуки ударов меня выдали. Появились полисмены из оцепления, набросились. Объясниться я бы не сумел, они были явно не склонны к диалогу. К тому же, как вы совершенно верно изволили заметить, я путешествую инкогнито. Вот и пришлось прорываться.

— Вы успели осмотреть дом изнутри? — спросил Орлов. — Какое у вас сложилось впечатление? Я понимаю, что огонь всё уничтожил, и все же…

— Огонь, повторяю, уничтожил не всё. Выгорели помещения наверху, а кабинет, гостиная — они практически не тронуты пламенем. Поджигатели или очень спешили, или неопытны. Подпалив крышу, они ретировались, думая, что пламя распространится вниз само собой. Так что кабинет выглядел, конечно, ужасно, но даже там мебель уцелела. Только обуглилась. Все ящики из стола были выломаны, и я не думаю, что это сделали полицейские. Повсюду валялись обгоревшие клочки бумаг — счета, накладные и тому подобное. Похоже, грабители искали деньги, но не преуспели в этом.

— Деньги? А не бумаги?

— Возможно, что и бумаги тоже. Бумаги, бумаги… — повторил задумчиво Бурко. — Это предположение весьма и весьма тревожно, граф. Скажу по секрету, барон делал крупные инвестиции в железные дороги Эль Пасо. Через подставных лиц, разумеется. Такие операции не одобряются правительством, так что теперь вы понимаете…

— Да все я понимаю, — Орлов снова зевнул. — Поспите, Сергей Андреевич, право слово, ночью нам будет не до сна.

Бурко снова лег, поражаясь хладнокровию капитана. Несомненно, весь гарнизон крепости поднят на ноги и сейчас занимается прочесыванием местности в поисках следов. Стоит кому-нибудь даже случайно углубиться в заросли кактусов, как беглецы будут обнаружены. И что тогда? Даже подумать страшно. Ну, а если удастся досидеть тут до ночи, как они выберутся на дорогу? Чистейшее безумие — в темноте искать проход в сплошной стене острейших игл!

Однако на деле всё оказалось до обидного просто. Они снялись со стоянки на закате. Пятнистая лошадка капитана уверенно шагала впереди, петляя в зеленом лабиринте. Бурко на своей гнедой послушно плелся сзади. На голенищах его сапог осталось несколько царапин от кактусов — вот и всё. Когда стемнело, они уже двигались по твердой дороге, иногда сворачивая на песок, чтобы остановиться и прислушаться.

К рассвету на посеревшем небе стала различима линия телеграфных столбов. Немного проехав вдоль рельсов, Орлов остановился. Где-то поблизости, на другой стороне насыпи, слышался шум просыпающегося стада.

— Подождем здесь, — сказал капитан. — До станции рукой подать, но нам туда нельзя. Пока нельзя.

Утро они встретили, спрятавшись среди куч золы под насыпью. Скоро подошел поезд. Бурко встрепенулся, но Орлов удержал его:

— Это порожний товарняк, пришел за скотом.

— Я не столь привередлив, — проворчал ротмистр. — Могу обойтись и без первого класса.

— Он пойдет на запад, а нам надо на юг. Потерпите уж. Я наведаюсь в город, куплю билеты, и поедем, как приличные люди. Кроме того, вам необходим новый костюм, да и едой придется запастись, чтобы не выходить на остановках к буфету.

Над железнодорожной станцией поднялось облако, сотканное из пыли, мычания, свиста и криков погонщиков. Стадо пятнистых черно-белых бычков застоялось в ожидании погрузки. Ковбои по одному выводили их на дощатый помост и подталкивали к открытому проему вагона, откуда уже слышались удивленные стоны парнокопытных пассажиров.

— Городок маленький, — говорил капитан, отряхнув и надев черный плащ, — все друг друга знают. И каждая новая физиономия вызывает у населения приступ любопытства. Мое появление там свяжут с поездом. Поезд прибыл с запада. Если нарвусь на полицию, скажу, что еду из Аризоны.

— Почему бы в таком случае и мне не отправиться с вами? — спросил Бурко.

— А с лошадьми кто останется? Да и нечего вам лишний раз показываться на людях.

Орлов ушел, и Бурко остался в одиночестве. Укрывшись пончо, он сидел на куче золы, глядел на сверкающую нитку рельсов, уходящую к мареву на горизонте, и думал о том, как его встретят в Петербурге. Ничего хорошего эта встреча не сулила. Первая же командировка за океан окажется последней. Дальнейшую службу он будет проходить где-нибудь в Тобольске или на берегах Амура. Если, конечно, его оставят в строю. А могут и не оставить. Такие провалы не прощают…

Он вдруг уловил какое-то движение сбоку. Не поворачиваясь, скосил глаза и заметил мелькнувшую тень. Кто-то затаился за соседней кучей золы.

Бурко громко зевнул, потянулся и встал, растирая колени. Спустился с кучи к лошадям и принялся их чистить краем пончо. Он незаметно поглядывал по сторонам и скоро заметил того, кто следил за ним. Неловкого наблюдателя выдавала шляпа с высокой тульей, которая то и дело показывалась над кучей.

Отцепив от седла котелок, Бурко медленно направился к луже, которая поблескивала у насыпи. Зачерпнул воду ладонью, понюхал ее и брезгливо вытер руку о штаны. Затем, не оглядываясь, спокойно поднялся на насыпь, перешел через полотно и спустился на другую сторону. А вот здесь он преобразился. Поставив котелок на щебенку, он стянул сапоги и молнией метнулся в сторону, бесшумно взлетел на насыпь и распластался на рельсах.

Отсюда он видел человека, присевшего за кучей. Тот беспокойно вытягивал шею, силясь разглядеть то, что было скрыто за лошадьми.

Бурко приподнялся, осматриваясь. Судя по всему, непрошеный гость явился без сопровождающих.

Ротмистр вытянул брючный ремень и намотал его на руку. Выждав еще немного, он подкрался к наблюдателю, бесшумно ступая босыми ногами по щебенке. Навалился сзади, накинув ремень на горло, и приказал:

— Молчи, если хочешь жить.

Шляпа свалилась с головы и покатилась вниз. Бурко заметил на поясе пленника наручники и с досадой выругался: кажется, он опять напал на полицейского!

Семь бед — один ответ. По крайней мере, теперь он знал, как обращаться с некоторыми предметами из обихода американской полиции. Он снял наручники с пояса и защелкнул их на запястьях пленника. Перевернул того набок и увидел на жилете латунную звезду.

— Кто ты такой, и что тут делаешь? — грозно спросил Бурко.

— Я… Я помощник шерифа…

— Ты один?

— Нет! Тут поблизости мои люди, — немного осмелев, заявил пленник.

— Жаль. Придется заткнуть тебе рот. — Бурко вытянул из его кобуры револьвер и приставил к уху.

— Я не буду кричать, — прошептал пленник.

— Посмотрим.

Бурко схватил его за шиворот и стянул вниз. Связал ноги, а потом, найдя в седельной сумке старую рубашку, разодрал ее и смастерил кляп. Теперь можно было спокойно осмотреться — гостя надо было где-то припрятать, чтобы вернувшийся Орлов его не заметил. Незачем подбрасывать ехидному капитану новый повод для насмешек.

За лужей под насыпью он обнаружил дренажную канаву, наполовину засыпанную песком. Но, подтащив к ней пленника, Бурко был остановлен неожиданным окриком:

— Эй, амиго!

Он выпрямился. На рельсах стояли трое небритых субъектов. Один из них, ухмыляясь, держал руки на поясе. Двое других направили на ротмистра свои револьверы.

«Слава Богу, хоть эти-то явно не из полиции», — подумал Бурко.

— Кончить его, Джерико? — спросил плешивый низкорослый бандит.

— Всё бы тебе стрелять, Индус, всё бы стрелять, — недовольно отмахнулся главарь. — Ты же видишь, человек занят важным делом. Скрутил помощника шерифа и теперь заметает следы. Я правильно тебя понял, амиго?

— Ну, — неопределенно промычал в ответ Бурко.

— Должен тебя огорчить, — продолжал ухмыляться главарь. — Ты затратил столько труда — и всё впустую. Придется тебе развязать нашего друга, вернуть ему казенное оружие и, самое главное, тебе придется вычистить его драгоценную шляпу. Наш друг очень ей гордился. Верно, Карлито?

Помощник шерифа закивал и задергался на песке.

Ротмистр неохотно развязал кляп и отомкнул наручники. Освободившись, Карлито вскочил на ноги и замахнулся, чтобы ударить обидчика. Но его запястье снова оказалось в ловушке, на этот раз пострашнее наручников, потому что Бурко не просто перехватил его руку, а еще и заломил за спину, а потом пнул под зад. Помощник шерифа рухнул у ног главаря, и тот расхохотался.

— Жаль, у меня нет времени, — сказал он, резко оборвав смех. — Карлито, что за дела?

— Шериф послал меня сюда караулить поезд, — задыхаясь, начал докладывать недавний пленник. — Мол, на него может забраться парень, что бежал из Кончитоса. Смотрю, вроде бы тот самый, как шериф расписывал. Бритоголовый, в белой рубашке. И прячется.

— И что? — Главарь бандитов нахмурился. — Что ты собирался сделать?

— Джерико, ты же понимаешь… За него должны назначить хорошую премию. Все-таки он натворил немало дел в Сан-Антонио, пытался обчистить сейф, да еще побег…

— Говоришь, он пытался обчистить сейф? Бежал из крепости? И ты собирался его сдать? — уточнил Джерико. — Сдать и заработать немного денег? Я правильно тебя понял?

— Ну да.

— Тебе мало тех денег, что ты получил за сержанта?

— Ну, Джерико, денег всегда мало.

— Деньги, деньги… Что они делают с человеком, эти проклятые деньги, — Джерико покачал головой.

Бурко не заметил, откуда в руке главаря появился револьвер. Но вдруг грохнул выстрел, и помощник шерифа, переломившись пополам, опустился на колени. Постоял так пару секунд, силясь вздохнуть, захрипел и повалился набок.

— А с этим что делать? — спросил один из бандитов, показывая стволом на ротмистра.

Бурко на миг прикрыл глаза. «Господи, помилуй меня, грешного…». Он молился, как говорится, на всякий случай. Его не покидало ощущение, что, хотя смерть и подошла совсем близко, но ее коса в этот раз только скользнула над его головой.

— Пусть сначала расскажет о себе, — сказал главарь.

«Сначала…» — это словечко, брошенное вскользь, заставило ротмистра мысленно перекреститься.

— Ты и вправду бежал из крепости?

— Да.

— Как же тебе это удалось?

— Друзья помогли.

— Он англичанин, — вдруг заявил плешивый бандит. — Слышишь, как говорит? Точно. Англичанин.

— Англичанин? С нами пойдет. — Джерико убрал револьвер под полу рубахи тем же неуловимым движением, что и извлекал его.

— Никуда я не пойду, — грубовато заявил Бурко. — Я жду друзей.

— Друзей? Это хорошо, когда у человека есть друзья, — сказал Джерико. — Они тоже англичане? И тоже любят копаться в чужих сейфах?

Бурко заставил себя лишь усмехнуться в ответ.

— Молчишь? — Главарь оскалил в улыбке мелкие зубы. — Не выдаешь друзей? Правильно, англичанин. Друзья — это единственное, что нельзя продавать. Иди сюда.

Ротмистр поднялся на насыпь и встал рядом с бандитами.

— Видишь фургон? Полезай в него. Отныне твои друзья — это мы.

— Я не могу уехать с вами, — попытался объяснить Бурко. — Я…

— Ну, если не сможешь, то твоими друзьями станут мухи, а потом могильные черви, — дружелюбно улыбаясь, сказал ему Джерико.

Бурко понял, что если он снова упрется, его застрелят на месте. А если сейчас тут появится граф Орлов, то бандиты пристрелят их обоих. Умирать не хотелось. Ужасно обидно было бы умереть здесь. Да еще столь постыдным образом.

— Лучше дружить с вами, чем с могильными червями, — сказал он. — Что ж, пожалуй, я приму твое приглашение.

— О, какая честь для меня! — насмешливо оскалился главарь. — Полезай в фургон. И постарайся вспомнить всё, что ты знаешь о сейфах. Для тебя есть работа, Англичанин.

* * *

До города Орлов дошел за полчаса. Пройдя мимо офиса шерифа, мимо аптеки и кожевенной лавки, он остановился на площади перед почтовой станцией. Магазины еще были закрыты. Прогулка наполнила его тело приятной усталостью, и капитан с удовольствием расположился за столиком в углу пустого прохладного салуна.

От стойки бара отделился небритый субъект в черной, когда-то щегольской шляпе. Он прошелся между столиками, щелчками сбивая с клетчатых красно-белых скатертей невидимые крошки. Наведя таким образом порядок, он остановился перед столиком капитана.

— Позвольте представиться, святой отец, — обратился он к Орлову. — Клавдий Тиберий Питерсон, радикальный атеист и буржуазный материалист.

Капитан снисходительно кивнул в ответ, но не стал называть себя. Похоже, что в этом и не было необходимости, потому что материальный радикал уже развалился на стуле за соседним столиком и перешел ко второй части своего выступления.

Вы явно рассчитываете, что расторопные официанты сейчас сбегутся к вашему столику, чтобы принять заказ и в ту же секунду его исполнить. Эти расчеты беспочвенны, святой отец. Вы исходите из ложных посылок. Вам представляется, что официанты видят смысл своей жизни в том, чтобы угождать всякому, сюда входящему. Но поверьте, они иначе представляют себе свое предназначение. Предназначение официанта — опустошить ваш кошелек и набить свой. Но вы, святой отец, не позволите ему осуществить свою жизненную функцию. Самое дорогое, что вы позволите себе заказать в этом заведении — это стакан воды. Потому что воду здесь подают бесплатно. Неудивительно, что из троих бездельников, которые сейчас прячутся в буфете, ни один не спешит обслужить вас!

Буржуазный атеист умолк, обнаружив, что рядом стоит официант, терпеливо постукивая карандашиком по


Содержание:
 0  вы читаете: Граф Орлов, техасский рейнджер : Евгений Костюченко  1  1 : Евгений Костюченко
 2  2 : Евгений Костюченко  3  3 : Евгений Костюченко
 4  4 : Евгений Костюченко  5  5 : Евгений Костюченко
 6  6 : Евгений Костюченко  7  7 : Евгений Костюченко
 8  8 : Евгений Костюченко  9  9 : Евгений Костюченко
 10  10 : Евгений Костюченко  11  11 : Евгений Костюченко
 12  12 : Евгений Костюченко  13  12-а : Евгений Костюченко
 14  14 : Евгений Костюченко  15  15 : Евгений Костюченко
 16  16 : Евгений Костюченко  17  17 : Евгений Костюченко
 18  18 : Евгений Костюченко  19  19 : Евгений Костюченко
 20  20 : Евгений Костюченко  21  21 : Евгений Костюченко
 22  22 : Евгений Костюченко  23  23 : Евгений Костюченко
 24  24 : Евгений Костюченко  25  25 : Евгений Костюченко
 26  26 : Евгений Костюченко  27  Использовалась литература : Граф Орлов, техасский рейнджер
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap