Приключения : Исторические приключения : Капитан Сорви-голова. Возвращение : Павел Лагун

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу

ББК 84(2Рос=Рус)6 Л 14 ЛАГУН П. Капитан Сорви-голова. Возвращение. Повесть. — Тула: Гриф и К, 2004.- 204 с. Повесть "Капитан Сорви-голова. Возвращение" — продолжение легендарного произведения французского писателя Луи Анри Буссенара.

Я вправо, к остью поднял взгляд очей И он пленился четырьмя звездами. Чей отсвет первых озарял людей, Казалось, твердь ликует их огнями: О северная сирая страна, Где их сверканье не горит над нами! Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть 1. Чистилище.

КАПИТАН СОРВИ-ГОЛОВА. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я вправо, к остью поднял взгляд очей И он пленился четырьмя звездами. Чей отсвет первых озарял людей, Казалось, твердь ликует их огнями: О северная сирая страна, Где их сверканье не горит над нами!

Данте Алигьери. Божественная комедия. Часть 1. Чистилище.


ПАМЯТИ ТРАНСВААЛЯ ПОСВЯЩАЕТСЯ



Часть первая КРОВОСОСЫ

Глава I 


Столовая гора и в самом деле очень похожа на огромный циклопический стол, созданный специально для дьявольского пиршества. В преддверии этой вакханалии её почти идеально-плоская поверхность покрывается облачной скатертью, словно приглашая Князя Мира сего на трапезу. А чем закусывает адский правитель, всем известно. Душами людскими. Тем более живёт он здесь поблизости, на Чёртовой горе. И в предвкушении пира дьявол свистит и воет на разные голоса, пугая впервые прибывших в Кейптаун в это неурочное время. Местные же жители к подобным дьявольским козням давно привыкли. Они знают лишь, что погода должна испортиться: вот-вот подует резкий юго-восточный ветер, который станет бушевать в долинах и расщелинах с ужасной силой, заставляя вздыбливаться волны в Столовой бухте, отгоняя с рейда стоящие там корабли. Особенно страшен этот зюйд-ост ночной порой. И только маяк, возвышающийся перед входом в бухту, предупреждает об опасности идущие неподалёку корабли.

Этот маяк считают в Кейптауне новым, возведённым уже при власти англичан. Но и старый Капштадский маяк стоит неподалёку не разрушенным. Сложенный из крепких местных базальтовых камней, он напоминает нынешним хозяевам этой земли, кто несколько веков назад высадился на мысе Доброй Надежды. Кровью и потом оросил берега на стыке двух океанов, освоил и удобрил бесплодные окрестные степи и сделал юг Африканского континента своей новой родиной. Как сюда почти со всей Западной Европы плыли униженные, обездоленные, гонимые люди в поисках счастливой доли в дальних южноафриканских краях. Здесь у подножья Столовой горы голландские, французские, немецкие переселенцы заложили город Капштадт, переименованный захватившими его в начале XIX века англичанами в Кейптаун.

Потомки переселенцев, назвавшие себя бурами, не стали мириться с английским владычеством. Они поднимали восстания. Восстания жестоко подавлялись. И тогда большая часть буров решила уйти далеко на север, чтобы на новых неизведанных землях начать заново жизнь свободную и независимую от чужих порядков и законов. Так начался Великий Трек. Сотни фургонов, гружённых скарбом, наполненных женщинами и детьми, медленно продвигались по бездорожью дальше и дальше от родных мест. Многочисленные воинственные племена преграждали им путь. То и дело вспыхивали кровавые стычки, а то и кровопролитные сражения. Буры упорно шли на север и наконец, за рекой, воды которой были оранжевыми от песка, глины и ила, они увидели цветущие бескрайние степи с плодородной почвой. Степи были названы бурами Вельдом. Скотоводы и земледельцы опять нашли свою новую родину. На этих степях они основали Оранжевое свободное государство, а ещё северней, за рекой Вааль, — Южно-Африканскую республику, которую англичане называли Трансваалем. Строились деревни, посёлки, города. Рождались дети, росло население республик. Люди жили своей повседневной жизнью, забывая о прошедшем времени и опасном соседстве. Но Британская империя о мятежных бурах не забывала. Лакомый кусочек их земель разжигал ненасытный аппетит англо-саксонского королевства. А когда там были найдены вначале несметные залежи алмазов, а затем огромнейшие запасы золота, британские империалисты решили прибрать этот край своими загребущими руками. Попробовали один раз в 1877-м аннексировать Трансвааль, да поднявшие восстание буры разбили английские войска в пух и прах. Великобритания на время смирилась с независимостью двух бурских республик.

А между тем алмазная и золотая лихорадка охватила Южную Африку. В бурские республики хлынул поток авантюристов из многих стран мира. Названия городов Кимберли и Йоханесбург звучало на слуху и на устах, словно сказочное Эльдорадо. Будто там ходят по алмазам и золоту, как по речному песку. Такие по миру мчались слухи. Трансвааль наводнился иностранцами. Они, по прошествии некоторого времени, стали требовать уравнения в правах с местными бурами. Правительство президента Крюгера на этот шаг пойти не могло и не хотело. Иначе "уитлендеры", выбранные в Трансваальский рикстаг, составят большинство и парламентским путём смогут присоединить республику к Британской империи. Буры тогда потеряют самое дорогое: свободу и независимость. Англичанам очень хотелось единовластно пользоваться богатством бурских республик. И они решили спровоцировать мятеж иностранцев в Йоханесбурге. А на помощь к мятежникам послать отборный отряд, возглавляемый неким Линдером Джемсоном — лучшим другом премьера Капской колонии Сесиля Родса, которого английские газеты именовали "южноафриканским Наполеоном", за алчность и имперские амбиции. Он мечтал объединить под Британским владычеством Африку от Кейптауна до Каира. Но бурские республики с их несметными богатствами стояли как кость в горле злобного, безжалостного хищника. Сесиль Родс дал добро на мятеж. Но тот с треском провалился, 29 декабря 1895 года отряд Джемсона был окружён под Крюгерсдорпом и после недолгого боя сдался на милость победителям. Англичане опозорились на весь мир. Но этот позор ещё больше подхлестнул желание Лондона расправиться с бурами, Роде и министр колоний Джозеф Чемберлен уже в открытую готовили общественное мнение Великобритании к войне. Президента Трансвааля Пауля Крюгера клеймили позором и высмеивали, как мужлана и белого дикаря, отвергающего блага цивилизации. Под благами английские газеты подразумевали британский колониальный режим. Обстановка накалилась до предела. К середине 1899 года Великобритания стянула к границам Оранжевой республики и Трансвааля до 20 тысяч солдат, и ещё 5 тысяч готовились к отправке в Южную Африку. Буры тоже сосредоточили вдоль своих границ около 30 тысяч ополченцев, из которых, в основном, и состояла их армия. Во Франции и Германии было закуплено оружие и боеприпасы. Крюгер предъявил Великобритании ультиматум: в трёхдневный срок отвести их войска от границ республик. Ответа на ультиматум не последовало, и 11 октября 1899 года буры начали войну. Англичане надеялись расправиться с южноафриканскими республиками быстро и без помех. Предполагалась лёгкая прогулка с охотой на убегающих "белых дикарей". "Дикари" в первые месяцы войны не только сопротивлялись, но и нанесли хвалёной британской армии ряд серьёзных поражений. Буры взяли в кольцо три пограничных города: Ледисмит, Мафекинг и Кимберли. Англичане там были биты по всем правилам военного искусства, и если бы не медлительность и оборонительная тактика буров, то при таком развитии событий Кейптаун мог снова переименоваться в Капштадт. Но буры, к сожалению, не развили свой первоначальный успех. Из метрополии и английских колоний стягивались всё новые и новые воинские части. К началу 1900 года превосходство завоевателей стало подавляющим. В феврале под Кимберли была окружена и пленена армия бурского генерала Кронье. Республиканские войска стали отступать под ударами превосходящих сил колонизаторов. В марте теми был захвачен Блюмфонтейн — столица Оранжевого государства, а июне — пали Йоханесбург и Претория — столица Трансвааля. Армия главнокомандующего Трансваальскими войсками Луиса Бота отступила на северо-восток к горам Лиденбурга, а затем в район озёр Крисси, засела там, не позволяя англичанам перерезать железнодорожную линию Претория-Лоренсо-Маркеш. В Оранжевой республике подвижное конное войско генерала Христиана Девета партизанскими наскоками било английские полки, которые были, в основном, сосредоточены вдоль железной дороги Кейптаун-Претория. Война явно затягивалась, переходя в позиционно-партизанский характер. В сентябре 1900 года в надежде на помощь безразличной Европы уплыл туда президент Крюгер. Главнокомандующий английскими вооружёнными силами Фредерик Роберст официально объявил о присоединении Оранжевого государства и Трансвааля к Британской империи в качестве колоний. Но буры пока сдаваться не собирались. Бои затихали и вспыхивали вновь…


Жан Грандье отложил перо, оторвавшись от своих записей. Стопка исписанных листов аккуратно возвышалась на столике, придвинутом к зарешеченному оконцу, выдолбленному в толстой базальтовой стене старого голландского маяка, стоящего неподалёку от Столовой горы. Если встать на этот столик и заглянуть в окошко, держась за толстые железные прутья руками, то Столовая гора просматривалась очень хорошо, зрелище было торжественно-завораживающим — ив спокойные дни и в дни "пиршества Дьявола", когда облачная скатерть накрывала плоскую поверхность огромной каменной тумбы. Сегодня был именно такой день. Через несколько часов подует сильный юго-восточный ветер и начнётся "Сатанинский пир". Но за три месяца сидения в этой старинной башне — маяке-тюрьме, организованной покладистыми англичанами ещё до начала военных действий, Жан Грандье привык к такому "адскому пению" и особенно не обращал на него внимания. Чтобы как-то сгладить однообразные тюремные дни, он решил заняться литературным творчеством. Ещё будучи воспитанником коллежа Сен-Барб, он поражал своих преподавателей глубиной совсем не юношеских знаний, особенно в области истории и литературы. Его сочинения по анализу произведений французских писателей и писателей других европейских стран занимали первые места на конкурсах парижских коллежей. Многие из прочитавших эти сочинения членов жюри пророчили Жану большое литературное будущее. Но судьба повернула жизнь Жана Грандье совсем в другую сторону. Его отец, находившийся почти на грани банкротства, стал вдруг получать угрожающие письма от некого бандитского сообщества "Красная звезда". Бандиты требовали от Грандье 50000 франков и угрожали убийством его детей — Марты и Жана. Не имея таких денег, господин Грандье в отчаянии застрелился, оставив дочь и сына почти без средств к существованию. Полиция в причастности к этой банде совершенно необоснованно причислила молодого учёного Леона Фортена. Его друг — журналист Поль Редон решил защитить честное и доброе имя Леона. Он разоблачил главаря шайки — англичанина Френсиса Барнетта и его подручного Боба Вильсона. Леон Фортен был отпущен на свободу, но лишился своего места и заработка. Тогда, собравшись все вместе, четверо молодых людей решили отправиться в далёкую Америку на золотые прииски Клондайка и попытаться там разбогатеть. По дороге они познакомились с канадцами Лестангом, Дюшато и его дочерью Жанной, которые присоединились к этой компании отважных искателей приключений. После долгого путешествия они прибыли в Доусон-Сити — центр золотодобычи Клондайка. Там они приобрели участок и с утра до поздней ночи трудились на промывке золотоносной породы. Но поначалу им не везло. Тем не менее они упорно трудились, несмотря на все невзгоды и лишения. И труд их был вознаграждён. Они отыскали так называемое "гнездо самородков". Но эту находку заприметили бандиты из "Красной звезды" и ночью, усыпив наших друзей хлороформом, украли их добычу. Пережив эту потерю, наши герои с неиссякаемым упорством решили добиться своей цели. И добились. Они отыскали сказочную залежь драгоценного металла под названием "Мать золота". Но бандиты, во главе с Барнеттом, попытались и на этот раз овладеть этими несметными сокровищами. После обвала в Медвежьей пещере, который устроили бандиты, они до полусмерти избили Жана Грандье и похитили его сестру Марту и Жанну Дюшато. Истекающий кровью Жан, придя в себя, вместе со своей собакой Портосом проник в палатку к бандитам и там одного за другим собственноручно убил их, освободив девушек и успев отомстить за смерть своего отца за несколько минут до появления сыщика Тоби, который по пятам преследовал банду "Красная звезда".[1]

Во Францию Жан Грандье вернулся сказочно богатым и одержимый жаждой приключений, которая манит каждого, кто вкусил её пьянящий напиток и кого тянет наслаждаться им до самой смерти. Жану уже исполнилось 17 лет. Он ещё более окреп, возмужал и после нескольких месяцев отдыха, ему снова захотелось променять скучную однообразную жизнь богатого парижского рантье на полную риска и лишений борца за справедливое дело. И такое дело вскоре представилось. В октябре 1899 года британский империализм развязал войну против буров. Совершенно не мешкая и не сомневаясь, Жан принял сторону, подвергшуюся агрессии. Он решил стать добровольцем Трансваальской армии и на свои деньги экипировать отряд юных смельчаков-разведчиков. Его сестра Марта и её муж Леон Фортен одобрили план Жана. Они проводили его до вокзала, откуда отправлялись поезда на Марсель. На вокзале Жан случайно знакомится с мальчишкой по имени Фанфан, выгнанного из дома отчимом. И Фанфан становится его первым бойцом и ординарцем. Во время путешествия на пароходе от Марселя до Лоренсо-Маркеша Жан Грандье вербует одного за другим молодых искателей приключений в свой отряд разведчиков. И, прибыв в столицу Трансвааля — Преторию, добивается визита у президента Крюгера. Тот благословил смелого юношу и присвоил ему звание капитана. Много почти легендарных подвигов совершил на полях сражения капитан роты разведчиков Жан Грандье, прозванный за свою бесшабашную храбрость Сорви-головой. Рота участвовала в осаде бурами Ледисмита, и там, во время одной из разведок, раненого капитана Сорви-голова спас фермер Давид Поттер, впоследствии расстрелянный по приговору английского военно-полевого суда. Сорви-голова решил отомстить за гибель своего спасителя и друга всем пяти членам этого беззаконного суда. Каждый из них получил уведомление о приговоре к смерти. И один за другим английские офицеры пали от руки Жана и сына казнённого бура Поля Поттера. Сам Жан Грандье несколько раз побывал в английском плену: сначала он, после унизительной пытки "pigsticking", устроенной английскими уланами, попал на понтоны, стоящие неподалёку от мыса Доброй Надежды. Жан сбежал из этой плавучей тюрьмы и проделал путь от Кейптауна до Кимберли в качестве служанки старой английской леди, ловко переодевшись в женское платье. Затем его пленили вместе с армией Кронье. Но случайно встреченный им бывший полицейский из Клондайка Франсуа Жюно, помог ему бежать. И почти тут же Жан и Фанфан попадают в лапы капитана Руссела — одного из членов, приговорённого Сорви-головой, трибунала. Но и здесь вовремя появляется, пропавший до этого, Поль Поттер и освобождает своих друзей. Затем они втроём переодевшись в бурских крестьянок, взрывают стратегически важный водоём Таба-Нгу. И последний трагический завершающий эпизод, когда отряд Молокососов (так называли себя юные разведчики) прикрывал в ущелье отступление армии генерала Бота. И во время этого сражения отряд целиком гибнет под пулями превосходящих сил англичан. В живых остались только Жан и Фанфан. Их, израненных, находит всё тот же Франсуа Жюно. Английский врач Дуглас спасает жизни юным французам. Затем их отправили на санитарном поезде в Кейптаун и там, после окончательного лечения, заточили на старинном голландском маяке, превращенном англичанами в тюрьму.[2]


Глава II

На койке, за спиной Жана, заворочался Фанфан. За эти три месяца сидения на маяке он превратился в какую-то сонную муху. Куда девалась его необычайная подвижность, неиссякаемая энергия и истинно парижское остроумие? Разговаривал он односложно и почти все дни спал, отвернувшись лицом к стене, отрываясь от своего занятия только в необходимых случаях. Похлёбка, которой "баловали" своих пленников английские тюремщики, не отличалась вкусовым разнообразием и вызывала иногда неприятные ощущения. Жан в первые дни после их заточения не находил себе места, метался по камере, как тигр, обдумывая планы побега. Но как сбежишь почти с вершины 50-метровой башни без верёвки, даже если каким-нибудь невероятным образом перепилив толстые железные прутья на оконце? И, в конце концов, Жан Грандье как будто бы смирился со своей участью. Как будто бы…

— Хозяин, ты всё пишешь?! — сонно проговорил Фанфан. — А ростбифы ещё не принесли? — добавил он, спуская босые ноги с койки на циновку, служившую ковриком.

Жан с грустью посмотрел на своего друга и бывшего лейтенанта Молокососов. Ещё месяц-другой такого сидения, не только Фанфан, но и он сам превратится в физиологическое существо, думающее только о еде и сне. Но пока Жан, как мог поддерживал себя в хорошей физической форме. По утрам занимался гимнастическими упражнениями, укрепляя мускулатуру, тренировал твёрдость ладоней. Он ещё на что-то надеялся. Окошко в старой деревянной двери противно заскрежетало и почти мальчишеский незнакомый голос произнёс: "Обед". В отверстие просунулась рука с деревянной миской, наполненной каким-то варевом. Сверху варево украшала также деревянная ложка. Другая рука протягивала кусок просяного хлеба. Фанфан, не теряя остатков чувства собственного достоинства, не спеша пошлёпал босиком к двери и принял оббитую по краям миску, поставил её на столик рядом с неподвижно сидящим Жаном Грандье и затем принял из рук тюремщика вторую порцию похлёбки. В окошко заглянул любопытный глаз. Мелькнула часть безусого лица. Окошко захлопнулось. Фанфан принялся с аппетитом хлебать тюремную пайку. Жан к своей пока не притронулся, что-то обдумывая. Наконец он обратился к жующему за обе щёки Фанфану:

— Кажется, к нам приставлен в сторожа какой-то новенький.

— Точно, хозяин, новенький, и совсем ещё мальчишка, — перестав жевать, подтвердил Фанфан.

— Хочешь отсюда удрать? — наклонившись над самым ухом шёпотом спросил Жан.

— Ещё бы, — так же шёпотом воскликнул юный парижанин. — Надоел мне этот морской курорт. Дырки в животе уже давно зажили. Хочется ещё англичашек поколотить — отомстить им за погибших в ущелье.

— Может, скоро такая возможность нам представится, — произнёс Жан заговорщическим голосом. — Только нужно подождать ужина и… зюйд-оста. Слышишь, начинает завывать.

И в самом деле, со стороны Столовой горы послышались свистящие и воющие звуки, словно пока далёкая ещё стая волков медленно приближалась в голодной жажде добычи. Дьявольское пиршество начиналось, но в разгар оно, судя по всему, войдёт после захода летнего январского солнца.

— Нужно подождать до вечера, — закончил Жан, — и если ты сделаешь всё, как я скажу, то, возможно, мы вырвемся из этой тюрьмы.

Порывы ветра всё нарастали, а солнце медленно ползло по жаркому небосклону. Но внутри маяка-тюрьмы было довольно прохладно и узники не чувствовали испепеляющего летнего жара, стоящего обычно в эти дни над Кейптауном. Но сегодня дьявольский зюйд-ост принёс и на улицы города долгожданную прохладу. И вот, наконец, горячее южно-африканское солнце стало медленно тонуть в океанской глубине. Вой ветра усилился, и очень быстро потемнело. Заморосил сначала мелкий дождик, скоро перешедший в бурный тропический ливень. Сверкнула молния, ударил гром. Чем не адская вакханалия?! Жан Грандье между тем инструктировал Фанфана. Именно ему предстояло сыграть главную роль в спектакле, задуманном хитроумным капитаном Молокососов, во что бы то ни стало решившим именно сегодня вырваться из английского плена.

Приближалось время ужина. Кормили узников старинного маяка два раза в сутки, наверное, беспокоясь об их здоровье: чтоб не переедали. По старой деревянной лестнице, заглушаемые свистом и воем наружного ветра, послышались шаги. Фанфан по знаку Жана плюхнулся на свою койку и завыл почти так же, как дьявольский зюйд-ост. При этом он обеими руками хватался за живот, натурально изображая мучения от резей и коликов. Окошко в двери раскрылось, но слово "ужин" произнесено не было. Несколько минут надзиратель наблюдал за "адскими муками" на койке, и стоящему за дверью Жану уже почудилось, что он не клюнет на такую простую приманку. Но засов лязгнул, дверь со ржавым скрипом петель приоткрылась и в камеру один за другим вошли два совершенно незнакомых Жану человека в полувоенной униформе английских тюремщиков. Должно быть новые надзиратели ещё не усвоили свой устав, который запрещал им обоим одновременно заходить в камеру к заключённым во избежание нападения. На это, собственно, и рассчитывал Жан Грандье. И он оказался прав. Теперь нужно было действовать быстро и решительно. А решительности Жану было не занимать. Когда первый из надзирателей наклонился над корчившимся в притворных муках Фанфаном, Жан одним прыжком подскочил сзади ко второму, совсем молодому парню и ребром ладони ударил его по шее. Тот тоненько охнул и упал бездыханным на каменный пол камеры. Второй надзиратель, тоже молодой, но более плотный и на вид сильный, успел только оглянуться на вскрик своего напарника, когда мнимый больной Фанфан ловким ударом босой пятки попал ему точно в пах. Надзиратель взвыл и упал на колени. Жан, как тигр, набросился на него с полотенцем в руках. Скрутил ему запястья, заткнул рот его же носовым платком, вынутым из кармана мундира. А потом для пущей верности проделал то же, что и с первым надзирателем: ударом ребра ладони привёл его в бесчувственное состояние. Затем Жан и Фанфан действовали быстро и слаженно. Оба надзирателя были раздеты в считанные минуты. А двое заключённых также быстро облачились в их форму. Надзирателей скрутили по рукам и ногам и уложили на кровати, прикрыв одеялами. Переодетый Жан Грандье осторожно выглянул в коридор. Там никого не было. Только на полу, возле двери, стояла кастрюля с маисовой кашей и две деревянные миски. Жан вышел в короткий закруглённый коридор. Следом выскочил Фанфан. Широкое окно коридорной площадки маяка закрывала толстая решётка. Над головой деревянная лестница уходила вверх. С другой стороны такая же лестница уходила вниз, к свободе. Нисколько не раздумывая и словно бы ничуть не опасаясь, Жан Грандье стал спускаться по скрипучим ступеням, слабоосвещённым несколькими газовыми фонарями. Фанфан последовал за ним. Они спокойно, не встретив никого на пути, миновали несколько лестничных пролётов с такими же обитыми железом дверями, закрытыми на засовы. Жан спускался не торопясь, ощущая на груди кипу бумажных листов. Оставлять в камере свои записи он не захотел и спрятал их под мундиром надзирателя. Мундир пришёлся ему почти впору. От него пахло чужим густым потом, но Жан в своих похождениях по Южной Африке сумел терпеть и не такие запахи. Наконец беглецы спустились на самый нижний этаж. Здесь, как помнил Жан, когда их привезли из кейптаунского госпиталя, располагалось караульное помещение. Баня и столовая были расположены в другом крыле нижнего яруса маяка. Раз в две недели заключённых под конвоем водили в баню. И Жан неоднократно проходил мимо закрытой двери, ведущей в нижний холл. Вот эта дверь. Но закрыта ли она сейчас? Жан Грандье толкнул дверь, та неохотно, со скрипом отворилась. Несказанная удача. Всё же ты родился под счастливой звездой, капитан Сорви-голова! Тебе опять повезло. Но повезло ли? В холле было полно английских солдат. Все они, мокрые до нитки, сидели на деревянных стульях, расставленных вдоль стен, придерживая между коленей винтовки. Наверное, патрульно-сторожевой отряд укрылся на маяке от бушующего снаружи тропического ливня. Дверь была открыта, и некоторые солдаты машинально повернули головы при её распахе. Отступать было поздно, да и нельзя. Жан Грандье и Фанфан спокойно вошли в холл и не спеша, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения, стали пересекать его. Когда до входной двери оставалось шага два-три, из караульного помещения, расположенного рядом, вдруг появились два человека в униформе и перегородили нашим беглецам путь к свободе. Один из них был начальник дежурного караула, а другой — сам комендант тюрьмы — рыжеусый здоровяк, раненный в самом начале войны в ногу и списанный из армии. В тюрьме его звали майор Хилл, памятуя о прежнем воинском звании. Майор Хилл только взглянул Жану Грандье в лицо и, конечно, его узнал. Они познакомились при передаче пленников из военного госпиталя и даже перебросились несколькими фразами. Майор Хилл, как показалось Жану, стеснялся своей новой должности тюремщика. Но ничего другого искалеченному бравому вояке английское командование предложить не смогло и он, скрипя сердце, взял на себя эту неблаговидную роль. В холле было полутемно, но, несомненно, майор Хилл узнал своего пленника. Он преградил ему путь, но капитан Сорви-голова останавливаться не собирался. Он уже вскинул руку для удара, когда майор Хилл сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. Он мрачновато улыбнулся Жану и тихо, почти на ухо произнёс:

— Вы знаете, куда идти.

Удивляться поведению коменданта Жану Грандье было некогда. Удивился он потом, когда они с Фанфаном вышли в бушующую ливнем темноту и почти тут же промокли насквозь. Можно было понять английских солдат. Но понять майора Хилла пока не удавалось. Он отпустил своего самого именитого пленника и не попытался его задержать, что не представило бы особого труда. Сидящие в холле солдаты уж непременно ему бы помогли. Или Хилл испугался кулаков капитана Сорви-голова, что казалось маловероятным. Майор был не из робкого десятка. Значит, что-то изменилось до этого. Но что именно? Жан терялся в догадках, спешно, как мог, пробираясь вместе с Фанфаном по узкой тропинке между скалистых камней. Тропинка вела от морского побережья в сторону города. Ливень стал понемногу стихать. Небо на юго-востоке прояснилось. На нём уже кое-где показались чистые яркие звёзды, словно умытые дождём. Гроза, сверкая молниями и грохоча громом, как пустая телега, откатывалась на северо-запад. Сейчас, по логике, нужно было ожидать погони, если Хилл заранее не задумал что-нибудь поизощрённее. Например, какого-нибудь убийцу, стерегущего беглецов в кустах вдоль этой тропинки. Не будет никаких проблем с французским консульством. Мол, бежали и были убиты какими-то бандитами. Но ведь Хилл не знал, что они сегодня побегут. Скорее всего, разбойники-бандиты отменяются. Возле обросшего мокрым кустарником валуна тропинка разветвлялась. Одна вела вниз, в тёмную глубину зарослей, а другая резко сворачивала налево за валун и тоже уходила вниз, но только чуть дальше и более полого. В гущу водянистых кустов забираться что-то не хотелось и беглецы, не сговариваясь, свернули налево и скорым шагом стали удаляться от своей тюрьмы. После спёртой затхлости камеры прохладный, пахнущий освежающим грозовым озоном воздух закружил голову Жана Грандье и он не сразу остановился, когда его слух уловил лошадиный храп и слабые человеческие голоса, доносящиеся внизу за стеной кустарника. И всё же инстинкт сработал. Жан, а вслед за ним и Фанфан замерли и даже присели, чтобы их не смогли заметить с дороги, которая, очевидно, проходила параллельно тропинке. Послышался нарастающий топот копыт. Стоящие внизу лошади встретили этот звук призывным ржанием. Было слышно, как прибывший всадник спрыгивает с коня. Снова раздались голоса. Говорили по-английски. И голос первого Жан узнал сразу:

— Они сбежали, — проговорил майор Хилл. — Сами.

— Куда же они девались? — второй и тоже удивительно знакомый голос спросил с сильным французским акцентом.

— Им нужно выбираться из города морем или железной дорогой, — сказал Хилл.

— Надо постараться их где-нибудь перехватить, — произнёс его собеседник.

— Тогда вам необходимо поспешить. А то они — парни быстрые и решительные. Могут уйти из-под самого носа, — проговорил Хилл, а затем спросил: — Надеюсь, наша договорённость остаётся в силе? Я сделал всё, что мог, — добавил он.

— Вы ни в чём не виноваты, — успокоил его француз, — теперь это уже наше дело.

— Ну, тогда прощайте, и желаю вам удачи в поисках, — сказал Хилл, — документы у вас в полном порядке.

— Да, пропуск в зону оккупации мы получили. Спасибо.

Хлопнула дверца пролётки. Лошади зафыркали, заскрипели колёса. Экипаж тронулся с места и покатил по мокрой дороге вниз, в город. Лошадь майора Хилла пошла в обратном направлении лёгкой неспешной рысцой. Жан обернулся к Фанфану. В темноте лицо юного парижанина выглядело чёрным, словно у негра, только в глазах отражался блеск звёзд.

— Ну, брат Фанфан, ищет нас кто-то. Только пока что не англичане, а наши с тобой соотечественники.

— А для чего же мы им нужны? — почему-то шёпотом спросил Фанфан, оглядываясь по сторонам.

— Вот это и мне любопытно, — задумчиво произнёс Жан Грандье.


Кейптаун расположен узкой дугой вдоль побережья Столовой бухты. Дальше ещё южнее тянется на сорок пять километров полоса земли, оканчивающаяся всем известным мысом Доброй Надежды. Здесь в апреле 1652 года высадились первые 70 голландских колонистов с кораблей, прибывших сюда под командованием Яна фан Рибека — эмиссара Ост-Индской компании. Но сам мыс был не пригоден для поселения, продуваемый всеми ветрами, и голландцы обосновались севернее, в более закрытой бухте у подножия огромной, похожей на стол, горы. Город разрастался. Строились сначала деревянные, а затем каменные дома. Несмотря на дефицит строительной земли, улицы в Капштадте были на голландский манер широкими, словно площади и поначалу покрывались деревянным настилом, который быстро гнил под проливными дождями. Затем в горах стали добывать камни, обтачивать их и стелить мостовые при помощи труда местных африканцев, превращенных переселенцами в рабов. Рабы также трудились и на плантациях за городом. Рабский труд был тогда естественен, и никому из буров не приходило в голову мысль о равенстве белой и чёрной расы. Какое может быть равенство между цивилизованным человеком и дикарём? На этом постулате тогда жил весь мир. В Америку из Африки завозили тысячи рабов. И здесь, на краю Африканского континента, существовала та же экономическая система — рабство. И одна из причин "Великого трека" буров на север — отмена английской администрацией рабства в Капской колонии. Этот указ подорвал экономическую основу землевладения буров. И помноженный на чувства свободы, независимости и патриотизма заставил африкандеров (так себя называли буры) сняться с обжитых мест и устремиться в неведомые края, полные смертельной опасности. Капская колония после ухода большинства буров стала наполняться английскими переселенцами, прибывающими сюда из метрополии. Кейптаун постепенно превращался в типичный колониальный город. Широкие улицы сужались новым строительством. Появились виллы с верандами и лужайками. В порту возводились новые причалы и доки. Корабли под флагами морских европейских стран стояли на рейде под выгрузкой и загрузкой. Глухой уголок далёкой африканской земли постепенно оживал. Кейптаун становился центром торговли на юге Африки. Англо-бурская война несколько видоизменила состав населения Кейптауна. Город наводнился военными. Именно отсюда шли воинские эшелоны для захвата бурских республик. Здесь солдаты, прибывшие из Англии, проходили акклиматизацию, а затем их бросали в бой против борцов за свободу. А там уже несколько тысяч захватчиков окончательно "акклиматизировались" с красно-оранжевой почвой бурского вельда, зарытых в его братских могилах. А пароходы всё подвозили к Кейптаунскому порту новые порции "пушечного мяса". Жан Грандье и Фанфан вошли в город уже поздно ночью. Ночная тьма окутала Кейптаун, умытый перед сном вечерним ливнем. Предгорные улочки почти совсем не освещались. Здесь стояли небольшие домики-коттеджи, выкрашенные, как правило, в жёлтый цвет под красной черепичной крышей. Кейптаун ещё называли "жёлтым городом" по типичной окраске большинства домов. Беглецы решили пробраться поближе к железнодорожному вокзалу, чтобы там, улучив момент, как-нибудь суметь пробраться в состав, следующий в сторону бурских республик. Если их выслеживают, то уехать будет чрезвычайно трудно. Но Жан Грандье надеялся на свою счастливую звезду, приносившую ему до сих пор удачу. Парни шли по тёмным улицам почти не таясь. Их одежда медленно подсыхала. Единственно, что смущало и досадовало Жана — промокшие листы бумаги у него на груди. Они слиплись в один сырой комок, и наверняка чернила расплылись, и напряжённый трёхмесячный труд потерял всякую ценность и значение. Душу несостоявшегося писателя мучила обида. Но, с другой стороны, свобода, полученная ими, должна была стоить каких-нибудь жертв. Жертвой оказалась рукопись с описаниями приключений капитана Сорви-голова в первый период англо-бурской войны. Но рукопись можно восстановить потом, когда он вернётся домой в любимую Францию. А сейчас думать о возвращении пока рано. Война за свободу буров ещё не окончена, и он должен помочь им в этой борьбе.

Расположения улиц Кейптауна Жан Грандье совершенно не знал, и где находится железнодорожный вокзал представлял крайне смутно. По логике вещей, он должен быть сооружён неподалёку от порта. А порт, скорее всего, находился внутри Столовой бухты. Для чего же тогда с краю её был возведён маяк, с которого они сбежали? Улицы города освещались очень скверно. Небольшие газовые фонари тускло горели голубыми огоньками только в начале и в конце истёртых ногами булыжных тротуаров. Густая зелень деревьев, посаженных очень часто, делала эту темноту ещё непроницаемее. Но такая густая тьма была только на руку нашим беглецам, которые беспрепятственно шли по направлению к морскому порту в надежде на счастливую случайность. Чем ближе они подходили к бухте, тем оживлённее становились улицы. Освещение явно прибавилось. Мимо проехало несколько крытых пролёток. По тротуарам шли, стояли или сидели на скамеечках возле высоких каменных домов мужчины и женщины в длинных вечерних платьях. Пробежали два негритёнка и скрылись за углом боковой улочки. Отовсюду слышалась английская речь. И военных было гораздо больше, чем гражданских. В основном, это были офицеры, видно, свободные от дежурств. Они, кто поодиночке, кто группами по несколько человек, а кто и под руку с дамами прогуливались по тротуарам, заходили в ресторанчики и пивные — пабы, чтобы там насытить свою утробу и залить спиртным, таящийся на дне души страх перед, хотя и далёкой отсюда, но ощутимой войной. Ведь большинство из этих офицеров не служили в Кейптаунском гарнизоне, а отдыхали после ранения и лечения в госпитале. Некоторые опирались на трости и слегка прихрамывали. Другие неестественно держали руки на перевязи. Через некоторое время им снова предстоит отправиться в край, который они должны покорить. Но жители этого края покоряться завоевателям не желают, предпочитая смерть на поле боя несвободе и зависимости от чужих законов и порядков. Они сражаются за свою страну и убивают тех, кто по чужой или своей воле вступил на их землю с намерением отнять её у хозяев. Жан Грандье и Фанфан шли рядом по улице, которая, судя по табличкам на домах, называлась Роуд-стрит. Форма надзирателей пока давала возможность беспрепятственно миновать полицейские посты, и военные патрули тоже пока не обращали на двух молодых людей внимания. Но сколько такое везение продлится? Друзья уже почти миновали вышеуказанную улицу. Невдалеке, за деревьями, уже просматривалась водная гладь бухты и набережная светилась голубыми огоньками фонарей. И тут путь им преградила какая-то тёмная фигура в широкополой шляпе, сдвинутой набекрень. Фигура была затянута в английский военный мундир. На боку висела кобура с револьвером. Фигура сильно шаталась, даже стоя. От неё за версту несло перегаром. Жан сразу узнал в фигуре имперского волонтёра, с представителями которых он уже имел дело. Волонтёр и к тому же, несомненно, судя по белому шарфу, офицер, был сильно пьян. Он стоял широко расставив ноги в сапогах и не проявлял никакого намерения уступать место идущим навстречу.

— Солдаты! — хрипло-пьяным голосом заорал он. — Смирно!

Жан и Фанфан хотели обойти его, но офицер расставил свои длинные руки и ухватился ими за плечи наших друзей.

— Солдаты! — снова заорал он, выпучив пьяные глаза. — Почему не в части? Почему шляетесь по городу ночью? Дезертиры?! — определил он статус схваченных им. Крик его в любой момент мог привлечь внимание какого-нибудь ближайшего патруля. И тогда беды не миновать. Правая рука у Жана Грандье была свободна и он, не долго думая, нанёс англичанину сильный удар кулаком в горло. Крик волонтёра прервался, перейдя на хрип, который тут же почему-то смолк. Офицер бессильно осел на руках молодых людей. Они, не сговариваясь, оттащили его в ближайшую подворотню. Там было темно. Пахло сыростью и отбросами. Фанфан наклонился над лежащим офицером. Минуту-другую прислушивался, потом повернулся к Жану.

— Не дышит, — прошептал Фанфан, — укокошил ты его, хозяин, одним ударом.

— Не хотел я этого, — сожалеюще прошептал в ответ Сорвиголова.

— Ну, раз уж так получилось, нужно пошарить у него в карманах, — решительно проговорил Фанфан и тут же приступил от слов к делу. Он расстегнул пуговицы мундира и вытащил всё, что лежало в карманах.

— Гляди, хозяин, — здесь кошелёк, бумаги какие-то, наверное, документы. А тут пистолет и патроны к нему. И ножик в футляре, и штука какая-то ещё, металлическая. Ба, да это кастет! — воскликнул юный парижанин. — Зачем он офицеру — ума не приложу?

— Он же волонтёр-доброволец — подстраховаться решил, на всякий случай, — немного иронично рассудил Жан, а затем более серьёзно добавил: — На мародёрство всё это смахивает.

— Да, брось ты, хозяин, — отмахнулся Фанфан. — Офицерик с кастетом — единственный наш шанс отсюда вырваться. Тебе нужно в его мундир переодеться. Жан Грандье с этим предложением рассудительно согласился. Вдвоём они раздели труп, и Сорви-голова облачился в мундир офицера. Он рассовал документы и вещи обратно в карманы, а кастет с отвращением выбросил в сторону. Тот, упав, издал дребезжащий металлический звук. И, словно отвечая на этот звук, совсем рядом раздался громкий голос:

— Роберт, ты где? Куда ты провалился? Молодые люди инстинктивно замерли, затаив дыхание. Мимо проулка тяжело, полупьяно прошествовала тёмная фигура в очертаниях шляпы на голове. Снова послышался тот же голос. Он удалялся вместе с фигурой в шляпе: — Роберт, чёрт возьми! Не опаздывай завтра! Интонации голоса показались Жану Грандье чем-то неуловимо знакомыми. Второй раз за вечер. Но он не придал этому значения. Мало ли что почудится? Когда шаги вместе с голосом замолкли в гулкой тишине ночного города, наши друзья осторожно выбрались из проулка и поспешили подальше от места происшествия. Мундир убитого офицера был Жану Грандье почти впору. Может, немного великоват. Офицер отличался завидным ростом, но сейчас ему уже нельзя было позавидовать. Свою промокшую рукопись Жан спрятал под английским мундиром, и она влажно холодила его разгорячённую грудь. Наши беглецы шли по улицам Кейптауна в сторону порта, надеясь найти неподалёку и железнодорожный вокзал. Но он отыскался сам и гораздо ближе, чем они предполагали. Они услышали паровозный гудок и лязг вагонов. Железнодорожная линия оказалась рядом и проходила по городской окраине со стороны Саймонстауна — городка, расположенного вблизи самого мыса Доброй Надежды. Из него чуть больше года назад отправился в сторону театра военных действий в качестве служанки миссис Адаме капитан Сорви-голова, бежавший из плена с английских понтонов. Тогда санитарный поезд, в котором он ехал, долго стоял на железнодорожном вокзале в Кейптауне. Но лжеслужанка из вагона не выходила, опасаясь непредвиденных ситуаций. Сейчас беглецы шли по тому же маршруту, вдоль железнодорожной насыпи. Офицерские сапоги, как и вся форма, оказались Жану Грандье великоваты. Босые ноги "гуляли" внутри, вызывая опасения за возникновение мозолей. Нужно было срочно где-то найти носки, и Жан сожалел, что побрезговал снять их с трупа. Железнодорожный вокзал, естественно, усиленно охранялся, и попасть на станцию незамеченным было очень трудно. А "светиться" раньше времени даже в английской форме и с настоящими документами Жану очень не хотелось. К тому же необходимо было взглянуть на эти самые документы и хотя бы узнать под чьим именем сейчас скрывается капитан Сорви-голова. За несколько сот метров до станции начинались железнодорожные постройки: склады, лабазы, виадуки. Туда сейчас идти было очень опасно, и друзья решили переждать до рассвета, когда бдительность часовых несколько ослабнет. Вообще рассвет — самое удобное время для всяческих тайных акций и военных операций. Именно на рассвете охрану смаривает сон, и Жан надеялся пройти мимо дремлющих постов, не вызвав ночных подозрений.

Неподалёку от пути чёрной горой громоздились шпалы, а рядом с ними очень удобно разросся кустарник, где можно было без помех пересидеть до рассвета. Беглецы забрались внутрь кустов и расположились на влажной земле, покрытой мхом и жухлой травой. Жан с облегчением вытянул усталые и уже натёртые сапогами ноги. Фанфан развалился рядом. Изнутри кусты оказались не такими густыми, как показалось снаружи. Сквозь тонкие ветви и листву даже проглядывали звёзды. Но всё равно было темно и сыро. Жан стал выгружать из карманов к себе на колени наследство убиенного волонтёра. В боковом обнаружил металлическую коробочку, которую при первом обыске пропустил Фанфан. Коробочка оказалась бензиновой зажигалкой. Тут же лежала другая коробка с ополовиненном количеством пахучих сигар. Жан чиркнул колесиком зажигалки, огонёк вспыхнул, тускло осветив их неуютное убежище. Нужно было осмотреть документы убитого офицера. При свете бензинового огонька Жан Грандье вытащил из портмоне отпечатанное на машинке удостоверение, в котором "предъявитель сего капитан по особым поручениям Роберт Смит направляется в город Блюмфонтейн для выполнения специального задания. Всем военным и гражданским чинам британской администрации предложено оказывать ему всяческое содействие". Внизу круглая гербовая печать и факсимиле подписей: Сесиль Родc и Альфред Мильнер — премьер Капской колонии. Жан даже присвистнул от удивления, прочитав этот документ, чем вызвал оживление со стороны Фанфана. Тот сразу догадался, в чём дело:

— Ты теперь, хозяин, — большая английская шишка.

— Да уж не малая, — ухмыльнулся Жан. — Капитан по особым поручениям Роберт Смит к вашим услугам.

— Главное чин совпал, — хихикнул Фанфан.

— Ну, с таким пропуском мы куда угодно пройдём, — удовлетворённо сказал Жан, а затем добавил: — Да тут и железнодорожный билет лежит. На сегодняшнее утро; купе до Блюмфонтейна.

— Поедем как короли! — воскликнул Фанфан, но тут же осёкся: — А у меня же билета нет.

— Ничего, куплю тебе в кассе. Тем более деньги имеются. О, воскликнул он, — целых 500 фунтов! Да мы с тобой, Фанфан, богачи! Жан, пересчитав деньги, сложил их обратно в портмоне вместе с удостоверением и пачкой визитных карточек Роберта Смита. — Нам нужно дождаться рассвета, — сказал Жан, — а он уже не за горами, — и усмехнулся про себя пришедшей мысли: здесь солнце на рассвете как раз и поднимается из-за гор. И правда: беглецы находились в своём убежище всего-то пару часов, когда тьма стала постепенно таять. Одна за другой погасли звёзды. Верхушки недалёких гор окрасились в красно-оранжевый отблеск, который с каждой минутой всё разрастался, пока не превратился в яркую раскалённую дугу. Солнце выглянуло из-за Столового хребта и озарило своими ещё не жаркими лучами приморский город. Жан Грандье очнулся от полудрёмы, сморившей его после ночных приключений. Фанфан сладко спал рядом, свернувшись по-детски калачиком. "Всё-таки он совсем мальчишка", — подумал Жан, глядя на своего друга и ординарца. Вдвоём они уже испытали много невзгод. Сколько их ещё будет впереди? Сумеют ли они остаться в живых и вернуться на Родину? В душе, признаться, Жан давно уже соскучился по Франции за почти полтора года пребывания в Южной Африке. Но чувство солидарности и глубокого сочувствия к борьбе за свободу и независимость маленького смелого народа не позволяло ему смалодушничать и уклониться от своей помощи в этом благородном деле. И пора было подниматься и идти на вокзал, чтобы снова вступить в рискованный, полный опасностей круговорот смертельных схваток с захватчиками. Жан растолкал Фанфана. Тот зевнул, открыл глаза и сладко, по-детски, потянулся.

— Ба, да уже светло! — произнёс он снова в своём стиле. — Пора отчаливать, — и вскочил в полный рост, позабыв, что находится внутри зарослей кустарника. Ветки хлестнули его по лицу. И от этого удара Фанфан, видно, окончательно проснулся. Они быстро привели себя в порядок. Жан Грандье осмотрел своё лицо в маленькое зеркальце, оказавшееся в нагрудном кармане английского мундира, и остался вполне доволен своей внешностью. Из зеркала на него глядел голубоглазый блондин, выглядевший старше своих восемнадцати лет. Единственно, что смущало Жана — это слегка заметная щетина, пробивавшаяся по низу подбородка. Бриться он ещё не начал, но процесс превращения юноши в мужчину оказался неукротимым. Его так же подчёркивал светлый пушок над верхней губой, почти уже превратившийся в усики. "Ну, что же, — подумал Жан, — так я выгляжу ещё старше. Сойду за английского капитана". Друзья выбрались из кустов и не спеша направились по тропинке, идущей вдоль железной дороги в сторону Кейптаунского вокзала. На голове у Жана Грандье красовалась широкополая фетровая шляпа с загнутым бортом. Фанфан был простоволос, и мундир смотрителя тюрьмы сидел на нём, откровенно говоря, как на пугале. Это могло вызвать подозрение какого-нибудь опытного сыщика, которые шныряли на вокзалах в поисках вражеских лазутчиков. Тем более у Фанфана не было никаких документов, и Жан надеялся только на своё "прикрытие". И всё же риск снова попасть в руки англичан оставался огромным. Но Сорви-голова надеялся на удачу. И на этот раз она сопутствовала ему.

Вокзал к этому раннему часу уже наполнился, в основном военными. В Африке принято, особенно летом, вставать очень рано, даже до рассвета, пока жаркое солнце не опрокинуло на землю свой испепеляющий зной. И в толпе солдат и офицеров, снующих взад и вперёд по обширной вокзальной территории, двое наших беглецов быстро растворились. Цвет "хаки" и здесь сыграл маскирующую роль. Они наскоро, но довольно сытно позавтракали в вокзальном ресторанном буфете, прихватив с собой на дорогу кое-какие съестные запасы, загрузив их в купленную неподалёку в лавке корзину. Затем Жан по своим документам купил в кассе билет для Фанфана на поезд Кейптаун-Блюмфонтейн. Состав был, естественно, военный и места продавались только по спецпропускам. Жан опять сильно рисковал, практически продублировав уже приобретённый Робертом Смитом билет. Но несколько лишних банкнот с изображением св. Георгия разбили кассовую "оборону". "Кавалерия" всадников на конях снова одержала полную победу. До отхода поезда оставалось ещё около часа, и наши друзья решили уйти подальше от посторонних глаз и поближе к составу, чтобы не разыскивать его в последние минуты перед отправлением. Они вышли на перрон, и не спеша, словно прогуливаясь, двинулись вдоль путей, на которых уже на парах стоял состав из пяти вагонов, обитых металлическими листами, окрашенными в цвет "хаки". Сам паровоз был тоже забронирован. Торчала только верхушка трубы, периодически выпускающая в голубое утреннее небо порции чёрного угольного дыма. Очевидно, это был тот самый поезд, на котором беглецам, возможно, удастся приблизиться к театру военных действий. Как они станут продвигаться дальше от Блюмфонтейна до Драконовых гор на востоке Трансвааля, где по слухам расположились главные силы буров под предводительством генерала Бота? Об этом Жан Грандье пока не задумывался. Главное, сесть беспрепятственно в поезд и проехать почти 900 километров. К вагонам стали постепенно подтягиваться пассажиры. В основном, это были офицеры с денщиками. Поезд был элитный — офицерский. Но вот строем приблизилась солдатская полурота. Она разделилась на две равные части и, возглавляемая сержантами, стала в полном боевом порядке грузиться в передний и задний вагоны. В головной даже затащили зачехлённый пулемёт. Пора было идти на посадку и двум нашим беглецам. Они быстро отыскали свой вагон, который находился как раз в середине состава. К вагонным дверям стояла небольшая офицерская очередь. Жан Грандье и Фанфан встали в хвост. И тут Жан почувствовал, что на него кто-то смотрит. Это было одно из тех необъяснимых, но очень ощутимых чувств, вызванных, должно быть, подсознанием, когда чей-нибудь пристальный взгляд в спину передаётся всему телу, всему организму. Смотрящего не видно, но глаза его "жгут спину". Жану очень хотелось обернуться, но он из последних сил сдерживал своё желание. Кто-то узнал их. Кто-то следил за ними. Сейчас их, наверное, схватят. До двери вагона оставалось всего две офицерские спины. А может, их уже ждут в тамбуре? Бежать? Тогда уж точно привлечёшь к себе внимание, и тогда их схватят наверняка. Усилием воли капитан Сорви-голова подавил волнение, переходящее в страх, и почти спокойно предъявил документы и билеты офицеру железнодорожной охраны, стоящему перед вагонными дверями. Офицер прочитал удостоверение и почтительно приложил пальцы к своей каске.

— Счастливого пути, господин капитан! — проговорил он. Жан кивнул головой и, пропустив вперёд Фанфана с корзиной, поднялся в прохладный тёмный тамбур, а оттуда беспрепятственно в коридор. Их купе тоже находилось в середине вагона. Но Жан не пошёл туда, жестом руки удержав Фанфана. Очень хотелось узнать, кто смотрел ему в спину на перроне. Окна в вагонном коридоре были раскрыты настежь. Прохладный утренний ветерок гулял по коридору. Жан остановился возле ближайшего распахнутого окна и взглянул на перрон. Он сразу увидел того, кто глядел на него. Тот и сейчас пристально вглядывался в окна вагона, словно убеждаясь в своей догадке. Это был молодой человек с небольшой светлой бородкой на добродушном лице. Голову его украшала широкополая шляпа, а одеждой служил лёгкий охотничий костюм. Взглянув в большие сине-зелёные глаза, Жан Грандье сразу его узнал. И видно по всему и Жана узнал его друг и зять Леон Фортен. Он бросился к поезду. Паровоз засвистел и тронул состав с места.


Глава III

Жан Грандье понял всё, понял, кто были те французы в кустах на дороге, за маяком, что разговаривали с майором Хиллом. Теперь было ясно, почему Хилл беспрепятственно пропустил беглецов. Его друзья Леон Фортен и Поль Редон, после письма Жана к сестре, приехали за ним в Южную Африку и, наверняка, дали крупный выкуп за его освобождение. Только он и Фанфан сбежали сами, не дождавшись. Леон разыскивал их на вокзале, а Поль, наверняка, находился в морском порту. Они не успели даже обмолвиться словом, но вряд ли бы сумели его уговорить уехать вместе с ними. Он пока нужен здесь. Его помощь в борьбе за свободу буров необходима. Во всяком случае, он так определил для себя.

Поезд набирал ход. Он уже выехал за пригороды Кейптауна, а Жан всё стоял у раскрытого вагонного окна и смотрел назад на исчезнувший за горами город, где остались его друзья, с которыми он пережил много испытаний в ледяных тисках Клондайка. Что же они предпримут, когда Леон расскажет Полю о встрече с Жаном на вокзале? Останутся в Кейптауне или последуют за ним? Скорее всего, второе. Но встретятся ли они? Как Жану хотелось пожать сильную ладонь Поля Редона и дружески обнять зятя Леона Фортена. Расспросить его о сестре Марте, об их жизни во Франции. На душе у Жана стало тоскливо, но он усилием воли унял эту тоску по Родине. Он должен радоваться, что вырвался из английского плена и возвращается в жизнь, полную опасности и приключений, без которых он не представлял своего существования. Он молод, здоров, наделён отвагой и мужеством. И он снова вступит в круг борьбы за свободу и независимость буров. Ему ещё рано становиться богатым и беспечным рантье. Он до конца ещё не выпил чашу с бурлящим и крепким напитком риска. Он ещё поиграет в прятки со смертью. Он её ещё много раз обманет.

Поезд мчался по долине, украшенной холмами, на которых зеленели апельсиновые деревья. Мимо мелькали деревушки, крохотные фермы. Уже высоко поднявшееся солнце заливало своими горячими живительными лучами эту райскую местность. Вдоль насыпи росла густая трава, усыпанная бисером множества цветов всех мыслимых оттенков. В ещё прохладном воздухе, бьющем в открытые окна вагонного коридора, витали сладостные ароматы благоухающих долин Капской колонии. До первой крупной станции Парл поезд долетел за каких-нибудь полчаса. Жан этого времени даже не заметил. А Фанфан уже без лирических раздумий забрался, согласно купленному билету, в купе и растянулся на полке. Купе оказалось пустым, и Фанфан после полубессонной ночи почти тут же задремал под монотонный стук колёс. Сладкий дневной сон Фанфана прервали грубые тычки в бок. Юный парижанин соскочил с полки, ничего спросонья не соображая. Перед ним стоял высокий, плотный человек в форме английского майора, с тёмными волнистыми волосами, тронутыми на висках сединой. Бесцветные, словно стеклянные глаза, пылали холодной ненавистью и злобой. Майор сильно ударил Фанфана тяжёлой ладонью по лицу и заорал, брызгая табачной слюной:

— Ты что здесь делаешь, мошенник? Почему улёгся в моём купе? Кто ты такой? Отвечай!

Фанфан не на шутку испугался внезапного появления англичанина. Вырвавшись на свободу, он потерял всякую бдительность, чего нельзя было сказать о капитане Сорви-голова. Шум в купе оторвал его от размышлений и созерцания окрестных красот. Жан сразу понял, что с его другом случилась беда. Он предполагал, что Смит поедет в купе не один, и не думал сразу садиться на "горячее место". Но юркий Фанфан опередил его, воспользовавшись замешательством Жана, увидевшего Леона Фортена. Сейчас крики всполошат остальных пассажиров и охрану. И тогда конец так удачно начавшегося бегства. Нужно было действовать быстро и решительно. Жан одним рывком открыл дверь купе и, не долго думая, резко ударил ребром ладони сзади по сонной артерии на шее английского офицера, стоящего спиной к двери. Англичанин вскрикнул и обмяк, тяжело свалившись на пол купе между полками. Жан поспешно закрыл дверь, заперев её на задвижку. Вдвоём с Фанфаном они перетащили тяжёлого майора на полку и уложили лицом вверх. Жан посмотрел на неподвижное лицо, и что-то неуловимо знакомое мелькнуло в его чертах. Офицер был гладко выбрит, но хороший физиономист Жан Грандье мысленно уже прилаживал к подбородку густую бороду. Да, за два года этот человек сильно изменил свою внешность. Но не настолько, чтобы сбить с толку его старого знакомого и лютого врага Жана Грандье. Через несколько минут он уже не сомневался, что перед ним на полке неподвижно лежит бандит и убийца, главарь шайки "Красная звезда" — Френсис Барнетт — собственной персоной… Но ведь Жан тогда в палатке собственноручно перерезал всех пятерых членов банды, а сыщик Тоби облил трупы керосином и подпалил их с непонятной, правда, целью. Но Барнетт каким-то образом оказался жив, и жив до сих пор, если только Жан не убил его ударом ладони по шее. Пощупав пульс, он убедился в живучести бандита, переодетого английским офицером. Вместе с Фанфаном они вывернули карманы Барнетта. Отыскали его удостоверение и пропуск в оккупационную зону. В удостоверении после имени Френсис значилась фамилия Нортон - офицер по особым поручениям и так далее и тому подобное: всё, как и в бумагах Роберта Смита. Смит и Нортон. Знакомые фамилии. Так себя называли двойники из банды "Красная звезда". Тогда, по логике, Роберт Смит — это Боб Вильсон. И он тоже остался в живых. До вчерашней ночи, когда был убит Жаном на улице Кейптауна возле пивной. Всё вставало на свои места, кроме непонятного воскрешения двух главарей шайки и появления их в Южной Африке в качестве эмиссаров бывшего премьера Капской колонии Сесиля Родса. А впрочем, ничего удивительного в последнем перевоплощении нет. Как говорит пословица: рыбак рыбака видит издалека. Два мелких бандита и бандит крупный легко сошлись в целях. Сесиль Родс купил головорезов из "Красной звезды" и они должны были выполнить какое-то его поручение. Жан крепко связал Нортону-Барнетту руки и ноги полотенцами, найденными в ящике под зеркалом. Рот, для верности, заткнул кляпом и, подложив под голову подушку, укрыл лежащего вагонным одеялом цвета хаки. При Барнетте оказался объёмистый саквояж, закрытый на замок. Ключа от замка в карманах не оказалось. Любопытство, распиравшее Жана, пока пришлось утихомирить. Он оставил Барнетта на попечение Фанфана и с некоторой опаской снова вышел в коридор вагона. Там было всё спокойно. Мимо прошёл, отдав Жану честь, проводник в чине капрала. Два офицера стояли в дальнем конце, курили сигары и о чём-то оживлённо говорили. Поезд проезжал сейчас по живописной долине, опоясанной с обеих сторон невысокими, покрытыми растительностью, горами, называемыми в этих местах Малое Кару. Станции и полустанки военный состав проскакивал без остановок. Встречных поездов почти не было. И только возле станции Лансбург, крохотного селения на берегу безымянной речушки, пришлось притормозить возле моста, пропуская идущий навстречу состав. Когда вагоны замелькали перед глазами, и Жан увидел на них красные кресты в белом круге, не было сомнения, что волей судьбы он снова встретился со знакомым санитарным поездом доктора Дугласа. И поезд этот, судя по всему, не шёл порожняком. Война продолжалась, принося свою страшную жатву. Война продолжалась. Но уже не с той интенсивностью, как в первые месяцы. Почти вся территория бурских республик оказалась под оккупацией. Только у горных озёр Крисси, в районе истока Вааля сохранился крупный очаг сопротивления — армия генерала Луиса Бота. Остальные соединения раздробились на маленькие отряды и докучали англичанам быстрыми и ожесточёнными нападениями. Время шло. Офицерский поезд мчался, как одержимый, по цветущей долине Малого Кару, постепенно переходящей в Большое Кару. Жан возвратился в купе. Фанфан встретил его настороженно-вопросительным взглядом, а затем махнул головой в сторону лежащего лицом к стенке Барнетта:

— Кажется, наш англичашка очнулся, — шёпотом сообщил парижанин своему командиру по-французски. — Что с ним будем делать, хозяин? — спросил он, поглядывая на соседнюю полку. — Выдаст он нас с потрохами. Может, придушим и в окошко с откоса? Словно его здесь и не было. А?

Да, самое разумное, так и было бы поступить. Тем более, перед Жаном Грандье лежал поверженным его злейший враг, доведший его отца до самоубийства, безжалостно преследовавший со своей шайкой его друзей в стране ледяного ада — Клондайке. Он стал инициатором и участником жестокого избиения самого Жана, и каким-то образом вместе с Бобом Вильсоном остался в живых, после того, как Жан зарезал в палатке всех пятерых членов шайки. Но, видно, не всех. Проще всего, как советовал Фанфан, сейчас восполнить эту погрешность двухлетней давности и отправить разбойника на тот свет. Ведь хоть и связанный, он представлял для двух юных французов большую угрозу. Но что-то удерживало Жана от этого очевидного решения и поступка. Он быстро понял, что. Не мог он быть хладнокровным убийцей даже отпетого негодяя. Если бы в борьбе, в бою, тогда бы рука не дрогнула. Но так: связанного по рукам и ногам. Нет — он солдат, а не палач. Сейчас, в глубине души ему было стыдно за тот поступок в палатке. Правда, тогда он действовал сомнамбулически, почти не осознавая, что делает. Повторить то же самое в полном сознании он теперь не сможет. Пусть оставление в живых Барнетта грозит вполне реальной опасностью, но он не убьёт безоружного. — Он нам ещё пригодится, — всё, что смог ответить Жан Гран-дье Фанфану. Тот убеждать его не стал, выложив из корзины провиант, принялся за еду. Поезд мчался без остановок уже часов шесть. За окнами мелькали поросшие зеленью холмы и горные хребты Нювефельдберге. Зрелище было впечатляющим, особенно появившаяся слева по ходу двухкилометровая гора, покрытая на вершине белоснежной шапкой. Они въехали в ущелье Нелспурт, пересекаемое извилистой бурной речушкой Солт. Вагоны загрохотали по мосту. И этот грохот окончательно привёл в себя лежащего на полке Френсиса Барнетта. Он заворочался, с трудом перевернулся на спину и уставился мутными злыми глазами на сидящих напротив него двух молодых людей. Жан Грандье взгляда не отвел, но глядел на бандита без ненависти. Только презрение и отвращение увидел Барнетт в этих голубых, очень знакомых глазах юноши в офицерской форме, явно принадлежавшей его подельнику Бобу Вильсону. Некоторое время Барнетт мучительно припоминал лицо сидящего напротив и, наконец, узнал. Тот самый мальчишка. Сын банкира Грандье. Тот, кто вырезал всю его банду, когда они вместе с Бобом на несколько минут отошли за скалу. И он оказался здесь, в Южной Африке, да ещё в его купе, обрядившись в форму, наверняка, убитого им Боба. Барнетту стало страшно. Сейчас и его должны убить. Французский язык он знал неплохо, но эти молодчики переговаривались почти шёпотом, и он не расслышал, о чём. Уж, наверняка, не пожалеют. Ножом по горлу и за окно. И поминай как звали. Барнетт конвульсивно дёрнулся, словно ему в горло уже воткнули нож. Это движение не ускользнуло от внимательных глаз капитана Сорви-голова. Но он понял его, как попытку освободиться от пут. Тут на него нахлынула холодная ярость и Жан, приподнявшись, нанёс Барнетту удар в челюсть, от которого тот снова потерял сознание. И почти тут же из-под него потекла лужа, пришлось Фанфану подтирать её полотенцем, чем он был крайне недоволен.

— Напрасно ты, хозяин, с ним цацкаешься, — брезгливо выбрасывая полотенце в угол, проговорил юный парижанин. — Прибили бы его насмерть, не было бы этой возни. А если он чего-нибудь ещё захочет, я подтирать не стану. Сорви-голова был тоже озадачен. Он мысленно представил дальнейший, ещё неблизкий путь до Блюмфонтейна в обществе бандита и убийцы, хотя и связанного, но тем не менее опасного для двух молодых беглецов. Их разоблачение может произойти в любую минуту, и Барнетт, пока он жив, постарается приложить к этому все возможные усилия. Да, ничего другого, кроме как убить Барнетта и выбросить тело в окно, у них не оставалось. Но всё существо Жана протестовало против такого, вполне логичного, поступка. И он положился на волю случая. И опять на свою счастливую звезду.

Между тем, жаркое африканское солнце давно перевалило через половину своего пути по небосводу. Поезд, гудя на полустанках, мчался ему навстречу с крейсерской скоростью, устремляясь на северо-восток. Двое пассажиров закрытого на замок купе отобедали запасами из корзины. Жан сходил за водой в тамбур, наполнив пустые фляги Вильсона и Барнетта. Вагон жил обыкновенной будничной жизнью идущего поезда. На молодого капитана никто не обращал внимания. Жан вернулся. На условный стук Фанфан открыл дверь и сам выскочил в коридор. Отсутствовал он минут десять и возвратился полный каких-то новостей. Об этом говорили его возбуждённые движения и блеск в карих глазах.

— Ну, что нового? — спросил его Жан, опередив вопросом рвущиеся изо рта излияния.

— Да, есть новости, хозяин, закачаешься. Выхожу это я, значит, из того места, куда королева английская пешком ходит и узнаю, что она уже никуда не ходит.

— В каком смысле? — не понял Жан образную речь Фанфана.

— А в том, что бабушка Виктория приказала всем долго жить, то есть преставилась, — закончил он своё сенсационное сообщение. Да, это новость так новость. Шестьдесят с лишним лет корона британской империи покоилась на голове строгой английской леди. С её образом связывались во всём мире колониальные захваты империализма. Цивилизованные варвары прошлись огнём и мечом по Азии и Африке, насаждая местным народам свои порядки. Именно в правление королевы Виктории[3] территория Великобритании расширилась до немыслимых пределов. Канада, Австралия, Новая Зеландия, Индия, Бирма, почти вся восточная и южная Африка подчинились диктату Лондона. Хищнические аппетиты торгово-промышленных кругов толкали британское правительство на новые экспансии. И над всей этой вакханалией разбоя возвышался образ чопорной дамы с аскетическими манерами поведения и образа жизни, словно символ нерушимого могущества старой доброй Англии. И вот этот незыблемый символ побед рухнул, превратившись в прах и тлен, как и всё в земном подлунном мире.

Но британскую нацию смерть королевы Виктории шокировала почти так же, как если бы вдруг рухнула башня с часами "Биг Бен". Со смертью этой престарелой леди окончилось время побед и захватов чужих территорий, время исторического великодержавного шовинизма, время правления Британии морями и землями. Смерть королевы Виктории в данном случае оказалась символичной еще и потому, что Англия, объявившая об аннексии бурских республик, на самом деле их еще не победила, и у Жана Грандье, как истового француза, немного мистика, промелькнула мысль о возможном повороте событий в англо-бурской войне, после кончины королевы, в пользу буров.

— Выходит, у англичан национальный траур, — вслух подытожил Жан свои размышления. — Они, наверняка, ослабят бдительность. Нужно этим воспользоваться. 

Они с Фанфаном еще некоторое время обсуждали ситуацию, сложившуюся после смерти королевы и пришли к выводу, что теперь на войне дела у буров пойдут гораздо лучше. Их дух укрепится, а у англичан, наоборот, ослабеет. На полке снова заворочался Барнетт. Он что-то мычал сквозь кляп, вращал вытаращенными белками покрасневших глаз.

— Нужно дать ему напиться, — сказал Жан. — Мы же не изверги. Пусть помянет свою королеву. Фанфан поднес ко рту Барнетта флягу с водой. Разбойник стал жадно хватать воду непослушными губами и вдруг, захлебнувшись, закашлялся. Фанфан перевернул его лицом в подушку и несколько раз ударил по спине рукой. А когда дыхание Барнетта восстановилось, без церемоний, снова заткнул ему рот кляпом.

— Пускай поваляется физиономией вниз, — рассудил Фанфан, — а то смотреть ему в глаза противно.

— Да, он разбойник и злодей аховый, — резюмировал Жан, — много невинной крови у него на руках.

— Я чую, хозяин, что ты с ним знаком! — воскликнул Фанфан.

— Да и при очень трагических обстоятельствах. — Жан уселся поудобнее на своем месте и рассказал Фанфану про все события "Ледяного ада", не упустив ни одной детали, связанной с Барнеттом.

— Вот гад! — опять воскликнул Фанфан. — И ты его еще жалеешь! Давно бы ножом по горлу и в окошко. Я бы не стал разводить сантименты.

— Я и не знал, Фанфан, что ты стал таким кровожадным, — огорченно покачал головой Жан. — Не могу я безоружного, связанного человека зарезать, как свинью, будь он трижды бандит и убийца.

— Он бы с нами не церемонился, будь уверен, — обиженно проговорил Фанфан и улёгся головой к Жану. Через несколько минут раздалось его чуть свистящее похрапывание. Жан Грандье и не заметил, что за окном потемнело. В тропиках практически нет сумерек, и день почти сразу переходит в ночь. Паровоз стал замедлять ход. Они были в пути часов пятнадцать, преодолев уже более половины пути, то есть пятьсот с лишним километров. За это время поезд останавливался всего раза три-четыре, чтобы заправиться водой. Угля ему, видно, должно было хватить до конца путешествия. Сейчас же он почти на час застрял на каком-то полустанке, спрятанном в темной листве мимоз и акаций. Осмотрщик долго и методично бил своим молотком по колесам, и Жан под этот монотонный стук незаметно для себя задремал, а потом и крепко уснул, утомленный тяжелым днем. Глаза его открылись как-то внезапно, сами собой. Как сквозь дымку, он видел темное купе, слабо освещенное тусклым огоньком ночника. Он видел спящего головой к дверям Фанфана и лежащую напротив темную фигуру. Кто это был, Жан почему-то забыл и вспомнить не мог, как ни старался. Внезапно фигура зашевелилась и бесшумно поднялась с полки. В мертвенном свете ночника Жан увидел бледное лицо, окаймленное густой черной бородой, с выпученными, горящими злобой глазами. В руке у бородача тускло блеснуло лезвие ножа. Одно быстрое движение, и Фанфан захрипел, захлебнувшись собственной кровью. Жан хотел вскочить, но какая-то непонятная сила сковала его движения. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Убийца склонился над ним. Прикрытый бородой и усами рот искривила злорадная усмешка. Жгучие глаза сверкали ненавистью. Окровавленный нож приблизился к горлу…

Поезд толкнуло. Жан открыл глаза. Рядом никого не было, хотя вид купе оказался почти таким же, как несколько секунд назад, когда над ним склонился убийца с ножом в руке. Фанфан, похрапывая, лежал головой к двери и был, несомненно, жив. Темная фигура Барнетта, прикрытая одеялом, тоже казалась неподвижной. Значит, все это ему приснилось. Жан облегченно вздохнул. Такого реального сна он не видел никогда в своей жизни. Вот жуть-то. Поезд неспешно катил в ночной тьме, перестукиваясь колесами короткой скороговоркой с рельсовыми стыками. В открытое окно вместе с легким ветерком, насыщенным пряными запахами трав и цветов, заглушая колесный перестук бесконечной, широкой гулкой полосой, врывался шелестящий треск мириадов ночных насекомых: кузнечиков, жуков, цикад, кобылок. А чуть выше, на фоне холмов и деревьев, бежал рядом с поездом неподвижный небесный свод, искрящийся сотнями созвездий.

Какие-то непонятные даже ему самому ощущения переполнили Жана Грандье. Что-то происходило в душе капитана Сорви-голова — командира разведчиков, героя и безжалостного мстителя. За три месяца сидения в Кейптаунском маяке внутри бесстрашного и решительного юноши произошли существенные изменения. Он стал чутче присматриваться и прислушиваться к окружающему миру, и теперь, кроме мыслей о войне и его места в ней, голову Жана Грандье посещали и другие, более возвышенные: о быстротечности человеческой жизни и смысле земного бытия. Вот и сейчас, глядя на яркие южные созвездия за окном купе, он постепенно преодолел притяжение Земли и мысленно устремился в эту нескончаемую глубину. Представил пылающие жаром громадные огненные шары, летящие в холодном эфирном пространстве по неведомым никому законам. Кто раскрутил эту гигантскую карусель? Кто когда-нибудь ее остановит? И среди этого скопища солнц, туманностей, планет — маленькая пылинка по имени Земля. На ней зародились разумные племена млекопитающих, которые не хотят вести себя разумно, а постоянно дерутся между собой, убивая себе подобных, ради каких-то придуманных идей и интересов. Как все мелко, как ничтожно по сравнению с этим бесконечным пространством и временем. Но с другой стороны, разве идеи свободы и борьбы за нее так уж мелки и ничтожны, если смотреть на них с точки зрения этого маленького, но все-таки разумного человечества? За эти идеи люди идут на смерть добровольно, с гордо поднятой головой. И этот подвиг велик и возвышен, несмотря ни на что. Ради этого стоит жить и умереть без раскаяния. Поезд снова, завизжав тормозами, остановился. Жан выглянул в окно. Они стояли на большой узловой станции с несколькими путями, забитыми составами. Слабый свет электрических и газовых фонарей дал Жану рассмотреть табличку на каменном здании вокзала: "Де-Ар". Знакомые места. Всего сотня километров до границы с Оранжевой республикой. Поезд теперь пойдет в сторону Ноупурта, а уж затем отправится в Блюмфонтейн. Большая часть пути преодолена. Но сложности его только начинаются. Состав вплотную приблизился к театру военных действий, и хотя основные силы буров уже разбиты, сопротивление их не ослабело, а просто перешло в другую стадию. И еще неизвестно, чья тактика возьмет. Особенно после смерти королевы Виктории. По вагонному коридору раздались шаги. Несколько человек шли от купе к купе, несмотря на довольно поздний или ранний час. Они стучались в двери. Были слышны приглушенные голоса. Люди, нарушавшие ночной покой офицерского спецпоезда, медленно приближались к центру. Проверка документов. Ну, капитан Роберт Смит, держись! Пусть тебя опять выручит счастливая звезда капитана Сорви-голова.

В дверь купе постучали. Жан был уже наготове. Он отодвинул щеколду и встал на пороге. В коридоре было темно, но на фоне более светлых окон выделялось несколько черных силуэтов в шлемах, с винтовками за плечами. Впереди бледным пятном вырисовывалось лицо полицейского офицера с фонарем в руке. Полицейский отдал честь. Жан ответил кивком головы.

— Извините за беспокойство, сэр! — произнес полицейский.—Мы понимаем, что очень поздно, но поезд пришел на узловую станцию и дальше следует зона оккупации и военных действий. Необходимо предъявить документы и пропуска. Жан протянул полицейскому удостоверения Смита и Нортона. Единственно, на что он рассчитывал, так это на эффект от солидности текста и авторитетности подписей и печати. И его расчет оказался верным. Полицейский, прочитав при свете фонаря написанное на протянутых ему бумагах, вытянулся и щелкнул каблуками.

— Счастливо вам добраться до места, сэр! — с чинопочитанием в голосе воскликнул он. Жан снова молча кивнул и закрыл перед носом полицейского дверь. Он сумел не произнести ни слова. Скрыть его французский акцент было очень сложно. Но и на этот раз обошлось. Хорошо, что Барнетт не догадался привлечь к себе внимание каким-нибудь шумом. Жан с облегчением в душе сел на полку в ногах у Фанфана, который так и не проснулся за время проверки документов. Через час поезд медленно отправился дальше.


Глава IV

Вагон тряхнуло так, что Жан свалился с полки и больно ударился о край столика плечом. Ничего не соображая спросонья, он вскочил на ноги и вдруг возле самого уха, пробив навылет двойное стекло, просвистела пуля, заодно просадив и дверь в купе. Жан запоздало присел и увидел лежащего на полу Фанфана, который, видно, тоже еще не пришел в себя. — Обстрел, засада! — только и сумел проговорить тот, вытянувшись плашмя, ногами к окну. Вторая пуля, обдав лежащих осколками стекла, исчезла за дверью купе. Да, это была засада. Засада буров. А кого же еще? До слуха Жана донеслась винтовочная трескотня. Знакомый звук маузеров. Со стороны поезда слышалась ответная пальба. С каждой минутой перестрелка усиливалась. Еще несколько пуль залетело в окно, превратив дверь в крупный дуршлаг. Нужно было чем-то прикрыть окно, а то еще друзья-буры запустят сюда гранату и она здесь разнесет все в клочья. Но никаких металлических заслонок нигде возле окна не просматривалось. И тут Жан обратил внимание на столик. Размером он был как раз с оконный проем. Да и сделан из прочной стали. Точно. Изобретательные эти англичане. Жан, рискуя быть подстреленным, налег на стальной столик снизу и он на удивление легко вошел в оконные пазы. Тут же на тыльной части стала заметна заслонка, которая превратилась в амбразуру с довольно широким радиусом обстрела. Прикрыв окно, Жан повернул к Фанфану. Но тот уже поднялся с пола и виновато посмотрел на своего командира.

— Извини, хозяин, что-то я струхнул, — проговорил Фанфан, — отвык от стрельбы, — добавил он, оправдываясь.

— Ничего, скоро снова привыкнешь, — утешил его Жан.

Опять пара пуль со стеклянным треском ударилась о столик и отлетела от него рикошетом с противным визгом. С хвоста поезда длинной очередью ударил пулемет, но тут же захлебнулся. Наверное, заклинило патрон. Если у нападавших буров имелась артиллерия, то скоро защитникам поезда придется несладко. У них надежда только на расположенную где-нибудь поблизости воинскую часть, которая должна была охранять железную дорогу. Рельсы с той и с другой стороны, наверняка, взорваны одновременно, потому что Жан во сне не слышал взрывов. Нужно отсюда поскорее выбираться. Становиться беззащитной мишенью, даже для своих, очень не хотелось. Но и погибнуть от случайной пули, бурской или английской тоже не очень-то радовало. А сидеть в купе под обстрелом было невыносимо. В буквальном и переносном смыслах. Жан заглянул в пулевое отверстие на двери. Весь коридор потонул в пороховом дыму, среди которого неясно маячили фигуры стреляющих через окна пассажиров-офицеров.

— Нужно уходить! — почти крикнул Жан на ухо Фанфану.

— А что с этим делать будем? — парижанин махнул головой в сторону лежащего Барнетта.

— Мы возьмем его с собой для прикрытия, — решил Жан.

— И зачем с ним возиться? Лучше бросить его здесь, если решили не убивать. Кто-нибудь да обнаружит.

— Мне надо задать ему несколько вопросов, — серьезно произнес Сорви-голова. Он говорил почти нормальным голосом: перестрелка в этот момент почему-то затихла. Жан Грандье наклонился над пленником и вынул у него изо рта кляп.

— Барнетт, вы хотите жить? — задал Жан тривиальный вопрос. Барнетт ничего не ответил, только с ненавистью посмотрел на Жана.

— Мне кажется, что не хотите, — угрожающе проговорил Сорви-голова, доставая из кобуры револьвер.

— Хочу, — прошептал Барнетт и отвернулся.

— Ну, тогда слушайте меня внимательно. Сейчас вы встанете, после того, как я вас развяжу, и мы пойдем по коридору к тамбуру. Там много офицеров. И стоит вам только привлечь их внимание любым жестом или словом, вы тут же получите пулю в затылок. Я вам это гарантирую. Вам все понятно? Ну, тогда поднимайтесь, — закончил Сорви-голова, развязывая путы на руках и ногах Барнетта. Тот с трудом поднялся и сел, растирая затекшие конечности. За сутки путешествия в связанном виде, на гладко выбритом лице Барнетта появилась темная щетина. Он несколько минут сидел на своей полке, словно в прострации, глядя в одну точку. Жан бесцеремонно растолкал его.

— Вставайте, Барнетт, выходим, — и открыл изрешеченную дверь купе. Саквояж он не забыл прихватить с собой. Первым в дымный коридор вышел Фанфан. За ним, шатаясь, как пьяный, двинулся Барнетт. Замыкал шествие Сорви-голова с саквояжем и револьвером наизготовку. Несколько офицеров, повернувшись полубоком, изредка стреляли через амбразуры в вагонных окнах. Делали они это, почти не целясь, наугад. Зато нападавшие били целенаправленно. Поперек коридора уже лежало с десяток трупов с простреленными головами. Кровь густыми ручьями текла вдоль ковровой дорожки, впитываясь в нее. Большинство убитых были без мундиров, в одних рубашках. Они погибли, наверное, в первые минуты нападения. На идущих в сторону тамбура никто не обращал внимания. Только один офицер, перезаряжая свой револьвер, бросил им вслед фразу:

— Пригните головы, джентльмены. Эти чертовы буры бьют без промаха.

Барнетт тут же наклонился и пошел за Фанфаном на полусогнутых ногах. В тамбуре было темно и еще больше задымлено. Возле двери, ведущей в соседний вагон, стоял солдат с винтовкой наперевес. Он загородил путь идущему впереди Фанфану.

— Проход запрещен, господа! Приказ начальника поезда.

— У нас спецпропуск, — произнес из-за спины Барнетта Сорви-голова.

— У меня приказ для всех, сэр, — извиняющимся тоном сказал солдат. — Вернитесь в вагон, — несмело поднимая винтовочный ствол, добавил он. В этот момент Барнетт из-за всех сил толкнул Фанфана в спину и, упав на пол ничком, закричал часовому: — Стреляй, это лазутчики врага! Часовой вскинул винтовку. Но выстрел раздался с другой стороны. Солдат обмяк, свалившись на лежащего Барнетта. Сорвиголова опустил свой револьвер, направив его в затылок Барнетту.

— Мне так и хочется вас пристрелить, как шелудивого пса. Но время еще не настало. Вставайте! — приказным тоном договорил Жан. Барнетт с трудом выбрался из-под тела часового и встал лицом к входной двери, опустив руки по швам. Следом за ним, потирая ушибленный лоб, поднялся Фанфан. Он, не церемонясь, закатил англичанину звонкую оплеуху.

— Это тебе за шишку на лбу, — уточнил парижанин, прицеливаясь для повторного удара. Но Сорви-голова остановил его.

— Хватит ему пока, — сказал Жан, приглядываясь почему-то к полу в тамбуре. Фанфан, вначале, не понял, что он там ищет. В тамбуре ведь стояла задымленная полутьма. Но Жан Грандье быстро нашел, что искал. Вправленное в уровень пола кольцо с трудом, но поддалось сильным рукам капитана Молокососов. Люк со скрипом открылся, впустив струю свежего воздуха и гулкое эхо непрекращающейся перестрелки.

— Вниз, под вагон, — сдавленно проговорил Жан, обращаясь то ли к Барнетту, то ли к Фанфану.

— Пусть он первым спускается, — заявил парижанин, — подстрелят — не жалко. Сорви-голова ткнул Барнетта стволом револьвера в бок. Барнетт опасливо поглядел вниз на шпалы. Потом сел на край люка, спустив ноги и, набравшись духа, спрыгнул и тут же распластался, прикрыв голову руками. Следом за ним спрыгнул Жан Грандье. И тоже упал рядом с Барнеттом, уткнувшись лицом в пахнущие гудроном шпалы. Видно, кто-то из буров по другую сторону насыпи заметил мимолетное появление двух фигур, скрывшихся за рельсами. Пули с визгом ударились в рельсовую сталь, отрекошетив в днище вагона. Присевший на краю люка Фанфан вскрикнул от боли. Пуля рикошетом разодрала ему мундир на плече, оцарапав руку. Вскрик Фанфана услышал Жан.

— Ты ранен? — крикнул он, повернув голову набок. — Пустяки, — утешил его молокосос.

— Пока не прыгай! Я проползу за колеса и попробую дать знак, чтобы буры не стреляли. — Хорошо бы, а то от своих погибать неохота, — отозвался Фанфан, прикрывая ладонью кровоточащую рану. Жан, вжавшись в шпалы, прополз несколько метров и под прикрытием тяжелых вагонных колес, приподнял над рельсом голову, чтобы оценить обстановку. Поезд стоял, возвышаясь, на насыпи над бескрайним вельдом, расцвеченным кое-где зелеными охапками низкорослых кустарников. Небольшие заросли этой растительности под фольклорным названием "стой-погоди", раскинули свои, покрытые колючками ветки, всего в метрах ста от железнодорожного полотна.

Почему их не вырубили англичане, было непонятно. Но этой беспечностью и воспользовались напавшие на поезд буры. Часть их укрылась в кустарнике, и оттуда слышались частые выстрелы. Чуть левее, на открытом поле, вне досягаемости пуль защитников поезда, гарцевал большой отряд кавалеристов. Жан заметил, что оттуда, под прикрытие кустов, подтягивается запряженное парой лошадей легкое полевое орудие. "Сейчас станет жарко, — подумал Сорви-голова. — Нужно поскорее сдаваться". Но как известить об этом буров? Сорви-голова осмотрел себя с ног до головы. И вдруг вспомнил о белом шелковом офицерском шарфе, висящем у него на шее. Лучшего и не придумаешь. Он сдернул шарф и принялся им размахивать, вытянув руку из-за колеса. Огонь из кустов ослаб, а затем и вовсе прекратился. Стреляли только из окон англичане. И тут Жан сообразил, что если они втроем пойдут сдаваться бурам, то непременно получат пули в спины от англичан. Но, видно, это же поняли и сидевшие в кустах. Огонь возобновился с новой силой, но ни одна пуля уже не ударила в рельсы и колеса. Буры били только по окнам. "Нам предлагают сдаваться ползком", — решил Сорви-голова и, повернувшись к люку, позвал Фанфана вниз. Тот тут же прыгнул немного неуклюже без помощи рук. Рана его кровоточила, и Жан обмотал ее своим белым шарфом.

— Сможешь ползти? — спросил он озабоченно своего друга.

— Не волнуйся, хозяин, главное, ходули целы и одна граб-ля, — сострил Фанфан, а затем с сомнением в голосе добавил, взглянув на Барнетта: — А как этого заставишь с нами ползти? Ему-то в плен вовсе ни к чему.

— Жить захочет — поползет, — аргументированно проговорил Жан Грандье. Они пододвинулись к лежащему ничком на шпалах Барнетту. Жан содрал с англичанина его шелковый шарф и, подтолкнув стволом револьвера в спину, приказным тоном сказал: — Ползите с насыпи к кустам. И без глупостей.

Барнетт покорно перевалил через рельсы, но пополз совершенно в противоположную от бурской засады сторону. Сорви-голова хотел схватить его за шиворот, и тут ему в голову пришло, что Барнетт, в общем-то, прав даже с точки зрения своей безопасности. Почти все силы буров и англичан сосредоточились на правой по ходу движения поезда, стороне. Купе находящиеся слева, защищались очень слабо. У буров с этой стороны находился, судя по всему, только заслон, который был немногочислен. И, если поползти в эту сторону, шансов у них остаться в живых гораздо больше. Сорви-голова и Фанфан последовали за Барнеттом. Жан волок за собой и его саквояж, который был достаточно тяжел. Они, один за другим, сползли с насыпи и углубились в густую траву вельда. Та почти скрыла их из глаз, и после нескольких метров движения

Жану захотелось узнать, где все-таки находится заслон буров. Ведь это оттуда стреляли по их окнам. Жан поднял над травой голову и огляделся по сторонам. Вокруг почти до самого горизонта колыхался океан серо-зеленой травы. Местами трава начинала уже рыжеть: летняя южно-африканская жара делала свое дело. Скоро трава начнет жухнуть: лето ведь в самом разгаре. На обозримом пространстве никого видно не было. Но капитан Сорвиголова хорошо знал буров и не раз оценивал их умение маскироваться. Он стал приглядываться более внимательно и, наконец, заметил в полсотни шагов несколько странных травянистых холмиков, чуть-чуть возвышающихся над ровной поверхностью поля. Утреннее солнце уже пекло вовсю, и Жан прикрыл голову шляпой, которая до этого болталась на завязках у него за спиной. Подняв над головой белый шарф Барнетта, Жан выкрикнул на африкаанс в сторону травянистых пучков: — Не стреляйте! Мы сдаемся! Минуту-другую оттуда не слышалось ни звука. Наконец, раздался голос:

— Руки вверх! Двигайтесь медленно, вы на прицеле.

Сорви-голова тычком заставил Барнетта подняться в полный рост. Тот несмело приподнялся, оглянувшись на недалекий состав, и медленно задрал вверх руки. Жан поднял одну руку. В другой был саквояж. Последним из травы показался Фанфан, и руку он поднял тоже одну. Рана на левой не позволяла присоединиться к правой. Жан каждую секунду ожидал выстрелов в спину. Но англичане почему-то не стреляли по перебежчикам. Или на этой стороне их никого не было? Что маловероятно. Или они проявляли гуманность к "своим", чисто по-джентльменски? Пойди пойми этих англичан. Все трое, подняв руки, медленно подходили к тому месту, где засели замаскировавшиеся буры. Когда до шевелящихся пучков травы осталось шагов десять, оттуда раздался новый приказ по-английски:

— Руки за голову! Встать на колени!

Первым повиновался Барнетт. Он с видимым облегчением плюхнулся в траву, которая закрыла его по плечи. Жану вставать на колени очень не хотелось. Видно, и Фанфану тоже.

— Давайте поговорим так, — заявил он травянистым кучкам, под которыми уже просматривались очертания шляп, а еще чуть ниже блестели несколько пар внимательных глаз. Из травы ничего не ответили.

— Мы не англичане, — сказал Жан, — вернее англичанин вот этот один, — он кивнул головой в стоящего на коленях Барнетта. — Мы — французы, на службе у правительства Трансвааля, — продолжил он. — Меня зовут Жан Грандье, по прозвищу Сорвиголова, может, вы слышали обо мне? Я капитан роты разведчиков, погибшей при отступлении армии Бота через Вааль в прошлом году. Рядом со мной мой лейтенант. Мы бежали из плена в Капштадте. Переоделись в английскую форму и попали на этот поезд. Мы хотим снова сражаться за свободу бурских республик. А этот англичанин — доверенное лицо Сесиля Родса. Он много знает, и я думаю, даст ценные показания вашему командиру. Жан замолчал. Из травы не раздавалось ни звука. Затем все тот же голос проговорил: — Я слышал про капитана Сорви-голова. Он участвовал в осаде Ледисмита. Я тоже там был, но, к сожалению, я с вами не знаком. И если в самом деле это вы, я уважаю вас за мужество. О вас ходили тогда легенды. И вы не погибли?! Поздравляю! А теперь, — добавил голос, — медленно идите вон к тем кустам, что в сотне метров справа от вас. Мы будем следовать за вами. И не де лайте, пожалуйста, резких движений. Барнетт, поднявшись с коленей, снова возглавил движение. Шли неторопливо, и Жан слышал, как сзади них шевелится трава. Не дойдя несколько шагов до колючего кустарника, Жан услышал лошадиное фырканье. Несколько лошадей стояли, привязанные к веткам, и щипали траву своими мягкими губами. — Стойте, — раздался за спиной знакомый голос. — Если есть оружие, бросьте его в нашу сторону. Жан честно откинул оба револьвера. Их сзади подобрали. — Повернитесь, — послышалось приказание. Пленники сделали оборот. Перед ними, держа в руках винтовки, стояли пятеро буров среднего возраста. Четверо как на подбор бородатые и только один, стоящий чуть впереди и казавшийся выше остальных, был гладко выбрит. Лицо его немного удлиненное выглядело моложаво, хотя, наверняка, ему было уже за сорок. Прямой, с небольшой горбинкой нос, чуть полноватые губы, слегка скошенный книзу подбородок и серые умные глаза под густыми темными бровями. Белокурые, чуть тронутые сединой волосы, выбивались из-под шляпы с широкими полями. На буре красовалась защитного цвета куртка с портупеей и патронташем. На левом рукаве виднелся шеврон с двумя маленькими серебряными звездочками под четырехцветным трансваальским флагом. На груди висел полевой бинокль. Тулья шляпы была украшена пучками жухлой травы. Судя по всему, это был командир в звании фельдкорнета, что подтверждала и кобура с револьвером на боку. Слева от него стоял бур, заросший по самые щеки густой курчавой бородой иссиня-черного цвета. И только внизу этой роскошной бороды в глаза бросался абсолютно седой клок. Шляпу чернобородый надвинул на самые глаза, и они тлели из глубины глазниц карими угольками. Серо-зеленая, свободного покроя куртка, кое-где потертая, в каких-то пятнах, широкие брюки, вправленные в невысокие сапоги, дополняли образ чернобородого. Справа от фельдкорнета добродушно улыбался человек с темно-русой голландской бородой на уже немного одутловатом лице.

Мешки под глазами и лиловатый окрас носа выдавали в нем солдата армии Бахуса. Но сейчас он казался абсолютно трезвым. И все же руки, держащие винтовку, слегка подрагивали. Одежда его представляла довольно поношенный цивильный пиджак в крупную клетку. Голову украшала старая фетровая шляпа, из-под которой по одутловатому, полному лицу стекали тонкие струйки пота, оставаясь на бороде белым солевым налетом. Под клетчатым пиджаком и коричневой, давно не стираной рубашкой, просматривалось упитанное тело любителя не только крепко выпить, но и хорошо закусить. Чуть позади расположились еще двое. Один из них имел небольшую клиновидную бородку, тщательно подстриженную и ухоженную. Верхнюю губу прикрывали тоже подстриженные усики неопределенного серо-желтого цвета. Во рту он держал короткую трубку, которую уже успел прикурить. На голове у него красовалась элегантная шляпа, связанная из тонкой соломы с широкими загнутыми полями, из-под которой виднелись оттопыренные уши. Облачен он был в охотничий замшевый костюм. Ноги защищали добротные высокие сапоги на шнуровке. На безымянном пальце левой руки сверкало золотое кольцо с бриллиантом, а из нагрудного кармана виднелась цепочка от часов. Последний из бойцов вид имел совсем не воинственный, хотя, как и положено, нес через плечо патронташ и держал в руках винтовку. Черная строгая одежда, застегнутая на все пуговицы. Благообразная, правильной формы борода светло-каштанового цвета и глубокосидящие темно-синие глаза: все в нем выдавало служителя церкви — пастора, сменившего свой приход на тяготы военной партизанской жизни. Лицо пастора выглядело непроницаемым, и только губы неслышно и почти незаметно шевелились, словно повторяли какую-то молитву или псалом.

— Так, — сказал фельдкорнет недоверчивым тоном, — это вы и есть знаменитый капитан Сорви-голова?

— А что вас смущает? — спросил Жан, немного вызывающе взглянув на бура.

— Возраст, юноша, возраст. Вам лет девятнадцать-двадцать? — Почти, — не стал уточнять Жан. — А разве для войны — молодость помеха?

— Но, судя по слухам, вы нанесли англичанам столько урона, что я представлял вас этаким головорезом тридцати с лишним лет с квадратной челюстью и огромными кулаками. А вы и в самом деле еще мальчишка, молокосос. Так, кажется, называли ваш отряд?

— И мы давали по сто очков вперед некоторым взрослым, — вмешался в разговор Фанфан, который тоже хорошо знал африкаанс — язык буров — голландский с небольшой помесью французского и немецкого.

— Ну, что же, если это так, то примите мои поздравления. Вы снова попали к друзьям, — улыбнулся фельдкорнет, пожимая руку Жану Грандье. — Меня зовут Пиитер Логаан, — представился он. — Я до войны работал журналистом в Йоханесбургской газете "Бюргер". Вел там отдел новостей. Но вот пришлось отложить перо и взяться за винтовку. Поначалу передавал репортажи из театра военных действий, но как наш город пал, я теперь только воюю. — А это мой друг и соратник Эйгер Строкер, — Логаан указал ладонью на чернобородого бура. — Он — бывший художник. У него в городе была мастерская, да не захотел отсиживаться, когда Родине грозит опасность потерять независимость.

— Что поделаешь, — грустно улыбнулся Строкер, — как говорится: музы молчат, когда говорят пушки, — у него, несмотря на внешний грозный вид, оказалась застенчивая детская улыбка. Он сразу понравился Жану. Человек в клетчатом пиджаке представился сам: — Ольгер фан Шейтоф, — приподнял он фетровую шляпу и картинно раскланялся. — Музыкант. И не в прошлом, а в настоящем. Играл в оркестре на трубе. Сейчас трубач в армии нашего командующего генерала Девета. Даю сигналы к атакам и отходам. По совместительству стреляю из маузеровского карабина.

— И, между прочим, совсем неплохо, — дополнил его Логаан, — несмотря на некоторую трясучесть рук, — и снисходительно улыбнулся, похлопав по плечу Шейтофа. Вперед неохотно выступил господин в охотничьем костюме. Он вытащил изо рта трубку и приложился ее концом к полям своей шляпы. Под ярким солнцем сверкнул бриллиант на окольцованном пальце.

— Эдвард Фардейцен, — представился он немного сквозь зубы, — коммивояжер и совладелец фирмы "Фардейцен и Конн", сокращенно "Фако>>. Поставка оружия и боеприпасов. Обстоятельства боевых действий вынудили принять в них активное участие, — и, пожав руки обоим французам, отошел в сторону, запыхтев своей дорогой трубкой.

— Меня зовут Александр Вейзен, — с достоинством, сняв с головы черную шляпу, поклонился священник. — До войны я был настоятелем церкви Спасителя под Крюгерсдорпом. Войдя в город, англичане церковь разрушили, и теперь мой приход — бойцы генерала Девета. Буду рад, если вы присоединитесь к нам, дети мои. И он благословил их жестом правой руки. Пока шло представление и знакомство, Барнетт на несколько минут остался предоставлен самому себе. Он стал, пятясь, медленно отступать за куст, поближе к лошадям, отвязал поводья ближайшей, но не вскочил на нее, как можно было бы предположить, а наоборот, приблизился к стоящему в пол-оборота к нему, Жану Грандье, державшему в левой руке саквояж. В этот момент в стороне поезда раздался громкий пушечный выстрел. Все, стоящие возле куста, инстинктивно обернулись на звук. И тут Барнетт с необыкновенной быстротой, выхватив из голенища своего сапога небольшой кинжал, подскочил к Жану и со всей силой ударил им в его грудь. Схватив выпавший из руки саквояж, бандит кинулся к отвязанной им лошади, вскочил в седло и помчался по степи. Жан осел на руки Фанфана. Первым сориентировавшийся в ситуации Логаан, вскинул к плечу винтовку и три раза подряд выстрелил вслед всаднику. И, наверное, один выстрел достиг цели. Было видно, как Барнетт дернулся в седле. Рука, державшая саквояж разжалась, и тот упал в густую траву. Но англичанин не последовал за своим саквояжем и, видно, раненый продолжал скакать все дальше по степи.

Фанфан склонился над своим командиром. У того в левой стороне груди торчала рукоятка стилета и часть узкого лезвия. Бандит знал куда бить. Лицо Жана Грандье исказила гримаса боли. Но он был, без сомнения, жив. Буры с участием окружили раненого. Строкер, наклонившись, поднес к его губам флягу с водой. Вода привела Жана в чувство, он открыл глаза.

— Выньте кинжал, — проговорил он с трудом. — Все в порядке… Ему не удалось… Логаан осторожно взялся за рукоятку и резким движением выдернул лезвие из груди Жана. Лицо молодого француза снова болезненно передернулось. Фанфан расстегнул на нем английский мундир, затем сорочку и вдруг увидел под ней еще влажную пачку бумаги, пробитую в верхней стороне стилетом. Это была рукопись Жана Грандье, которую он хранил на груди. Она и спасла ему жизнь. Короткое лезвие стилета, пройдя сквозь листы, вонзилось в грудную мышцу. Капитан Сорви-голова был ранен, но достаточно легко. Кровь пропитала мокрую бумагу и в некоторых местах смешалась с расплывшимися чернилами.

— Теперь моя рукопись написана еще и кровью, — проговорил, горько улыбнувшись, Жан, пока пастор Вейзен обрабатывал ему рану, а заодно и обеззаразил царапину Фанфана. Затем Жан обратился к фельдкорнету Логаану: — Скажите, этот англичанин ускакал вместе с саквояжем?

— Ускакал он с саквояжем, но после обронил его. Вон там недалеко, в траве.

— А нельзя ли его принести? — попросил Жан. Шейтоф отправился разыскивать потерю и через несколько минут вернулся с саквояжем.

— Что там, если не секрет? — поинтересовался Логаан.

— Об этом я и сам пока не знаю, — признался Жан Грандье. — Ключи, наверное, остались у него.

— Но ведь можно отстрелить замок, — предложил Шейтоф.

Предложение было вполне разумным. Но осуществить его не удалось. Зоркий глаз Логаана уловил две далёкие фигуры всадников, приближающихся к ним с юга. Фельдкорнет взглянул туда в бинокль. Несколько минут внимательно рассматривал всадников.

— Это не англичане, — сообщил он, опустив бинокль, — больше похожи на охотников. И к тому же иностранцев. Кто же сейчас парами скачет так открыто по вельду? Только какие-нибудь заплутавшие охотники-иностранцы. Да и звери все отсюда ушли, когда началась охота на людей.

— Можно мне на них взглянуть? — Жан Грандье взял бинокль и навел окуляры в сторону движущихся всадников. Оба были одеты в легкие охотничьи куртки и широкополые шляпы. За спинами виднелись ружейные стволы. Но когда Жан взглянул на лица всадников, у него даже задрожали руки, державшие бинокль. Поль Редон и Леон Фортен скакали по южноафриканской степи на породистых английских лошадях. И, очевидно, целью их был обложенный и атакованный бурами спецпоезд. И они искали здесь своего друга, Жана Грандье. Вне всякого сомнения. Но как они сумели сюда так быстро добраться? Всего за полутора суток. Невероятно, но факт. Его старые друзья довольно резвым аллюром приближались к тому месту, где находился объект их поисков.

— Это мои друзья из Франции, — сообщил Жан окружившим его бурам. Он стал размахивать белым английским шарфом и даже сделал несколько выстрелов в воздух из револьвера, отданного Логааном. Буры последовали его примеру. Гром выстрелов привлек внимание Леона и Поля. Они увидели кучку людей, стреляющих в воздух и белый шарф в центре. Французы повернули своих коней на выстрелы. Но эту кучку, наверняка, увидел и кое-кто из защитников поезда. Несколько пуль просвистело над головами.

— Ложись! — запоздало крикнул Логаан. Буры поплюхались в траву. Только Сорви-голова и Фанфан остались стоять. Невдалеке, возле кустов выпустил длинную очередь в сторону поезда откуда-то взявшийся пулемет. Наверное, Логаан оставил там пулеметный расчет. Шагах в ста Леон и Поль спешились и остановились в нерешительности. Жан устремился к ним навстречу, размахивая белым шарфом. И они его узнали. И побежали, отпустив лошадиные поводья. Жан кинулся к ним в объятия, и все трое замерли, обнявшись, едва сдерживая слезы радости.

— Мы уже и не чаяли тебя найти, — широко и добродушно улыбнулся Леон Фортен, похлопав своими сильными руками по плечам Жана. — Я был просто обескуражен, когда увидел тебя на вокзале в Кейптауне в этой форме. Я едва узнал тебя. Так ты вырос и возмужал.

— Ты опередил наш план и перевернул его, — на тонком загорелом лице Поля Редона тоже вспыхнула лучезарная улыбка. 

— Мы подкупили всех, включая начальника Кейптаунской полиции, чтобы вызволить тебя из неволи. Но вы со своим другом "вовремя" сбежали сами.

— Как вы оказались здесь, в Южной Африке? — спросил Жан, уже заранее предвидя ответ.

— Марта получила твое письмо, — сказал Леон. — На совете наших двух семей было решено забрать тебя домой, и мы с Полем отправились в Кейптаун.

— Деньги открывают любые двери, — добавил Поль, — за неделю после прибытия мы разузнали о твоем местопребывании, а остальное было делом финансовой техники. Единственное, что нас огорчило, так это потеря саквояжа Леона. Он неосторожно оставил его в приемной главного полицмейстера, когда мы пришли к нему на аудиенцию. Когда вернулись, саквояжа на месте не оказалось. Адъютант уверял нас, что выходил всего лишь на минуту. Но в коридоре видели выходящих из приемных каких-то двух офицеров. Они, очевидно, и прихватили саквояж Леона.

— Я догадываюсь, кто были эти офицеры, — сказал Жан. — У нас тут еще один подходящий саквояж, — добавил он, — можно сверить приметы. Идемте, я познакомлю вас с моими новыми друзьями-бурами, да и с Фанфаном, насколько мне известно, Поль тоже не знаком. Они подошли к поднявшимся из травы бурам, и Сорви-голова представил им Поля и Леона. Узнав, что Пиитер Логаан тоже журналист, Поль Редон проникся к нему профессиональной симпатией. Леон Фортен увидел саквояж. Он удивился и обрадовался. Но еще более удивились молодые французы, когда Жан рассказал им, как и у кого, он добыл этот саквояж.

— Значит, Барнетт жив, — огорченно произнес Поль. — Но для чего они с Вильсоном приехали сюда? Цель, конечно, самая нечистая. Это несомненно. Но хотелось бы знать, что ими было задумано?

— А что лежит в твоем саквояже, Леон? — спросил Жан.

Леон вытащил из кармашка охотничьего костюма небольшой ключик, открыл замки саквояжа, порылся там и вытащил знакомый Жану по Клондайку прибор. — Буссоль! — воскликнул Сорви-голова. — Она самая! — подтвердил Леон Фортен. — Вы привезли ее в Африку?

— А разве ты не знаешь, что здесь полно золота?

— Вы захотели еще больше разбогатеть? — иронично спросил Жан. — Увы, золота никогда не бывает много, — пожал плечами Леон Фортен. — Захотелось испытать прибор в других условиях, — добавил он более серьезно.

— Интересно, случайно ли украли у вас этот саквояж с буссолью? — задал вопрос Жан.

— Возможно, следили от самого Парижа?! — предположил Поль Редон.

— Да еще, любопытно знать, — продолжил Сорви-голова, — как вы так скоро догнали наш поезд? На лошадях почти тысячу километров за это время не преодолеешь.

— Все просто, — объяснил Поль, — когда Леон примчался ко мне в порт и сообщил, что видел тебя отъезжающим на поезде с вокзала, мы тут же возвратились туда и, хотя с трудом, заказали себе литерный поезд. Паровоз и один вагон. Но он отправился следом только через четыре часа. И все равно, почти нагнал ваш состав. Но тут буры взорвали с двух сторон рельсы, и мы вынуждены были остановиться. Затем, на ближайшей ферме раздобыли двух лошадей и двинулись параллельно железной дороге, чтобы по мере сил помочь тебе выбраться из этой переделки. Да, кстати, — Поль обратился к Логаану, — сообщаю стратегическую информацию: в милях трех к югу нами было замечено движение большого кавалерийского соединения, которое скорым маршем скачет в нашем направлении. 

— Да вот и они, легки на помине! — воскликнул Поль Редон, указывая пальцем к линии горизонта. Все взглянули в ту сторону. Степь была усеяна рядами всадников, мчавшихся явно на помощь своим.

— Нужно доложить комманданту! — воскликнул Логаан. — Все по коням! — закричал он во весь голос. Из-за кустов вылезли еще двое, ранее незамеченных буров. Один из них, с небольшими, подкрученными вверх усами, тащил пулемет "Максим", другой — совершенно огненно-рыжий — волок следом коробки с пулеметными лентами. Лошадей было как раз девять. Предусмотрительные буры захватили три лишних для пулемета и другой амуниции. На одной из лошадей ускакал Барнетт. Пришлось пулеметчику Арнольду Хаессену водружать тяжелое оружие на крупе своего коня. Рыжеволосый Серж Отогер повесил по бокам лошади коробки с патронами. Все вскочили в седла и скорой рысью двинулись в обход головы поезда, держась на недосягаемости выстрелов. Английская подмога была еще достаточно далеко, и фельдкорнет Логаан надеялся, что сумеет вовремя предупредить своих о ее приближении, чтобы его коммандо перестроилось для отражения атаки англичан. Буры торопились и мчались вперед, прижавшись к холкам своих коней. Замыкали шествие тяжелые кони пулеметчиков и четверо французов. Особенно неважно себя чувствовал Жан Грандье. Рана в груди при скачке стала болеть, но капитан Сорви-голова старался не показывать виду.


Глава V

Всадники обогнули полотно железной дороги и встретились с еще одним бурским заслоном, бойцы которого охраняли взорванный участок, чтобы не допустить восстановления англичанами пути. Те, впрочем, подобных попыток и не предпринимали. Положение у них было незавидное. Орудие буров двумя точными выстрелами разворотило паровоз и задний вагон, где находилась охрана поезда. Большинство солдат охраны погибло. Многие были ранены. И ничего другого, как выбросить белый флаг, у англичан не оставалось. Так они и поступили. И когда фельдкорнет Логаан со своими людьми прискакал к месту событий, английские солдаты и офицеры, выстроившись в затылок и задрав руки вверх, медленно двигались между потными, суровыми бородачами-бурами. Оружие они выбрасывали перед выходом из вагонов. Личные вещи складывали рядом в общую кучу. Их тщательно досматривали. Обыскивали также и самих англичан. Раненым делали перевязки, убитых вытаскивали из вагонов и укладывали отдельно неподвижными окровавленными куклами. Генерала Уотса и его свиту отыскали в литерном вагоне. Арестом руководил сам коммандант Поуперс — дородный, коренастый фермер лет пятидесяти пяти с густой седой бородой. Он по-военному отдал честь выходящему из вагона генералу — худому и высокомерному. Тот не удосужился ответить и молча отдал Поуперсу свою шпагу в позолоченных ножнах. Адъютант Уотса нес в руках большой крокодиловой кожи портфель. Он передал портфель генералу, который протянул его комманданту Поуперсу.

— Вы за ним охотились?! — криво ухмыльнулся англичанин. — Вынужден его вам отдать под угрозой насилия. Поуперс, уловив тон генерала, ответил ему просто:

— Вы выполняли свое задание, я — свое. Я выполнил его лучше.

— Надеюсь, что со мной и с остальными офицерами станут поступать, как полагается нашему статусу военнопленных? — генерал Уотс выжидательно взглянул на своего врага.

— Видите ли, генерал, — улыбнулся в бороду Поуперс, — нам нужны только вы и ваш портфель. С остальными нам возиться некогда. У нас, в отличие от вас, нет лагерей для военнопленных. Мы ведем партизанскую войну с агрессором, и тащить с собой столько людей не представляется возможным. Они нам не нужны.

— Вы что их всех расстреляете? — ужаснулся генерал.

— Совсем наоборот, — еще шире улыбнулся коммандант, — мы их отпустим на все четыре стороны. Разумеется, без оружия, — добавил он, спрятав улыбку. В это время к Поуперсу спешной походкой подошел фельдкор-нет Логаан и тихо доложил о появлении английских кавалеристов. Лицо комманданта сделалось озабоченным. Решение он принял почти мгновенно. — Англичан назад в вагоны! — приказал он. — И через пять минут все должны быть в седле! Офицеров, как стадо баранов, загнали в два центральных вагона. Их оружие погрузили на подводу со снарядами, к которой прицепили пушку. Бойцы вскочили в седла, и бурский отряд, насчитывающий человек двести пятьдесят, поспешно стал уходить в степь. Сорви-голова, Фанфан, Поль и Леон скакали все вместе рядом, в окружении своих новых знакомых, неподалеку от Поуперса и его свиты. Лошадь с генералом Уотсом велась за уздцы. Руки генерала были привязаны к седлу. Он угрюмо молчал, опустив голову в пробковом шлеме. По лицу его стекали тонкие струйки пота, но стереть он их не мог. Иногда он поднимал голову и оглядывался назад. Должно быть, догадался о причине поспешного отхода бурского отряда. Когда проскакали примерно с километр, Поуперс выслал вперед и назад дозоры. Отдавая эти приказы, он только тут заметил четверку незнакомцев внутри своего коммандо. Двое среди них к тому же щеголяли в английской форме.

— Кто такие? — удивленно вздыбилась его борода. Ближе подъехал Логаан.

— Это французы, — объяснил он, — двое — путешественники, а вот эти — в форме, бежали из английского плена в Капштадте. И, кстати, один из них знаменитый капитан Сорви-голова — командир разведчиков. Может, слышали?

— Сорви-голова? — удивился Поуперс. — Но ведь его убили при отступлении через Вааль еще в прошлом году. А вдруг это какой-нибудь английский шпион, взявший его имя, чтобы проникнуть в наш штаб. Вы слишком наивны, Логаан. А ну-ка, позовите его сюда, — добавил коммандант и сделал суровое лицо. Сорви-голова сблизил свою лошадь с лошадью Поуперса и отдал ему честь.

— Вы кто? — спросил пожилой бур, пристально вглядываясь в молодого "английского офицера". Жан Грандье представился и вкратце рассказал о себе. Неизвестно, поверил ли этому рассказу коммандант Поуперс, но выражение его сурового лица не изменилось. — Вы мне рассказали правду? — спросил он, пристально взглянув в глаза Жану. Тот взгляда не отвел. — Нужны доказательства вашей правоты, — произнес Поуперс после длинной паузы.

— Меня лично знает генерал Бота, — сказал Сорви-голова.

— Генерал Бота отсюда далеко, в Трансваале. А здесь Оранжевая республика и наш командир — Христиан Девет.

— Ну, так отведите меня к нему! — воскликнул Жан. — Я докажу ему свою преданность делу свободы. Докажу в бою!

— Кажется, вам придется доказать это гораздо раньше! — в тон ему проговорил Поуперс, взглянув куда-то назад, через плечо. К нему галопом мчались двое бойцов из арьергардного дозора. Один на взмыленном коне подлетел вплотную.

— Коммандант! — задыхаясь и вытирая пот с лица, произнес он. — Англичане окружают нас полукольцом. Вон они, — боец показал ладонью в ту сторону, откуда только что скакал. Вся линия горизонта, словно саранчой, была усыпана мчавшимися во весь опор всадниками. — Их тут, наверное, батальон, а то и больше, — произнес Поуперс, поднося к глазам бинокль. — Да, это уланы, — уточнил он, а затем добавил: — и нам от них не уйти. У нас тяжелое орудие, снаряды. Придется вступать в бой. Прискакал боец из авангардного дозора. Впереди была небольшая речушка, изрядно обмелевшая за последний месяц. Поуперс решил на другом ее берегу принять оборону. Фельдкорнету Логаану он приказал вместе с его людьми скакать дальше в Моодорп, где расположились основные силы генерала Девета. — Возьмите с собой Уотса, его портфель, этих двух французских охотников и возвращайтесь скорее с подмогой. Мы здесь долго не продержимся. А вам, Сорви-голова, предоставляется возможность пострелять в ненавистных вами англичан, — добавил он, обращаясь к Жану. — Посмотрим, какой вы хваленый герой?

Поль и Леон наотрез отказались покинуть своего друга. Само собой остался и Фанфан. Логаан пожал Жану руку. — Надеюсь, мы вас встретим, — сказал он, — вам нужно продержаться часа полтора. Мы поскачем полным аллюром, и, думаю, судьба нас так быстро не разлучит. Логаан и его четверо подчиненных, подцепив лошадь с генералом Уотсом, переправившись через речку, помчались по вельду и скоро скрылись за степным перекатом. С основным отрядом остались пулеметчики Хаессен и Отогер. Буры стали спешно готовиться к обороне. Напоенные лошади были отведены в лощину и спрятаны за кустами. Там же, неподалеку на холмике, установили пулемет, учтя широкий сектор обстрела. Пушку установили по центру линии обороны, тоже в прибрежных кустах, чтобы она могла вести веерную стрельбу. Бойцы рассредоточились вдоль берега и принялись поспешно короткими лопатками рыть себе окопчики. Все делалось быстро и без суеты, что восхитило Поля и Леона и произвело впечатление даже на видавших виды Сорви-голову и Фанфана. Лопаток у них не было, и им помогли вырыть окопчики четверо молчаливых сосредоточенных бура. Они же и расположились неподалеку, и Жан понял, что коммандант ему все же не доверяет. Сам Поуперс находился возле пулемета, на самой высокой точке и рассматривал в бинокль приближающего противника. Англичане неслись, как ветер. Они даже не выпустили вперед разведку и охранение. Да какое может быть охранение при бешенной скачке за убегающим врагом. Численное превосходство и самонадеянность и здесь сыграли с уланами злую шутку. Когда их первый отряд на взмыленных лошадях приблизился к речке, его солдаты слишком поздно заметили успевших достаточно хорошо замаскироваться буров. Пушка ударила картечью по задним рядам уланского эскадрона, а пулемет длинной очередью накрыл сбившихся на берегу для переправы всадников. Тут же открыли огонь стрелки. Ржание коней, крики, стоны, падение в воду тел людей и животных огласило просторы вельда звуками смерти. Красновато-желтая речная вода в мгновение ока стала бордовой и пенной от крови. Передовой эскадрон был уничтожен полностью буквально за две-три минуты. Оставшиеся в живых кони понеслись навстречу другим уланским эскадронам, навеяв на них паническое настроение. Пушка буров вторым картечным выстрелом разметала еще несколько рядов противника. Пулемет бил теперь уже короткими очередями. А бойцы стреляли, выбирая себе жертву. Сорви-голова за этот короткий промежуток времени опустошил уже два раза магазин трофейного ли-метфорда. И ни один его выстрел не пропал даром. Это было похоже на тир, где мишенью служили мечущиеся в панике люди и кони. Но Жан понимал, что это только временный успех буров. Их внезапный огонь из засады. Противник вот-вот придет в себя. А в мужестве англичанам отказать было нельзя. Так, собственно, и получилось. Потеряв в первые минуты около двухсот человек и несколько десятков лошадей, уланы не стали атаковать бурские позиции в лоб, а, отъехав на безопасное расстояние, спешились. Несколько офицеров собрались в кучку для совещания, и хоть до них было довольно далеко, Сорви-голова решил попробовать. Буры к этому моменту стрельбу прекратили, и два выстрела, раздавшихся с промежутком в несколько секунд, прозвучали резко в затихшем было степном воздухе. Поуперсу в бинокль было хорошо видно, как два уланских офицера упали, а остальные разбежались в разные стороны, укрывшись за лошадьми.

— Кто стрелял? — громко спросил коммандант.

Жан Грандье промолчал, зато за него ответил Фанфан. — Капитан Сорви-голова — очень меткий стрелок! — воскликнул юный парижанин.

— Я в этом убедился, — удовлетворенно хмыкнул Поуперс. У англичан между тем началась перегруппировка сил. Их осталось человек восемьсот — четырехкратное превосходство перед бурским отрядом. Большая их часть, с винтовками на изготовку, стала короткими перебежками возвращаться к берегу реки. Остальные, вновь оседлав коней, разделились на два отряда и поскакали в разные стороны вдоль реки, решив, наверное, переправиться через нее вне досягаемости бурского огня. Этот маневр понял и коммандант Поуперс. Он приказал полутора сотням буров на конях задержать английскую переправу с той и с другой стороны.

Наступавшие в пешем строю кавалеристы выглядели довольно забавно. Двигаться им мешали сабли и шпоры, которые они не догадались отцепить, предпринимая эту рискованную с тактической точки зрения атаку. Их противник находился на правом, более высоком берегу. К тому же, закопавшийся в землю. Английские уланы двигались по открытому степному простору и, хоть через каждые десять шагов плюхались в высокую траву вельда, все равно служили отличной мишенью для метких буров. И еще следует не забывать о пушке и пулемете. Хотя и у англичан пулеметов оказалось три и, когда их притащили на линию огня, они стали поливать свинцом бурские позиции, стараясь в первую очередь вывести из стоя артиллеристов. И через некоторое время им это удалось. Пушка, выпустившая по англичанам еще три заряда картечи, внезапно смолкла: оба артиллериста были убиты. Это осложнило положение буров. Английские пулеметчики открыли по ним бешенную стрельбу. Пули свистели над головами, вздымали фонтаны сухой красноватой земли. Свинцовый ливень обрушился на правый берег реки. Буры вжались в свои окопчики и только изредка успевали выстреливать в сторону наступающего противника. Правда, надо признаться, довольно метко. Но и у них тоже появились потери. Уже человек десять было убито и ранено. Сорви-голова стрелял из своего укрытия по уланам и еще ни разу не промахнулся. Рядом "в белый свет, как в копеечку" палил Фанфан. Леон и Поль, не привыкшие к таким передрягам, боялись высунуть головы над бруствером. Особенно неприятно себя чувствовал Поль Редон. Это был для него, впрочем, как и для Леона Фортена, первый бой. Под обстрелом они не были ни разу, хотя в бытность свою в Клондайке, смерть гуляла рядом с ними в двух шагах. Но, когда вас преследует шайка бандитов — это одно, а когда ты попал под смертельный, свинцовый град — это уже совсем другие ощущения. И, надо сознаться, далеко не приятные. Поля стало трясти. Он вжался в свой окопчик, ощущая всем телом летящие поблизости пули. Умирать он не хотел, а шансов здесь, сейчас погибнуть у него было более чем достаточно. Не лучше себя чувствовал и Леон, но он собрал все свое мужество и подавил в себе страх. Уланы приближались уже к самому берегу, и если не заставить замолчать их пулеметы, они смогут переправиться и тогда буров ожидает рукопашная схватка. Сорви-голова приподнял голову над бруствером. Над виском свистнула пуля, рядом в землю шмякнулась другая. Один английский пулеметчик засел за кустом, в метрах двухстах, стрелял поверх голов своих наступающих товарищей. Другие два постепенно продвигались вместе с атакующими, меняя позиции. Первый был не опасен, он создавал веерный эффект, когда два других тащили свои пулеметы поближе. Этим и решил воспользоваться Сорви-голова. Как только тыловой пулеметчик выпустил длинную очередь по позициям буров, Жан уловил продвижение его коллеги и метким выстрелом свалил его. Третий из трав открыл бешенную стрельбу, стараясь подавить бурскую пулеметную точку, которая наносила большой урон пешим уланам. Но пулемет буров замолчал сам по себе: заклинило механизм подачи ленты. Положение обороняющихся стало критическим. Они тоже несли все более ощутимые потери. Коммандант Поуперс был ранен в руку и он, кое-как перевязав рану, палил из револьвера в уже забравшихся по колено в реку англичан. Справа и слева, дальше вдоль берега реки, почти одновременно вспыхнула яростная перестрелка. Это в бой с маленькими отрядами буров вступили фланговые силы улан. И тыловой пулеметчик за это время сумел подтащить свое оружие совсем близко к берегу. И тут его настигла меткая пуля капитана Сорви-голова. Буры взбодрились. И как только у англичан оказался один пулемет, винтовки буров заговорили с новой силой. Вся поверхность реки была уже усеяна трупами. Кое-кто пошел на дно, другие приблизились к берегу. Раненые захлебывались в кровавой воде. Но четыре сотни живых улан уже были на середине реки. Вода им доходила до пояса, и они под прикрытием огня своего последнего пулемета шли на приступ обороны горстки храбрецов, которая таяла прямо на глазах.

— Эх, сейчас бы пушкой, да прямой наводкой! — в сердцах воскликнул Фанфан, очередной раз ловко промахнувшись. — А кто может стрелять из орудия? — громко спросил Сорвиголова, выстрелив в уланского сержанта. Тот, взмахнув руками, скрылся под водой.

— Я могу! — раздался рядом голос Леона Фонтена. И он решительно, по-пластунски пополз к орудию.

— Я с тобой! — вдруг заявил Поль Редон и, превозмогая страх, двинулся вслед за своим товарищем. Они один за другим подползли к орудию, отодвинули в сторону мертвых артиллеристов. Леон навел орудийный прицел в гущу англичан. Поль трясущимися руками подал ему снаряд. Грохнув выстрел. Картечные шарики разорвали речную поверхность на десятки водяных осколков, фонтаны песка и ила, уложив наповал с дюжину улан. Пулеметчик тут же открыл огонь по орудию. Оба пушкаря упали под прикрытие лафета. Но этого переноса стрельбы для Жана Грандье было вполне достаточно. Его точный выстрел поразил английского пулеметчика прямо в лоб. На берегу еще остались несколько десятков улан, которые огнем из винтовок тоже поддерживали наступление, но когда замолчал последний пулемет, бурам стало гораздо легче. Правда, кое-кто из англичан пытался овладеть одним из пулеметов. Но тут точны были буры. Ясно, что пулеметы не должны были вновь заговорить. Дело приближалось к развязке. Но вот какой? Англичане полезли на берег; кто-то, стреляя из карабинов, кто-то, вытягивая из ножен сабли. Их расстреливали в упор. Они катились под ноги другим, упорно лезущим вперед с криками ярости и злобы. Это было какое-то безумие. Недаром говорят, что вид крови в сражении, массовые убийства и зверства на войне заставляют солдат терять человеческий облик. Воин п


Содержание:
 0  вы читаете: Капитан Сорви-голова. Возвращение : Павел Лагун  1  Использовалась литература : Капитан Сорви-голова. Возвращение
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap