Приключения : Исторические приключения : Остров Баранова : Иван Кратт

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48

вы читаете книгу

Иллюстрации художника А. А. Кокорекина

Обложка и титул художника Д. А. Бажанова


http://publ.lib.ru/publib.html

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

1

Тучи опустились ниже, закрыли половину горы. Стало темно и неожиданно тихо. С бота «Екатерина», стоявшего ближе к высокому лесистому берегу, бросили второй якорь. «Александр» поставил штормовые паруса.

— Купцы! — сердито пробормотал Лисянский и, сунув за отворот мундира подзорную трубу, скомандовал: — Сигнальщика!.. Паруса долой! Всем оставаться на своих местах!

Матросы отчетливо и ловко выполнили маневр, военный шлюп послушно стал против ветра. Лисянский продолжал всматриваться в серую точку, давно уже показавшуюся у входа в залив.

Ветер изменился, налетел с моря. Темные водяные валы стали выше, достигали обрывков туч. Незнакомое суденышко вскидывалось на гребни, опускалось в провалы, временами исчезало совсем. Потом медленно, упорно пробивалось вперед.

Волны проникали в бухту, бились о каменистые бесчисленные островки. «Екатерина» и «Александр» припадали бортами к самой воде; казалось, вот-вот сорвутся с обоих якорей. На шлюпе, державшемся под прикрытием скал, скрипели мачты, трещала обшивка. Только густо заросший лесом берег был попрежнему пустынен и тих. Даже выстрелы из крепости прекратились. Индейцы, как видно, тоже наблюдали за отчаянным парусником.

Наконец, Лисянский сдвинул трубу и громко, восхищенно выругался. Маленькое судно, отпустив шкоты, почти лежа на левом борту, обогнуло мыс, затем ловко скользнуло в пролив.

— Молодцы!

— Сударь, — сказал вдруг высокий, черноголовый юноша, стоявший внизу на шканцах. — Это Баранов!

Торопливо шагнув к борту, не чувствуя ветра, холодных водяных брызг, захлестывавших палубу, он молча, взволнованно следил за приближавшимся кораблем.

Лисянский снова навел трубу. Судно показалось из-за островка, некрашенный двухмачтовый бот, с косыми заплатанными парусами. Экипажа не было видно, лишь у румпеля темнела напряженная фигура.

От ветра и встречного течения волнение в проливе усилилось, надвигался вечер. Над океаном прорвалась завеса из туч, багровый свет окрасил скалы, гребни волн. Узкие паруса бота казались кровавыми.

Зарываясь в волну, кренясь, судно приближалось к шлюпу. Уже видно было, как сновали по палубе люди, натягивали шкоты. Полоскался флаг.

— Поднять вымпел! — приказал Лисянский.

И лишь только взвились на мачте шлюпа косицы с синим андреевским крестом, борта суденышка окутались дымом, раскатилось и увязло в лесистых береговых склонах гулкое эхо салюта.

— Одиннадцать... — вслух пересчитал выстрелы юноша и глянул на строгое, слегка насмешливое лицо капитана Лисянского. Бот оказывал высшую почесть кораблю.

Командир улыбнулся, подозвал мичмана.

— Ответить на салют... Семь залпов.

Когда выстрелы смолкли и ветер разметал желтый дым, Лисянский невольно опустил подзорную трубу. Бот подошел совсем близко, стало заметно, как потрепал его шторм. Фальшборт сломан, снесены мостик и единственная шлюпка, начисто срезан бушприт. На палубе пусто, уцелели лишь две чугунные каронады, привязанные к мачте тросами.

Возле одной из них стоял Баранов. Опираясь на пушку, низенький, плотный, в легком суконном кафтане, не отрываясь, смотрел правитель российских колоний в Америке на корабль из Санкт-Петербурга. Ветер шевелил остатки волос, холодные брызги стекали по голому черепу на суровое бритое лицо. Он казался сутулым и старым. Только светлые, немигающие глаза глядели пронзительно, остро. Двенадцать лет!.. Собственной кровью перемыты эти года... Глаза его заблестели...

— Александр Андреевич! — порывисто крикнул юноша. Но Лисянский уже приказал спустить шлюпку, парадный трап. Сейчас купца Баранова не существовало. Там, на борту, находился человек, чье имя произносилось во всех портах Восточного океана.

Баранов медленно поднялся на палубу. Внешне спокойный, он был очень взволнован. Первый военный корабль, первое признание. И как раз тогда, когда все достигнутое за многие годы почти рушилось. Крепость и острова были в руках врага, уничтожены поселения, и он сам вел последний, отчаянный бой.

Молча, благоговейно опустился он на колено, склонил перед русским флагом голову.

— И тут наше отечество!

Потом поднялся, подошел к Лисянскому. Капитан-лейтенант не выдержал, шагнул вперед и, повинуясь неожиданному порыву, обнял Баранова.

— «Прославленный Колумб»... — начал было насмешливо мичман Берх, но сразу же умолк. Приятель его Каведяев толкнул в спину так, что мичман поперхнулся.

Сзади стоял юноша. Черные, немного косые глаза его были прищурены, ноздри вздрагивали. Смуглые тонкие пальцы сжимали трос, протянутый вдоль палубы.

— Вы перестанете, сударь... Позорно в такие минуты...

Он не закончил. Над лесом всплыло белое облачко, долетел сквозь шум прибоя неясный гул выстрела. Из захваченного индейцами форта снова начали обстрел.

2

В восемь часов вечера стали прибывать байдары. Шторм раскидал их до входа в пролив, лишь первые шестьдесят лодок с алеутами подошли к «Неве». На передней, самой вместительной, находился Кусков, помощник Баранова. С ним были десятка два промышленных. Не сближаясь со шлюпом, лодки дали залп из ружей — условный знак. И только когда с корабля взвились две ракеты, осторожный Кусков подвел свой отряд ближе.

— Отменно, — сказал Лисянский и с нескрываемым любопытством поглядел на Баранова. Вспыльчивый, дерзкий, насмешливый Лисянский теперь искренно восхищался.

Но правитель молчал, беспокойно всматривался в надвигавшуюся темень. «Ростислава» и остальных байдар не было видно нигде.

Под прикрытием батарей шлюпа Кусков высадил своих людей на каменистую береговую полосу, возле самых скал. Костры не зажигали. Перевернув челны, алеуты и русские забились под них, чтобы хоть немного укрыться от ледяного осеннего ветра. Поеживаясь, шагал часовой.

Стало темно. Давно пропала узкая полоса заката, где-то близко у берега невидимые гудели волны. Свистел в такелаже ветер. На мачтах «Невы» мерцали световые пятна. Лисянский приказал вывесить фонари — байдары могут притти ночью.

В командирской каюте было жарко, горели свечи. От качки колебалось пламя, гроздьями оплывал воск. Дребезжал в подставке синий хрустальный стакан, за переборкой скрипела мачта.

Расстегнув верхние пуговицы мундира, Лисянский сидел на койке. Волосы его курчавились, на висках и на бритой губе скопился пот. Капитан-лейтенант медленными глотками пил ром, разбавленный водой, из глиняной кружки и молча следил за ходившим по каюте Барановым.

Правитель ступал тихо, ровно, неторопливо, словно не замечая качки, потом остановился возле стола, положил на него небольшую пухлую руку, поднял голову. Глубокие светлые глаза смотрели из-под нависшего, широкого лба.

— Компании потребны большие выгоды и прибытки, — сказал он вдруг живо и, усмехнувшись одними губами, поглядел на Лисянского. — От умножения оных только и можно ожидать внимания... Не однажды писал, что в Якутате, Чугаях, под Ситхой неминуемо последуют кровавые происшествия. Здешний народ российский погибнуть может, все наши занятия уничтожатся и все выгоды — не Компании только, а всего отечества нашего...

Баранов замолчал, блеск в глазах его потух. Он смотрел на собеседника и не видел его.

Лисянский тихонько поставил стакан. Чувство восхищения, появившееся после встречи отважного суденышка, поведение правителя, разговоры о нем на острове Пасха, Нукагизу, на Сандвичевых островах, Кадьяке вызывали более глубокие ощущения. С большим любопытством читал он, офицер императорского флота, инструкцию Адмиралтейств-коллегий, требовавшую оказать помощь Российско-американской компании, еще в столице слышал отзывы о правителе, диком нелюдиме. И, получив от него тревожную записку на Кадьяке, шел сюда с нескрываемым интересом.

Как всякий просвещенный петербуржец, он знал историю далеких российских владений, знал, что первая кругосветная экспедиция под командованием его и Крузенштерна частично субсидировалась Компанией. На втором корабле, направлявшемся сейчас в Японию, находился и один из главных акционеров, камергер двора, Резанов. По выполнении поручения к японскому императору Резанов должен прибыть сюда. Но Лисянский не представлял себе истинного положения дел в колониях и как умный и талантливый офицер старался во всем разобраться.

Почти три четверти века назад посланцы Петра впервые открыли Америку с севера, нашли пролив, разделяющий два материка. Земли было много, и она никому не принадлежала. Затем, спустя еще много лет, купец Шелихов обосновался на Алеутских островах и с тремя кораблями, построенными на собственных верфях, проник на Аляску. Неисчислимые богатства лежали перед ним. Стареющая Екатерина наградила купца медалью, шпагой с алмазами и грамотой, дозволила продолжать открытия и через полчаса о нем забыла.

Шелихов завоевал Кадьяк, объехал на собаках всю Камчатку, изгнал мелких промышленников, пробравшихся в далекие воды, а крупнейшим предложил вступить в компанию и назвал ее Соединенной-американской. Сильный, настойчивый, он еще раз заставил вспомнить о новых землях императрицу. Из Петербурга выехал архимандрит с монахами наставлять вере христовой покоренных алеутов. Скоро все они были окрещены. Рубашка и два листа табака соблазняли каждого, — пусть даже приходилось окунаться в воду, и вода была ледяной.

Управлять компанейскими делами на американском берегу Шелихов назначил Баранова. Спокойный, тихий, неразговорчивый, будущий правитель давно нравился умному купцу, еще когда торговал с чукчами и один, без приказчиков и слуг, жил среди не покорившегося престолу племени. Но в конце концов чукчи сожгли товары Баранова, дали на дорогу припасов, лодку.

— Уходи! — сказал ему новый вождь. — Отец был добрым, давал тебе торговать. Я добрее. Я дарю тебе жизнь.

Компания крепла. Морские бобры истреблялись десятками тысяч, сотни тысяч пиастров выручали в Кантоне от продажи мехов. Деньги ничем не пахли. Слава новых земель росла.

Сибирский тракт стал самым многолюдным. Шли бежавшие из бесчисленных тюрем, рудников и каторг, шли обнищавшие мужики, рабы, солдаты, раскольники, выкуренные из новгородских лесов, уральских скитов, казаки. На вольные земли, за хлебом, которого там не было...

А в Европе не прекращались войны. Испания, владевшая полумиром, теряла свои колонии, народ обнищал, дворянство и духовенство из туземцев давно уже откололись от метрополии. Американские колонии отвоевали свою независимость. На отлично оснащенных судах, с многочисленными командами британские шкиперы занимали пустующие острова, бухты. Гудсоновская компания не жалела золота. Оно возвращалось, увеличенное в десять раз.

Российская империя жалела золото. Новые земли должны были давать только доход и рассчитывать на свои силы. Камчатский и Охотский экипажи! Пышные названия в Охотске — двадцатиизбной деревне: «Адмиралтейство», «Порт»! Их не было, как не было ни одного военного корабля. Молодые владения лежали беспомощные и безоружные.

«Бобров! Бобров!» Требовало главное правление, сперва в Иркутске, затем в Санкт-Петербурге.

Шелихов умер в Иркутске в 1795 году. Баранов остался единым правителем новых земель.

И вот теперь молодой честолюбивый царь решил оказать им внимание. Передовые люди Петербурга и Москвы приняли горячее участие в подготовке экспедиции. Лисянский вспомнил, с каким недоумением принимал в прошлом, 1803 году, в Кронштадте на борт «Невы» ящики с книгами, картины, статуи — жертвования вельмож и именитых людей далеким русским колониям.

— Медведей и диких будут обучать стихам и изящной словесности, — острил в кают-компании мичман Берх и сразу же оглядывался. Неприятно действовал на него взгляд темных глаз юноши-креола.

Молодого пассажира звали Павел Прощеных. Он был крестником Баранова, и правитель посылал его учиться в штурманское училище в Санкт-Петербург, а потом — в Лондон. Теперь он возвращался домой, на острова.

— Господин Баранов... — Лисянский оттянул расстегнутый воротник, словно тот мешал ему, решительно встал и сказал горячо, искренне. — Не собирался я изучать государственные тонкости, не ведал дел Компании, но вижу теперь, что ни вас, ни новых земель в Петербурге совсем не знают. Догадываюсь только, что сейчас должно наступить иное время... А острова мы вернем.

— Весь берег до Ситхи я уже вернул, — негромко ответил Баранов. Лицо его стало вдруг жестким, выделялись тонкие стиснутые губы, острый крутой подбородок. — Двадцать чугайских жил[1] сгорело. Князька за измену повесить велел... У меня нет войска. Любезную войну вести не могу, — добавил он с неожиданной горечью.

Потом круто повернулся.

— Ведомо ли вам, сударь, как сражения производим? — спросил он резко. — Сколько наших на одной Ситхе замучено, сколько убито младенцев?.. А мы защищаем только свою землю...

Лисянский не успел ответить. Открылась дверь, и, пригнувшись па пороге, ступил в каюту вахтенный офицер: — Судно на рейде!

3

Павел долго не мог уснуть. Встреча с Барановым взбудоражила его, и хотя она вышла короткой — правитель был занят, — Павел видел, что крестный тоже взволнован.

— Пашка! — сказал он и, казалось, вдруг помолодел, выпрямился. На его усталом лице отразилась радость.

Павел хотел кинуться к нему, но, приметив тощего, ухмыляющегося Верха, сдержался. А потом начали прибывать байдары, и остаться вдвоем больше не пришлось.

На нижней койке храпел монах Гедеон, посланный миссионером на Ситху. От качки двигались по полу остроносые, с рыжими голенищами сапоги, тупо звякал о стенку подвешенный у изголовья тяжелый серебряный крест, валялась закапанная лиловая скуфья.

Чувствуя, что не может заснуть, Павел поправил фитиль огарка, взял со стола книгу, извлеченную вчера Гедеоном из ящика, стоявшего вместе с десятком других в парусной каюте. (Книги эти камергер Резанов приказал погрузить на «Неву», чтобы скорее доставить в колонии). Из книжки выпал листок. Подняв его, Павел увидел, что это письмо баснописца И. Дмитриева, адресованное Резанову. Он хотел положить листок обратно, но несколько слов невольно задержали его внимание:

«Приятную для меня Вашу комиссию частью   исполнил. М. М. Херасков уже прислал два тома эпических творений Кадма и Гармонию и Полидора. Завтра отправлю их к Вам на тяжелой почте. Карамзин также хотел прислать. Что ж касается до меня, то я, дойдя в Вашем письме до моего имени, право, покраснел и подумал: что мне послать наряду с прочими? Что значат мои безделки? Эта лепта в капитале умов российских! Наконец, по совету, может быть, самолюбия, а более, право, из повиновения к Вам, решился отправить мои Басни и Сказки. Пускай Ваши американцы учатся по ним русской грамоте, пока не дойдут еще до риторики и пиитики, и проч...»

Павел сидел у стола всю ночь. Огарок потух, скрипели доски, глухо била волна. За стенкой возились и пищали крысы...

Письмо вызвало воспоминания о Петербурге, о засыпанной снегом Москве, холодных казематах Кронштадта, где помещались штурманские классы. О трех зимах, проведенных в этой школе. Воспитатели доверяли ему управление парусом на морском боте, а ученики с завистью глядели, когда он, гибкий и простоволосый, ловко тянул шкоты и орудовал румпелем во время настоящего шторма и кричал радостно и воинственно.

Часто ночью Павел выползал через окно спальни, пробирался на скользкие береговые камни. Ветер дул с моря, шипели меж валунов короткие волны, заливали гранит. Они напоминали родину...

Около десяти лет назад Баранов подобрал его на островке Чугайской бухты. Неподалеку, у входа в пролив находилась крепостца, поставленная еще в первые дни заселения русскими Аляски. Там жил небольшой отряд звероловов. Русские вместе с отцом Павла погибли, защищая редут, а мать, индейская девушка с западных отрогов Скалистых гор, не вытащив даже стрелы, пробившей ее грудь, подхватила сына и добралась до байдарки. В море она умерла.

Три дня пролежал Павел на острове. Здесь, под высоким серым крестом с надписью: «Земля Российского Владения» нашел его Баранов. Правитель шел на маленьком куттере отбить захваченную индейцами крепость.

Увидев людей, мальчик хотел уползти, но не смог. Он совсем отощал и почти не двигался. Однако в руке у него был камень.

Баранов нагнулся, отобрал камень, указал стоявшему рядом вождю кенайцев на мертвую индианку.

— Схорони, — сказал он спокойно.

Потом поднял мальчика и, нагнув от ветра голову, коренастый, маленький, зашагал к своему «суднишке».

Так и остался мальчик жить у Баранова. Правитель крестил его и назвал Павлом. Вместе с ним кочевал на побережье материка, по морю, отыскивая лежбища морских котиков, намечая новые заселения. В ненастные дни, сидя в старой, истрепанной палатке, Баранов учил его грамоте, писал углем буквы на кусочке ровдуги, на полотняных стенках жилья. На корабле показывал компас, астролябию, называл звезды, заставлял разбираться в парусах. И когда Павел в первый раз самостоятельно проложил курс, правитель ушел в свою каютку и долго оттуда не выходил. Таким бы он хотел видеть сына...

Спустя несколько лет Баранов отправил крестника с английским капитаном Джилем, заходившим на острова, в Охотск, а оттуда в Санкт-Петербург.

— Вернешься — помощником будешь. Навигаторы требуются, ученые люди... Чужеземные купцы давно точат зубы на места, обысканные российскими мореплавателями. Огнестрельные орудия диким везут, напитки горькие... Ты — коренной хозяин сих мест. Тебе вера будет, и ты не забудешь про их долю. А отсюда — истинная польза народам и отечеству.

В Кронштадте Павел получал длинные письма правителя. Они шли долго и были полны советов и наставлений крестнику. В последнем письме Баранов сообщал, что встретит его на Ситхе, где решил окончательно обосноваться.

«Построек мы произвели сначала: большой балаган, в который сгрузили с судов и клали приготовляемый корм, потом баню небольшую, черную, в кою я перешел в октябре. Жил до того времени под ненастьем в изорванной палатке, а тут зиму мучился в дыму и от печи при худой крыше и беспрерывных до февраля ненастьях. Потом состроили двухэтажную с двумя бутками на восьми саженях длины и четырех ширины казарму и для алеут также. Основанную крепость назвали именем св. архистратига Михаила...»

И вот Павел приехал на Ситху, но как раз, когда все почти рухнуло. Пока правитель был в годичной отлучке — ездил ладить торговлю с дальними островами — враждебное племя тлинкитов-колошей напало на главную крепость, перебило большинство защитников, захватило весь русский берег. Вернувшись, Баранов отправился к алеутам, чтобы собрать силы для борьбы с захватчиками. Теперь судьба послала ему на помощь «Неву».

К утру шторм прекратился. Океан еще слал тяжелые валы, но в бухте было спокойно, мерная зыбь колыхала шлюп. Ветер разогнал тучи, проступила заря. Лес не казался таким хмурым. Розовела лысая, плоская, словно срезанная, макушка горы.

Ночью пришли «Ростислав» и отставшие байдары. Береговая полоса против стоянки кораблей была занята лодками. Алеуты вытаскивали их на мокрую гальку, ставили ребром, вбивали шесты, прикрепляли к ним весла. Тюленьи шкуры служили крышей. Дымили костры. Люди двигались, сушили снасти, варили еду. Гомон и крики прогнали чаек.

Но дальше берег был попрежнему безлюден и тих. На палисадах крепости не виднелось ни одной фигуры, молчаливо темнели бойницы. Лишь один раз удалось заметить, как медленно передвинулись жерла двух пушек.

— С богом! — сказал, наконец, Баранов. И, перекрестившись, распорядился поднять паруса.


ГЛАВА 2

1

В десять часов утра подошли к старому заселению. Дальше суда не могли двигаться, начиналась береговая отмель. Баранов приказал вывесить белый флаг, позвал Кускова.

— Доберешься до блокгаузу, Иван Александрович, объяви мою волю. Воевать я с ними не собираюсь, а за предерзостное нападение на крепость, за множество безвинно убитых людей придется им держать ответ.

Он помолчал, поглядел куда-то мимо помощника, зажал в кулак подбородок.

— Однако, ежели хотят мира, — добавил правитель медленно, — пускай озаботится сам Котлеан на переговоры приехать. Тогда все обойдется без крови... Скажешь — сие обещаю.

Кусков наклонил голову, молча пошел к трапу. Рослый, широкий в плечах, длинноволосый, с золотой серьгой в левом ухе помощник правителя никогда не расспрашивал и не отказывался от поручений. Даже если они казались невыполнимыми.

День начинался холодный, безветренный. Белая пена прибоя окаймляла берег, огромный голый камень — кекур, словно скалистый остров вдававшийся в бухту. Открывая вершину, над горой плыли облака. По освещенному лесу, по воде, тянулись длинные тени.

Лодка Кускова быстро приближалась к берегу. Алеуты гребли дружно. Вместительная шестивесельная байдара плавно скользила по гребням волн. Черкнув днищем по камням, она, наконец, остановилась. С корабля Павел видел, как Кусков неторопливо ступил на землю, высоко поднял белый флаг и, кивнув оставшимся в байдаре гребцам, пошел к крепости. Он был уже совсем близко от грубых деревянных стен, сложенных из громадных сучковатых бревен, когда из бойницы блеснул огонь и каменное ядро плюхнулось в море, недалеко от лодки. Застучали ружейные выстрелы. Упал белый флаг.

Кусков пригнулся, затем, снова укрепив белый лоскут, продолжал двигаться к палисаду.

— Убьют! — крикнул Лисянский и стремительно повернулся к Баранову. — Диким неведомы наши законы.

Но Баранов не откликнулся. Спокойно, чуть больше, чем обычно, сутулясь, глядел он на берег. Глаза его были полуприкрыты, заложенные за спину руки не шевелились.

— Смотрите! — Павел вдруг возбужденно схватил Лисянского за рукав.

Командир шлюпа навел подзорную трубу. Из-за бойниц крепости в такую же трубу разглядывал его толстый, обрюзгший человек, европеец. Потом махнул рукой. Пушечный выстрел гулко отдался в лесу. На этот раз каменное ядро раскололось так близко, что Кусков припал к гальке. Однако сейчас же выпрямился, опять поднял флаг.

Не выдержав долее, Лисянский подбежал к носовой пушке, яростно повернул хобот; нацелился, самолично приложил фитиль. Корабль качнулся, эхо ударило в скалы и повторенное много раз затерялось в проливе.

— Всем бортом! — скомандовал Лисянский. «Нева», а за ней «Ермак» открыли по крепости огонь из всех пушек, но ядра не долетали, зарывались в песок, взметая береговую гальку. Несколько ядер попали в палисад и отскочили от массивных бревен. Потом открылись ворота блокгауза, и с десяток обнаженных индейцев выбежали из форта, собрали упавшие ядра, унесли в крепость.

Лисянский приказал прекратить бесполезную стрельбу. Корабли стояли слишком далеко, подойти ближе мешала отмель.

Кусков вернулся на судно. Осажденные, как видно, не хотели вступать в переговоры. Все же он заметил, что индейцы с беспокойством глядели на залив, словно кого-то ждали.

— Пороху ждут, — сказал он уверенно. — В Хуцнове недавно корсарский куттер чалился.

Он вытер широкой ладонью лицо и, опершись на обломок копья с разорванным белым платком, ждал приказаний.

— Александр Андреевич... — Павел приблизился к Баранову. До сих пор он держался в стороне, не решался вмешиваться. — В Кронштадте изучали тактику... — проговорил он поспешно, словно боялся, что не дадут высказаться. — Учебную фортецию брали... На банках пустили плоты, на них артиллерию ставили...

— Умница! — Лисянский чмокнул его крупными, сочными губами в лоб и повернулся к Баранову. — Отменная мысль! Вели, сударь мой, теперь же строить плоты.

Правитель медленно отвел со спины руки, положил их на планширь.

— Не пристало нам, — сказал он хмуро, — осадные работы супротив бунтовщиков зачинать. Слабость свою показывать... Не пришлют до вечера аманатов, штурмом блокгауз возьмем. До Ванкуверовых островов зарево видно будет!

Выстрелы с «Ермака», стоявшего ближе других к проливу, прервали его слова. Из-за крайнего островка показалась многовесельная байдара, направлявшаяся к форту. Она была тяжело натружена, низкие волны достигали края кожаных бортов, от быстрого хода нос почти зарывался в воду. Шестеро гребцов, голые до пояса, старались изо всех сил. Отблескивали их мокрые, мелькающие спины.

Невольно Павел глядел в сторону крепости. Теперь на палисаде виднелось множество людей. Они напряженно следили за лодкой, стремившейся прорваться к берегу. По середине укрепления, над самыми воротами стоял и человек с подзорной трубой. Грузная фигура его в светлом камзоле резко выделялась на фоне неба.

Байдара шла так быстро, что выстрелы с русских кораблей, казалось, не могли причинить ей вреда. Вдруг один из гребцов вскинулся и выпустил весла. Сидевший за ним индеец столкнул раненого за борт. Вскоре был ранен второй из гребцов. Он скорчился, с усилием встал на колени и выбросился в воду.

Байдара продолжала уходить, находясь уже вне выстрелов. Тогда с «Невы» ударила пушка. Ядро сбило гребень волны и, подскочив, упало далеко впереди лодки. Второе легло ближе. Байдара, не меняя курса, неслась к крепости. Но третье ядро со свистом врезалось прямо в цель. Взрыв всколыхнул воздух, взметнулся огромный водяной фонтан. Затем медленно, сквозь тающий дым, упали сверху обломки, куски человеческих тел.

Кусков угадал. На байдаре везли осажденным порох.

Когда рассеялся дым, Лисянский приказал спустить баркас, чтобы подобрать еще державшегося на волне раненого индейца. Работая одной рукой, цепляясь за всплывшие остатки лодки, тот пытался добраться до берега. Но едва увидел шлюпку с корабля, что-то крикнул, взмахнул рукой... Позже море выкинуло его труп с торчавшей в груди костяной рукояткой ножа.

После гибели лодки палисады крепости опустели. Лишь несколько дымовых столбов, поднявшихся над бревенчатыми стенами, указывали, что защитники форта собрались на совещание.

Баранов все еще стоял на палубе. Его предположения оправдались. Дерзкое сопротивление индейцев-колошей было рассчитано на серьезную поддержку. Очевидно где-нибудь в бухте скрывалось пиратское судно. Умный и хитрый Котлеан не отказался бы сам от переговоров. Котлеан знал, что слово правителя — закон и что Баранов не нарушал его никогда.

Тучи снова затянули небо, стало теплее и очень пасмурно. Резко кричали чайки. Неподвижно, протянув голые ветви к заливу, на уступе береговой скалы поднималась кривая старая лиственница.

Пробило четыре склянки. Едва на шлюпке умолк звон колокола, ворота крепости распахнулись и появились три человека. Передний нес палку с привязанной к ней белой полоской материи, два других тащили весла. Индейцы размеренным, коротким шагом приблизились к береговым камням, сели в лодку.

— Едут! — сказал Лисянский.

Правитель отложил в сторону подзорную трубу. И без нее он разглядел, что между приближавшимися индейцами Котлеана не было. Вождь тлинкитов никогда не расставался с красным суконным плащом, посланным когда-то ему в подарок Барановым, кроме того, белое орлиное перо украшало его волосы. Сидевшие в лодке не имели никаких знаков отличия. Темные одеяния, спущенные до пояса, связки амулетов на груди. Обличье мирных охотников. Лишь грубо разрисованные деревянные маски чудовищ, висевшие сбоку на ремне, напоминали о том, что в любую минуту парламентеры могут стать воинами.

Маленькая байдара шла прямо к «Неве». Столпившиеся у борта отчетливо различали гребцов и рулевого, державшего в руке древко с флагом. Сверху, над белым лоскутом было прикреплено крыло дикого голубя — знак мира,

Не доходя до шлюпа, байдара остановилась. Сидевший на корме встал, откинул назад одеяло, выпрямился, поднял над головой флажок. Несколько секунд индеец стоял так, лицом к кораблю, тихонько раскачиваясь. Затем вдруг что-то резко, гортанно крикнул и, повернувшись во всю длину, плашмя упал на воду.

— Шлюпку! — скомандовал Лисянский. — Живее!

— Теперь посланец не имеет дозволения плыть. Ждать будет. Ежели не подберем в свою лодку, должен тонуть,— обернулся Лисянский к Баранову, желая показать свою осведомленность в обычаях туземцев.

Вместо ответа Баранов подошел к матросам, ловко и быстро орудовавшим возле шлюпбалок, отстранил ближайшего, ваялся короткой, пухлой рукой за тали, снова накинул петлю на крюк. Шлюпка качнулась и повисла. От неожиданности все притихли.

Над водой показалась голова посланца, лоснящиеся слипшиеся волосы. Потом она скрылась.

— Господин Баранов! — воскликнул Лисянский.

Но правитель ступил на самый край борта и, словно ничего не случилось, спокойно и властно сказал по-индейски сидевшим в лодке гребцам:

— Я — Баранов. Котлеан нарушил закон. Он хитрый и коварный вождь и посылает на смерть лучших своих воинов. Пусть приезжает сам дать справедливый ответ. Посланных им я не приму.

Голова индейца показалась еще раз. Открыв рот, мутными глазами он глядел на корабль, на висевшую почти над водой шлюпку. Плечи и руки его не шевелились, ни единого слова не сорвалось с посиневших губ. Воин твердо выполнял обычай.

Матросы в ужасе отступили к юту. Лисянский нервно подался вперед, но, встретив взгляд светлых, казалось ничего не видящих глаз Баранова, остановился.

Баранов перекрестился, медленно, чуть горбясь, приблизился к бледному, ошеломленному монаху Гедеону, поцеловал на его груди крест...

Павел стоял у мачты. Он не смотрел на гребцов, старался не видеть тонущего индейца. Это было для него жестокое испытание. Мальчиком он узнал борьбу и смерть, видел, как убивали индейцы русских и русские индейцев, знал, что это была война, что так было и будет и что враги — это свирепые колоши, умертвившие его отца и мать, хотя мать была из их же племени. Он никогда не думал о том, что сам наполовину индеец. Никто об этом ему не говорил: ни Баранов, ни в Санкт-Петербурге, ни в Кронштадте, хотя в бумагах стояло слово «креол». Русские были великодушны, и он гордился своей новой родиной, любил Баранова. Разлука еще больше усилила остроту чувств. За эти годы он вырос, многое узнал и осмыслил и ехал сюда, полный великих надежд и планов...

Индеец больше не показался. По тихой, быстро темневшей воде удалялась байдара. У самого борта корабля качалось всплывшее голубиное крыло. Потом наступила ночь.

2

Котлеан не приехал. Перед рассветом колоши напали на отряд Кускова, убили трех алеутов, изрубили несколько байдар. Кусков преследовал индейцев до самой крепости, и его лазутчики, взобравшись на деревья, видели за стенами форта большое оживление.

— Сот шесть народу, — закончил Кусков свой немногословный доклад,

В сумеречном свете каюты лицо Баранова казалось нездоровым, бледным. Он совсем не спал, всю ночь просидел на койке, не закрывая глаз. После вчерашнего случая с посланцем Лисянский заперся у себя в каюте, матросы торопливо уступали правителю дорогу, Павел куда-то скрылся. Только монах Гедеон ерошил свои жесткие усы и глядел в упор глубокосидящими, сверкающими глазами. Испуг у миссионера прошел, но он словно чего-то ждал.

— Иди, — сказал, наконец, Баранов Кускову. — Приводи своих людей под кекур. Заложу там новую крепость.

Весь день с кораблей перевозили запасные пушки, устанавливали их на камне-кекуре. Шестьдесят саженей в окружности, семьдесят футов высоты представлял собой этот островок из крепкого, сливного камня.

По лесу, примыкающему к берегу, время от времени «Нева» била картечью. Где-то вдали горел сухостой. Сизое марево тянулось к горам, металось воронье. Лес стоял глухой, настороженный, бесшумно валились срезанные осколками ветки.

К вечеру, на укрепленной посреди камня высокой мачте заполоскал на ветру трехцветный флаг. Пять залпов с кораблей, пять с верков новой крепости приветствовали символ Российской державы.


ГЛАВА 3

1

Даниэль Робертс продул ствол пистолета, сунул его за пояс, потрепал за уши напуганного выстрелом, припавшего к земле щенка. На застреленного индейца не посмотрел. Котлеан сосредоточенно курил длинную трубку. Два других старика сидели неподвижно, глядели на огонь костра.

— Среди твоих воинов, Котлеан, — сказал Робертс, бережно расправляя узкую светлую, будто льняную бороду, — видно много друзей Баранова.

В его словах прозвучала угроза, но старый вождь невозмутимо продолжал курить. Золотилось белое перо, прикрепленное к головной повязке, отблескивал медный черенок трубки.

— Китх-Угин-Си, великий житель земли, имел сестру и рожденных от нее детей истреблял, чтобы не размножить племя людей... — произнес вдруг один из стариков. Насмешка покривила его вялые, сморщенные губы. — Может, сестра великого жителя была белолицей?

Котлеан молчал. Озаренное пламенем лицо его было почти равнодушно, только глубже залегли морщины на лбу и вокруг хищного рта. Синела на медно-красных скулах причудливая татуировка.

Вождь смотрел на угольки костра и, казалось, не слышал ни плача детей, ни ропота воинов у пустых котлов своих барабор[2]. Могущество — в повиновении сильных. Сильных нет. Великое племя променяло доблесть на ружья, горькую воду, на вшивые одеяла, на табак и украшения женщин. Свирепые стали жадными, неукротимые — равнодушными. Заросли тропы. От запахов крови и пороха омертвел берег. И только немногие продолжают войну...

Гудела за стенами блокгауза река, в сумраке над кострами сновали летучие мыши. Близкий лес обступил крепость, гнилью и сыростью тянуло от обомшелых елей.

Так и не сказав ни слова, закутавшись плащом, Котлеан ушел в свою хижину. Ушли и старики. У костра остались Робертс, щенок и мертвый индеец с побуревшим на затылке, слипшимся пучкам волос.

Даниэль Робертс, наконец, поднялся, сгреб ногой тлевшие ветки, надел круглую шляпу, лежавшую возле костра. Щенок подбежал к убитому, поджав хвост, осторожно нюхнул. Робертс отшвырнул собачонку и, переступив через индейца, направился вдоль стен.

Стало совсем темно. Тучи обложила небо, не было звезд. На рейде и в новом укреплении русских не виднелось ни одного огонька. Внутри палисада погасли костры, лаяла собака. Было сыро. Начинал моросить дождь.

Спотыкаясь о мокрые бревна, скреплявшие внизу стены блокгауза, Робертс достиг небольшого углубления возле одной из амбразур, сдвинул в сторону жерди, достал из ниши фонарь. Долго возился, пока зажег огарок. Скудный свет озарил грубую досчатую дверь на двух деревянных засовах, лишаи плесени.

Нагнувшись и придерживая бороду, морской разбойник спустился по земляным ступенькам, поднял над головой фонарь. Из мрака низкой, небольшой пещеры, выкопанной в земле основателями крепости, выступило несколько деревянных перегородок. На остатках еловых веток, сенной трухе лежали внутри этих загонов пленники, захваченные при разгроме русских селений.

Казалось, совсем недавно пришли переселенцы в этот край, но они стали хозяевами всего берега. Ловили бобров и рыбу, строили селения, возводили редуты и крепости и не давали приблизиться ни одному чужому судну. Корсарам нужно было поддерживать борьбу Котлеана и других вождей против русских, чтобы разбойничьи гавани продолжали существовать. Даниэль Робертс вел слишком большую игру, его корабли пополняли добычей притоны Макао, рынки Кантона, не раз огибали мыс Горн. Нельзя допустить, чтобы индейцы убедились, что русские лучше защищают их от грабежа, чем они смогли бы это сделать сами. Русские проявляют чересчур много забот о дикарях...

Два года назад Котлеан захватил главную крепость Баранова. Правитель был в отъезде и поселенцы не выдержали свирепого натиска. Половина их погибла при защите блокгауза, половина гнила теперь за этой дверью. Опухшие, изможденные, они шевелились в своих логовищах, что-то бормотали. На полу, перед загородкой, сидела женщина. Длинные седые космы падали ей на плечи, одежда истлела, высохшие груди висели поверх лохмотьев. Женщина тупо, бессмысленно глядела на вошедшего, не двигаясь, не замечая его, затем поползла в угол. Два года провела она в подземелье, разучилась ходить.

От зловонного, затхлого воздуха погасла свеча. Робертс ощупью выбрался из ямы, прихлопнул дверь. Пожалуй, пленные ни для чего теперь не годны... а весной они еще держались... Он постоял, раздумчиво погладил бороду, потом спрятал фонарь, неторопливо направился к жилью.

Из-под навеса выступил часовой, блеснул мокрый наконечник копья. Но пират даже не глянул на индейца. Тот отклонил копье и снова отступил в тень.

2

Ночь на кекуре прошла спокойно. Шумело внизу море, слышались негромкие окрики часовых, бродивших с мушкетами возле пушек. Время от времени с берега, где находился лагерь алеутов, раздавался условный свист — знак Кускова. Помощник правителя сам проверял посты.

В палатке Баранова тлели на камне догоравшие ветки. Изредка вспыхивало желтое пламя. Полотно палатки намокло, капли воды попадали в костер, с шипением гасили его. Тогда снова становилось темно. Правитель откладывал перо и, накрыв бумагу куском бересты, раздувал огонь, Баранов писал всю ночь. Неторопливо, слово за словом излагал он события двух последних дней, закладку второй крепости, названной им Ново-Архангельской, планы на будущее...

В углу под медвежьей шкурой лежал Павел. Он спал беспокойно, ворочался, кому-то грозил, кашлял. На скулах резко обозначились красные пятна. Баранов несколько раз поправлял сползавшее с него меховое покрывало, озабоченно вглядывался в строгое, возмужавшее лицо. Мальчик вернулся мужчиной, но будет ли тем, кого он ждал, на кого втайне надеялся? Ученым и сильным, хитрым и терпеливым, — завершителем его дел.

Потом правитель снова садился писать.

На другой день, после совещания с Лисянским, Баранов решил начать штурм старой крепости. Атаку назначили на семь часов вечера, когда совсем стемнеет, а днем правитель попытался еще раз вызвать Котлеана для переговоров. Но вместо вождя из блокгауза вышли тридцать вооруженных воинов.

В полной тишине индейцы подошли на расстояние мушкетного выстрела к камню и, опустив ружья, остановились. Бесстрастные, спокойные, стояли они под пушками укрепления. Так же молча выслушали требование Баранова привести Котлеана и русских пленных, иначе крепость будет разгромлена. Затем подняли ружья, три раза громко прокричали:

— У! У! У!

И ушли.

— Хитрят. Тянут, — ответил Баранов на недоуменный вопрос Лисянского. — Видимо, пособников дожидаются. Будем начинать, сударь!

Дул с океана ветер. На лес, на береговой кустарник наползал сумрак. Блокгауз казался безлюдным. Только в подзорную трубу видно было, как от бойницы к бойнице перебегали люди.

В крепости было трое ворот. Одни выходили на берег, двое других в гущину леса. Баранов решил атаковать сразу с трех сторон, но главный удар наметил с моря. Пользуясь приливом, «Ермак» и «Ростислав» подошли ближе. На каждом судне установили по тяжелой пушке с «Невы». Для подкрепления отряда Лисянский распорядился спустить баркас с матросами и большой ял, вооруженный четырехфунтовым медным картаулом[3]. Несколько пушек правитель выделил и второму отряду Кускова.

— Пойдешь с тылу, Иван Александрович, — сказал ему Баранов коротко. Оба привыкли к немногословию. — У северных ворот поставь заслон, другие ломай. Посматривай за князьками — народ мелкий.

Павел шел с пушками в головном отряде. Правитель хотел оставить крестника в укреплении, но тот заявил, что пойдет на штурм. Он сказал об этом тихо, почти неслышно, в первый раз противился воле Баранова, однако правитель понял, что решение его твердо, и втайне обрадовался.

Каждую пушку тащили шестеро алеутов. Окованные железом колеса увязали в галечной осыпи, мелкие камни расползались, не давали опоры. Люди тянули канат, подталкивали тяжелые лафеты, напрягали все силы. Впереди артиллерии двигались стрелки Баранова. Отряд был немногочислен, зато вооружен ружьями. Лишь у немногих алеутов вместо мушкетов торчали луки и копья. В отряде Кускова ружей насчитывалось не больше десятка.

Лейтенант Арбузов вел свой десант с моря.

Наступающие продвигались без единого выстрела. Потом «Ермак» и «Ростислав» открыли огонь. Ядра попадали в блокгауз, но мощные лиственничные стены палисада по-прежнему выдерживали пальбу, а пристрелке по воротам мешала усиливающаяся темнота. Лисянский приказал бить поверх стен картечью.

Из крепости не отвечали. Оба отряда подошли к неглубокой порожистой речке. Люди бросились в воду. Бурное, стремительное течение сбивало с ног, кружило, несло на мокрые, покрытые плесенью камни. Поскользнувшись, Баранов упал, выронил пистолет. В это мгновенье палисад опоясался дымом.

Падение спасло Баранова. Каменное ядро оторвало голову охотнику, бросившемуся ему на помощь.

— В каменья! — крикнул Баранов. — Пали из мушкетов!

Мокрый, потерявший шапку, он выбрался из воды, перебежал лощинку. К нему спешили матросы. Лейтенант Арбузов открыл огонь по бойницам. Одни только алеуты, от страха бросив орудия, лежали на земле, закрыв руками лица.

Павел отшвырнул конец каната, на котором тащили переднюю пушку, вылез из воды. Бледный, со спутанными черными волосами, он решительно подбежал к чугунной пушке, заряженной картечью, повернул ее к алеутам.

— Кеекль! — крикнул он по-тлинкитски. — Вставайте... Убью всех разом!

От волнения он не мог продолжать. Но алеуты поняли, что юноша не шутит. Особенно подействовало на них бранное слово, слышанное только от индейцев.

Обдирая до крови ноги, разбивая железными обручами пальцы, алеуты вытащили орудия на берег. Пули и стрелы их не достигали. Бой шел правее, где залегли Баранов с промышленными и матросы Арбузова.

Первый залп из двух орудий, наскоро установленных Павлом, снес башенку над воротами, открыв широкую амбразуру. Ударили пушки и со стороны леса. Кусков тоже переправился через реку. Выстрелы в крепости на минуту смолкли.

— Пали!

Павел навел каронаду на ворота. Разгоряченный, с израненными руками, он сам зарядил второе орудие. Новый залп повредил ворота, осели верхние бревна.

Как только рассеялся дым, Баранов схватил копье, поднялся из-за камня.

— Ура! — крикнул он и побежал вперед. Арбузов, матросы, промышленные бросились за ним.

Было темно, но в крепости горели строения, и зарево пожара озаряло верхушки стен, ворота, стрелявших индейцев. Бежать пришлось в гору. Возбужденные наступлением, алеуты с громкими воплями тащили самую крупную пушку. Двое были ранены стрелами, обломок копья разодрал на Павле кафтан. Но никто не останавливался — крепость была уже близко.

Вдруг расшатанные ворота широко распахнулись, и в освещенном отблесками зарева проходе показалось необычное шествие. Связанные рука к руке, по трое в ряд, медленно двигались истощенные пленные. Некоторые падали тут же у ворот, другие ползли. Голая женщина с седыми космами шла как лунатик, вытянув перед собой тонкие, высохшие руки.

Атакующие попятились. Павел уронил трос, помощники его отступили. Русские опустили ружья, многие сняли шапки. И тотчас ворота захлопнулись. Из каждого отверстия, бойницы палисада, сверкнул огонь, тяжелые камни, стрелы, дротики обрушились на нападающих. Даниэль Робертс рассчитал верно: пленники прикрывали ворота, и русские не могли стрелять.

— Ложись! — закричал Баранов. — Пали по стенам!

Но его услышали только матросы. Промышленные и алеуты, расстреливаемые со стен, покатились назад. Огромный зверолов в стеганом кафтане бил древком копья отступающих, что-то кричал. Тонкая стрела пробила ему шею. Он тяжело рухнул. Кое-где, припав на колено, русские отстреливались из пищалей.

Павел видел, как в центре амбразуры неторопливо, меняя ружье, методически стрелял Робертс. Потрясая дротиком, кричал Котлеан. Все это было, как во сне. Потом упал Баранов и со стен прыгнули индейцы...

Вырвав из рук лейтенанта шпагу, Павел бросился к правителю на помощь. Алеуты смяли промышленных, держались лишь моряки. Не успевая заряжать мушкеты, они отчаянно защищались прикладами. Индейцы одолевали. Один матрос был убит, второго подняли на копья.

Павел опустил шпагу. Сейчас конец... Крики, треск оружия, освещенные пожаром багровые вершины деревьев, далекие паруса. Маленький, с окровавленной головой Баранов... Всему конец... Но Арбузов успел доползти к пушке и, повернув дуло, разрядил ее в гущу торжествующего врага. Этим он спас положение.

Пушки, Баранова, остальных раненых — русских и алеутов — Арбузов погрузил на баркас, доставил в укрепление. Пожар погас, стрельба с обеих сторон прекратилась.

Снова стало темно и тихо. Гудел в снастях ветер, хлопали фалы, неясно белели зарифленные паруса. Лишь над кекуром до полуночи горел костер. Корабельный доктор и монах Гедеон перевязывали раненых.

3

Передав общую команду Лисянскому. Баранов занялся подготовкой второго штурма. Вчерашняя стычка убедила его, что индейцы сдаваться не собираются и что нужно спешить, пока есть возможность спасти оставшихся в живых пленников.

С простреленной навылет рукой, обмотанной шейным платком, Баранов быстро, неслышно ходил по палатке, обдумывал новый план. За палаткой лязгало железо, стучал топор — там ладили упоры для пушек. Сквозь неприкрытую дверь виден был берег с разбитыми лодками. Над зеленой водой низко носились чайки.

Правитель вышел из палатки. День был теплый, солнечный. Обычные тучи ушли к хребтам, искрилась снеговая вершина горы. Тихий, пустынный лежал океан. Лениво набегала волна, ворочала мелкую гальку. Остро пахло гниющими водорослями.

Баранов снял шапку, погладил лысину.

— Покличь Нанкока, — сказал он одному из плотников. — Князька алеутского.

Из-за трусости Нанкока вчера чуть не перебили всех. Сгоряча правитель приказал его повесить, потом остыл. Нанкок пользовался большим почетом среди своих островитян. Хитрый, маленький, с седой старческой бородкой, князек отлично говорил по-русски и даже умел писать шесть букв. Одну из них он всегда чертил на камне или на песке, и этим скреплял все свои приказания. Особенно любил букву А. Распоряжения, подтвержденного таким знаком, никто не смел ослушаться.

В алеутском войске Баранова находились четыре князька. Они командовали своими дружинами. Нанкок был старшим. Князек догадался, зачем его зовет правитель. Он нацепил все свои амулеты, сверху повесил большую серебряную медаль, с надписью «Союзные России», подаренную когда-то Шелиховым.

— Пришел, Александра Андреевич, — сказал старик, появляясь из-за скалы и сразу же сел на мох. — Слушать буду.

Он прищурился, вытащил трубочку, повернул голову ухом в сторону Баранова. Сделал он это нарочно, чтобы не смотреть правителю в глаза.

Баранов вспомнил рассказы о хитром старичке, о его трусости, вошедшей в поговорку между промышленными. Но во вчерашней неудаче не он один виноват. Никто не ожидал такого вероломства с пленными. Все же правитель не хотел, чтобы князек догадался о его мыслях.

— Ты пошто тыл показал? — спросил он строго. — Пошто бежал от крепости?

Нанкок качнул головой, потрогал медаль.

— Виноват, Александра Андреевич, — вздохнул он сокрушенно. — Вперед бежать не могу. Ноги плохо слушаются. Не бегут вперед. Совсем не могут.

Баранов не выдержал, засмеялся. Смех был беззвучный, искренний, но он был так необычен и неожидан, что князек обомлел.

— Знаю, — сказал помолчав, хмуро Баранов. — Вперед бежать ты не можешь. Тогда не бегай назад. Буде случится в другой раз — повешу!

После полудня корабли снова начали обстрел крепости. Кроме «Ермака» и «Ростислава», Лисянский подвел к берегу два других маленьких судна. Весь огонь тяжелой артиллерии был сосредоточен теперь по лобовому фасаду блокгауза. Качки почти не ощущалось, корабли вели точную пристрелку.

Атакующие попрежнему разделились на три отряда. Вместо Баранова штурм возглавлял Кусков, а тыловыми партиями командовали Павел и старый зверобой Афонин. Нанкока Баранов оставил стеречь байдары.

В отряде Павла было человек двадцать русских и около сотни алеутов. Многие из них еще помнили его мальчишкой. Старые, обстрелянные сподвижники Шелихова, они признавали только Баранова. Но после ночного боя, когда Павел бесстрашно подтащил к крепости пушки и один бросился на помощь правителю, бородачи молчали. Лишь приземистый, рыжий, с клочком бороды, задранным вверх, Лука Путаница начал было ворчать, однако стоявший рядом зверолов, с повязанной тряпками шеей, стукнул его носком сапога в выпяченный костлявый зад, и Путаница угомонился.

Павел расположил отряд в лесу, на берегу речки, ждал общего сигнала к наступлению. Теперь штурмовать решили днем, как только морская артиллерия пробьет первую брешь. Павел захватил с собой китовую кишку, начиненную порохом, чтобы взорвать ворота. Такую же петарду получил от Баранова и Афонин.

В лесу было сыро и сумрачно. Мохом обросли огромные ели, камни, поваленные лесины, кругом топь и истлевшие корни, горная ржавая вода. Люди лежали мокрые, злые, молчаливые. Со стороны крепости не слышалось ни единого звука. Только горное эхо подхватывало удары корабельных пушек.

Боевое возбуждение Павла сменилось тяжелым, тоскливым чувством. Многие годы изо дня в день он жадно ждал возвращения. Но возвращение сказалось слишком жестоким...

Неловко повернувшись, Павел уронил из окоченевших рук мушкет, рассыпал порох. Угрюмые лица следили за его напрасными усилиями продуть затравку. Павел покраснел, встал на колени, шляпой вытер с приклада грязь, с силой встряхнул ружье. Курок соскочил, лязгнул кремень. Гулкий выстрел прокатился по реке.

И сразу же над лесом зашипела красная ракета, словно Кусков ждал этого выстрела. Потом отозвался третий отряд. Пальба из орудий стихла. Пока озадаченный Павел опомнился, звероловы, не дожидаясь команды, поднялись в наступление. С криком и диким визгом бежали за ними алеуты. Порыв был настолько стремительным, что Павел догнал свой отряд только у самых стен. Он так и бежал без шляпы, с разряженным мушкетом.

Но блокгауз брать приступом не пришлось. Когда атакующие приблизились к крепости, они увидели, что ворота открыты, на стенах и в проломах ни души. Огромная стая воронов кружилась над опустевшей крепостью.

Индейцы ушли еще ночью, увели пленников, унесли убитых и раненых. Лишь в дальнем углу блокгауза валялись пять трупов грудных детей и с десяток задушенных собак. По приказу Робертса и Котлеана тлинкиты убили детей и собак, чтобы не выдали тайного бегства.

В тот же вечер Баранов сжег крепость.


ГЛАВА 4

1

Он шел по местам, где завершил свою зрелость. Годы битв, лишений, надежд... Каждая пядь земли — кровь и труд во славу империи, далекой, родной России.

Корабли ушли. На одном из них отбыл Резанов; образованный и деятельный проспектор, он целый год провел на островах и многим помог Баранову, одобрил планы, обещал заступничество и помощь из Санкт-Петербурга. Неважно, что жизнь кончалась. Было признание, был Павел, были впереди еще долгие, трудные дни...

Дул ветер. Непрерывные дожди прекратились, стало сухо. Изредка появлялись пловучие льдины, оборвавшиеся со Скалистых гор. Течение заносило льды в бухту. Оголились кусты, лес стоял темный, нетронутый, шумели и гнулись вершины, а внизу был покой и давняя, нерушимая тишина. Лишь за кекуром стучали топоры, слышался треск падавших деревьев. Рубили палисады, из гладких, двадцатисаженных бревен строили крепостную стену. На макушке утеса желтели венцы нового дома правителя. Кончался тысяча восемьсот шестой год...

Баранов медленно шел, обходя вросшие в землю скалы, переступая трухлявые стволы. Часто он останавливался, глядел вверх, но сквозь переплеты ветвей не было видно просвета. Только у небольшого ключа, бурлившего на камнях, стало светлее, мерцала над лесом вершина горы. Узкая поляна с порыжевшей травой, хилыми лиственницами окружала ключ. Из него поднимался пар. Здесь находился, как и много лет назад, горячий источник.

Баранов присел на камень, горстью зачерпнул горячей воды, напился, на минуту опустил тяжелые веки. Однотонный шум леса, плеск ручья, благотворная тишина...

Внезапно правитель вздрогнул, открыл глаза. Прямо против него, за кустом кедровника стоял индеец. Он был до пояса голый, грубо размалеван желтой краской. Яркая маска, вырезанная из сердцевины тополя, скрывала лицо, жесткие волосы связаны на макушке ремнем. Индеец был из враждебного племени тлинкитов и вышел на боевую тропу. Это Баранов узнал по татуировке.

Побежденные не сдавались. Несколько дней назад на вырубках нашли убитыми четырех алеутов, не досчитывалось много байдар. Кусков ушел на поимку, сжег две деревни. Некоторое время нападения не повторялись, но, как видно, индейцы знали все, что происходило в крепости, и снова собирались напасть врасплох.

Прежде чем Баранов успел что-либо предпринять, над плечом у него пропела стрела и, звякнув железным наконечником, подскочив, упала на камни. В тот же миг индеец снова натянул тетиву лука.

Правитель не испугался. Под рубашкой он всегда носил кольчугу и решил теперь использовать свое преимущество перед нападающим. Пусть индейцы убедятся в его неуязвимости. Это будет лишним уроком для Котлеана. Баранов поднялся с камня, распахнул полы кафтана.

— Стреляй, — сказал он спокойно. — Твои стрелы меня не убьют!

Но внутренне он напряженно ждал. Кольчугу на таком близком расстоянии ему еще не приходилось испытывать.

Индеец пустил стрелу. Удар был настолько силен, что Бараков качнулся, но сразу же выпрямился и с усмешкой посмотрел на индейца. Стрела ударила по латам и, обессиленная, свалилась в траву.

Ошеломленный воин уронил маску. Выражение страха исказило на мгновенье его резкие, суровые черты. Он что-то крикнул и, быстро нагнувшись, схватил лежавшее у его ног ружье.

Кольчуга защищала от стрел, пули ее пробивали. Однако Баранов не отступил. Щеки его побелели. Придерживая больную руку, глядел он большими светлыми глазами в упор на противника. Но индеец не выстрелил.

Ломая кусты, на поляну выбрался Гедеон. Он шел прямо на индейца, не выбирая дороги, прямой, огромный, черный. В высоко поднятой руке монах держал сорванный с груди крест. Искры безумия блуждали в темных, расширенных зрачках.

— Бог православный... Бог вездесущий... Бог единый...

В ужасе воин припал к земле и с криком исчез. Монах продолжал двигаться. Затем, не видя больше индейца, остановился, бессмысленно глянул по сторонам и вдруг, далеко швырнув крест, упал на камни.

Баранов поднял крест, положил рядом с Гедеоном. Еще дрожали руки, но он уже забыл о пережитой опасности. Монаха в таком состоянии Баранов видел второй раз: после взятия крепости, возле трупов детей, и вот теперь...

Пятнадцать лет назад Гедеон, в то время богатый горный заводчик Геннадий Шипулин, в припадке безумия задушил жену. Поправившись, бросил все — заводы на Урале, поместья, родню и ушел в монастырь. Исступленным постом, истязаниями и молитвами пытался вытравить неутихающую боль. Припадки повторялись и в монастыре. Часто забирался он в покинутую церковь и по несколько суток лежал на холодных каменных плитах, иной раз с трудом отыскивали его в лесу или у озера. Слух о нем шел по всей округе. Синоду представили Гедеона подвижником, и безумный монах был направлен в колонии миссионером. Так он попал к Баранову.

Во время перехода из Кадьяка на Ситху Гедеон сидел неподвижно на палубе, в дни штормов молился и ничего не ел. Ночью, чтобы не мешать Павлу читать, уходил на бак и, прислонившись спиной к мачте, глядел на звезды. Он вел себя спокойно и тихо, и только здесь на берегу вспышки безумия снова вернулись к нему.

Баранов подождал, пока монах очнулся, помог ему встать. Молча вышли они из леса. Над бухтой скоплялся туман, в молочной мути тонули острова, стих ветер. Из крепости попрежнему доносился разноголосый шум, пылали на берегу костры.

Гедеон остановился и долго смотрел на пролив. Затем неожиданно обернулся, поднял голову.

— Пусти, — горячо сказал он правителю. — Пойду к диким. И рабу дано познать слово Христа.

Баранов поправил на больной руке повязку, застегнул полы одежды. Три года подряд просил он Санкт-Петербург прислать грамотного, дельного монаха, не сутягу и пропойцу, каких направляли в колонии. «Ученого и смиренномудрого священника, не суеверного и ханжу», писал он еще Шелихову. Учить слову божию и слову земному... И снова просьба осталась неудовлетворенной. Безумный монах не годился для его планов. Но поселения не могли больше оставаться без церкви и священнослужителя. По крайней мере Гедеон хоть не пытался ему мешать.

— Руби церковь! — ответил Баранов. — Богу не пристало в палатке жить. — И отойдя несколько шагов, добавил уже мягче: — Пришлют другого попа — отпущу. Такова твоя фортуна. А без церкви нельзя. Россия тут строится.

Монах ничего не ответил и молча свернул к поселку. А вечером, принимая рапорт начальника караула, Баранов узнал, что Гедеон захватил топор и вышел из крепости.

Всю ночь слышались удары в лесу. Это монах рубил сосны для будущего храма. Гулкое эхо пугало зверье, ревел потревоженный сохатый.

2

Все эти дни Павел был занят на берегу. Закладывали верфь. Правитель сам хотел строить небольшие суда, чтобы не платить бешеные деньги иноземцам. На «Неве» прибыл опытный корабельный мастер, и правитель хотел построить двухсоттонный клипер для постоянных рейсов в Охотск. Корабль «Юнона», купленный при Резанове, обошелся слишком дорого, да и ушел вместе с Резановым в Россию. На корабле отправились и опытные офицеры Хвостов и Давыдов, поступившие на службу Компании.

Такелаж на судах был гнилой. Баранов и Кусков когда-то самолично мастерили его из снастей «Св. Ольги» — двухмачтового брига, сожженного за ветхостью. Для прочности вплетали китовый ус, но шкоты и фалы рвались, лопались старые, латанные паруса. До сих пор якоря доставляли из Иркутска, распиленными на части. Везли целый год на сотнях коней через тайгу, каменные хребты, топи. Доставленные куски якорей сваривались в Кадьякских кузнях, и часто якорные лапы отваливались во время первого же шторма.

— Поставим литейню, — мечтал вечерами Павел. — Якоря станем ковать, ядра лить.

Он откладывал книжку, ходил по скрипучему полу недостроенной горницы первого этажа. Сюда они перебрались с Барановым из палатки. Оплывала свеча, трещал фитиль, шатался в углу органчик, привезенный Лисянским. Тускло отблескивала золотая рама картины на грубой бревенчатой стене.

Взбудораженный, в расстегнутом сюртуке Павел шагал по комнате, улыбаясь и хмурясь. Красные пятна на скулах становились заметней, блестели темные, продолговатые глаза. После взятия крепости и посещения Резанова он снова стал прежним, увлекающимся и деятельным, каким его знал Баранов раньше. До полуночи читал, чертил планы, что-то высчитывая, и утром чуть свет уже торчал на берегу рядом с неторопливым корабельным мастером.

Правитель отрывался от толстой счетной книги, втыкал в песочницу гусиное перо и молча глядел на крестника. Пытливые глаза его еще больше светлели, на лбу расходились складки. На некоторое время он забывал о бесчисленных делах и заботах и о главной тревоге — насчет продовольствия. Лещинский, посланный с кораблем в Якутат, до сих пор не вернулся, а запасы, привезенные Резановым из Калифорнии, уже иссякли, тем более, что пришлось поделиться с экипажем «Юноны».

Но Баранов не говорил об этом никому. Незачем до поры будоражить людей. Он неторопливо обходил форт, проверяя караулы, зорко и напряженно вглядывался в темень леса, в мерцающее море.

Новая крепость днем и ночью охранялась стражей. В будках по углам палисада стояли дозорные, двое дежурили у самой воды. Подальше от берега покачивалось на воде судно. Там хранился порох. На каменном острове нельзя было выдолбить погреб.

«Крепость крепка караулом», — говорил Баранов, и, хотя индейцы не появлялись возле блокгауза, небольшой гарнизон из промышленных всегда был настороже. На столбе у флагштока висел корабельный колокол. Гул колокола извещал об опасности. Тогда все спешили в блокгауз. Запирались ворота, наружный караул укрывался за стенами. На доставку бревен из леса, рубку дров, промышленные и алеуты ходили с мушкетами, копьями. Баранов сам проверял вооружение.

Кроме зерна и других припасов, Резанов привез из Калифорнии ром. Иногда промышленные напивались, случалось, что напивались и алеуты, и женщины. Баранов не мог отказать в продаже рома и хотел только поскорее избавиться от него. Однако Компания не пожалела места в трюме — бочонков с ромом было много.

Чтобы не быть застигнутым врасплох, правитель изредка проверял стражу. Он выносил во двор котел, наполненный даровым ромом, и когда люди валились с ног, устраивал тревогу. Если промышленный не мог даже доползти до своего поста, но оружия не выпускал, Баранов назавтра благодарил его.

— Коли пьяный лежит с мушкетом, — говорил он, —дикий пострашится тронуть. Подумает, что притворяется. А ежели без оружия, убьет.

Потерявших оружие приказывал беспощадно сечь. Ни Павел, ни корабельщик в выпивках не участвовали. Павел с удовольствием выпивал полкружки, затем весело принимался за чертежи, а мастер аккуратно сливал свою долю в дубовую баклажку, прятал ее под сваи. Дорогая штука, жалко даже пить.

К концу января киль будущего судна лежал между упорами. Из самого крепкого дерева делали шпангоуты. Плотничья артель достраивала казарму, обширный амбар для пушнины, провиантский магазин. Над домом правителя выводили трубы. Море стало бурным, часто шел снег, но бухта не замерзала. Залив круглый год был пригоден для плавания.

Баранов ежедневно приходил на верфь. Заложив руки за спину, простаивал у остова корабля, потом снова шел к крепости, в лес, на берег, где намечался поселок и где клали фундамент церкви. Весь лес на божью храмину был срублен Гедеоном.

Правитель держался, как всегда, ровно, тихо, изредка хмуро шутил, но когда кругом никого не было, вынимал из кармана подзорную трубу и долго разглядывал серый, вздымающийся вдали океан.

Посланные в Якутат за продовольствием не возвращались, а вся надежда была на них. Не появлялся и Кусков, отплывший на «Ростиславе» искать новые лежбища морских бобров. Напуганные людьми драгоценные стада ушли к северу.

О своем беспокойстве Баранов попрежнему не говорил никому. Сам выдавал провизию, обходил работы, вел ежедневный журнал, проверял сторожевые посты. А потом взбирался на голый, высокий утес, наводил трубу. Ветер трепал полы его ватного кафтана, шевелил концы черного платка, завязанного под подбородком. К медному ободку стекол примерзали брови... Корабля с продовольствием не было.

Первую весть принес Лещинский. Это случилось утром. Всю ночь дул норд, нанесло снега, холодные волны, шипя, растекались по гальке, выкидывали мерзлые водоросли. Баранов только что спустился со скалы. Засунув озябшие пальцы в рукава, он медленно брел вдоль утеса, обходя длинные, набегавшие на берег языки волн. Стук упавшего камня заставил его насторожиться. Правитель глянул вверх. Снова посыпались камни, а потом показалась медленно двигавшаяся фигура.

Баранов узнал приближавшегося человека и понял, что произошло несчастье.

— Лещинский! — сказал он хрипло. — Где судно?

Лещинский упал на одно колено и несколько секунд молчал.

— Сударь, — выговорил он, наконец, отрывисто и тихо. — Якутатского заселения больше не существует... Все изничтожено. Корабль, редут, люди... даже дети умерщвлены...

Шатаясь, он поднялся с колена, оперся о каменный выступ скалы. Узкие плечи его были опущены, капюшон меховой парки сполз на спину, обнажив круглый, выпуклый лоб с прилипшим завитком волос, бледные, бескровные веки.

Баранов не сделал ни одного жеста, не произнес ни одного слова, пока Лещинский рассказывал. Несколько сот тлинкитов напали ночью на поселок, перекололи защитников форта, сожгли корабль и лабазы с мукой, приготовленной для Ново-Архангельска. Удалось бежать только Лещинскому и рулевому. Много дней носило их на опрокинутой шлюпке по морю, матрос утонул, а Лещинского подобрала китобойная шхуна. Капитан доставил его в соседнюю бухту. Верст пять отсюда, за мысом.

Когда Лещинский кончил, правитель молча отошел в сторону. Повернувшись к ветру лицом, не мигая, глядел на залив, на темные береговые скалы. Всплески разбившихся волн порой взлетали выше утесов, белая пена оседала на камнях. Океан отступал, затем обрушивался снова и снова на берег. Но все так же стояли скалы.

Второй раз нанесен удар. И это произошло теперь, когда, казалось, фортуна повернула, наконец, к нему свое лицо.

Лещинский негромко кашлянул, но Баранов уже очнулся, спокойно, как всегда, поглядел из-под нависшего лба на вестника несчастья. Только над переносицей, словно трещина, залегла глубокая складка.

— Веди на шхуну! — заявил он коротко.


ГЛАВА 5

1

Лука Путаница нашел баклажку с ромом. Корабельный мастер забыл прикрыть ее стружками, и слонявшийся по верфи промышленный набрел на похоронку. Лука принюхался, постоял и, строго вздохнув, сунул посудину под балахон. Затем ушел в скалы. Сперва он хотел только немного отпить, а баклажку поставить обратно — вечером итти в караул, но, хлебнув кружки две, передумал. Ром он спрячет в лесу, в тайном месте, и каждый день будет наведываться. Потом Лука взгрустнул, выцедил еще с полкружки, обсосал закапанный клок бороды, сел на гнилую лесину. Все люди, как люди, все вольные. А он приперся в Америку с бабой. И добро бы по своей охоте. Баба потащила казака добывать удачу...

Лука плюнул, снова приложился к баклажке, хмыкнул, вспомнив, как громадная Серафима при нападении индейцев на стан схватила двоих из них и стукнула лбами так, что они упали в беспамятстве... Лука умилился. Костлявая, широкогрудая, в мужском кафтане, с подобранным сарафаном выше волосатых икр, жена тащила его на спине через болото, отстреливаясь из пистолета. Только выбравшись на безопасное место, заголила бедро и вырвала медный, многозубый наконечник с обломком стрелы... Била, когда напивался. Зато ночью, в ласковую минуту, лежала тихая, покорная...

Лука совсем опьянел, начал петь. Он брел между корней деревьев, проваливался в трухлявую гниль, садился на подмерзший, присыпанный снегом, хрустевший мох. Сперва пел негромко, озираясь и прикрывая ладонью рот, потом осмелел. Но петь надоело. Несколько раз пробовал спрятать опустевшую наполовину баклажку. Однако сразу же доставал и, кому-то грозясь пальцем, шел дальше.

Наконец, он выбрался на опушку леса. Сквозь расщелины утесов, виднелось неспокойное море, шелестел прошлогодней травой ветер, сдувая снежную пыль, но под скалами было тихо, тепло. Лука уселся на камнях, потянулся к баклажке и, не найдя ее, выругался, попытался встать. Потом громко запел и уснул.

Проснулся он поздно. Тускнел на вершинах снег, вдоль горизонта протянулась зеленая полоса, гуще, темнее казался лес. Стало холодно, одубела залитая ромом, свалявшаяся бороденка.

Лука оглянулся, поскреб щеку. Запах спиртного прояснил память. При виде незнакомых мест, промышленный забеспокоился, хотел подняться, но в следующую минуту снизу, сквозь плеск прибоя, донесся стук весел о борта лодки, голоса. Затем в просвете между скалами он увидел небольшой корабль с зарифленными парусами, несколько индейских байдар.

Лука окончательно протрезвел, подполз ближе к щели. Теперь он отчетливо разглядел и лодки, и стоявшее на якоре судно. Корабль был не компанейский: такой высокой кормы русские не строили. Стоял он недалеко, у скал; видно было, что капитан хорошо знал бухту.

Тяжело нагруженные индейские лодки, глубоко зарываясь в волну, шли к берегу. Две пироги качались возле самого борта. На них копошились люди. Ни криков, ни стрельбы. Лука, подумавший сперва о нападении диких, недоумевая, глазел на необычайное зрелище.

Внизу опять послышался говор, затем пыхтенье людей, тащивших что-то громоздкое. Лука опасливо перекрестился. Он понял, что спьяна забрался прямо в индейское становище, и несколько минут сидел неподвижно, стараясь даже не дышать. Однако любопытство превозмогло. Осторожно раздвинув сухую траву, он высунулся из-за камня. Индейцев уже не было. Только лежала вытащенная на береговой песок шлюпка с веслами.

Лука почесал бороду, раздумывая, что делать дальше, и снова услышал голоса. Это причаливали остальные лодки. На дне каждой лежал длинный ящик, обвязанный накрест веревками, на досках виднелись какие-то знаки. Десятка полтора воинов сопровождали кладь.

Индейцы неумело взвалили ящики на плечи, спотыкаясь, потащили вверх по тропе к лесу, куда ушла первая партия. Берег опустел. Забыв осторожность и страх, Лука ползком двинулся в лес, определял направление индейцев по голосам. Чужой корабль, непонятные ящики распалили воображение. Ему казалось, что в ящиках индейцы несут золото. Ходили слухи, что у диких его видимо-невидимо и что все их боги в человеческий рост отлиты из золота и, серебра.

Лука подмигнул сам себе, представив удивление Серафимы. Уж он тогда ей покажет, кто в доме хозяин! Но тут же вспомнил белые, чистые, с узловатыми тяжелыми пальцами руки жены и сразу подумал о возвращении. Его наверняка уже хватились — скоро итти в караул. Не явится во-время — высекут с барабанным боем посреди площади.

Лука вздохнул и повернул обратно. Может быть, правитель не станет серчать, когда узнает про судно и про индейцев. Чтобы поскорее выбраться на опушку, Лука свернул влево, к поросшему кустарниками бугру, за которым открылся водный простор. Второпях он не разобрал направления, вышел совсем в противоположную сторону. Лука негромко ругнулся, вытер шапкой вспотевший лоб. В это время он заметил под камнем разворошенный мох, недавние следы на снегу, а чуть дальше — угол одного из привезенных ящиков.

Стараясь не шуметь, поминутно оглядываясь, он оттянул доску, просунул руку в таинственный ящик. В ящике лежали ружья.

Лука опустил доску, встревоженный сел на землю. Некоторое время он пытался что-то сообразить. Затем подобрал полы вымазанного в грязи балахона и заторопился к крепости.

2

Баранов и Лещинский пробирались между камнями. Правитель шел впереди и больше ни о чем не расспрашивал. На месте узнает сам. За много лет трудной, напряженной жизни он привык доверять только самому себе. Весть о разгроме Якутата, основной базы, на которую он рассчитывал, чтобы продержаться до будущей осени, гибель корабля, людей — это было новое поражение, может быть, самое значительное. Продовольствие кончалось, маленькую крепость со всех сторон окружали враги.

Далеко впереди показались очертания бухты. Баранов знал ее. Несколько лет назад, составляя описание острова, заходил туда на шлюпке. Он остановился, подождал Лещинского.

— Там? — спросил он.

Лещинский молча кивнул. Он так устал за этот двойной переход, что был не в состоянии отвечать. Пот слепил глаза, дрожали ноги, нестерпимо хотелось пить. Но он крепился.

Уже начинало темнеть. Баранов недовольно подумал, что даже не предупредил Павла о своем уходе. В крепости могут поднять тревогу. Он нетерпеливо обернулся к отставшему Лещинскому. Тут-то и появился из леса Лука.

В подоткнутом балахоне, без шапки, с натыканными за ворот ветками кедрача для маскировки он был похож на чучело. Он что-то бормотал, кланялся и только спустя некоторое время связно рассказал о своем открытии.

Баранов выслушал его спокойно. Осмелевший Лука собирался еще приврать, как за ним гнались индейцы, а он перехитрил их всех, но правитель поднялся с упавшей лесины, на которой сидел, вынул пузатые оловянные часы,

— В девять будем с отрядом там, где видел лодки, — заявил он, открывая ногтем массивную крышку. — Скажешь про все Павлу. Только ему одному... Пускай наберет тебе караульных. Коли в девять часов не примечу ракеты с берега, прогоню через строй по военному артикулу. Иди!

Когда Лука скрылся на спуске, Лещинский подошел к Баранову.

— Господин правитель, — сказал он взволнованно. — Прошу наказания... Пил, ел, ничего не ведал. Злодеям доверился.

Не слушая его, Баранов стоял на одном месте, сосредоточенно растирая пальцами душистую ветку хвои.

— Будет, — заявил он, наконец, недовольно. — Не на своем судне плавал. Иди вперед, кличь шлюпку!

Но лодку со шхуны вызывать не пришлось. Когда они подошли к тому месту, о котором говорил Лука, на берегу все еще находилось несколько берестяных пирог, хотя индейцев не было видно. Правитель уверенно спихнул ближайшую пирогу на воду, поднял длинное двухлопастное весло. Второе взял Лещинский.

Высокий корпус шхуны с косо поставленными мачтами четко вырисовывался на светлом краю вечереющего неба. Ветер переменился, дул с берега, и волнение в заливе улеглось. Легкая пирога быстро приближалась к кораблю.

На палубе, казалось, никого не было, но едва пирога поравнялась с кормой, оттуда упал конец троса, а из-за досчатого резного парапета показался тощий, высокий человек с удивительно узким лицом. От обрубка правой руки тянулась к поясу длинная железная цепочка.

Человек подошел к самому борту, наклонился, затем резко и сильно постучал остатком руки по широкому планширю. Появившийся матрос кинул в пирогу веревочный трап. Все это произошло в полном молчании, никто не произнес ни слова.

Баранов поднялся на палубу первым, не спеша приложил два пальца к меховому околышу шапки.

— Шкипер? — спросил он по-английски, разглядывая однорукого.

Не отвечая, тот стукнул два раз по планширю. Матрос ушел. Лещинский прислонился к борту.

Баранов снова посмотрел на капитана, заложил по привычке руки назад.

— Шкипер О'Кейль. Шхуна «Гром». Филадельфия? — сказал он раздельно и вдруг открыто, весело улыбнулся. — Наслышан о тебе, капитан, крепко наслышан. Почитай всех китов выловил, всех соперников перестрелял.

— Господин губернатор?

— Кличут и так.

Баранов усмехался, но глаза его внимательно и зорко следили за одноруким капитаном. О'Кейль повернул к нему серое, узкое лицо, с двумя глубокими, словно прорезанными вдоль щек морщинами, достал из кармана ключ, открыл дверь, выходившую на палубу.

В каюте было темно. Капитан зажег свечу. Баранов увидел скрипку, лежавшую на койке, огромное, во всю стену, железное распятие, а рядом — волосы женщины, заплетенные в две светлые косы. Шхуна кренилась, вытягивалось пламя свечи, медленно раскачивались из стороны в сторону косы.

О'Кейль убрал скрипку, жестом указал правителю место на койке. На Лещинского не посмотрел. Тот остался стоять возле порога.

Но Баранов не сел.

— Слушай, О'Кейль, — сказал он неторопливо, словно обдумывая каждое слово: — когда дикие напали на Михайловский редут, твое судно находилось поблизости. Ныне — у Якутатского поселения. Непостижимо.

Баранов говорил простодушно, глядя прямо в лицо шкипера.

— Может, стар я стал, худо соображаю. Однако после разгрома аглицкого форта тебя тоже называли... Покажи мне, мистер, свой груз.

Это было почти обвинение, и Лещинский невольно зажмурился. О'Кейль еще никому не позволял говорить с собой подобным образом. За вежливый намек китайских властей о контрабанде он убил своей культяпкой таможенного надсмотрщика. Шкиперу обошлось это в десять тысяч пиастров.

Однако ничего не произошло. Баранов попрежнему стоял, опираясь о стол. Шкипер молчал. Лицо его в сумраке каюты не было видно. Наконец, правитель перестал усмехаться, вынул часы, туже подвязал концы черного платка.

— Тут, сударь мой, земля российского владения, — сказал он уже строго. — Надлежит сие помнить. Всякому суднишку стать на якорь мое дозволение требуется... Дай-ка огня.

Не торопясь, он снял с подставки большой фонарь с коваными железными узорами, сунул туда свечу.

— Ну, мистер, веди в трюм!

Лещинский снова ожидал удара, выстрелов, яростного крика, какой приходилось слышать ему во время перехода, но и на этот раз шкипер оставался спокойным. Казалось, он прислушивается к самому себе. Впервые за много лет натолкнулся он на волю, которая была сильнее его. Он шагнул к правителю, взял у него из рук фонарь, поставил на стол.

— Там порох, — сказал он почти равнодушно. — Тридцать бочонков пороху.

И, обернувшись к двери, с силой распахнул ее своим обрубком.

— Лодка у борта, сэр. Через пять минут я могу передумать.

Ни один мускул на лице Баранова не шевельнулся. Словно он этого ждал. Он вынул еще раз часы. Срок, назначенный Луке, уже прошел. Как видно, Лука еще не добрался до крепости. Правитель нахмурился, достал из кармана сложенный вчетверо синеватый бумажный лист, оторвал половину. Сейчас шкипер был сильнее. Чтобы порох не достался индейцам, нужно купить эти бочонки и дать двойную цену. Ничего не поделаешь... Он обмакнул гусиное перо, торчавшее в щели обшивки, старательно написал несколько строчек, расчеркнулся.

— Выгружай порох, — сказал он угрюмо. — Плату получишь в Кантоне, у менялы Тай-Фу. Тут три тысячи испанских пиастров. Твоя взяла. Только в другой раз... — Баранов на минуту умолк, потрогал подбородок. — Подумай, когда захочешь притти сюда... — Океан хоть велик, да берега становятся тесными.

Положив расписку на стол, Баранов, не оглядываясь, вышел из каюты. Весь переезд молчал, сидел не двигаясь. Греб один Лещинский.

Было темно и холодно. Водяные брызги обдавали лицо, промокли спина и ноги. Но Баранов не замечал стужи. Русские корабли приходили, тогда он чувствовал опору. А теперь снова жестокость и страх — единственная его сила...

На утро Лука много раз терял сознание под тонкими, хлесткими шпицрутенами, вырезанными из китового уса. Он опоздал притти с отрядом на два часа. Баранов сам руководил экзекуцией и даже не пошел проверять доставленные О'Кейлем бочонки. А позже решительно заявил Павлу, чтобы собирался на последнем суденышке в Калифорнию. Может быть, посчастливится дойти.

— Отдашь испанцам бобров, привезешь продовольствие, — сказал он, глядя на оплывающий воск огарка. — Через месяц начнем дохнуть с голоду.


ГЛАВА 6

1

Придерживая уползавшую тетрадь из толстой шершавой бумаги, часто останавливаясь, — бортовая качка усилилась, — Павел медленно писал в корабельном журнале: «Ветр брамсельный. Облачно. С выпадением снега. Паруса имели гафель, фок-стаксель и кливер. Воды в боте 7 дюймов. Рапортовано о команде благополучно...»

Весь день дул попутный норд-вест. «Ростислав» шел с зарифленным гротом, судно больше не прижимало к берегу. Очертания земли смутно темнели на горизонте. Рано утром покинули Ситху. Пять тысяч бобровых шкур были уложены в трюм, бочонки с пресной водой, несколько оставшихся мешков сухарей. Ночью шел снег, на белой береговой полосе чернели фигуры провожающих. Баранов сошел с корабля последним.

— С богом, Паша, — сказал он неторопливо, под суровым, насупленным взглядом скрывая нежность. — Поспешай! Коли ветр будет, за месяц доплывешь. Разговоры поведи с монахами. Тамошние миссии большую власть имеют. Сам вицерой[4] испанский хлеб у них торгует. Всевозможную бережливость в делах соблюдай, однако не скупись. Русские не сквалыжничают, и благоприятное понятие о нас поперед всего.

Он еще раз проверил шкоты и фалы, осмотрел четыре небольшие пушки, установленные на палубе, крюйт-камеру — тесный дубовый закуток в дальнем уголке трюма.

На берегу толпились почти все обитатели крепости. Люди знали о якутатском бедствии, знали о рискованном походе «Ростислава». Плавание зимой на одномачтовом судне было тяжелым и опасным. Даже Лука выбрался из казармы. Тщедушный и тощий, он через два дня после порки уже поднялся и развлекал звероловов враньем о своих приключениях. Помог ему и ром, присланный Барановым через Нанкока. Лука и князек напились, а потом хвастались друг перед другом, пока не заснули возле пустой баклажки.

Гедеон стоял в стороне, на обледенелом голыше-камне. Мятая скуфья монаха покрылась изморозью, серебристая парчевая дорожка непривычно белела поверх темной рясы. Он отслужил молебен и, не снимая епитрахили, пришел из недостроенной церкви прямо на берег. Стояла на пристани и Серафима. Укрывшись медвежьей шкурой, в длинном холщевом сарафане, высокая, сильная, она глядела поверх голов провожающих на белые гребни волны. В черных широко открытых глазах затаилась тоска.

Павел закрыл журнал, положил в сундучок, где хранились мореходные инструменты, сел, устало распрямил спину. Каютка маленькая, стоя не поднять головы.

Вахта его кончилась, сейчас наверху Лещинский, но Павел не ложился. Первое самостоятельное плавание, трудный, нехоженный путь. Опасности не страшили, привык к ним с тех пор, как научился ходить. Хотелось справиться, показать пример старым, опытным воинам. Многие из них все еще недоверчиво косились. А ему казалось, что он один способен выполнить такую задачу. Беспокоило его другое. Последние дни он видел, что Баранов почти не говорил, ходил согнутый, угрюмый. Ночью просыпался, шарил под подушкой, где лежали ключи от лабаза, долго ворочался. Наказания за проступки усилились. Страх перед правителем нарастал, иной раз трепетали даже привычные к жестокостям охотники.

Начинался скорбут. Больных уже было больше десятка. Чтобы заставить двигаться, правитель придумал для них занятие: прокладывать дорожки в неглубоком снегу. По двое, держась за руки, брели они от столба во дворе крепости, оставляя на пушистой белизне неровные, петляющие следы. На постройке церкви и на верфи работало теперь вдвое меньше людей. Гедеон таскал самые тяжелые бревна, уходил всегда последним... Снова вблизи крепости появились индейцы. Шопотом передавалось известие, что ночью видели за мысом огни неизвестного судна...

В тонкие стены била волна, скрипела мачта. Сквозь плохо пригнанную дверь каюты прорывался ветер, слышно было, как свистел в снастях.

Павел развернул карту, долго глядел на ломаную линию материка, на рифы и островки, помеченные вдоль всего берега. Карта была неточной, промеров никто не делал, близость земли увеличивала опасность плавания. Вчера ветер прижал судно настолько близко к островам, что пришлось несколько раз менять курс, чтобы не попасть в береговое течение. Вся команда, Лещинский и Павел не отдыхали ни минуты.

Лещинский советовал выйти подальше в море. Если заштилеет, сильная зыбь погонит на камни, тогда нельзя будет лавировать и крушение неизбежно. В плавание напросился он сам. Когда-то, служа еще компании Ласточкина, ходил на бриге до Ванкуверовых островов. После гибели Якутата, истории с О'Кейлем Лещинский держался понуро, говорил тихо и печально, словно потерял близких.

Целый час просидел Павел в каюте над картой. Придет время, он закончит корабль, сделает промеры, составит настоящую карту, свою, русскую, пошлет в Санкт-Петербург. «Штурман Павел Прощеных», — прочтут в Адмиралтейств-коллегии. А в навигаторских классах по ней будут решать задачи кораблевождения у далеких, неизведанных земель.

На мостике было мокро и холодно. Судно зарывалось форштевнем в серо-зеленые волны, верхушки их заливали палубу. Ветер был попрежнему ровный, поднялись и посветлели тучи. За сутки прошли всего двадцать немецких миль. Теперь попутный ветер поможет наверстать упущенное. Павел приказал убрать рифы на гроте.

— Команду подает вахтенный начальник, — спокойно сказал стоявший у румпеля Лещинский.

Павел живо обернулся, посмотрел на него и вдруг покраснел. С первого раза не понравился ему покорный, со скрытой насмешкой, круглолобый Лещинский.

— Здесь только один начальник, сударь! — ответил он сухо и отошел в сторону.

С полной оснасткой «Ростислав» взял круче к ветру. Волны обдавали его пузатую палубу. Намок и обледенел до половины кливер. Земля теперь виднелась совсем близко. Ветер усилился.

После полудня встретили стадо морских котиков. Поздней осенью они покидают лежбища, уходят в море. Громадная серая масса колыхалась до самого горизонта. Протяжный, несмолкающий рев заглушал посвисты ветра. Впереди стада отдельно держались котики-«секачи» — старые крупные самцы.

Вся команда столпилась у борта. Зрелище было привычное, но всегда волнующее: дорогой зверь, бесчисленное богатство. Низенький боцман с морщинистым красным лицом громко сопел, то и дело вытирал ладонью волосатую шею. Один только Лещинский не поддавался общему возбуждению. Он глядел на прояснявшуюся каемку неба вдали, хмурился. Крик котиков предвещал ненастье. Раза два, не выпуская румпеля, доставал из-за пазухи зрительную трубу, торопливо оглядывал пустынный океан.

Неожиданно пошел снег. Густая пелена скрыла все вокруг, не стало видно даже парусов. Где-то позади замирал рев котиков. Скрипела рея, глухо плескались волны, свистела колючая снежная крупа.

Павел не сходил с мостика. Натянув на голову капюшон парки, он стоял рядом с Лещинским, стараясь разглядеть берег. Но в белесом снежном куреве ничего не было видно. Единственное, что оставалось сделать, — уклониться от, курса на запад.

— Отдать кливер! — крикнул он, не глядя в сторону Лещинского. Тот с самого утра советовал выйти подальше в море. Но Павел тогда его не послушал.

Ветер вырывал из рук мокрую тяжелую холстину, два матроса с трудом тянули обледенелый шкот, носовая волна сбивала с ног. Однако судно послушно легло на другой галс и, переваливаясь, почти черпая бортом воду, круто повернуло в открытое море.

Через два часа снег прекратился. Но берега попрежнему не было видно. Ветер стал резче, порывистей. Тучи плотно укрыли небо, и только на самом краю обозначался узкий просвет.

«Ростислав» лег на прежний курс. Павел сменил у румпеля Лещинского, приказал обколоть со снастей и палубы ледяную кору. С беспокойством следил за надвигающейся непогодой. Ветер дул теперь неровно, то затихая так, что повисали паруса, то снова усиливаясь с каждым порывом. Волны становились длиннее и выше.

— Шторм будет, Павел Савелович, — обеспокоенно сказал боцман. — Отстояться бы.

Павел сам думал о бухте. Но берега были неизвестны, близился вечер. До темноты все равно не отыскать стоянки.

— Обогнем мыс, — ответил он коротко и облизал соленые от морской воды губы.

Придерживаясь за трос, боцман спустился с мостика. В его молчаливом уходе Павел почувствовал осуждение. Старый моряк не надеялся на молодого командира. А Лещинский, тот явно не хотел покидать румпеля. Павел опять покраснел, ему стало жарко. Откинув мокрую прядь волос, крепко держась за румпель, он впервые с тревогой огляделся.

Быстро темнело небо. Давно пропала на горизонте светлая полоса. Ветер как будто стал тише, но волны уже достигали низких, нависших над морем туч. Шипевшие пеной гребни становились прозрачными. Тяжелее и медленней поднималась палуба, порывисто уходила из-под ног. Павлу вдруг захотелось вернуть боцмана, посоветоваться со стариком, плававшим здесь не первый раз, но гордость, боязнь показаться неопытным удержали его. Он вытер подкладкой кафтана лицо, нагнулся к компасу.

— Парус! — неожиданно крикнул марсельный, крепивший на рее блоки. Обхватив ногами балку, матрос повис над пучиной, возбужденно размахивая свободной рукой.

Павел поспешно обернулся. Суденышко вскинулось на вершину волны и справа по борту открылось белое пятно парусов. Спустя некоторое время можно было различить и судно. Это была шхуна с косо поставленными мачтами, идущая тем же курсом.

Шхуна приближалась. Выкрашенная в черный цвет, без единого светлого пятнышка на узком, длинном корпусе, она напоминала военный корвет. Белизна парусов подчеркивала его строгие, четкие линии. Судно шло с полной оснасткой, быстро приближаясь к «Ростиславу».

В первую минуту Павел обрадовался. Океан не был пустыней, надвигавшийся шторм не казался страшным. Но с каждым кабельтовым, уменьшавшим расстояние между кораблями, неясное беспокойство овладевало Павлом. Шхуна шла в полном безмолвии, без флага, без обычного оживления на палубе. Словно молчаливый призрак.

Павел приказал поднять свой флаг. Трехцветное полотнище взвилось над мачтой, затрепыхало по ветру. Шхуна не отвечала.

— Зарядить пушки! — скомандовал Павел и увидел, как суеверно перекрестился боцман.

Шхуна продолжала приближаться, уже отчетливо видна была на носу под бушпритом резная деревянная фигура... Водяной вал вскинул русское суденышко. В ту же секунду сверкнул над шхуной огонь, ядро разворотило борт «Ростислава».

Павел упал, но сразу же поднялся, ухватил румпель. Худшие опасения подтвердились.

— Отдай шкоты! — закричал он высоким мальчишеским голосом. — Все наверх!

С окровавленным лбом, — падая, он содрал кожу с виска, — дрожа от возбуждения, Павел налег на румпель, пытаясь круто повернуть судно. Ему это почти удалось. Второе ядро угодило в море. Бот лег бортом на воду и, скрипя обшивкой, тяжело поднялся. Однако шхуна без всяких усилий повторила маневр, новое ядро сорвало кливер с «Ростислава». Мокрая холстина грохнулась вниз, повисла на искалеченном борту. Потом ее унесло в море.

Цепляясь за изорванные снасти, за палубу, боцман пробрался на мостик. Упавшей реей ему переломило ногу, ушибло спину. Старик ухватился за трос, вытер кровавую слюну.

— Не уйти, — сказал он, с трудом шевеля губами. — Выкидывайся на каменья... Корсар это... Кончит...

Лещинский оттащил потерявшего сознание боцмана в каюту.

Павел видел, что «Ростиславу», действительно, не уйти. Но сдаваться он не собирался. Все надежды Баранова, оставшихся на Ситхе людей были обращены на этот маленький бот, на него, Павла. Гнев и ярость охватили его. «Напасть на русское судно, в русских водах!»

Он торопливо огляделся. Огромная водяная степа подняла бот, с высоты ее виден был почерневший океан и совсем близко закрытая парусами шхуна...

— К орудиям! — стараясь перекричать вой ветра, налегая изо всех сил на румпель, скомандовал Павел. И пока растерянные матросы добрались до пушек, он повернул бот и ринулся вместе с водяной лавиной вниз, на врага,

Мелькнули паруса, черный высокий борт корабля, длинный однорукий человек, ухватившийся за тали, повисшие на снастях люди.

— Огонь! — скомандовал Павел.

Из трех пушек блеснуло пламя, бот дрогнул, качнулся. Гул залпа на мгновенье заглушил треск столкнувшихся кораблей. Медленно раскололась и рухнула мачта шхуны. Валились обломки, свистели, извиваясь, концы снастей.

Показавшийся из люка Лещинский припал к трапу, закрыл руками голову. «Сумасшедший мальчишка утопил их всех». Дерзость нападения, внезапность, когда победа была явно на стороне шхуны, ошеломили Лещинского.

Когда, наконец, он поднялся, бот уже был далеко от своего врага. Со срезанным начисто бушпритом, единственным уцелевшим гафелем суденышко неслось на высокой волне. Позади, в наступавшем мраке, чуть приметно белели на двух теперь мачтах паруса корсара.

А Павел стоял на коленях, — ударом его сшибло с ног, и не выпускал румпеля. Холодные брызги смешались с кровью, сочившейся из раненого виска, парка была разорвана, черные волосы слиплись на лбу, обледенели. Он перестал быть мальчиком. Он был мужчиной, выполнявшим свой долг.


ГЛАВА 7

1

Шторм налетел ночью. Огромные валы с грохотом неслись в темноте, рушились водяные стремнины. Выл и свистел ветер. Вода заливала палубу, с неистовой силой швыряла суденышко из стороны в сторону. Метались обрывки снастей, клочья истерзанных парусов. Паруса не удалось зарифить, буря сорвала их вместе с реей.

Павел привязал себя к румпелю. Двоих матросов унес ураган, а может быть, придавило обломками. Павел ничего не знал. Не выпуская румпеля, впившись в него окостеневшими пальцами, по пояс в воде, держался он на небольшом помосте. Компасный фонарь еще мигал, впереди мерцала мокрая мачта, вскипала белесая пена. Дальше ничего не было видно.

Шхуна давно потерялась в гудевшей темени. Буря прервала побоище, и оба корабля боролись теперь со стихией. Бот был полуразрушен; гибель последнего паруса и почти половины команды довершила его судьбу. Уцелели Павел, Лещинский, умиравший боцман и три матроса в кубрике, равнодушно ждавшие конца.

Павел нечеловечески устал. Если бы не конец, державший его у рулевого управления, он был бы снесен в пучину. Иной раз, когда «Ростислав» долго не мог подняться, юноше хотелось развязать конец, перестать сопротивляться. И только мысль о людях заставляла его судорожно цепляться за румпель.

Вот так же, когда ему было двенадцать лет, трепала их буря у алеутской гряды. Баранов привязал его вместе с собой у румпеля, команда, охотники держались за мачты,— каюта и трюмы были затоплены. Двое суток носились они по морю, потом тайфун швырнул судно на камни. Корабль бился о рифы, раздвигалась и сжималась треснувшая палуба, в щелях давило людей. Баранов приказал срубить мачты, строить плот, но его разметало по заливу, люди погибли.

Когда буря утихла и Баранов с Павлом выбрались на берег, мальчик долго и зло кидал в море камни, словно хотел ему отомстить.

— Крестный, — заявил он с хмурой решимостью, — вырасту, железный корабль куплю. Все каменья изломаю.

Павел не выпускал румпеля. Вода неслась стремительным потоком, заливала его. Представление о действительности поддерживали только хилый, вздрагивающий огонек компаса и улетающий звон корабельного колокола. Потом фонарь потух, умолк и сорванный колокол.

Вдруг сквозь грохот волн возник однотонный приближающийся гул. Павел понял и медленно разжал пальцы. Это буруны. «Ростислава» несло на прибрежные скалы.

Ничто не могло спасти обреченное судно. Не было парусов, погас огонь, кругом бушующий, осатаневший мрак... Однако сила жизни продолжала сопротивление. Снова обхватив руками румпель, Павел долго, упорно поворачивал его. В памяти держались деления компаса, румбы. Ему казалось, что еще можно оторваться от скал. В одном обледенелом кафтане, — парку давно сорвала волна, — задыхаясь, припав грудью к мокрому румпелю, помогая себе ногами, командир «Ростислава» все еще боролся.

Гул усиливался, приближался. В темноте среди бурунов мелькнул в белой пене голый утес. Удары кормой и днищем... Бот закачало на короткой волне, черкнуло о подводные камни. Ветер внезапно прекратился, исчезли высокие волны разбушевавшегося океана. «Ростислав» очутился в бухте.

Павел все еще продолжал сжимать румпель. То, что произошло, медленно проникало в его сознание. И только когда Лещинский, оторвав крышку люка, бросился к якорям, он очнулся. Негнущимися пальцами, зубами распутал он узлы конца, которым был привязан, ползком добрался к помощнику. Вдвоем они отдали якорь.

Но канат оказался неукрепленным, только один раз был обернут вокруг брашпиля. Трос высучивался с необычайной скоростью. Стуча зубами, как в лихорадке, Павел сунул свой кафтан под ворот, Лещинский бросил шинель. Не помогло. Якорь пополз. Судно продолжало нестись к берегу... Лишь отдав второй якорь, удалось остановить судно.

Павел протянул руку Лещинскому.

— Вы... — сказал он взволнованно, — я буду звать вас Федор Михайлович... А меня зовите Павлом. Я весьма повинен... — Он замолчал, вытер разорванным подолом рубашки лицо.

Лещинский ничего не ответил, торопливо и крепко, двумя руками пожал его холодные, распухшие пальцы. Затем уверенно прикрикнул на матросов, уже возившихся с запасным якорем.

Павел совсем промерз. Только теперь он почувствовал, что весь дрожит. Подняв кафтан, он заторопился в каюту переодеться, но вдруг остановился на мостике, вскрикнул. Лещинский и матросы подняли головы.

— Гляди! — шепнул Павел, указывая за правый борт.

Далеко в темноте, то появляясь, то пропадая, мерцал небольшой огонек. Это, был бортовой фонарь шхуны. Корсар, как видно, хорошо знал бухту и спокойно пережидал здесь бурю.

2

Осторожно, чтобы не скрипнуть досками узкого трапа, Лещинский поднялся, сдвинул крышку люка, осмотрелся. Попрежнему в ночном мраке золотилась колеблющаяся световая точка. Помощник шкипера выбрался на палубу, тихонько опустил крышку. При движении плащ у него распахнулся, на секунду блеснул оранжевый глазок фонаря.

Лещинский поспешно запахнул плащ, некоторое время стоял возле люка. На палубе никого не было, хлопали обрывки снастей, где-то далеко, за невидными скалами гудел океан. Мерно стучала внизу помпа.

Час назад, когда заметили огни корсара, Павел собрал оставшуюся команду и приказал заняться исправлениями повреждений. На рассвете надо незаметно покинуть бухту. Двое матросов были поставлены на откачку воды из трюма, третий вместе с Павлом сшивал старый запасной парус, Лещинский заделывал течь. Наружные работы оставили до утра. Мачта и руль уцелели — это было самое главное.

Один боцман неподвижно лежал на узкой койке. У него оказался разбитым позвоночник. Старик глухо и безнадежно стонал. Тонкий огарок озарял его вытянувшееся лицо, серые обескровленные губы. Изредка он умолкал, медленно шевелил пальцами. Жить ему осталось недолго.

Убедившись, что никто не заметил его ухода, придерживаясь рукой, Лещинский приблизился к борту, обращенному в сторону мелькающего огонька, вынул из-под плаща фонарь. Сквозь толстые, защищенные сеткой стекла сочился мягкий, неяркий свет. Подняв фонарь над головой, Лещинский несколько раз взмахнул им, словно проводя черту, затем быстро опустил вниз, привязал к борту.

Дальний огонь продолжал мигать попрежнему. Все так же плескалась волна, шумел ветер, выстукивал внизу насос, Завернувшись в плащ, сливаясь с темнотой, Лещинский ждал. Он привык ждать. Пятнадцатилетним подростком ждал смерти своего воспитателя, чтобы овладеть его экономкой, смиренно развратной рыжей Франческой. Не дождавшись, проник в спальню и убил появившегося на пороге воспитателя. Ждал у публичных домов, где продавалась Франческа, потом научился торговать ею. Троих побогаче прирезал. Авантюрист, не знавший ни родины, ни нации, в конце концов попал по заслугам на каторгу. Ждал на Соликамских рудниках побега каторжан. Выдал их. Получил свободу, принял православие. Тридцатилетним умным, бывалым водил корабли в Японию, на Алеутские острова.

Тихий и скромный с сильнейшими, наглый, жестокий со слабыми, он был угоден своим хозяевам. Туземцев он не считал людьми. Подростком еще нагляделся, как пираты расправлялись с ними. Огромный черномазый разбойник ставил спина к спине нескольких алеутов, стрелял в них из штуцера. Хотел испытать «в котором человеке остановится пуля». Пуля застревала в четвертом.

А Лещинский смотрел, улыбался. Ему мерещился свой корабль, свой остров, могущество и власть,

Баранов прикончил хищников. Лещинский перешел к Баранову. Доверие правителя могло дать все. Могло, если бы не вернулся Павел.

Лещинский недолго стоял у мачты. Свет на шхуне неожиданно исчез, вместо него появились сразу два огонька, быстро погасли. Помощник облегченно вздохнул, снова поднял фонарь, поводил им в воздухе, затем спокойно швырнул в море.

Всю ночь стучала помпа, сшивали парус. Несмотря на разбитый борт, воды в трюме оказалось немного, пробоина была у самой палубы. Груз тоже не пострадал. Связки бобровых шкур Лещинский отлично разместил при отплытии. Уцелели и припасы.

Павел часто выходил на палубу, всматривался в непроглядную темень. Никаких признаков близкого рассвета. Погас и огонь на шхуне. Казалось, ночь будет тянуться всегда. Павел возвращался в каюту, снова принимался за шитье. Боцман уже не стонал, лежал с широко открытыми, мутными глазами. Мигала свечка.

Когда, наконец, за кормой посветлело, Павел помог вытащить наверх холстину, достал подзорную трубу. Пока матросы возились у реи, юноша тревожно пытался раз глядеть бухту. Но темнота еще не рассеялась, смутно проступали очертания корабля. Зато стало тише, шторм прекратился.

— Опустить лот! — негромко распорядился Павел и сам пересчитал узелки лота.

Глубина оказалась достаточной — двенадцать футов. Но течение было очень сильное. Натянутые якорные канаты торчали из воды, словно железные прутья. А как только окончательно рассвело, выяснилось, что бот почти чудом проскочил рифы, через которые теперь не пройти. Впереди и с боков высились острые, изъеденные прибоями камни. Судно находилось в ловушке, и только канаты двух якорей удерживали его от неминуемой гибели.

Лещинский побледнел, смахнул капли пота, выступившие на его круглом желтоватом лбу. Смерть была совсем близко. Искренне перекрестившись, он подошел к начальнику.

— Фортуна, Павел Савелович. Святое чудо! — перекрестясь, обратился он к Павлу и не в силах справиться с дрожью, плотно запахнул плащ.

Павел не ответил. В скудном, пасмурном свете зари увидел медленно приближающуюся шхуну. Теперь, пожалуй, все... Сопротивление безнадежно, у корсара втрое больше людей, пушки. На «Ростиславе» всего пять человек и одна каронада, сохранившаяся после шторма.

Команда тоже заметила судно. Люди оставили парус, молча стояли у мачты. Корабельный плотник, чернобородый горбун, то завязывал, то развязывал пояс, затянутый поверх меховой кацавейки, словно не знал, куда девать руки.

Лещинский вдруг отвернулся, на мгновение опустил веки. Слишком блестели глаза. Затем подошел к Павлу и, не говоря ни слова, расстегнул кафтан, вырвал подол белой нижней рубахи, протянул лоскут.

Павел понял. И если до этой минуты он колебался, дерзкий порыв боролся с ответственностью за судно, за жизнь людей, с крохами надежды на милость пирата, сейчас он решился. Далеко отшвырнув лоскут, он прыгнул с мостика на палубу.

— Господа матросы! — сказал он взволнованно и громко. — Благодарю вас всех от доброго сердца... Не мне и не правителю нашему вы все служили. И я сам... В сражениях англичане флаг свой прибивают гвоздями, дабы не было помысла опустить его перед противником. Наш флаг мы не опустим. Корсару потребен груз, судно топить он не будет. Подойти — мешают ему каменья. Решайте, господа матросы!

Корабельный плотник швырнул о палубу кушак, потом — шапку, кинулся к уцелевшей пушке. Остальные побежали за мушкетами. Несколько связок бобровых шкур поместили вдоль борта, за ними можно было укрыться от пуль и осколков ядер. И во-время. Подойдя к ближайшим рифам, шхуна открыла по «Ростиславу» огонь. Однако, как и предвидел Павел, корсар не стрелял ядрами, боялся потопить драгоценный груз. Палил из мушкетов и пищалей.

С бота не отвечали. Павел ждал, что пират спустит шлюпки, тогда можно будет бить наверняка. Возбуждение улеглось, люди были защищены тюками, спокойно ждали. Досада и злость обуревали Лещинского, но он крепился и даже помогал командиру заряжать приготовленные запасные мушкеты.

Стало совсем светло. Берег находился всего в нескольких кабельтовых и был хорошо виден. Песчаная полукруглая бухта, густой лес.

Сражение неожиданно затягивалось. Стихший под утро ветер снова окреп, увеличилась зыбь. Рваные облака нависли над самой бухтой, брызнули сухим, колючим снегом. Шхуна вынуждена была отойти подальше от камней, бросить якорь. На некоторое время на ней все затихло.

Павел повеселел, приказал раздать матросам сухари, по чарке рома. Чтобы скрыть горделивую радость (ведь это он угадал маневр корсара), он нарочито хмурился, помогая соорудить бойницы из тюков и установить каронаду.

Однако передышка продолжалась недолго. Внезапно, когда команда «Ростислава» кончала свой немудреный завтрак, над бортом шхуны появились два клубка дыма и чугунные осколки со свистом и скрежетом пронеслись по палубе бота, смели всю носовую часть креплений. Матрос, сидевший возле пушки, упал и больше не поднимался... Корсар бил картечью.

Следующий залп ранил плотника, очистил палубу от связок шкур. Осколком разбило в руках Павла мушкет. Еще один выстрел, а потом со шхуны спустили шлюпки.

Сопротивление становилось бессмысленным. Шлюпки, наполненные вооруженными людьми, уже подходили к суденышку с двух сторон. Через несколько минут пираты будут на палубе... Тогда Павел вытащил нож и пополз к брашпилю, чтобы обрубить канаты. «Ростислав» разобьется на камнях, но не достанется врагу.


Он не дополз. Высунувшись из люка, куда укрылся от залпов картечи, Лещинский выстрелил ему в спину.


ГЛАВА 8

1

Чем больше в крепости распространялась цынга, тем упорнее правитель боролся.

Уже не было слышно резкого крика воронов, редко пролетал белоголовый орел, затихли чайки. Люди съели все, что могло итти на пищу. Под прикрытием крепостных пушек ежедневно выезжали партии алеутов ловить палтуса и треску, но улов был ничтожен. Рыба ушла далеко за острова. Число заболевших росло, десять человек похоронил Гедеон на новом кладбище за палисадом.

Баранов вскрыл последний запас — мешок пшена и боченок патоки. Скудными порциями липкой каши кормили цынготников, из еловых шишек варили пиво. Здоровые не получали ничего. Две недели прошло с тех пор, как отплыл Павел. Ждать оставалось еще не меньше восьми.

Индейцы через тайных лазутчиков узнали о положении в крепости, несколько раз пытались напасть врасплох, Последнее сражение тянулось два дня. Индейцы проникли за внешнюю стену, сожгли часть палисада. Разъяренные битвой, в деревянных изукрашенных масках, они лезли со всех сторон, не отступая перед огнем каронад и пищалей.

Самый жестокий бой вспыхнул возле недостроенного корабля. Видно было, что тлинкиты хотели его зажечь. Индейцы забросали судно горящими смолистыми ветками, пускали зажигательные стрелы, но корабль был укрыт старыми, намокшими от дождей и обледеневшими парусами. Все же кое-где загорелись стружки, сухие припасенные для настила палубы доски. Пока корабельщик и плотники тушили огонь, нападающие кинулись к незащищенному судну. Там оставались только Серафима и два раненых алеута.

Обернувшись на крики, корабельный мастер увидел, как десятка два воинов, голых, неистовых, карабкались по бревнам на борт. Вдруг пронзительный вопль заглушил все звуки. Индейцы ринулись прочь. Над бортом показалась Серафима. В руках у нее было громадное, теперь пустое ведро. Женщина вылила расплавленную смолу на обнаженные спины врагов.

У палисадов штурм тоже не удался. Нападающие отступили на всех направлениях.

В этой битве погиб младший сын Котлеана, тонкий, быстроногий воин, почти мальчик.

Старый вождь неподвижно стоял на скале. Обвис плащ, поникло белое перо на головной повязке. Он не видел убегавших воинов, не слышал звона крепостного колокола, извещавшего окончание боя. В великих лесах предков будет теперь сражаться маленький воин. Станет холодным огонь очага, молчаливым, пустым жилье...

Котлеан спустился со скалы и пошел один к крепостным стенам, чтобы взять труп сына. Но убитого уже нес Кусков. Баранов распорядился передать тело индейцам. Старик молча взял мертвого юношу на руки, прикрыл плащом. Выпрямившись, посмотрел на высокого белого человека, хотел что-то сказать. Резкие морщины вокруг рта смягчились. Он приложил руку к сердцу и, повернувшись к лесу, понес свою горькую ношу.

Индейцы больше не появлялись. Казалось, покинули остров навсегда. Однако Баранов продолжал укреплять форт. Палисады протянулись далеко в лес, до маленького глубокого озера. Возле него правитель наметил построить редут. На морском берегу, в защиту от нападения со стороны бухты, воздвигали блокшивы.

Баранов хотел обезопасить новое заселение до наступления лета. Начнется лов морского зверя, люди уйдут на промысел, останется лишь небольшой гарнизон. Индейцы снова попытаются захватить крепость. Правитель знал, что Котлеан не сложит оружия. Старый вождь упрямо и свирепо боролся уже не один год и не только за берег и острова. Он боролся за старую жизнь. Русские несли новую. Они гибли, кровью своей обагряли эту землю, но продолжали строить и создавать...

«Народ, который в состоянии предпринимать такие путешествия... — немного лет спустя говорилось на заседании Конгресса Соединенных Штатов, — часто по едва проходимым горам и по ледовитым морям, во время таких бурь и снежных вихрей, что зрение и на несколько шагов не может досягать, этот народ упорно и мужественно отстаивал открытые им земли...»

Такой народ был серьезным противником и еще более опасным потому, что с побежденным поступал, как с братьями. Котлеан понимал это и еще сильнее разжигал ненависть своих воинов к русским. Только великая стойкость в испытаниях помогала русским выдерживать борьбу.

Люди ослабли настолько, что небольшое бревно тащили всей артелью, через несколько шагов садились отдыхать. Но Баранов не освобождал от работы никого. Даже больных, которые могли еще встать, заставлял убирать щепки, двигаться. Единственное лекарство, какое он знал против скорбута, — это движение, труд.

Вялые, с отекшими лицами люди шли один за другим. В руках каждого из них был пучок желтых подмороженных стружек. Куча стружек росла, потом ее зажигали...

На церковной стройке трудился один Гедеон. Он похудел, заострились скулы, жесткая поросль бороды и усов побурела, но монах без устали стучал топором. Чем он питался, никто не знал, даже при редких, случайных раздачах пойманной рыбы, никогда не подходил к лабазу. Один только раз Лука, тоскливо бродивший с ружьишком по скалам, видел, как Гедеон, лежа на заснеженном мху, сосал прямо с кустов мерзлую бруснику. Словно отощавший медведь.

Вечером, проверив караулы, Баранов запирался у себя в доме. Рядом со спальней, где он недавно ночевал с Павлом, находилась большая низкая комната — зал. Огромные болты, тяжелые ставни на узких окнах-бойницах, напоминали средневековый замок. Массивные квадратные брусья на потолке усиливали впечатление. На стенах висели картины, в углу помещался шкаф. Множество книг на разных языках, в кожаных переплетах отблескивали золотым тиснением. В полумраке зала неясно мерцал мрамор двух голых нимф.

Баранов садился на скамью возле камина, грел руки. В громадном очаге, сложенном из тесаных камней, трещали поленья душмянки — аляскинского кипариса, тепло и свет распространялись по всей комнате. Вспыхивали и разгорались угли. Правитель брал книгу и долго читал, потом мерно и тихо шагал по залу, задумчиво поглаживая лысину. Далеко за полночь просиживал он у камина. Догоравшие угли озаряли его усталое, измученное лицо, листы книги, часто раскрытой все на той же странице.


...«Я вижу умными очами
Колумб российский между льдами
Спешит и презирает рок...»

Ломоносов, Державин... Славу отечества воспевали они в Санкт-Петербурге, блистательном, пышном, богатом... А здесь лесистый пасмурный берег, умирающие от голода люди, сыновья той же родины... Лисянский, Резанов, корабли... Каким все это сейчас казалось далеким!..

Когда одиночество становилось невмоготу, беспокойство за Павла, забота о людях, о всех колониях становились гнетущими, правитель созывал своих старых испытанных соратников. Выслушав рапорт старшего по караулу и установив на следующий день пароль, Баранов рассаживал гостей у огня, доставал ром. В большущем котле варился над огнем пунш, молча сидели звероловы, молча пили. Затем правитель вставал, подходил к Кускову:

— Споем, Иван Александрович!

Медленно, словно нехотя, выходил он на середину зала и, откинув голову назад, низенький, сосредоточенный, затягивал свою собственную, сочиненную еще в Уналашке, песню:


«Ум российский промыслы затеял,
Людей вольных по морям рассеял...»

Гости становились в круг, сперва тихо, затем все громче и громче подхватывали дерзкие, смелые слова. Снова светило солнце, гудел в снастях ветер, впереди была вся жизнь...

Но поговорить о своих планах, делах, о прочитанных книгах было не с кем. Верные, преданные товарищи умели сражаться, бить зверя и пить. За них думал правитель, а они потели, топтались и облегченно вздыхали, когда, нахмурившись, он под конец умолкал. Внимательней всех был Кусков. Большой и смирный, он сидел на скамье, не шелохнувшись, изредка потирал широкой ладонью лоб. Но сам не говорил ни слова. Правитель присаживался к огню и весь остаток вечера молчал.

Баранов давно хотел обучить наукам Кускова, которого он любил больше других, хотел, чтобы тот был сведущим и образованным. Кускову приходилось бывать всюду, торговать с иноземцами. Нужно, чтобы чужие видели образованных русских! Не желая обидеть правителя, Кусков старался изо всех сил, но у него ничего не получалось, и он оставался попрежнему только честным другом.

Последние дни снова бушевал шторм. В бухту нанесло пловучего льда, он был бурый и рыхлый, предвещавший весну. Чаще проходили снегопады, но снег быстро таял, набухали почки. На маленьких островах, раскиданных по всему заливу, оголились и потемнели лозы. Гулко, не по-зимнему гудел лес.

Умерли еще семь человек. Они умерли сразу, в один день.

Баранов приказал похоронить их ночью и, вернувшись домой, не раздеваясь, селу притухавшего очага. Стучал ставнями ветер, проникал в трубу камина, выдувал на колени правителя остывшую золу. Он не замечал этого. Он даже не встал, когда за окном послышался выстрел, яростно залаяли псы. Однако в следующую минуту правитель был уже на ногах. На пороге показался Кусков. Всегда медлительный и спокойный, он почти вбежал к хозяину.

— Вести с «Ростислава», Александр Андреевич!..

Баранов вздрогнул, затем перекрестился и вышел из комнаты.

2

Лещинский уверенно пробирался между скалами. Неистовый ветер налетал внезапно, срывал мелкий щебень и оледеневший мох, бил им в лицо. Порой он становился настолько сильным, что помощник шкипера падал на камни и пережидал, пока стихнет шквал. Стало совсем темно, лишь изредка проступало мутное пятно луны, задавленной несущимися черными лохмотьями туч.

Лещинский легко находил дорогу. После гибели «Ростислава» шхуна О'Кейля снова доставила его в ту же бухту, что и прошлый раз. Две недели прожил он у индейцев, отсчитывая время, потребное на переход пешком от места крушения по морскому берегу. Сегодня вечером решил, что пора. Бурная ночь и измученный вид создавали правдоподобие пережитого бедствия.

Не доходя крепости, Лещинский присел на камень, окончательно изодрал старенькую облезлую парку, вспорол ножом подошвы мокассинов, отбросил шапку. Теперь он по-настоящему был похож на потерпевшего крушение. Зато стало очень холодно. Чтобы согреться, он побежал по берегу. До форта было уже недалеко. Скоро последний утес, каменная осыпь, затем начнутся строения. Однако, обогнув скалу, он в изумлении остановился. Перед ним возвышалась стена палисада, как видно поставленного совсем недавно. О новом укреплении Лещинский не знал.

Ежась от ветра, кутаясь в порванную одежду, злой и раздраженный, он заторопился к воде. Может быть, там найдется проход. Но в темноте нельзя было ничего разобрать, тяжелые волны с гулом разбивались о скалы, заливали берег. Ледяные брызги обдали Лещинского с ног до головы. Он отскочил и побежал наверх. Там тоже прохода не оказалось. Всюду тянулась высокая, наклоненная наружу стена.

Наконец, он добрался до небольшой выемки между лесинами, нащупал поперечные балки ворот. Хотел постучать, но пальцы его так окоченели, что не слушались. Тогда он подобрал камень и с силой кинул в ворота. Отскочивший кругляш больно ударил по ноге. Лещинский поджал ушибленную ступню, со злобой принялся швырять камнями в ворота.

Спустя некоторое время за стеной послышался короткий лай, потом сверху раздался окрик. Лещинский вытер взмокший лоб, приблизился к воротам.

В щелях палисада, мелькнул свет. Забренчал дужкой фонарь, но дверь попрежнему оставалась на запоре. Похоже было, что караульный пытается разглядеть стоявшего внизу.

— Пароль? — снова крикнули из-за стены.

Лещинский совсем продрог. Ветер проникал сквозь лоскутья одежды, стыла грудь и голые подошвы ног. Вместо ответа он опять забарабанил по доскам. Караульный выругался, спустился ниже. Лещинский узнал голос Путаницы.

— Лука! — выкрикнул он, обрадованный. — Лука!

С промышленным они не раз вместе охотились, Лещинский часто прятал загулявшего зверолова от Серафимы.

За воротами стихло. Как видно, караульщик прислушивался и размышлял.

— Наши все дома, — отозвался он затем недоверчиво. — Сказывай пароль!

Собственная непоколебимость ему очень понравилась, он несколько раз повторил последние слова и так как обозленный замерзавший Лещинский в ответ только ругался, Лука выстрелом вверх поднял тревогу.

В крепости все ожило. Вооруженные люди бежали к стенам, занимали бойницы, на башнях вспыхнули красноватые языки. Это караульные зажгли сигнальные факелы. Посреди площади запылал костер, часто, часто зазвонил колокол. По дальним углам форта тарахтели трещотки. Вымуштрованное, обстрелянное население крепости уподобилось военному гарнизону.

Лещинскому пришлось снова удивиться. Быстрота и суровая четкость ночной тревоги, надежный караул. Он не ожидал этого от умирающих от голода людей.

Баранов привел Лещинского к себе. Крепость снова затихла. Лишь несколько световых полосок пробивались сквозь щели ставен большого дома.

Правитель, не останавливаясь, ходил по комнате. Кусков и Лещинский сидели у огня. Возле книжного шкафа, глядя прямо перед собой, стиснув огрубевшими, заскорузлыми ладонями крест, молился монах Гедеон.

Было очень тихо, трещали в камине здоровенные поленья, тянуло жаром, скрипели половицы под ногами Баранова. Лещинский кончил рассказывать давно, но перед глазами слушателей все еще стояла страшная картина последних минут корабля, разбившегося на камнях, чтобы не сдаться пиратам. Так рассказал Лещинский.

Правитель, наконец, остановился, взял со стола исписанный лист бумаги, сложил и медленно, очень медленно разорвал. Он стоял в тени, никто не видел его темного, налившегося кровью лица. Вдруг он шагнул к Кускову, положил руку ему на плечо.

— Снаряди «Ермака» и «Нутку». Пойдешь хоть до Кантона. Без корсара не возвращайся... Возьми Лещинского, укажет.

Он передохнул, снял руку с плеча своего помощника и, отвернувшись, вытер шейным платком лицо. Видно было, что ему трудно говорить.

Лещинский съежился, протянул ладони к огню. Но Кусков неожиданно поднял большую, лохматую голову, посмотрел на правителя.

— Компанейские мы, Александр Андреевич, — произнес он тихо. — Не императорского военного флоту. Торговые люди.

Баранов вскинул набухшие веки, глянул в упор на помощника.

— Слушай, Иван Александрович, — с усилием произнес правитель. — Мы русские. Свои земли оберегать будем всечасно и навеки, даже ежели не останется ни одного бобра. Не за прибытки только кровью нашей омыт сей берег. Коли пришла нужда, линейным фрегатом будет и байдарка... Я силу и славу во всю жизнь мою имел и страшен был неприятелям. Потому что имел и с друзьями и союзниками неразрывную дружбу и чистую душу... Поймаешь корсара — повесишь на рее. По статуту военного корабля. Таков мой тебе наказ!

Он снова отошел к столу и больше не оборачивался. Только когда Лещинский и Кусков покинули зал, он приблизился к Гедеону, все еще шевелившему серыми, шершавыми губами, приложился лбом к холодному металлу креста.

— Помолись, монах, — сказал правитель глухо. — За меня... Проклял я бога.

Потом ушел в спальню и всю ночь сидел на жесткой скамье у окна.

— Пашка... — шептал он тоскливо. — Пашка...


ГЛАВА 9

1

Ее мир был велик и просторен. Беспредельное море и ветер, певучий и влажный, далекие, белые, будившие неясную мечту, Кордильеры. И лес. Темный, звучащий лес, затопивший равнину и горы, всю землю, до самого неба, до молчаливых строгих хребтов.

Невысокая, гибкая, с заплетенными по-индейски мягкими косами, опущенными за ворот ровдужной парки, бродила она по лесной гущине, по скалам, слушала звон горных ключей. Часто сидела на высоком утесе у морского берега, вглядывалась в бесконечную, всегда неспокойную водяную пустыню. Следила за полетом белоголового орла, прилетавшего к морю за дневной добычей.<


Содержание:
 0  вы читаете: Остров Баранова : Иван Кратт  1  ГЛАВА I : Иван Кратт
 2  ГЛАВА 2 : Иван Кратт  3  ГЛАВА 3 : Иван Кратт
 4  ГЛАВА 4 : Иван Кратт  5  ГЛАВА 5 : Иван Кратт
 6  ГЛАВА 6 : Иван Кратт  7  ГЛАВА 7 : Иван Кратт
 8  ГЛАВА 8 : Иван Кратт  9  ГЛАВА 9 : Иван Кратт
 10  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Иван Кратт  11  ГЛАВА 2 : Иван Кратт
 12  ГЛАВА 3 : Иван Кратт  13  ГЛАВА 4 : Иван Кратт
 14  ГЛАВА 5 : Иван Кратт  15  ГЛАВА 6 : Иван Кратт
 16  ГЛАВА 7 : Иван Кратт  17  ГЛАВА 8 : Иван Кратт
 18  ГЛАВА 9 : Иван Кратт  19  ГЛАВА 10 : Иван Кратт
 20  ГЛАВА 1 : Иван Кратт  21  ГЛАВА 2 : Иван Кратт
 22  ГЛАВА 3 : Иван Кратт  23  ГЛАВА 4 : Иван Кратт
 24  ГЛАВА 5 : Иван Кратт  25  ГЛАВА 6 : Иван Кратт
 26  ГЛАВА 7 : Иван Кратт  27  ГЛАВА 8 : Иван Кратт
 28  ГЛАВА 9 : Иван Кратт  29  ГЛАВА 10 : Иван Кратт
 30  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Иван Кратт  31  ГЛАВА 2 : Иван Кратт
 32  ГЛАВА 3 : Иван Кратт  33  ГЛАВА 4 : Иван Кратт
 34  ГЛАВА 5 : Иван Кратт  35  ГЛАВА 6 : Иван Кратт
 36  ГЛАВА 7 : Иван Кратт  37  ГЛАВА 8 : Иван Кратт
 38  ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА : Иван Кратт  39  ГЛАВА I : Иван Кратт
 40  ГЛАВА 2 : Иван Кратт  41  ГЛАВА 3 : Иван Кратт
 42  ГЛАВА 4 : Иван Кратт  43  ГЛАВА 5 : Иван Кратт
 44  ГЛАВА 6 : Иван Кратт  45  ГЛАВА 7 : Иван Кратт
 46  ГЛАВА 8 : Иван Кратт  47  ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА : Иван Кратт
 48  Использовалась литература : Остров Баранова    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap