Приключения : Исторические приключения : Дочь Голубых гор The Horse Goddess : Морган Лливелин

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54

вы читаете книгу

Золотоволосая красавица Эпона – дочь вождя кельтов – могла подчинить себе ветер, гром небесный, диких животных. Но не в ее власти было противиться загадочному чужестранцу, воину-скифу, чей конь унес ее к далеким берегам Черного моря. Их страсть выковала узы более прочные, чем мечи кельтов, но верховный жрец племени преследует их в стране скифов. Никто не мог противостоять его могуществу. Судьба приводит Эпону назад, в родные горы, где ей суждено стать верховной жрицей.

Часть первая

ГОЛУБЫЕ ГОРЫ

ГЛАВА 1

Была ночь, и в ночи бродили духи.

Сидя в хижине вождя племени Туторикса, Непобедимого Вепря, Эпона[1] ожидала, когда за ней явятся посланники духов. С самого восхода солнца она чувствовала какой-то ком в животе, но старалась не обращать на это внимания. Весь этот день она вела себя так, точно это был самый обычный день и ничем от других не отличался. Ела она через силу, но аккуратно облизывала пальцы, будто еда самая лакомая. Она знала, что ни в коем случае нельзя оскорблять духов животных и растений, принесенных в жертву ради ее пропитания. По мере того как солнце описывало широкий полукруг в небе, ком в животе становился все ощутимей: казалось, там лежит камень. Пожилые женщины уже начали готовить ее к вечернему обряду: трижды искупали в холодной воде, умастили кожу благоухающим маслом из серебряного греческого сосуда; все это она перенесла стоически, не проронив ни звука. Ригантона тщательно следила, чтобы ни одна капля масла не пропала даром. Ведь и масло, и сосуд принадлежали ей.

Густые спутанные рыжеватые волосы Эпоны были гладко причесаны серебряным гребнем и заплетены в три пряди, на концах которых крепились медные шарики, символизировавшие, что она дочь Ригантоны, жены вождя племени.

После захода солнца она уже не могла носить короткое платье, в каких ходят девочки и какое до сего дня носила сама, но, поскольку она еще не стала женщиной, мать завернула ее в одеяло из мягкой козьей шерсти, скрепив его одной из своих бронзовых брошей.

– Смотри не потеряй брошь, – строго предупредила Ригантона. – Вернешь ее потом.

Потом? Но будет ли потом после того, как она, Эпона, встретится с неведомым, с духами? Что-то не верится. Она заглянула в лицо матери; в голове у нее роилось так много вопросов, но она не задала ни одного. Впереди ее ожидает Тайна. Но, чтобы не посрамить своего происхождения, она должна проявить такую же смелость, с какой воин идет на неминуемую смерть, зная, что жизнь продолжается и после смерти. Потом.

В ночи бродили духи.

Когда длинные темно-лиловые тени поглотят озеро, за ней придут женщины. Младшие братья и сестры Эпоны с широко раскрытыми глазами сидели в ожидании на широких деревянных ложах. По обеим сторонам от Эпоны стояли вождь и его жена: они были готовы к прибытию гутуитер. Вот на тропе снаружи послышались шаги. Затем три тяжелых удара в деревянную дверь.

Сердце Эпоны забилось сильнее, но она стояла выпрямившись, с гордо поднятой головой. Дверь распахнулась, и в дом вошла Нематона, Дочь Деревьев, старшая гутуитера, невзирая на свои преклонные годы, женщина худощавая, стройная, точно горная сосна, и очень энергичная.

– Мы пришли за девочкой, – провозгласила она, исполненная значимости своей миссии. За ней вошли еще две женщины, принеся с собой запах сладковатого дыма и горьких трав.

– Она еще не готова, – как того требовал обычай, возразила Ригантона, но голос ее звучал неискренне. Долгое время ждала она этого вечера, когда ее дочь должна из девочки превратиться в женщину. Она взяла Эпону за одно плечо, Туторикс – за другое, готовые толкнуть ее вперед, если она заупрямится, что могло бы унизить их достоинство. В этот решительный момент некоторые девочки, случалось, оказы– вали сопротивление, а Эпона отличалась своенравием, и даже те, кто хорошо ее знал, не могли предугадать, как она поступит в том или ином случае.

– Пошли, – властно сказала Нематона, протягивая руку.

«Я пойду сама, добровольно, – мысленно произнесла Эпона, обращаясь к матери. – Если бы я заупрямилась, вы не смогли бы заставить меня, ни за что не смогли бы».

Она крепко схватила руку Нематоны и, ощутив тепло пальцев гутуитеры, поняла, как холодны ее собственные.

Нематона вывела ее из хижины вождя; две другие женщины, с пылающими факелами в руках, пошли рядом с ними. Эпоне очень хотелось оглянуться, но дверь за ее спиной захлопнулась, только скрипнули петли. Кузнец Гоиббан лишь недавно выковал эти железные петли для вождя племени, для него одного. Звякнул засов, что означало: девочке будет дозволено туда вернуться лишь после прохождения обряда посвящения в женщины.

Дом Туторикса стоял в самом центре поселка: большой группы деревянных жилищ и мастерских на извилистом западном берегу узкого горного озера. Вокруг дома вождя жили его ближайшие родственники, старейшины племени, уже дальше лепились друг к другу жилища рудокопов, ремесленников и пастухов. По окраинам поселка помещались мастерские, плотницкая, пекарня в форме полушария, коптильни, кладовые и помещения для скота. Кузня Гоиббана стояла чуть в стороне, на почетном месте.

Высокие крутые горы, казалось, наступали на поселок, стремясь столкнуть его в холодное озеро; лишь с трудом удавалось ему выстоять против их натиска. Рудокопы – все они работали на большой Соляной горе – жили и по лесистым склонам. В уступах холмов, над глубокими, поросшими деревьями долинами, находились старые рудники и плавильни, которые в течение многих поколений снабжали медью все живущее здесь племя. Тут же, за поселком, жили и угольщики, чужеземцы, державшиеся обособленно, но честно валившие деревья и обеспечивавшие древесным углем кузню и плавильни.

За высоким частоколом, огораживавшим поселок, скрывалась каменистая тропа, которая через ближайшие холмы вела к горным перевалам. Идя по этой тропе на запад, за четыре ночных перехода можно было добраться до знаменитой Янтарной дороги, ведущей далеко на север к «золотому» Балтийскому морю, и на юг – в солнечную Этрурию, здесь она была частично вымощена камнями, а в болотистых местах шла по дамбам.

По этой дороге везли медные болванки и бронзовые украшения, меха, и шкуры, и скот, бочонки с медом и смолой, тюки шерсти, пчелиный воск и бесчисленные телеги с солью, словом, всю продукцию Голубых гор.

С юга же по дороге везли золото и серебро, вино и оливковое масло, фаянсовые и стеклянные бусы, драгоценности с топазами и браслеты слоновой кости, благовония и краски; тут можно было встретить загорелых чужестранцев из земель, согреваемых вечно теплыми морями. Кроме этой горной тропы, которую местные жители называли «торговым путем», добраться до поселка можно было лишь по воде, через озеро, откуда через горные речки, вливавшиеся в равнинные реки, можно было сплавлять лес; эти же речки использовались для перевоза на ладьях соли.

У дальнего края озера возвышалась сама Соляная гора, занимавшая мысли всех окрестных обитателей и одарявшая племя кельтов безмерными, неистощимыми сокровищами.

Большую часть дня поселок находился в тени окружавших его гор. Ровная терраса, на которой и располагался поселок, была сплошь заполнена постройками, лишь перед хижиной Туторикса оставалась открытая площадь, где во время различных событий собиралось все племя. Эту-то площадь, на пути к дому Кернунноса, жрецу Оленя, главному жрецу кельтов, и предстояло пересечь Эпоне и трем гутуитерам.

Эпона не хотела думать о Кернунносе, Меняющем Обличье. Она испытывала к нему почти физическую неприязнь и боялась, что это может ослабить ее волю, а этого ни в коем случае нельзя допустить. «Я сделаю все по-своему, – сказала она себе. – По-своему». Она приноровила свой шаг к торжественной поступи гутуитер и плотно сжала губы, пытаясь унять дрожь.

Еще днем одна из готовивших ее к обряду женщин – Сулева, Та-что-рожает-только-дочерей, – нарушив запрет, шепотом предупредила ее:

– Не проявляй страха, не то с тобой может произойти что-то ужасное…

Гутуитеры запели старинную песню:


Будет юная дева в жертву принесена.
Смотрите, уходит она, уходит она.
Дует ветер ледяной.
Ночь, как могила, темна.
Смотрите, уходит она, уходит она.
Ярко пылает костер, вздымаются пламена.
Смотрите, уходит она, уходит она.

В такт песне женщины покачивались; факелы в их руках выписывали сверкающие узоры. От всего этого у Эпоны кружилась голова, ей стоило большого труда поочередно ставить одну ногу перед другой, как ходят настоящие горцы, чтобы идти прямо.

Женщины, стоявшие в дверях своих хижин, громко подхватывали:


Будет юная дева в жертву принесена.
Смотрите, уходит она, уходит она.

Когда она проходила мимо какой-нибудь хижины, женщины спешили опустить глаза, ибо встречаться взглядами с той, что должна пройти между мирами, считалось опасным.

Навстречу небольшой процессии повеял вечерний ветерок: он принес с собой дым из жилища Кернунноса, а когда они прошли Дом Мертвых, послышался голос главного жреца, который вторил песне словами тайных заклинаний. Хриплый, но сильный, он разносился на большое расстояние.

В долине, казалось, стало еще темнее, словно последний угасающий свет был поглощен дымом и пением. Ветер, усилившись, обдал идущих холодом, донесенным с еще загроможденных снегом горных перевалов; подхваченные им кристаллики льда как будто вымораживали запах сосен на краю священной рощи.

Прекратив пение, обитатели селения вернулись в свои прочно сделанные уютные хижины, к ярко и жарко пылающим очагам. Только Эпона и гутуитеры оставались под открытым небом, откуда на них смотрели первые звезды.

Тропа стала узкой и неровной, в босые ноги Эпоны впивались острые камешки. За деревьями показался волшебный дом Кернунноса, который она никогда не видела, ибо детям запрещали приближаться к нему. Как и Дом Мертвых, он был построен из дуба, а не из березы, как все хижины. Для этих построек использовалось священное дерево, ибо они должны были стоять вечно: древний закон запрещал строить их заново.

Между домом Кернунноса и хижинами жителей поселка была еще одна существенная разница. Хижины были прямоугольными, тогда как дом Кернунноса был похож своими очертаниями на священный круг. Деревья подступали вплотную к дому жреца, и Эпона знала, что на их ветвях, точно черные духи судьбы, нахохлившись, сидят вороны Кернунноса, которые уже наверняка предупредили его о ее приближении; об этих воронах жители поселка всегда говорили тихим шепотом.

Из отверстия в крыше волшебного дома исходил едкий дым; едва вдохнув его, Эпона закашлялась.

Прежде чем втолкнуть ее в дверь, гутуитеры сняли с нее одеяло. Стоя внутри, она ничего не видела, ничего не чувствовала, кроме дыма, разъедавшего ей глаза и ноздри, и ничего не слышала, кроме пения, которое, казалось, пронизывало насквозь все ее существо, и еще бил барабан, жреческий барабан, который, судя по его звукам, все приближался и приближался. А вместе с ним приближалось и нечто ужасное…

Прямо перед ней раздался пронзительный крик; затем из облака дыма выплыло лицо с резкими, заостренными чертами, чем-то напоминающее лисью мордочку, с желтыми, точно обжигавшими ее, глазами. Дикий взгляд жреца Кернунноса обладал удивительной способностью как бы заслонять все окружающее.

Так вот он, Меняющий Обличье.

Как и всегда в присутствии главного жреца, Эпона ощущала тошнотворное отвращение, но она старалась его подавить. Ничто не должно мешать совершению обряда.

Кернуннос был облачен в одеяние, сшитое из шкур животных, прямо с их лапами, и пока он обходил девушку, эти лапы болтались в разные стороны. От его тела, как от тела животного, исходил резкий смрадный запах. На голове была замысловатая шапка, увенчанная ветвистыми оленьими рогами, символом Меняющего Обличье, редчайшего друида, ужаснейшего представителя тех жрецов, чьи колдовские способности передавались по наследству или же, как знак исключительной милости, даровались самими духами.

В одной руке Кернуннос держал рог, отпиленный отросток рогов могучего оленя, принесенного в жертву много поколений назад. Рог был хорошо отшлифован и остро заточен. А самый конец его – окрашен в цвет охры.

Кернуннос поднял рог на уровень глаз Эпоны и наставил его на нее.

– Твое время пришло, – протянул он нараспев. – Одна жизнь завершилась. Другая начинается. Так было и будет всегда. Готовься к явлению сильного и могущественного духа, Эпона, сильного и могущественного духа. Готовься к приношению крови, ибо кровь есть жизнь. Готовься к новой жизни, Эпона.

– Э-по-на, Э-по-на, – пропели женщины. Пританцовывая и кланяясь, они стали окружать жреца и девушку магическим кольцом. И все кружились, кружились.

– Эпона! – кричали они. – Дочь станет матерью, дочь станет матерью! Открой путь, открой путь! – Гутуитеры танцевали, все убыстряя темп; к их танцу присоединился и Кернуннос, но, поворачиваясь, он все время держал отточенный рог перед глазами Эпоны, как бы призывая ее следовать за ним. Она и следовала за ним, ибо ничего другого ей не оставалось. Ее ноги, казалось, двигались сами по себе, повторяя древний узор, который она словно бы знала плотью и кровью. И Кернуннос это понял. Его пылающие глаза улыбнулись ей из-за рога, сквозь густой дым. Он опустил руку, и острие рога коснулось ее груди, сперва слабо, а затем сильнее; показалась кровь. Продолжая танцевать и вращаться, Кернуннос вновь и вновь вонзал в нее рог, выбирая самые нежные части тела и следя своими дикими глазами, какое действие это на нее производит.

При желании он мог легко пронзить ее незащищенное тело острым рогом и убить, и тут она ничего не могла сделать. Кто смеет подвергать сомнению священный обряд? Кто знает, что могут повелеть духи? Эпона столкнулась лицом к лицу с самой Тайной; никто из тех, кто побывал в доме Кернунноса, никогда не говорил о совершаемых там обрядах. Это было строго запрещено.

Прижав плотно стиснутые кулачки к бедрам, она смотрела на жреца, и как ни напрягала она волю, ее смелость быстро таяла, словно струйка дыма от угасающего костра. Еще никто никогда не осмеливался причинять боль ей, старшей дочери вождя. Поэтому она не была подготовлена к боли, жгучей пронизывающей боли. И все же находила в себе силы не пятиться перед наносящим ей удар за ударом рогом.

Группа танцующих, с Кернунносом и девушкой в центре, постепенно приближалась к костру, горевшему в углублении пола посреди дома. Самая молодая и красивая из гутуитер, Тена, Призывающая Огонь, сняла глиняный кувшин с каменного очага и, шепча заклинания, высыпала его содержимое на пылающее пламя. Над угольями поднялся зеленоватый дымок, наполняя дом запахом, похожим на запах переспелых фруктов.

Дымок ласково овевал Эпону, проникая в нее, и вызывал во всем ее существе экстаз, чувство сильного опьянения. Отныне все потеряло для нее всякое значение. Куда-то исчезло одеяние, а с ним и драгоценная брошь ее матери… ну и что? Кернуннос кружился, бормоча свои заклинания, и все колол ее рогом… ну и что? Ничто не имело больше значения. Она уже забыла, что сначала испытывала страх, совершенно забыла. Впервые отяжелели ее юные груди, впервые в низу живота она почувствовала сильный жар. Нет, не жар, болезненно жгучее томление.

Она кружилась и кружилась, вертя головой, словно голодное дитя, ищущее сосок матери, но болезненное томление не проходило. Она всецело предалась власти этого чувства. Удивительного, мягко одурманивающего чувства, которое, казалось, обладало и цветом, и запахом; в нем даже слышался звон колокольчиков – или это звенели маленькие бронзовые колокольчики на ногах танцующих женщин? И это не имело значения. Как восхитительно чувствовать обволакивающую тебя, еще не изведанную ласку, ощущать во всем своем теле беспричинное счастье. Она улыбнулась. Тихо, как бы про себя, рассмеялась. Страха по-прежнему не было.

Жаркий дымный воздух ласкал ее обнаженную кожу; молнии боли, которые пронизывали ее при каждом поцелуе рога, ничего теперь не значили, да и сама боль словно бы перестала быть болью. Пот катился градом, духота стояла такая, что, забыв о том, что на ней ничего нет, она порывалась снять с себя все одежды, снять, если можно, и саму кожу, освободиться от того, что давило и давило на нее.

Головокружение все усиливалось. Непрестанно бил барабан, позванивали колокольчики, не умолкая пели гутуитеры: их голоса казались далекими-далекими. Она вдруг ощутила сильный позыв к рвоте и на миг закрыла глаза и едва не потеряла равновесия. Раскинув широко руки, она качнулась вперед, надеясь, что жрец поддержит ее. Но Кернуннос был теперь сзади, что-то беспощадно вдавливалось в нее, между ног, и на этот раз боль была так сильна, что она не смогла ее приглушить. Она стояла на четвереньках, а жрец по-прежнему причинял ей боль, нестерпимую боль… и чтобы не закричать, она плотно сжала губы. Совершив над собой невероятное усилие, она кое-как поднялась на ноги и повернулась лицом к жрецу: нет, она не позволит так терзать себя сзади.

Рог, точно нож, полоснул ее по груди.

Меняющий Обличье смотрел на нее немигающими глазами. Его зубы были оскалены, как клыки у хищного зверя; пронзительным голосом он пел что-то непонятное, а затем вдруг завыл: так воют волки в зимнюю ночь, собравшись в какой-нибудь заваленной снегом долине. Никому из тех, кто слышит этот вой, издавна предвещающий нашествие волков, не избежать страха.

Меняющий Обличье смотрел на Эпону волчьими глазами. Да, перед ней стоял готовый наброситься на нее хищный зверь. И в этот отчаянный момент, к своему удивлению, Эпона услышала внутренний голос, такой же ясный и отчетливый, как если бы говорил кто-нибудь посторонний: этот голос подсказывал ей, что она должна сделать. Кивнув головой в знак понимания, Эпона посмотрела на ужасный лик Кернунноса и вдруг обнажила зубы в таком же волчьем, как у него, оскале.

Кернуннос рассмеялся.

В тот же миг женщины набросились на нее и повалили на пол. Одна села ей на грудь, а две другие раздвинули ноги так широко, чтобы Кернуннос мог танцевать между ними. Приглушенным голосом жрец призывал духов деревьев, камней и земли быть свидетелями обряда перехода девушки к новой жизни. Когда он стал выкликать нараспев имена водяных духов, женщины запели хором и, плюя себе на ладони, принялись растирать слюну по коже Эпоны. Когда Кернуннос воззвал к духу огня, Тена громко закричала, и костер в центре дома вдруг вспыхнул ярким пламенем.

Эпона как бы отрешилась от самой себя. Она пассивно, почти безразлично наблюдала, как Кернуннос присел на корточки между ее раздвинутыми ногами и искусно направил рог в самое сокровенное место ее тела. Закрыв глаза, жрец запел песню открытых врат, он требовал, чтобы врата открылись для Духа Жизни. Когда пронзительный голос Кернунноса взмыл ввысь, оборвавшись на последней звенящей ноте, Эпона почувствовала раздирающую, еще более сильную, чем прежде, боль.

Женщины издали ликующий вопль.

Девушка лежала, тяжело дыша, на полу. Ее уже не держали, женщины, улыбаясь, стояли на почтительном отдалении, а Нематона протянула руку, чтобы помочь ей подняться. Тена и Уиска, Голос Вод, подойдя ближе, нежно обласкали ее. Ей было больно шевелиться, но она не хотела, чтобы хоть кто-нибудь это заметил. Глупо сдаваться теперь, когда худшее уже позади. К ее изумлению, дым полностью рассеялся; комната, где она была, казалась теперь обычной теплой комнатой, с дружески потрескивающим костром посредине.

Она стояла, пошатываясь, смутно сознавая, что женщины обмывают ее тело подогретой водой. Когда зрение у нее прояснилось, она поняла, что жилище жреца напоминает звериное логово.

Но самого жреца не было. Эпона не могла вспомнить, когда он вышел: просто его не было в доме, вот и все.

Три женщины хлопотали вокруг нее, умащая ее тело расплавленным жиром, издавая негромкие, похожие на кудахтанье звуки, когда ее бедра невольно вздрагивали.

– Скоро ты совсем успокоишься, – быстро проговорила взволнованным голосом Тена. – Отныне ты женщина, и твой дух будет мудро руководить твоими поступками. Ты выдержала испытание.

Жрица впервые обращалась к ней как к взрослой женщине. Эпона заговорила слишком неуверенным дрожащим голосом, тут же остановилась и, прежде чем продолжить, откашлялась.

– Это было не так страшно. И не больно, – наконец сказала она.

Гутуитеры обменялись одобрительными взглядами.

– Ты смелая женщина, – сказала Нематона. – И ты достойна быть матерью воинов.

Как ее предостерегала Сулева, Та-что-рожает-только-дочерей? «Не проявляй страха. Не то с тобой может произойти что-то ужасное»?

Эпона разрумянилась от гордости, но врожденное неутолимое любопытство принудило ее спросить:

– Почему так важно быть матерью воинов? Ведь здесь, в Голубых горах, мы никогда не подвергались нападению.

– При твоей жизни – нет. – Нематона провела узкой рукой по глазам – это был общепринятый жест отрицания. – Только потому, что воинская слава Туторикса удерживает другие племена от попыток захватить Соляную гору. Но в былые времена нам не раз приходилось сражаться – и еще не раз придется в будущем. Мы должны быть готовы к защите того, что нам принадлежит… Но твоим детям, Эпона, никогда не придется сражаться за Соляную гору, потому что они родятся не здесь, в нашем поселке. Тебя будут сватать мужчины из дальних племен, принося богатые дары Туториксу. У тебя будет много женихов не только потому, что ты дочь вождя, но и потому, что ты сильная, здоровая молодая женщина, обладающая большой смелостью, которую ты можешь передать своим сыновьям.

Слова Нематоны напомнили девушке, что теперь, когда по совершении обряда она стала взрослой женщиной, ей предстоит новая забота. Как и все женщины ее племени, она свободна в выборе мужа, но ее избранник должен непременно быть из племени, живущего далеко от Голубых гор.

«Нет, – упрямо сказала про себя Эпона. – Это касается только других, но не меня. У меня свои замыслы. И я их осуществлю!»

Нематона завернула ее в толстое меховое покрывало. Светловолосая, с бесцветными глазами и белоснежной кожей Уиска закрепила покрывало Ригантониной брошью, массивным бронзовым кольцом, украшенным затейливым рисунком, символизирующим бесконечные перипетии бытия. Это был излюбленный узор их племени, который аллегорически изображал, как жизнь перетекает в жизнь.

Рыжеватая Тена погладила меховое покрывало.

– Это шкура беременной медведицы, – сказала она Эпоне, – обладающая большой магической силой. Ее долго берегли для дочери Ригантоны.

Шкура была тяжелая, от нее тянуло затхлым запахом. Когда Эпона сморщила нос, Тена хихикнула.

– Ужасный запах, не правда ли? Надо хорошенько проветрить эту шкуру, Эпона. Когда, после таяния снегов, к нам прибудут греческие торговцы, выменяй у них немного корицы и вотри ее в мех. А до тех пор можешь ее не надевать. Это всего-навсего символ твоего нового положения.

– О моем новом положении знает теперь уже весь поселок, – ответила Эпона. – Но, несмотря на запах, я все равно буду ее носить.

Она уже представляла себе, какой завистью будут сверкать глаза сестер, когда она вернется домой в этой великолепной шкуре. Даже у самой Ригантоны нет ничего лучше.

Нематона открыла дверь дома, и Эпона с удивлением увидела перламутрово поблескивающее небо над горами. Неужели ночь прошла так быстро?

Но ведь, с другой стороны, нельзя забывать о могуществе духов.

Помня о своих обязанностях, одна из гутуитер взяла Эпону за плечи и повернула ее лицом к восходящему солнцу. Пора было закончить обряд посвящения ее в женщины.

Уиска заговорила тем торжественным поучающим голосом, которым друиды делают свои наставления:

– Жертва была предложена и принята, с благими предзнаменованиями. У тебя будет много детей, Эпона. Врата жизни в тебе открыты, отныне ты можешь наслаждаться любовью с мужчиной, не опасаясь никакой боли; с удовольствием зачатые тобой дети, улыбаясь, появятся в этот мир. Открыты и еще одни врата. Теперь ты взрослый член племени, а это означает, что дух, заключенный в тебе, пробудился. Отныне ты всегда должна прислушиваться к его голосу, хотя он и не произносит никаких слов. Подчиняйся всем его повелениям. Это и есть мудрость… Мы не хотим, чтобы ребенок прислушивался к голосу своего духа, ибо этот дух, только-только вселившийся в него после пребывания в других мирах, игрив и легкомыслен; от него, как от человека, впервые выпившего слишком много вина, можно ожидать самых неожиданных причуд. Он лишен здравого смысла. Поэтому-то мы и не стремимся пробудить дух, пока он и тело, где он заключен, не достигнут достаточной зрелости. Это время настало для тебя, твой дух полностью пробужден. Отныне ты свободная кельтская женщина, Эпона, дочь Ригантоны. Никогда не забывай об этом. – Ее голос прозвучал как удар хлыстом; ослушаться его, казалось, было невозможно.

Уиска продолжала:

– Иногда ты не видишь причин, почему именно дух предостерегает тебя, но ты не должна проходить мимо его предостережений. Оставаться глухой к голосу своего духа значит быть калекой, всю жизнь являющейся бременем для окружающих. Лучше уж родиться уродом, которого оставляют на склоне горы, чтобы его дух мог поискать себе лучшее пристанище. Но ты не калека, Эпона, ты можешь слышать голос своего духа. Не только зрение, слух, осязание, вкус, обоняние, но прежде всего он должен руководить тобой. Пользуйся же им на благо себе.

Эпона кивнула. Это уже произошло с ней в тот самый момент, когда Меняющий Обличье оборотился в волка, а она вдруг ответила ему оскалом на оскал, именно дух посоветовал ей, как ответить на брошенный ей вызов.

– Откуда мой дух может знать обо всем? – спросила она стоявшую рядом и наблюдавшую за ней с задумчивой улыбкой Нематону. – Откуда он черпает свои знания?

– Из источника всей мудрости, – сказала старшая гутуитера. – Из Великого Огня Жизни, пылающего во всех живых существах и в этом, и в других мирах. Твой дух – лишь искра этого огня; только научись слушать его голос, и ты получишь доступ ко всем скопленным мудростью сокровищам.

Эпона наморщила лоб:

– Ты хочешь сказать, что мой дух состоит в родстве с духами животных и растений? Как это может быть?

Наставления продолжила Тена:

– В каждом отдельном существе проявляется все та же жизнь. Эта жизнь священна для всех. Мы чтим ее во всех проявлениях. Мы живем лишь благодаря ей, благодаря ей мы приобщаемся к бессмертию. Дух знает, когда ты умрешь и когда возродишься, Эпона, когда утратишь и когда обретешь телесную оболочку, когда, как и все мы, ты покинешь один мир, чтобы переселиться в другой, но он всегда будет черпать из источника жизни; ты должна знать, что все мы составляем часть одного целого… Великий Дух Жизни имеет много ликов. В солнечное время года мы чтим его в облике богини, ибо весна и лето – проявления женского начала, время рождений и жатвы, праздник тепла, света и плодородия и обновления жизни. Снежное время года – проявление мужского начала, осень – неутомимый охотник, зима – мастер на все руки, защитник и покровитель. Это время испытания силы и терпения, время смертей, неминуемо предшествующих рождениям… Смерть никому не должна внушать страх, ибо за ней следует возрождение. После зимы наступает весна. После ночи наступает утро. Будь же счастлива и неустрашима, Эпона, ибо и ты часть самой бессмертной жизни, ибо и в тебе пылает великий огонь.

Протянув руку, Тена положила ладонь на лоб Эпоны. В ответ Эпона бессознательно закрыла глаза и скрестила руки на груди. Она почувствовала, как ее наполняет сияние: теперь она знала свое место в бесконечном круговороте, ее радовало сознание, что она составляет часть целого.

Гутуитеры проводили ее до дома вождя, шествуя на один шаг позади, как почетный эскорт. Возвращаясь домой, Эпона ощущала легкую боль, по ее ногам струилось что-то теплое. К тому времени, когда она достигла своего жилища, ее бедра стали совсем липкими и она почувствовала запах крови.

У входа в дом гутуитеры попрощались с ней.

В соответствии с древним обычаем родители Эпоны должны были бодрствовать всю ночь, как бы охраняя ее сон. По этому случаю Туторикс облачился в свежую полотняную рубаху и новую шерстяную накидку; искусно связанная Ригантоной накидка была в красную и зеленую клетку – цвета их семьи. На шее у него блестело литое золотое ожерелье, которое имели право носить лишь закаленные в боевых схватках вожди; массивные бронзовые браслеты подчеркивали силу его рук. Некогда рыжевато-золотистые волосы были тщательно выбелены известью согласно обычаю племени, дабы скрыть седые волосы. Щеки, как у всех родовитых членов племени, – чисто выбриты, зато усы и борода поражали своей пышностью. Вид Туторикс имел вызывающе мужественный, хотя его широкие плечи уже слегка ссутулились, а мускулистые ноги стали жилистыми. Хранить гордую осанку было для него так же привычно, как носить клетчатую накидку.

Многие замужние женщины все еще домогались его благосклонности, и многие ребятишки в Голубых горах имели сильное сходство с вождем племени.

Стан Туторикса туже, чем когда-то в юности, стягивает широкий кожаный пояс, украшенный бронзовыми пластинками. Но вождь отнюдь не толст: ни один член племени не отращивает добровольно брюшко, ибо всякий толстяк рискует навлечь на себя всеобщие насмешки и даже подвергнуться наказанию, особенно в том случае, если на нем уже не сходится пояс. Если не присматриваться слишком внимательно, это все тот же могучий вождь, и, глядя на него, Эпона испытала теплое чувство.

Рядом с мужем стояла Ригантона, одетая в лучшее полотняное платье. Она на много лет моложе, чем вождь, но женщины не выбеливают волосы, как мужчины, и на ее золотистых прядях можно заметить налет инея. Но ее плечи по-прежнему горделиво развернуты, а груди, вскормившие много детей, все еще достаточно тверды. А мускулы рук так же выпуклы, как и в девичестве, когда она так искусно владела мечом и копьем, что ей не мог противостоять ни один сверстник. Но она уже перестала практиковаться в воинском искусстве, чтобы в случае необходимости биться плечом к плечу со своим мужем; теперь она позволяет себе носить все имеющиеся у нее драгоценные украшения: на шее, на кистях рук и на пальцах. Ригантона наслаждается осенней порой своей жизни.

Поздоровавшись с отцом, Эпона направилась к матери и вернула ей брошь. Ригантона пристально осмотрела брошь и лишь затем подняла глаза на лицо дочери.

– Мне сказали, что я вела себя как подобает, – заметила Эпона, не ожидавшая от матери ни теплых слов, ни похвал. Ригантона не походила на других матерей. – Может быть, я вела бы себя еще достойнее, если бы знала, чего ожидать, – добавила молодая женщина.

– Никто не должен знать тайных обрядов, – отозвалась Ригантона. – Это испытания, которые показывают, насколько хорошо мы подготовлены для встречи с Неведомым. Ты не кричала? – Нет.

– Хорошо. Туторикс беспокоился, выдержишь ли ты, но я сказала ему, что среди моих дочерей нет слабодушных. – Она отвернулась от Эпоны и подняла брови, чтобы при свете костра вновь полюбоваться ее узором.

Эпона хотела напиться воды из изукрашенной резными узорами гидрии,[2] стоявшей на треножнике возле двери: эту роскошную вещь они купили у греков, и местные ремесленники изготовили ее копию для всех остальных обитателей селения, но Алатор опередил ее, налив для нее кружку. Его глаза светились от удовольствия: ведь он первым смог поднести воду сестре, которая отныне стала молодой женщиной. Эпона улыбнулась младшему брату, вспомнив, как она первой оказала ту же услугу старшему брату Окелосу, который вернулся с обряда посвящения в мужчины бледный, но исполненный сознания собственной важности.

Ей хотелось побыстрее смыть липкую кровь с бедер и забраться на свое ложе, но до этого надо было совершить еще несколько обрядов и смочить пересохшее горло. В привычных словах она возблагодарила Духа Воды, побрызгала водой в четырех направлениях и лишь после этого осушила кружку. Затем члены семьи по очереди поздравили ее и было устроено небольшое пиршество.

Она ощущала смертельную усталость, но не показывала этого. «Крепись, – подбадривал ее дух. – Начинается твоя новая жизнь».

ГЛАВА 2

Раннее утро Эпона провела в легкой дремоте, так и не перешедшей в сколько-нибудь крепкий сон. Она как будто блуждала в тенистом мирке, где реальное и нереальное сплавлялись в одно целое и куда то и дело вторгалось смутно различимое существо с мордой животного.

Это был первый день ее новой жизни, жизни взрослой женщины.

Она принялась усиленно протирать кулачками затуманенные глаза. «Любопытно, изменился ли мой внешний вид? – подумала она. – Полюбит ли меня теперь Гоиббан?»

Прежде чем подняться со своего ложа, она удовлетворенно оглядела жилище вождя, заново оценивая его после ночи, проведенной в волшебном доме. У них был большой дом, построенный из хорошо подогнанных березовых бревен и увенчанный крутоскатной соломенной крышей. Чтобы обеспечить доступ свету и воздуху, в обоих его концах под самым коньковым брусом были прорублены отверстия. Конек был изукрашен переплетающимися узорами жизни, символами могущественных духов, мистическими знаками, воплощениями власти и плодородия. Резьба покрывала весь конек, даже там, где он был прикрыт соломой, ибо эта часть предназначалась не для человеческих глаз.

Семейные ложа, вылепленные из затвердевшей глины, тянулись с двух сторон вдоль всего дома. На них могли разместиться более дюжины людей. Ложа были застланы мехами и днем использовались для сидения. Возле них стояли деревянные лари, покрытые резьбой и раскрашенные, в них хранилась одежда и всякая домашняя утварь. В углах были расставлены орудия труда, оружие и раздвоенный посох, который Туторикс использовал, чтобы судить различные игры. Центр дома, как это было принято, занимало углубление для костра: на каменном очаге лежали кухонные принадлежности. Тут же, на железных цепях, был подвешен большой котел.

В хорошо выбранном месте возле огня стоял ткацкий станок Ригантоны. Уток и основа. Рама в знак уважения к деятельности хозяйки дома была выкрашена в цвет охры. За станком сидела и сама Ригантона, ее руки двигались так же проворно, как если бы она крепко проспала всю ночь. Она не подняла глаз, когда дочь встала со своего ложа, и обратилась к ней с такими словами:

– Теперь, когда ты стала взрослой женщиной, Эпона, ты можешь поработать вместо меня в пекарне. А я должна закончить все свои ткацкие работы еще до прихода первых торговцев, они не должны видеть членов семьи в старых одеждах.

В дальнем конце дома, сидя на глиняном ложе, Бридда, молодая жена Окелоса, играла со своим новорожденным младенцем, раскачивая над ним нитку голубых бус; всякий раз, когда младенец радостно гугукал, она смеялась. Эта игра отвлекла внимание Ригантоны от ее дочери.

– Где ты взяла эти бусы, Бридда? – спросила она.

– Их дал мне Окелос, – поколебавшись, ответила молодая женщина.

Ригантона встала из-за станка.

– Сдается мне, это мои бусы, – сказала она.

Бридда беспокойно заерзала.

– Их дал мне Окелос, – повторила она. – Честное слово. – И она смело взглянула в глаза Ригантоны.

Ригантона не стала продолжать этот разговор. Ни один из членов племени не смел подвергать сомнению слово другого, ибо все знали, что магическая сила слова зачастую оказывалась более мощным оружием, чем само оружие.

– Ладно, – сказала она с заметным разочарованием. И, вздохнув, вновь уселась за станок.

Пока обе женщины препирались, Эпона опустилась на колени и открыла свой ларь. Подняв крышку, она застыла в изумлении. Куда подевались короткие, груботканые детские платья? Вместо них, аккуратно сложенные, лежали длинные платья, которых она никогда прежде не видела. Даже в полутьме, царившей в доме, они сверкали яркими красками. Новые женские платья из крашеной шерсти и полотна вместо простого суровья, из которых шились одежды для детей. Видимо, Ригантона положила их туда, пока она была в доме жреца.

Эпона вынула из ларя мягкое красное платье и, радостная, надела его, застегнув пряжку кожаного ремешка. Около ее ложа стояли кожаные башмачки. В них она ходила накануне, еще девочкой. Подойдут ли они сейчас к ее ногам, ногам взрослой женщины? Сунув ноги в башмачки, она улыбнулась: ее старые друзья не изменились. Вот и отлично. Она аккуратно завязала кожаные шнурки вокруг лодыжек, чтобы не потерять башмачки в тающем снегу.

До сих пор Эпона носила лишь детские украшения: бронзовые и деревянные ручные и ножные браслеты, но в ларе она нашла новое медное, с красивой резьбой, запястье. Она взглянула на Ригантону, но мать была поглощена работой. Возможно, это украшение было слишком мало для руки ее матери.

Надев браслет, она направилась к двери.

– Может быть, поешь чего-нибудь? – окликнула ее Бридда. – После детей в горшке осталось немного похлебки, и я могу дать тебе сыра, который ты любишь.

– Спасибо тебе за заботу, но я не голодна. Хочу только немного прогуляться, прежде чем пойду в пекарню.

Бридда кивнула. Эпона теперь взрослая. И сама отвечает за себя. Отныне для нее дело чести разделять бремя труда со всей семьей.

Холодный ветер снаружи точно ножом полоснул ее по шее, ворвался в рот, оставив на языке вкус льда. Она набрала полную грудь воздуха и задержала дыхание, несмотря на сильное чувство жжения, ведь так приятно будет наконец сделать долгий выдох.

Аааххх.

Эпона потянулась, высоко подняв руки, изгибаясь с животной чувственностью. Длинное платье казалось ей странно неудобным. Как-то непривычно, что отныне ей придется ходить с закрытыми ногами.

«Любопытно, изменился ли мой внешний вид?» – вновь спросила себя Эпона. Можно, конечно, вернуться домой и попросить у Ригантоны ее отполированное бронзовое зеркало, но рядом вполне подходящая замена – ясное темное озеро, ярко-сине-зеленое в утреннем свете.

Она пересекла площадь для собраний и поспешила к воде.

Плывущий по ветру дым доносил до нее запах мяса, варящегося в бронзовых котлах, и запах ячменевой каши, томящейся на нагретых камнях очага. По селению, с неуемной энергией, присущей всему племени, громко крича, носились ребятишки. Лаяли собаки, вовсю распевали птицы, полудикие свиньи рыхлили рылами землю между хижинами.

Большинство рудокопов – теперь они добывали соль – отправились на Соляную гору. Одни объединялись в группу для рубки каменной соли, другие – в группу для рубки и установки опорных столбов в штольнях и штреках. Лишь немногие работали в старом медном руднике; добывать соль было более выгодно. Остальные рабочие только-только готовились отправиться в путь: почти все холостяки, которых некому было разбудить и проводить в дорогу. Шестеро или семеро пересекли площадь для собраний, направляясь в сторону Эпоны. Увидев девушку, они сменили обычную муж– скую болтовню на какую-то другую тему.

По мере приближения к Эпоне осанка шахтеров становилась все горделивее, они расправили плечи, обнажили свои крепкие белые зубы, поблескивавшие под усами. Ухмыляясь, они отталкивали друг друга, стараясь привлечь внимание девушки, которая только-только прошла обряд посвящения в женщины.

Впервые в жизни Эпона почувствовала, что мужчины смотрят на нее не как на ребенка.

– Здравствуй, Эпона, – крикнул один из них. – Да светит тебе всегда солнце.

– Да не будет в твоей жизни теней, – ответила она, чувствуя, что что-то трепещет в ее горле от волнения. Наконец-то начинается ее взрослая жизнь.

Мужчины тесно окружили ее, говорили льстивые слова, похлопывали и пощипывали, гладили ее заплетенные волосы.

– Теперь ты у нас взрослая женщина. И какая женщина! Твоя красота затмевает даже красоту матери.

– А уж как хороша собой была Ригантона в молодости, – заметил один из шахтеров. – О ней просто ходили легенды. – Он причмокнул, и его друзья громко рассмеялись. Рассмеялась и Эпона, она слегка нервничала, но наслаждалась этим разговором. Сначала она смущалась, отвечая на поддразнивания, но затем почувствовала растущую уверенность в себе. Как все это чудесно! Поступь ее приобрела упругость. Она шла, как бы приплясывая, и журчание ее смеха разносилось далеко вокруг.

Вскоре шахтеры неохотно свернули, чтобы подняться по крутой тропе на Соляную гору. Эпона рассталась с ними с сожалением.

«Подумать только, взрослые мужчины и рассыпались передо мной в любезностях», – со смехом проговорила она.

Эпона тоже немного важничала, направляясь к озеру.

Чтобы увидеть свое отражение, ей надо было войти поглубже в ледяную воду, ибо у самого берега все было затянуто ряской. Она сняла башмачки, подобрала руками подол платья и вошла. Вода обожгла холодом ее ступни и лодыжки. Эпона глубоко вздохнула и поморщилась.

Ноги у нее сразу же онемели, но она быстро привыкла к холоду и стала ждать, пока поверхность воды успокоится. Наконец она увидела слегка смазанное отражение своего лица. К ее разочарованию, это было все то же знакомое лицо; широко расставленные голубые глаза под ровными бровями, густо усыпанный веснушками нос, плавно изгибающиеся губы и упрямый маленький подбородок. Только тяжелые пряди выглядели незнакомыми.

– Эпона, Эпона, подожди меня!

Вниз по склону бежала ее лучшая подруга Махка. Махка, дочь Сироны, жены брата вождя Тараниса, была пышущей здоровьем девушкой, выше и полнее, чем Эпона, но у нее даже еще не начинались месячные, а грудь была плоской, как у мальчика. Ее время для посвящения в женщины еще не настало.

Возвращаясь к берегу, Эпона чувствовала, как ветер леденит ее ноги. Как хорошо, что на ней длинное платье. Она села и стала растирать ноги.

Махка плюхнулась рядом с ней на сырую землю.

– Я жду. Расскажи мне обо всем.

Эпона нагнулась над своими покрасневшими ногами, продолжая усердно их растирать. У нее было такое чувство, как будто они все искусаны муравьями.

– О чем – обо всем?

Махка рассмеялась. Ее голос, не такой глубокий, как у Тараниса, был все же низковат для женщины и к тому же с хрипотцой.

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю, – о посвящении в женщины. Мы уже давно обещали друг другу, что первая из нас, кто пройдет этот обряд, расскажет другой, как все это происходит.

– Да? – Прежде чем надеть башмачки, Эпона внимательно осмотрела пальцы ног. Махка придвинулась ближе, сгорая от нетерпения.

Наконец Эпона обронила:

– Я рассказала бы тебе, если бы могла. Но я не знаю как. – Ей было так приятно чувствовать свое превосходство.

– Начни с самого начала. Или же с конца; говорят, что начало и конец всегда одинаковы.

– Я не знаю, как объяснить, чтобы ты поняла. Обряд посвящения в женщины ни на что не похож, Махка. Тебе придется подождать, пока наступит твое время.

Махка согнула пальцы в кулак и ударила подругу по плечу – так сильно, что наверняка на этом месте появится синяк. Немногие из ребят решались драться с Махкой; она любила причинять боль.

– Ты же обещала, что скажешь. Обещала! А теперь говоришь со мной так, будто ты взрослая женщина.

– А я и есть взрослая женщина.

– Но посмотреть на тебя, ты все такая же, как была, – презрительно фыркнула Махка. – Только что расчесала волосы на пряди. С ними ты похожа на Ригантону.

– Я никогда не буду похожа на Ригантону; я – это я, – заявила Эпона.

– Теперь ты не моя прежняя подруга Эпона, – сказала Махка. – Я знаю, что все изменится. Ты не будешь играть со мной больше, целыми днями будешь сидеть за ткацким станком и болтать о полотне и поддержании огня в очаге. Мы никогда не будем больше бегать с тобой наперегонки.

– Я не стану делать ничего, что мне не по душе, – запальчиво ответила Эпона. – И смогу бегать с тобой наперегонки, если захочу; я свободная женщина, принадлежащая к кельтскому племени.

– Тогда побежали. – Махка вскочила. – Мы заберем с собой Алатора, еще кое-кого и побежим вокруг деревни.

Эпона умирала от желания принять этот вызов. Мчаться, улыбаясь, по узкой тропе, утоптанной до гладкости соревнующимися бегунами.

Но это означало, что ей придется пойти на уступку, и Махка одержит над ней верх, не дав ей похвастаться своим новым положением.

Она провела краем ладони по глазам.

– Нет, я не могу, – сказала она подруге. – Я иду в пекарню.

– Ты идешь туда по своему желанию?

Эпона встала, сделав вид, будто спешит.

– Да. Ты только подумай, Махка, я первая попробую свежевыпеченный хлеб. А потом я, может быть, и побегаю с тобой. Если мне захочется. – Она выпрямила плечи и пошла вверх по склону к пекарне, стараясь убедить себя, что ее в самом деле привлекает эта работа.

Она не предполагала, что переход от одной жизни к другой может оказаться столь трудным. Так, должно быть, чувствуют себя умершие, перешедшие в новый мир, но все еще оглядывающиеся через плечо на старый, оставленный ими.

Она твердой походкой зашагала через деревню, напоминая себе, как нетерпеливо ждала наступления этого дня. Ее внимание привлек свет, струившийся из кузни Гоиббана, и она вспомнила, почему именно так стремилась стать женщиной.

Причиной был Гоиббан. Искуснейший кузнец кельтов.

Она повернула в сторону от пекарни.

Гоиббан был искусен в обработке меди и бронзы; к тому же еще молодым человеком он создал особые приемы для ковки звездного металла. Этот металл находили лишь в небольших количествах, в слитках чистого железа, которые, как полагали кельты, упали со звезд. Этот металл использовался для изготовления украшений. Но потом рудокопы обнаружили, что залежи этой руды, как залежи меди или олова, попадаются во многих местах. Кузнецы безуспешно пытались извлечь из руды в достаточных количествах этот необычайно прочный металл, с тем чтобы использовать его для выделки орудий труда и оружия.

Пытался разрешить эту задачу и Гоиббан. Он знал, что старые плавильни меди не могут дать высокой температуры, поэтому он укладывал в обложенные камнями ямы попеременно слои древесного угля и слои размельченной руды; усердно работая мехами, он достигал необходимой высокой температуры для плавки руды и извлечения духа звездного металла в его истинном виде. Получаемую пористую массу надо было, не давая ей остыть, отковывать, вплоть до исчезновения вкрапленных в нее примесей, мелких духов, вредных для прочности металла. Конечным результатом всех этих трудов был брус, вполне пригодный для обработки на наковальне.

Выплавке звездного металла Гоиббан обучил своих подмастерьев: все они умели подготавливать руду, пользоваться изготовленными из козьей шкуры мехами и поддувалом, которые помогали поддерживать ровную температуру. Сам же Гоиббан работал лишь молотом и зубилом, создавая исключительно прочные орудия труда и оружие вместо старых, бронзовых, и придумывал все новое и новое применение для звездного металла.

Его слава уже распространилась далеко за Голубые горы. Обычно вокруг кузни толпились восхищенные ребятишки; отпихивая друг друга, они стремились протолкнуться на место, откуда можно было хорошо видеть кузнеца, бьющего тяжелым молотом по наковальне. Каждый раз, когда при очередном ударе сыпались искры, они дружно охали и ахали. Не было зрелища более захватывающего, чем наблюдать, как Гоиббан поворачивает щипцами раскаленный добела брусок, превращая его в топор или ось. Только Кернуннос внушал детям больший трепет. Но жрец внушал им сильный страх, тогда как кузнец относился к ним с добротой и терпением, лишь бы они не мешали его работе. Гоиббан пользовался величайшим почетом в деревне – и до сих пор был еще холост.

Кое-кто нашептывал, будто дух Гоиббана заключил брачный союз с духом звездного металла и поэтому он не женится на земной женщине, ибо дух металла не потерпит никакого соперничества. Сам Гоиббан однажды сказал – эти его слова повторялись в каждом доме: «Золото – драгоценный металл, медь – гибкий металл. Но звездный металл, железо, не имеет себе равных. Раскаленный, он мягок и податлив, будто женщина; холодный, он тверд и несгибаем, будто воин. Ничто не заслуживает такой к себе любви, как железо».

Вопреки этому, а может быть, именно поэтому многие женщины, соперничая с железом, домогались любви кузнеца. Если это были замужние женщины, мужья обычно поддерживали их, ибо любовь кузнеца сулила семье почет, а его сын мог унаследовать дар своего отца.

В это яркое весеннее утро Гоиббан изготавливал оси для телег Квелона, обладателя стада волов. Работа шла медленно. Выступая крупными каплями на лбу кузнеца, пот, сливаясь в тоненькую струйку, сбегал по носу, а затем капал вниз, словно тающая сосулька. Новый подмастерье недостаточно хорошо очистил железо от шлаков, и Гоиббан отправил бы его на переплавку, если бы его не торопил Квелон. Скоро перевалы очистятся от снега, и нагруженные дополна солью телеги отправятся на юг.

Гоиббан весь ушел в работу и не обращал никакого внимания на толпу, как обычно собравшуюся возле кузни. Не заметил он, как люди расступились, пропуская Эпону. Он даже не услышал, как она позвала его. Тогда она окликнула его вновь, погромче, и на этот раз, подняв глаза, он увидел свою любимицу, девочку, которая спокойно сидела часами, наблюдая за его работой, никогда ему не мешая. В знак своей симпатии он делал для нее игрушки и украшения, а иногда давал ей для игры сверкающие кусочки металла, из которых можно было бы сделать что-нибудь ценное.

Она хранила его подарки в глубине своего ларя: сокровища, которые она ни с кем не хотела делить. В последнее время они разжигали в ней тайные мечты, воплощая в себе нечто, о чем Гоиббан и не подозревал. Когда другие дети, подшучивая, называли ее любимицей Гоиббана, она уже не бросалась на них с кулачками, а закрывала покрасневшее лицо, втайне радуясь.

Заметив ее, Гоиббан подмигнул, так подмигивал он только ей одной, и быстро, стараясь не отвлекаться от работы, спросил:

– В чем дело, девочка?

Эпона робко улыбнулась ему, желая, чтобы он посмотрел на нее такими же глазами, как шахтеры.

Его глаза заметили ее расчесанные на пряди волосы и длинное платье, но работа помешала ему осмыслить увиденное. Его рука поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, и маленькие звездочки искр рассыпались во все стороны от наковальни.

Эпона хотела сказать что-либо по-женски чарующее, приятное, но дух отказался прийти ей на помощь, она не могла придумать ни одного слова.

– Что тебе надо, Эпона? – спросил он опять.

Она растерянно провела правой рукой перед глазами, то был знак отрицания.

– Ничего. Я только… Я только хотела пожелать, чтобы тебе всегда сиял солнечный свет, – неловко отговорилась она.

– И да не омрачают твою жизнь тени, – ласково отозвался он; и по его губам, над золотистой бородой, скользнула улыбка. Ох уж эти дети! Но тут он увидел темное угольное пятно в железе, свидетельствовавшее о его недостаточной прочности, и сразу же забыл об Эпоне.

Протиснувшись через толпу маленьких зрителей, потупив взгляд, Эпона медленно пошла прочь.

Какая-то смутная мысль пронеслась в голове Гоиббана, и он посмотрел на удаляющуюся спину Эпоны. На ней длинное платье, она прошла обряд посвящения в женщины… Но ведь только вчера днем… Возможно, она приходила по какому-то важному делу. Но нет, если бы у нее было что сказать, она непременно сказала бы: женщины племени всегда высказываются откровенно. Пожав плечами, он вновь обрушил молот на болванку.

Когда Эпона пересекала площадь, навстречу ей струился аромат выпекаемого хлеба. У нее потекли слюнки, и она с удовольствием вспомнила о том, чем ей предстоит заниматься. Впервые она будет делать работу взрослой женщины, а не собирать хворост, как все дети.

Да, она будет выполнять работу взрослой женщины, не получая, однако, должного признания.

Сверкающее утро манило к себе и другую женщину из дома вождя. Ригантоне надоело сидеть в четырех стенах, и она решила выйти из дома. Но перед этим надо было одеться.

Ригантона никогда не покидала дом, не надев соответствующие наряды супруги великого вождя. После открытия, много поколений назад, Соляной горы кельтское селение стало главным остановочным пунктом на торговых путях, почти в любое время могли пожаловать важные гости, иногда они прибывали еще до того, как с перевалов окончательно сходил снег и по ним могли проехать телеги, и жена вождя должна произвести на них подобающее впечатление.

Как и все кельтские женщины, Ригантона любила одеваться, ей нравились хорошо выделанные ткани и драгоценности, она обожала яркие цвета и пышные меха. Как и все взрослые женщины, она носила за поясом кинжал, более похожий на короткий меч, с удобной рукояткой, и она хорошо умела пользоваться этим оружием. Как жена Туторикса, она имела право носить больше драгоценностей, чем любая другая женщина, и она любила надевать все свои украшения сразу: золотые подвески, бронзовые и янтарные браслеты, коралловое массалийское ожерелье, кольца из слоновой кости, меди и звездного металла, бронзовые ножные браслеты и массивные броши. Она заплетала свои волосы в корону, которую скрепляла маленькими серебряными булавками. Кельты очень высоко ценили искусство, и Ригантона очень гордилась тем, что каждая вещь в ее доме, даже самого практического назначения, была прекрасно отделана и орнаментирована; это относилось и к маленьким заколкам.

Она как раз закончила наряжаться, когда вдруг поймала на себе взгляд Бридды, которая наблюдала за ней с неприкрытой завистью.

«Я заслужила это все, Бридда, – снисходительно подумала она. – Заслужила это все».

– Следи за очагом, – велела она Бридде. – Я поручаю тебе поддерживать огонь, потому что ухожу. – Она набросила голубую шерстяную накидку и лисью шкурку на плечи и вышла.

В глаза ей ударил слепяще яркий свет, и она зажмурилась. Даже по прошествии стольких лет ослепительность горного света поражала ее почти так же сильно, как в тот день, когда она прибыла сюда с севера, чтобы стать женой вождя Соляной горы. Тогда она думала, что у нее будет все, чего может пожелать женщина: дом в богатом селении, расположенные среди как бы парящих в небе, неприступных для врагов вершин, муж, который заслужил славное прозвище – Непобедимый Вепрь.

Тогда она не сознавала, что Туторикс, уже пожилой воин, несет на своих плечах слишком многочисленные обязанности, чтобы уделять ей достаточное внимание как жене и как женщине, что он принадлежит не только ей, но и всему племени.

Но, когда она осознала это, было уже слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить.

Заметив, что ее старшая дочь направляется к пекарне, Ригантона пошла в ту же сторону, вдыхая доносившийся оттуда аромат свежеиспеченного хлеба. Она любила вкусно поесть, да и времени прошло уже много с тех пор, как она позавтракала сыром и олениной с творогом из козьего молока.

– Принеси горячего хлеба, чтобы мы могли перекусить, – велела она дочери, догнав ее, – а потом ты пойдешь со мной. У меня что-то ломит спину, да и глаза жжет.

– Я как раз хотела заняться выпечкой… – начала было оправдываться Эпона, но Ригантона махнула рукой. – Успеешь еще. Вчера был последний день твоего детства, и я должна поговорить с тобой, как говорила со мной моя мать. После моего посвящения в женщины. – В ее тоне не чувствовалось особого воодушевления.

Войдя в пекарню, Эпона попросила у Сироны один из свежеиспеченных хлебов.

– Это для моей матери, – объяснила она, увидев, что Сирона подняла брови. Отказать жене вождя не осмеливался никто, даже Сирона, чья вражда с Ригантоной развлекала все племя.

Разделив хлеб пополам и жуя вязкое тесто с вкрапленными в него зернами, мать и дочь пошли по поселку. Возле бревенчатой ограды уселись на большой камень. Глядя куда-то вдаль, Ригантона пыталась вспомнить слова, сказанные ей когда-то ее матерью. Но это было много лет назад, и прошлое подернулось клубами тумана.

– Я хотела бы поговорить с тобой о мужчинах, – начала она и тут же запнулась. Эпона ждала, выковыривая пальцем застрявшие в зубах зерна.

– Ты знаешь, чего хотят мужчины от женщины? – вновь заговорила она.

– Да, конечно. Чтобы она поддерживала весь год огонь в очаге, чтобы в случае надобности она сражалась, как воин, чтобы она стряпала, ткала, шила, солила мясо и сушила на зиму травы и…

– Я говорю о любовных ласках. Что ты о них знаешь? – перебила Ригантона.

Щеки девушки стали ярко-пунцовыми. Как и все члены племени, она легко загоралась румянцем.

– Я знаю о них все. Наша семья живет в одном доме. Всю свою жизнь я видела, как мужчины и женщины занимаются любовными играми.

– Одно дело – видеть, другое – испытать самой, Эпона. Ты можешь видеть, как я ем свиной окорок, но, если ты никогда не пробовала мяса, ты не можешь знать, каков он на вкус. Пока мужчина не войдет в тебя, ты не можешь ничего знать ни о любовных ласках, ни о мужчинах.

Покровительственный тон матери раздражал Эпону, но при этих ее словах на нее нахлынула волна необъяснимого смущения, она почувствовала, что вся пылает.

– Тогда расскажи мне о любовной игре, – попросила она почти шепотом.

– Все зависит от мужчины. Одни ведут себя, как свиньи, когда на них нападает охота; другие проявляют в любви такое же искусство, как играющие на лире певцы. Если ты будешь заниматься любовной игрой с искусным мужчиной, то научишься получать наслаждение и от его тела, и от своего собственного; если же ты не будешь получать такого наслаждения, по принятому у нас обычаю ты имеешь право найти себе другого мужчину, который будет удовлетворять тебя лучше, но только после того, как ты родишь своему первому мужу одного живого сына.

Эпона внимательно посмотрела на мать и спросила:

– Но как подобрать себе хорошего мужа?

– Дурочка! Ты принадлежишь к семье Туторикса; ты сможешь выбирать мужа среди лучших мужчин всех племен, обитающих в тридцати ночных переходах от Голубых гор.

Эпона отвернулась, поглядела в сторону площади.

– А если я не захочу выйти замуж за мужчину из другого племени? Если я захочу остаться здесь и выйду замуж за одного из кельтов?

Ригантона изумленно воскликнула:

– Это невозможно. Наши мужчины всегда приводят себе жен из отдаленных мест за горами, а женщины выходят замуж за мужчин других племен, таким путем мы устанавливаем дружественные отношения с этими племенами. Таков непреложный обычай, Эпона. Тут у тебя нет выбора.

«Нет, есть», – стиснув зубы, сказала про себя Эпона, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Все ее мысли были сосредоточены на ней самой.

– Почему я не могу поступать по-своему? – допытывалась она. – Ведь кельтские женщины свободны? Так же свободны, как и мужчины? Как же мы можем считаться свободными, если вынуждены рабски повиноваться обычаю?

Ригантона уже привыкла к мятежным вспышкам негодования своей дочери, в которой узнавала саму себя. Но, разумеется, терпеть такие выходки было нельзя.

– Как ты знаешь, обычай – наша защита, Эпона, – напомнила она девушке. – Он никого не порабощает. Обычай определяет все наши поступки, а истолковывают его для нас друиды, они лучше нас чувствуют его пределы, через которые мы не должны переступать. Иногда, правда, в них вносятся кое-какие изменения, но это священное дело друидов, а не наше. Главное – строго блюсти закон, не допускать его нарушений. Никогда! Друиды предостерегают, что всякие нарушения обычая делают нас жертвами сил, с которыми даже они не могут справиться. Но почему ты завела этот разговор, дочка? Тебе нравится какой-нибудь кельт?

– Гоиббан, – потупившись, шепнула Эпона.

– Кузнец? Ну что ж, твой выбор похвален. Но это, конечно, невозможно. Когда настанет час выбирать среди тех, кто принесет дары, не забывай о своем высоком положении. Женщина такого происхождения, как ты, может принадлежать только лучшему из лучших… Да, чуть было не забыла сказать тебе одну очень важную вещь. По нашему обычаю, девушка должна хранить целомудрие до замужества; но потом, в некоторых случаях, она может завести себе другого возлюбленного, при одном, однако, условии: он должен занимать равное или более высокое положение, чем ее муж. Послушай меня, Эпона. Пусть твой избранник будет самым отважным и умным мужчиной, а твои дети такими, чтобы ими могла гордиться мужнина семья. Если какой-нибудь певец споет о том, что ты завела себе возлюбленного низкого происхождения, твоему мужу будет нанесено несмываемое оскорбление. – Она скривила рот. – Исключением могут быть только мужнины братья, если у них нет своих жен и они домогаются тебя. Но, может быть, тебе повезет…

И тут Эпона задала вопрос, который терзал ее с самого детства.

– Как, по-твоему, иметь своим возлюбленным Кернунноса – везение?

Ригантона отодвинулась и посмотрела на нее с изумлением.

– Как ты можешь это помнить? Ведь ты была тогда совсем крохой. – Она была поражена, что даже теперь, по истечении многих лет, при одном воспоминании о встречах с жрецом по спине у нее пробежали мурашки. «Он взял меня против моей воли, – вздрогнув, припомнила она. – Своими руками, как звериными лапами, он разрывал мое тело… Страшно даже подумать, что он вытворял… самое большое наслаждение он получал, когда я кричала».

Эпона увидела, что ее мать побелела словно снег, и впервые увидела ее без привычно гордого выражения лица – это потрясло ее до глубины души.

– Однажды, когда ты пошла с ним в лес, я последовала за вами, – сказала Эпона. – Я всегда… ужасно боялась его и, наверно, хоть я и была совсем маленькой, очень за тебя тревожилась. Но когда я услышала твой крик, я убежала.

Ригантона сидела как каменная.

– Я порвала со жрецом много лет назад, – сказала она каким-то чужим голосом. – Когда-то я считала великой честью разделить с ним любовное ложе. Я полагала, что Меняющий Обличье может делать то, чего не могут другие. – Она презрительно искривила губы. – В этом я, вероятно, была права, но теперь я очень сожалею об этой давнишней истории. Мне неприятно вспоминать, тем более говорить с тобой о ней. Но я извлекла из нее один ценный урок, который хочу тебе преподать. Любовные игры могут причинять не только удовольствие, но и боль, сильную боль. Есть многое, доставляющее куда большую радость, чем тело мужчины.

– И что же это?

– Когда ты родишь столько же детей, сколько и я, ты научишься ценить то, что приносит спокойствие, ничего от тебя не требуя. Истинное удовольствие, например, можно почерпнуть в золоте, янтаре и слоновой кости. Мне нравится смотреть на них, трогать их, нравится состояние, в котором я нахожусь, любуясь ими. Они вызывают у меня восхищение. Они никому не причиняют боль, никого не покидают. По утрам от них никогда не разит винным перегаром. Не ожидай слишком многого от мужчин, Эпона, и не теряй зря времени, вздыхая о тех, с кем ты все равно не сможешь делить ложе, как, например, о кузнеце Гоиббане. Возможно, он совсем не так хорош, как ты воображаешь. Люби лишь вещи, которые ты можешь считать и носить, Эпона, ибо они никогда не разочаруют тебя, все остальное – быстро проходящее. – И с долгим-долгим вздохом Ригантона повторила: – Люби лишь то, что ты можешь считать и носить.

Высказав эти наставления, мать надолго замолчала. Дочь не хотела вторгаться в ее размышления; она плюнула на кончики пальцев и собрала последние крошки хлеба, еще остававшиеся на влажной коже. Почувствовав, что молчание невыносимо затянулось, Ригантона обратилась к Эпоне с завершающим наставлением:

– Постарайся иметь как можно больше детей, чтобы умножить племя твоего мужа, – сказала она дочери. – Кто бы он ни был, он щедро вознаградит тебя за это. И следи хорошенько за своими зубами. Когда у тебя пойдут дети, они начнут выпадать. Если хочешь, чтобы они уцелели, обращайся за помощью к гутуитерам того племени, где ты будешь. Когда будешь выбирать себе мужа, смотри жениху в зубы: если плохие, не выходи замуж. У него будет дурно пахнуть изо рта. У Туторикса хоть зубы хорошие.

Это было все, что она могла сказать дочери. Жизнь – лучшая наставница, и все живущие открывают ее для себя заново. Будущее дочери не внушало ей никаких опасений и даже не очень интересовало. Не все лесные тропы ведут в одном направлении.

Выполнив свой долг, Ригантона встала.

– А теперь иди в пекарню, – сказала она. – Я видела, как Сирона только что ушла, значит, ее печь еще горячая. Подумай о том, что я тебе сказала, и помни, что тебе надо еще немного подрасти. Ты еще слишком мала и худа, чтобы заинтересовать мужчину.

Она ушла, чтобы вернуться к своему ткацкому станку, к своей собственной жизни. Эпона проводила ее взглядом, пытаясь разобраться в появившихся запутанных мыслях и чувствах. Пожалуй, Ригантона права, она слишком костлява, как годовалый теленок; но пройдут еще лето и зима, и она так похорошеет, что Гоиббан просто не сможет ее не заметить. Обычай обычаем, а для такого важного человека, как кельтский кузнец, всегда могут сделать исключение, если он захочет жениться на женщине своего племени.

Да, так оно и будет. Ведь всю эту долгую темную зиму она пробродила в мечтах вместе с Гоиббаном, не может быть, чтобы эти мечты не сбылись.

Но пора идти в пекарню. Кругом слышались оживленные голоса женщин, мычание и блеяние скота, а из кузни доносились звонкие удары молота о наковальню. По ту сторону площадки, громко крича и хохоча, неистово носились Махка, Алатор и еще несколько ребят: они играли, ударяя по мячу палками.

Эпона еще раз поглядела на пекарню, подобрала подол своего длинного платья и побежала к ним.

– Эй, – крикнула он, – а ну-ка побежали, я вызываю вас на соревнование. Я могу обогнать любого из вас.

ГЛАВА 3

С наступлением лета у кузнеца, как и у всех, прибавилось времени для работы. По ночам он без сна лежал на своем глиняном ложе; в голову ему приходили все новые и новые замыслы, а его большие руки, лежавшие на одеяле, беспрестанно двигались, как бы воплощая эти замыслы. Железо было для него неиссякаемым источником вдохновения. Работа была священнодействием; отковывая молотом расплавленное внутреннее существо руды, он претворял в жизнь все задуманное.

Но работа с медью и бронзой не удовлетворяла его, а работа с золотом была слишком для него легка. Оно не оказывало никакого сопротивления его могучей силе, подчиняясь его желанию, точно слишком податливая, лишенная всякой воли женщина.

Единственным его желанием было победить самого неуступчивого противника, с каким ему приходилось сталкиваться. В прочности железа он находил нечто особенно для себя привлекательное; чтобы покорить звездный металл, надо было умело его обрабатывать, тщательно учитывая и его температуру, и ковкость. При малейшей ошибке он становился ломким, ни на что не пригодным. Между человеком и железом шло непрерывное состязание, и Гоиббан очень любил это состязание. Вот уже многие годы он не думал ни о чем другом, кроме этого.

Когда, зайдя в дом, Туторикс подробно расспросил его, чем он занимается, Гоиббан гордо провозгласил:

– У нас достаточно орудий труда и оружия для продажи в этом торговом сезоне.

– Больше того, что необходимо нам самим?

– Да, и у нас еще осталось кое-что от руды, которую прошлым летом ты выменял у Мобиорикса. Руда просто превосходная. Я делаю из нее кое-какие вещи, которые, возможно, особенно понравятся этрускам и иллирийцам: щипцы, ножницы, кухонные ножи, даже пару железных лемехов.

– В прошлом году греческие торговцы спрашивали, нет ли у нас железных изделий, – заметил Туторикс, избегая прямого вопроса.

Гоиббан погладил усы.

– У нас есть косы и зубила, я также учусь делать напильники для заточки инструмента и зубчатые ножи для резки дерева.

Туторикс задумчиво осмотрел кузню. В былые времена он с большим удовольствием занимался всякими торговыми сделками, основанными, с их стороны, на щедрости Соляной горы; его торговля с такими отдаленными племенами, как бойи, бельги и тревери, принесла ему большую славу среди членов племени. Его торговые успехи привлекли новых торговцев с востока и юга. Множество привезенных ими редкостных товаров привило кельтам вкус к золотым украшениям и красному вину, ко всяким дорогим вещам, которые привозят издалека, даже из страны греков.

Но в последнее время его силы убывали, хотя он никому в этом и не признавался. Ум терял прежнюю живость, и по временам, при заключении сделок, он уже не мог проявлять достаточную изворотливость и настойчивость. Поэтому он предпочитал теперь иметь дело со старыми знакомыми, которые продолжали относиться к нему с должным почтением.

Как, например, греки, которые нуждались в железном оружии.

– Достаточный ли у тебя запас кинжалов? – спросил он Гоиббана.

– Хватит на целое поколение.

– А таких мечей, как тот, что ты выковал для меня, с лезвием из двух слоев? Хоть оно и тонко, но очень прочно, его края не притупляются; такой хороший меч у меня впервые. Есть ли у тебя еще такие?

Лицо Гоиббана просияло, как лицо матери, которую спрашивают о ее любимом сыне.

– Второго такого меча ни у кого нет; с ним могут сравниться лишь те, которые я сделал с тех пор. С одного удара они могут разрубить бронзовый шлем.

– Греки заплатят за них дорого, – сказал Туторикс. – Говорят, что спартанские воины ведут войну с Мессенией; им понадобится хорошее оружие.

Гоиббан нахмурился.

– Ты хочешь продавать оружие другим племенам? По-моему, это не очень мудро.

Запрокинув голову, Туторикс свысока посмотрел на кузнеца.

– Боюсь, что тебя перехвалили, Гоиббан, поэтому ты вообразил, что можешь иметь свое мнение. Свое мнение могу иметь только я, я руковожу всеми воинами, и кому, как не мне, судить о подобных вещах, до тех пор пока племя не выберет себе другого вождя. Но, когда придет этот день, вместо меня выберут сына воина, а не ремесленника. Не забывай этого.

Туторикс и Гоиббан скрестили взгляды. Вождь племени был стар и чувствовал на себе бремя всей прожитой жизни. Кузнец же был крупнее и моложе, без единой морщины на лице. Глаза его полыхали голубым пламенем, как горн. Безрассудная храбрость, некогда отличавшая Туторикса, уже в значительной степени сменилась дальновидной осторожностью. Потушив в себе вспышку гнева, он добавил примирительным тоном:

– Приготовь для меня кое-какое оружие, чтобы я мог выяснить, есть ли на него спрос. Ты будешь щедро вознагражден и можешь быть уверен, что я не допущу, чтобы оно попало в руки наших возможных врагов… К тому же, как ты знаешь, греки уже имеют железное оружие: они знакомы со звездным металлом.

Гоиббан фыркнул.

– У них слишком ломкий, куда хуже нашего металл, который они получают от ассирийцев или какого-то другого народа. Их мечи не сравнить с этими, потому что они не знают моего секрета.

– Мы сохраним этот секрет, а самые лучшие мечи оставим для себя, – заверил его Туторикс. – На то я и вождь.

Тем временем Эпона пыталась привыкнуть к своему новому положению в сложных хитросплетениях жизни. Моментами она с гордостью ощущала себя женщиной, ощущала знатность своего происхождения, и тогда она начинала ходить с особым достоинством, но затем – так чередуются яркий солнечный свет и лиловые тени на склонах гор, – ее настроение резко менялось, и она чувствовала себя совсем еще девочкой, играющей во взрослую женщину.

Она жадно прислушивалась к своему внутреннему голосу и испытывала облегчение каждый раз, когда он заговаривал с ней, но не словами, а разливаясь в крови какой-то особой интуицией, которая и повелевала ее телом. Она слышала голос старше самого времени:

«Иди этим, а не тем путем. Склонись перед этим камнем. Не ешь этого. Переверни чашу и погладь ее дно рукой, дабы почтить сделавшего ее горшечника; его дух наблюдает за тобой и будет доволен».

«Я поведу тебя, – сказал дух. – Слушай и следуй за мной. Я расскажу тебе, как ты должна жить в этой жизни».

Время было предвечернее, Эпона уже сделала свою долю работы и решила сходить в загоны для скота. Она любила бывать среди животных, чувствовала себя с ними, как с друзьями. От людей их отличало постоянство и предсказуемость нрава. Ей даже нравился витавший в загонах запах: смешанный запах корма и обильно унавоженной земли.

Большинство животных паслись далеко от поселка, на высоких горных лужайках, но кое-какие – те, в которых была постоянная нужда или которым требовался особенно тщательный уход, – содержались в загонах. Там обычно находились рабочие быки и купленные у киммерийцев коренастые пони, которых запрягали в легкие коляски, сделанные по киммерийскому образцу. Эти красиво украшенные резьбой коляски предназначались скорее для парадных выездов, чем для повседневного пользования. В большие, груженные солью телеги впрягали быков.

В одном углу стояла пара состарившихся лошадок, некогда запрягавшихся в колесницу, в которой по торжественным дням выезжал вождь. Стоя дружески рядом, голова к голове, хвост к хвосту, они грели свои старые кости под лучами ползущего к западу солнца. Они были добрыми друзьями Эпоны. Взобравшись на ограду, молодая женщина зацепилась локтями за ее верхнюю кромку, чтобы спокойно поболтать с ними. Услышав зов, ее любимец, гнедой жеребчик, поднял озаренную косыми лучами морду и подошел ближе. Это было щетинистое широкогрудое животное с крепкими ногами, но худым крестцом. Вся красота, которой он некогда обладал, сосредоточилась теперь в его карих глазах.

– Да будет тебе всегда сиять солнце, – ласково промолвила Эпона. Ее взгляд встретился со взглядом гнедого, и два духа приветствовали друг друга. Из раскрытой пасти пони на нее повеяло теплым, напоенным ароматом трав дыханием. Она тихо дунула ему в ноздри. Между ней и животным было полное взаимопонимание. Для того чтобы общаться друг с другом, им не нужны были неуклюжие громоздкие сочетания слов. Они принадлежали к разным группам животного мира, но разделяли общий опыт жизни и смерти; и каждый из них самим своим существованием обогащал другого.

Гнедой стоял неподвижно, одним своим присутствием он как бы разряжал внутреннее напряжение девушки, возвращая ей спокойствие. «Дыши полной грудью. Наслаждайся солнечным теплом. Живи, просто живи», – казалось, говорил пони.

Она улыбнулась одними глазами, понимая, что ее четвероногий друг не может воспринимать обнаженные зубы как проявление дружественных чувств. Гнедой и так все понял.

– Да, – согласилась она, признавая мудрость даваемого ей совета. – Ты прав. У меня нет никаких причин беспокоиться. Гоиббан, конечно… – Она замолкла, так и не выразив свою мысль до конца, но в этом и не было нужды.

Протянув руку, Эпона запустила пальцы в косматую гриву пони. Они оба наслаждались покоем и пониманием, разделяя общее мироощущение.

Прикосновение к гриве пони постепенно обострило чуткое сознание Эпоны; впечатление было такое же, как если бы с ней говорил ее дух. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Ее внутреннее существо слилось с внутренним существом пони, и она поняла, что он стар и утомлен жизнью. Мухи кусали его мягкое подбрюшье, и у него не было сил отмахнуться от них. Сухая кожа на загривке и спине сильно зудела; плоть уже как будто отъединялась от костяка, стремясь воссоединиться с Матерью-Землей. Бесконечно усталый пони перенес слишком много суровых зим, чтобы выдержать еще одну. Он и его напарник были обречены.

– Я поговорю с друидами, чтобы они скорее освободили ваших духов, – пообещала она обоим пони. – Вам уже недолго осталось стариться. В праздник Нового года, когда разводят большой костер, прежде чем начнется самое холодное время, мы освободим вас. А пока наслаждайтесь еще одним летом.

– Ты можешь разговаривать с животными, Эпона? – послышался голос у нее за спиной. Вздрогнув от неожиданности, она спрыгнула с изгороди и, повернувшись, увидела Кернунноса. Жрец стоял совсем рядом; между его тонких губ можно было видеть похожие на собачьи клыки зубы. Его пришептывающий голос походил на шипение затаившейся среди камней змеи.

Она скользнула в сторону, спиной к изгороди, но жрец последовал за ней как тень.

– Я люблю животных, – сказала она, преувеличенной вежливостью скрывая отвращение, которое вызывало в ней его присутствие.

– А мужчин ты любишь? – спросил Кернуннос. В этом, казалось бы, вполне естественном вопросе таилось, однако, что-то мерзкое, с тайным значением. Она отчетливо почувствовала, что искренний ответ может дать ему какую-то власть над ней. – Я люблю животных, – твердо повторила она, тряхнув головой, как бы отстаивая самостоятельность своего духа.

Жрец широко раскрыл рот, показывая свой красный остроконечный язык.

– Ты когда-нибудь видела мир… глазами животных? Можешь ли ты это делать? – Он схватил ее за кисть, крепко стиснул: его глаза так и буравили ее, стремясь проникнуть в глубь ее сердца. – Скажи мне, женщина: тебе никогда не являлись во сне духи с дарами? Можешь ли ты видеть то, чего не видят другие?

Она попыталась вырваться, но жрец ее не отпускал. Не ослабляя хватки, он покачивался взад и вперед на пятках. Его прищуренные глаза закрылись и тут же вдруг широко открылись.

– Я чувствую, чувствую, – вскричал он. – В тебе есть некая сила… некий дар, которого я еще никогда не встречал у кельтских женщин… – Его лицо вдруг стало замкнутым, на нем появилось хитрое алчное выражение. – Я мог бы поговорить с Туториксом и предложить ему стать твоим наставником, это было бы честью для тебя. Ты даже не можешь вообразить себе, Эпона, каким удивительным вещам я мог бы тебя научить. Твой дух может проникать в невидимый и неслышимый мир; я мог бы многому тебя научить, женщина. Очень многому. – В его голосе не слышалось открытой угрозы, но Эпона явственно почувствовала скрытую опасность. В нем звучали соблазнительные, обволакивающие, словно дым, обещания, он сулил ей нечто незримое. Но это незримое она не хотела видеть. Резким движением она вырвала руку.

– Я не хочу, чтобы ты был моим наставником, – сказала она, растирая руку там, где отпечатались резкие следы его ногтей.

– С моей помощью ты могла бы стать совершенно особенным существом, – настаивал он, вновь придвигаясь к ней ближе. – Я всегда подозревал, что ты наделена редкими способностями…

– Моя жизнь целиком принадлежит мне, а не тебе, Меняющий Обличье, – выразительно произнесла он, борясь с каким-то весьма похожим на страх чувством.

Кернуннос улыбнулся губами, но его глаза оставались бесцветно-холодными.

– Ошибаешься. Все способности, которыми ты наделена, принадлежат всему племени, и ты должна использовать их на благо племени. Если же ты вздумаешь отказаться, то горько пожалеешь. Послушай. – Он показал своей длинной рукой в направлении торгового пути. – К нашему поселку приближаются сейчас люди, но это не торговцы. Это люди из племени, живущего возле мутной илистой реки, и они везут с собой дары для родителей девушек на выданье. Один из них тебе очень понравится, Эпона. Но если ты уедешь вместе с ним, ты проживешь очень трудную жизнь и в тяжких муках перейдешь в другую жизнь, захлебнувшись собственной кровью на берегу мутной реки. И все же ты не сможешь оказать ему сопротивление. Такая кара постигнет тебя за то, что ты отклонила мое предложение. Ты пожалеешь, горько пожалеешь об этом.

Он произносил свое предсказание нараспев, как это принято у друидов. Эпону охватил ужас. Повернувшись, она бросилась прочь от жреца к своему дому, чтобы укрыться в его надежных стенах.

Но ее настиг голос Кернунноса:

– У тебя очень небольшой выбор, Эпона. Либо он заберет тебя, либо я. Тебе нет спасения.

– Есть, – тихо шепнула она на бегу.

Она не сомневалась, что к их селению действительно направляются люди; пусть так, она не покажется никому из них на глаза. Ее долг, как старшей дочери вождя, предлагать угощение и вино всем прибывающим путникам, но, если она скроется до их появления, возможно, ей удастся переменить ход событий, и тогда предсказание Кернунноса не сбудется.

В доме не было никого, кроме младенца Бридды, который спал в своей выложенной мехом колыбельке. Окелос, как он проделывал это довольно часто, рано вернулся с Соляной горы и куда-то ушел вместе с Бриддой. Ригантона, рассерженная тем, что ее оставили нянчить малыша, тоже ушла вслед за ними, но Эпона не сомневалась, что она скоро вернется, потому что должна поддерживать пламя в очаге.

Теплые одежды, в которых Окелос спускался в шахту, были небрежно брошены на его ложе, возле них валялся кожаный заплечный мешок с сосновыми веточками. Недолго думая, Эпона натянула через голову слишком большую для нее рубаху брата и туго перетянула ее поясом. Схватила рукавицы, заплечный мешок и открыла дверь. Остальные шахтеры уже входили в селение, их приветствовали громкими криками, как вдруг, перекрывая их, послышался отчетливый зычный голос часового Валланоса, который сообщал, что видит группу каких-то людей на торговом пути. Поэтому никто не заметил, как Эпона выскользнула из своего дома.

К Соляной горе вела крутая и незнакомая – детям не разрешали по ней ходить – тропа. Эпона была уверена, что никто там не будет ее искать. Она подумала, что вполне может укрыться в шахте; питаться же она будет ягодами и мелкими животными, которых она хорошо умеет ловить; дождавшись, пока пришельцы сосватают себе других женщин и уйдут, она сможет вернуться домой.

Для нее это станет таким же приключением, как первая охота для мальчиков.

Над поселком тянулась узкая долина, которая дала название их племени, – Кельтская долина, круто поднимавшаяся к высоким вершинам. Сюда, с каждой новой луной, приходил Поэль; он рассказывал обо всем происшедшем за это время духам их предков, чтобы затем выслушать советы, которые они, возможно, захотят дать той части племени, что принадлежит миру живых.

За долиной находился проход, ведущий к Соляной горе. Для врат, открывающих путь к безграничному богатству, он выглядел довольно обычно: зияющая дыра, укрепленная деревянными столбами, сводящая вниз, в темноту. Залежи каменной соли простирались далеко под долиной, так далеко, что ни один человек не пробовал выяснить, где они кончаются.

Эпона заколебалась. Голубое небо над ней потемнело, вверх по долине, по направлению к ней, поглощая свет, тянулась гряда мягких, напоминающих большие клубы тумана туч. Каждую минуту угрожал начаться сильный ливень.

Пожалуй, надо спрятаться в проходе; тучи подтянулись совсем близко, Эпона уже явственно чувствовала запах дождя. Она вынула из кожаного мешка сосновые веточки, которые использовались в качестве факела, и кресало, подаренное Окелосу Теной.

На нее налетел порыв холодного ветра. Должно быть, сейчас куда уютнее находиться внутри горы, в тоннеле, который казался надежной защитой от приближающегося ливня; повозившись с кресалом, она наконец сумела высечь искры и зажечь факел. Держа его в поднятой руке, чувствуя, что к ней вернулась уверенность, она углубилась в недра Соляной горы.

«Это небезопасно», – предостерег ее дух, но она не вняла его предупреждению.

Она шла по тоннелю с обтесанными бронзовыми топорами стенами, с подпертыми крепежными столбами потолком. Соли нигде не было видно, но в воздухе висел ее сухой, щекочущий ноздри запах. Тоннель сузился и круто пошел под уклон, здесь были вырублены из бревен грубые ступени. Устье тоннеля уже скрылось из виду. Тьма плотно сомкнулась вокруг Эпоны, в этой тьме свет ее факела казался особенно тусклым.

«Вернись», – настаивал дух.

«Нет, – отказывалась она. – Я ничего не боюсь. Я здесь в безопасности, ибо мой отец Туторикс – вождь Соляной горы и я могу ходить где мне вздумается. К тому же я уже здесь. Я хочу видеть соль».

Вдруг в тоннеле засвистел холодный ветер, и она вздрогнула.

Спустя некоторое, показавшееся ей вечностью время что-то засверкало в свете факела, и ее сердце забилось. Тоннель разветвлялся на многие штольни. Везде вокруг: над ней, перед ней, под ней – лежала прекрасная кристаллическая порода. Она поскрипывала у нее под ногами. Свет факела отражался от соляных стен, как от ледяных, но, когда Эпона стянула рукавицы и провела рукой по их поверхности, она оказалась грубой и зернистой. Она облизнула пальцы, пробуя соль.

Эпона почувствовала себя в волшебном мире и, временно забыв о всех своих заботах, переходила из одного штрека в другой, привлекаемая необыкновенно прекрасной игрой света и цвета.

Она не представляла себе, насколько глубоко находится, но вдруг живо вообразила, какая громада лежит у нее над головой и сколь мала она. Теперь она с ужасающей отчетливостью слышала голос духа: он говорил, что она поступила очень опрометчиво, зайдя так далеко и глубоко. Эпона неуверенно осмотрелась. Откуда она пришла? Все тоннели казались ей совершенно одинаковыми.

Наконец она поняла, что заблудилась.

Эпона бросилась бежать. Она слышала под собой хруст, скользила, и вдруг позади нее что-то зловеще загрохотало. Оглянувшись, она увидела, что своим бегом вызвала обвал, что-то вроде небольшой горной осыпи; в тоннель, частично перегородив его, упала глыба соли. Она кинулась назад, боясь, что тоннель вот-вот будет полностью завален. Кое-как перебралась через упавшую глыбу и пошла медленнее, с трудом переводя дух.

Поворот и еще поворот… кажется, она здесь проходила. Как будто бы знакомое место? Но так ли это? Все тоннели казались одинаковыми, ничего, кроме сверкающей белой соли. Подойдя к завалу еще большему, чем первый, – такая глыбина соли вполне может убить человека, – она поняла, что никогда здесь не проходила. Тогда она вернулась назад, внимательно следя, не идет ли тоннель на подъем: только так она может выбраться на поверхность. Дышать в этом спертом воздухе было очень тяжело, сердце молотом колотилось в груди. Она была так поглощена, пытаясь определить, в самом ли деле тоннель пошел на подъем, что не заметила, как на нее обрушилась соляная лавина.

ГЛАВА 4

Этсус, Серебряный Бык, вождь племени маркоманни, сопровождал своих сыновей и сыновей своих родственников в кельтское селение, где они надеялись подыскать себе жен.

– Если вы в самом деле хотите завести семью, – советовал он им, – выбирайте будущих жен среди дочерей Соляной горы. Мы прибудем к кельтам сразу же после таяния снегов, поэтому вы сможете жениться на самых лучших девушках. Но не будьте слишком привередливы. Важно укрепить наш союз с Туториксом и кельтами, а это поможет нам заключить более выгодные торговые сделки, чем прежде. Поэтому, даже если среди кельтских женщин найдутся более зрелые, но согласные выйти замуж, берите их.

Маркоманни прибыли в селение на богато украшенных колясках из полированного дерева, за которыми шли нагруженные дарами вьючные животные. Никто из них, разумеется, не упоминал о матримониальных намерениях; что до даров, это просто скромная дань уважения, которое испытывает к Туториксу их племя.

В честь гостей начали готовить большое пиршество. Тена развела сильный огонь в большом очаге на краю площади. Скоро падут сумерки, и для угощения гостей потребуется много мяса; и к берегам озера послали охотников. Туторикс отправился в дом. Между тем в самом селении готовили пир из того, что у них было запасено; Ригантона пожертвовала в общий котел жареный олений окорок с медом, который она приберегала для своего мужа.

Туторикс следил за тем, как уносят окорок, с некоторым сожалением; это была поистине достойная вождя еда, и он не предполагал, что ему придется с ней расстаться.

– Мы не хотим, чтобы маркоманни сочли нас бедными, – напомнила ему Ригантона.

– Сочли бедными? Ну уж вряд ли. Только посмотри на наших людей. Они все увешаны драгоценностями, да так, что раздается звон, когда они идут, ну а что до тебя, то я мог бы прокормить целое племя, если бы обменял твои украшения…

Ригантона, сверкнув глазами, прервала его:

– Нет у тебя такого права – менять мои драгоценности, они принадлежат мне, а не тебе. Если бы я овдовела, все это досталось бы мне. Да и многое из того, что я ношу, входило в мое приданое.

– Во всяком случае, не эта бронзовая застежка с голубым камнем, – заметил Туторикс. – Насколько я помню, ты получила ее в обмен на собранный в моих горах мед.

– Мед, заготовленный моими пчелами.

– Мед, собранный для тебя детьми в ульях диких пчел.

– Это не дикие пчелы, – упорствовала она, не желая уступать ни в чем, даже в мелочах. – Я могу повелевать ими, как Меняющий Обличье повелевает игрищами.

– Не такая уж важная разница, но я не в настроении продолжать этот спор. Маркоманни привезли с собой богатые дары, они приехали сватать наших девушек, и я хотел бы, чтобы они взглянули на нашу Эпону. Где она?

Ригантона оглянулась. У костра в центре дома играли три маленьких мальчика, три маленькие девочки играли возле ткацкого станка. Старшие дети, Алатор и Окелос, вдвоем разрезали большой кусок кожи, но Эпоны нигде не было видно.

Ригантона пожала плечами.

– Где-то гуляет.

– Ты не знаешь где?

– Не буду же я наблюдать за ней весь день. Она теперь взрослая женщина; приходит и уходит когда ей заблагорассудится.

– Я думал, что увижу ее на площади, потому что наша дочка любопытна как сорока, но ее там не было, – сказал Туторикс. – И сейчас нет. А ей полагалось бы быть в доме для гостей, угощать маркоманни красным вином и вместе с другими разогревать котлы с водой для омовения. Когда к нам приходят люди из другого племени, мы должны принять их лучше, чем они приняли бы нас в своем селении.

Он открыл дверь и выглянул наружу. На площади женщины готовили угощение для пиршества, несмотря на потемневшее небо и ледяной ветер.

– Где же наша дочь? – пробормотал Туторикс. Его одолевали недобрые предчувствия.

Он отправился в дом жреца. При его приближении черные дрозды на соснах недовольно затрещали; в воздухе густо клубился сизый дым. Жрец лежал обнаженный на своем ложе, прикрывая рукой глаза. Туторикс наморщил нос от неприятного запаха, стоявшего в доме, но ничего не сказал: в конце концов, это дело Меняющего Обличье.

– Охота идет хорошо? – спросил он для начала разговора.

– Большой олень привел к озеру целое стадо, – с удовлетворением сообщил Кернуннос. – У нас будет больше чем достаточно мяса, чтобы каждый вечер кормить твоих гостей; а когда они уедут, женщины смогут засолить все оставшееся.

– Надеюсь, мы не убьем больше животных, чем надо? – обеспокоенно спросил Туторикс. Расточительство вызывает гнев духов. Животные исчезнут именно там, где в них больше всего нуждаются, и это приведет к голоду.

– Конечно, нет, – оскорбленно ответил Кернуннос. Он сел на ложе, глядя на вождя сощуренными глазами. – Я вижу, что ты беспокоишься, но не о мясе. Ты знаешь, что мы не убиваем слишком много дичи.

Туторикс сохранял невозмутимый вид. Вождю кельтов не подобает выказывать излишнюю заботу о своей дочери, но Эпона его любимица. Ему нравилась ее неустрашимость, которая сочетается с трогательной девичьей застенчивостью. Ригантона сама сила и сама резкость, одни острые углы; Эпона же напоминает сверкание огня и тихий шум дождя о соломенную крышу.

– Моей старшей дочери, кажется, нет в селении; кого я ни спрашивал, никто ее не видел, – сказал он. – Похоже, будет сильный ливень, буря. К тому же приехали маркоманни, чтобы выбирать себе жен.

– Эпона? – Кернуннос скатился со своего ложа и, все еще обнаженный, подошел к открытой двери. Ветер резко усилился, но он не обращал на это внимания. Он смотрел куда-то вдаль, и его глаза были затянуты тусклой пленкой.

Жрец чувствовал сильную разбитость, какую испытывают лишь Меняющие Обличье, но его жизнь, его колдовские способности принадлежали племени. И когда возникала необходимость, он без колебаний исполнял свои обязанности. Ведь они были определены много поколений назад великими друидами, которые первые постигли определенные свыше ритмы жизни, смерти и возрождения.

Все формы существования, даже в других мирах, подчиняются незыблемым, непреложным законам. Все поддерживается в непрочном, к сожалению, равновесии, требующем абсолютной гармонии. Есть многое, чего нельзя изменить, поступки, которые, если их совершают, влекут за собой определенные последствия. Друиды – это люди, от рождения наделенные особыми способностями, лучше понимающие эти законы, чем все остальные. Это понимание дает возможность управлять некоторыми менее значительными силами природы, но только на благо племени.

Те, кто употребляет свои особые способности во зло, рискуют навлечь на себя гнев великого Духа Жизни, который может задуть искру их существования. Они могут быть разорваны на части между мирами, развеяны ветром, ввергнуты во тьму, где будут выть в неутолимом голоде; их части уже никогда не соберутся в единое целое.

– Девушки нет в селении, – наконец обронил Кернуннос. – Она где-то далеко. Очень далеко, – добавил он, озадаченный. И повернулся к Туториксу. – С ней какая-то беда.

– Найди ее, – проревел вождь кельтов.

– Оставь меня, – ответил Кернуннос. – Когда я узнаю, я приду и скажу.

Туторикс нехотя вернулся к гостям и приготовлениям к пиршеству. Уже начались принятые в таких случаях самовосхваления и состязания. Намечалась борцовская схватка между Белленосом, самым неуемным из людей Эсуса, и Окелосом – или Гоиббаном, если удастся уговорить кузнеца, – для победителя предназначалась первая порция мяса. Обычное рабочее настроение всей общины сменилось шумным весельем; родственники договаривались о поединках, заключались пари, громко лаяли собаки, смеялись женщины. И хотя с гор все еще веяло ледяным дыханием уходящей зимы, началось первое празднество солнечного времени года.

Тем временем Кернуннос одиноко сидел в своем доме, у очага, разговаривая с духами. Покачиваясь взад и вперед, он мысленно блуждал вокруг селения, ощупывая невидимыми пальцами все окружающее. Наконец, кивнув самому себе, он встал. Из множества звериных шкур он выбрал самую могущественную, набросил ее на плечи и затянул ритуальную песнь.


Эпона очнулась в полной темноте. В первый миг ей показалось, будто она ослепла, и ее охватил безотчетный ужас. Тьма была плотная, почти осязаемая, и в ней таилось какое-то тяжело дышащее чудище. Затем ее мысли прояснились, и она поняла, что слышит собственное натужное дыхание.

Значит, она жива и находится где-то в чреве Соляной горы.

Она почувствовала, что на нее давит что-то чудовищно тяжелое, и попробовала отползти в сторону, но ее пронзила острая боль. Ее рука как будто полыхала огнем. Может быть, при свете этого огня она сможет что-то разглядеть?.. Но это был не огонь – боль. Лавина соли частично погребла ее под собой, загасив факел и сильно повредив руку.

Она попробовала немного расслабиться, пытаясь набраться сил. Всю свою жизнь она слышала рассказы об обвалах в шахтах, вызванных оскорблениями, нанесенными Матери-Земле, но никогда не предполагала, что подобная беда может стрястись с ней самой. Теперь она вдруг вспомнила об этих рассказах, еще более страшных, чем реальность.

Немало людей спускались с кайлом и киркой в шахту, чтобы уже никогда не вернуться на поверхность.

Нет, нет, нельзя допустить, чтобы и ее постигла подобная судьба. Она не будет смирно лежать здесь в ожидании смерти. Она стала осторожно двигаться в разных направлениях. Ошибочное движение может вызвать новую осыпь, и тогда у нее уже не будет никакой надежды на спасение. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы спокойно все обдумать, как следовало бы сделать раньше, еще до того, как все это случилось. Ей так и хотелось закричать, изо всех сил рвануться, но это означало бы неминуемую смерть.

Может быть, двигаясь, извиваясь подобно змее, сбрасывающей старую кожу, ей удастся освободить верхнюю часть туловища и выползти из-под соляной глыбы. Самое трудное – пошевелить раненой рукой.

Она была поражена своей слабостью. После малейшего движения она начинала тяжело дышать и чувствовала усталость. Допустим, она сумеет вылезти из-под соляной осыпи, как она выберется на поверхность, когда она не смогла этого сделать, будучи целой и невредимой?

«Лучше не задумываться об этом, – посоветовал ей дух. – Сначала попробуй освободиться. Чуть-чуть передвинься, еще чуть-чуть». Она прислушалась.

Издали донесся какой-то звук. Эпона, замерев, напрягла слух. Неужели в шахте еще кто-то есть? Обычно до наступления вечера все шахтеры возвращаются домой, а сейчас глубокая ночь или, может быть, утро. Откуда ей знать? Она попыталась крикнуть, но помешал сильный приступ кашля. Соляная осыпь пошевелилась, грозя завалить ее целиком.

Кто-то приближался к ней по тоннелю. Она ясно слышала чьи-то мягкие шаги. Но человеческих голосов не было слышно. В самом ли деле это чьи-то шаги, или у нее просто шумит в ушах? Голова слегка закружилась, и она потеряла сознание. Здесь, в самом центре Соляной горы, она вдруг увидела странное движущееся голубое сияние, озаряющее кристаллические стены, а в самом его центре – неуклюже ступающее гигантское существо. Косматый зверь бродил по штольням и штрекам, поворачивая тяжелую голову, словно кого-то искал. Иногда он передвигался на всех четырех лапах, но где было просторнее, поднимался на задние, усиленно размахивая, словно жестикулируя, передними, огромными и когтистыми, затем вновь опускался на четыре лапы и шел дальше.

Сразу, в одно мгновение, Эпона пришла в себя. В голубом сиянии, озарявшем тоннель, где она находилась, в нескольких шагах от себя она увидела невероятно большого медведя. Во рту сразу пересохло. У нее не было ни малейшей возможности спастись от этого зверя, очевидно, загнанного в шахту непогодой и голодом. Она лежала неподвижно, глядя на него, ожидая смерти, но все еще на что-то надеясь…

Никогда нельзя отчаиваться.

Свободной, неповрежденной рукой она нашла комок соли величиной с мяч для игры в каманахт. Если медведь подойдет ближе, она постарается попасть ему в нос, самое чувствительное место. Это, может быть, и не остановит его, но надо попытаться, а вдруг это спасет ее.

Большая медвежья голова повернулась к ней, и она увидела мерцающие желтые глаза. Узкие, прищуренные желтые глаза. Медведь, урча, подошел ближе. Он обдавал ее своим жарким дыханием, которое сливалось со спертым соленым воздухом.

А затем над ней вновь сомкнулась мгла.


Кернуннос явился на пиршество в одной из своих ритуальных одежд. При виде Меняющего Обличье даже самые шумные среди маркоманни замолкли, усиленно налегая на угощение.

Жрец отозвал Туторикса в сторону.

– Девушка заблудилась в соляной шахте, – просто сказал Кернуннос.

– Моя дочь затерялась в горах, – крикнул Туторикс пирующим, повелительно воздев над собой руки. – Покажите же свою храбрость, герои. Жрец говорит, что мы должны немедленно, не ожидая окончания ливня и бури, отправиться на поиски, или она умрет. Пошли же, отважные воины. Пошли же, сильные люди. Покажите свою отвагу.

Бушующий и ревущий над озером ветер, последний посланец снежного времени года, напоминал смертным, что стихии отнюдь им не покорны и даже могут вторгаться в их дела. Кельты и маркоманни, взяв в руки оружие и факелы, приготовились искать Эпону. Склоны гор были покрыты скользким льдом, дорога предстояла опасная, к тому же маркоманни никогда не бывали в недрах Соляной горы, хотя и много о них слышали. Но какой мужчина не примет вызова, брошенного его отваге?

Возглавить отправляющихся на поиски людей должен был сам Туторикс.

Собравшуюся группу сопровождали трое гутуитер в меховых одеждах. На случай, если Эпона ранена и нуждается в срочном лечении, они должны были ждать в конце Кельтской долины.

Между тем внизу, в селении, Кернуннос вновь улегся на свое ложе. Его ребра сильно выпирали из худого тела, и под туго натянутой кожей он мог видеть, как бьется его собственное сердце. Ему требовалось немалое время, чтобы отдохнуть и успокоиться. Он закрыл глаза и, смертельно утомленный, тут же погрузился в мир снов, где он мог наконец полностью расслабиться.

Первыми в шахту, с зажженными факелами в руках, часто окликая друг друга, вошли кельты. Жрец не мог точно сказать, в каком именно тоннеле лежит девушка, но он описал его величину и форму, поворот, который к нему ведет, и назвал примерное расстояние от поверхности. Его описание могло подходить к нескольким тоннелям. Туторикс разделил всех своих людей на группы. Одну из них он повел сам, выбрав наиболее многообещающее направление. Он не шел, соблюдая обычную для шахтеров осторожность, а бежал, как будто был в открытом поле, ставя свои ноги куда попало.

– Эпона! – вновь и вновь кричал он. – Отзовись, дочка! Где ты?

Туторикс спускался все ниже и ниже, на самую глубину. Его группа ощущала всю толщу каменной соли над ними. Маркоманни начали постепенно отставать, они задыхались в подземной духоте и испытывали необъяснимый страх. У них было такое ощущение, точно они вошли во чрево некоего чудовища и вот-вот его гигантская пасть захлопнется за ними. Если такова цена добычи соли в подземелье, пусть платят ее кельты! Хотя маркоманни и были смелые воины, оказавшись в непривычной среде, стремились наружу, к свету и воздуху. Спасение девушки, пусть даже дочери вождя, казалось им теперь не столь уж и важным делом. В конце концов, им не обязательно доказывать свою отвагу. Этот подземный мир не вызывал у них ничего, кроме отвращения и страха.

– Пошли же! – громовым голосом прокричал им Туторикс. – Вы что, струсили? Поторопитесь, мы скоро ее найдем.

Обвинение в трусости – нестерпимое для всех них – заставило их ускорить шаг: но они тихо роптали и давали самые невероятные обещания духам своего племени.

Туторикс вдруг остановился и поднял руку.

– Я, кажется, что-то слышал.

Все остальные напрягли слух, но не услышали ничего, кроме стука крови в висках и слабого похрустывания, когда они переминались с ноги на ногу.

– Ничего не слышу, – произнес Белленос. – Может быть, мы забрались слишком глубоко и она осталась где-нибудь выше, если она в самом деле здесь, в шахте.

Туторикс стиснул зубы.

– Она здесь. Идите за мной. – И он двинулся дальше.

На этот раз он был уверен, что слабый стон раздался в одной из боковых штолен. Чтобы войти туда, ему пришлось нагнуться, ибо потолок там был ниже, чем в центральном тоннеле. В свете его дымного факела ослепительно сверкнула соль. Ни мгновения не колеблясь, он пошел вперед, пока не уперся в белоснежную осыпь.

Эпона все же сумела выползти из-под осыпи, прежде чем силы покинули ее, и теперь лежала по ту сторону завала, скрытая от их глаз. Но она услышала голос отца и откликнулась.

Туторикс сунул свой факел кому-то, стоявшему поблизости, и начал карабкаться вверх по осыпи. Он вкапывался в нее, как животное, поднимая за собой белое облако. Сопровождавшие его люди отступили назад. Они услышали его крик, ее ответный отклик и вновь его ликующий вопль.

Опытные шахтеры подошли к осыпи и стали, соревнуясь друг с другом, разгребать завал, чтобы освободить вождя и девушку. Мерцали факелы, озаряя их смятенные лица, но вот наконец, с белой от соли бородой и Эпоной на руках, Туторикс выбрался обратно сквозь образовавшийся проход.

– Она жива?

– Дай-ка посмотреть.

– Сильно она ранена?

Пропустив мимо ушей град вопросов, Туторикс обошел своих людей, стремясь подняться на поверхность. Он решил нести дочь сам, не доверив ее никому, даже могучему Гоиббану, возглавлявшему одну из спасательных партий.

Туторикс упорно шел вверх, сильно сгибая ноги в коленях, как его научили еще в детстве, когда он впервые спустился в шахту. Девушка в его руках была не тяжелее, чем глыбы соли, которые он некогда вытаскивал из шахты, но с каждым шагом он все сильнее и сильнее сгибался под этим бременем. В груди у него что-то заболело, затем боль распространилась на его руку, до самой ладони, но он старательно не обращал на это внимания.

Ожидавшие гутуитеры встретили их с мехами в руках. Быстро и легко ощупав ее тело своими опытными пальцами, они тут же определили:

– У нее сломана рука, и кость вышла наружу, – сказала Дочь Деревьев. – Я приготовлю отвар из лекарственных трав, а Уиска – мазь для заживления раны после вправления кости. Быстрее несите ее в деревню.

Слова Нематоны успокоили Туторикса. Поистине счастливы кельты, что обладают подобным знанием, которое воплощено в мудрых старых духах гутуитер. Почти нет таких недугов, против которых Нематона не могла бы сделать целебное средство из какого-нибудь растения или дерева. Чай из наперстянки может укрепить слабое сердце; отвар из коры ивы может снять самую острую головную боль. Даже самую болезненную опухоль можно исцелить, так что она сморщится и исчезнет, если вовремя заметить ее и употребить отвар из священной омелы. Дуб, являющийся опорой для омелы, – наиболее почитаемое из всех деревьев.

Они направились обратно в деревню. Рядом с девушкой шла Тена, которая напевала Песню Огня, чтобы разогреть ее кровь. Идя бок о бок с Туториксом, Белленос смотрел на лицо дочери Ригантоны и восхищался ее красотой. Молочно-белая кожа; спутавшиеся волосы, с вкрапленными в них звездчатыми кристаллами соли, были цвета спелой пшеницы. Но у нее сильно повреждена рука. Поэтому, по крайней мере в этом году, ее нельзя выбрать в жены. Если и выживет, то, может быть, навсегда останется калекой, а какая из калеки жена? Когда несколько человек взяли у Туторикса девушку и понесли ее в сделанном из одеял гамаке, Белленос остался позади, не став им помогать.

В доме Туторикса гутуитеры тотчас же принялись за лечение. Маленьким ребятишкам велели лечь на их ложа; Ригантона и Бридда выполняли наставления друидок. Уиска принесла из своей хижины серебряную чашу, кувшин живой воды и мешочек с молотыми костями. Нематона приготовила компресс из травы самолус, как всегда сорванной ею самой. Так подсказал ей ее дух.

Голос Вод сделала мазь из перемолотых костей, предварительно обожженных в священном огне, чтобы очистить их от всякого дурного влияния. Пока Окелос крепко держал сестру, Уиска поставила сломанную кость на место и замазала мазью все поврежденное место. Хотя и в полубеспамятстве, Эпона до крови закусила язык, чтобы не закричать и не опозорить свою семью. «Я никогда больше не буду делать глупостей, – поклялась она в душе. – Никогда, никогда… Ах, как больно!»

После того как рука была вправлена, Нематона заложила ее между двух полированных дощечек целебного дерева и тщательно забинтовала.

– Рука так и останется искалеченной? – спросила Ригантона. Так как друидки не делали никаких приготовлений, сопровождающих переход духа в другой мир, она уже поняла, что дочь останется жива.

– Она девушка сильная, – ответила Нематона. – Подождем и посмотрим. Если рука воспламенится огнем, пожирающим плоть, пошли за Уиской; если нет, она нуждается лишь в покое.

В эту ночь пиршество больше не возобновлялось. Громко храпя от выпитого вина, маркоманни крепко спали в доме для гостей, тогда как Туторикс лежал на своем ложе с широко раскрытыми глазами, думая об Эпоне и стараясь не обращать внимание на приступы боли в груди и даже в горле, где она была особенно жгучей. Вождь племени не должен болеть, тем более допускать, чтобы это видели его люди.

ГЛАВА 5

Уезжая, маркоманни перекликались друг с другом; их молодые люди увозили в своих повозках красивых и сильных женщин из кельтского племени.

Сирона, отдавшая им старшую сестру Махки, носила новое ожерелье; янтарные бусы были величиной с птичьи яйца, и Ригантона хмурилась всякий раз, когда его видела.

Эпона все время была в глубокой печали, но не боль в руке, ее удручало другое. Она презрела предостережения своего духа, поступила по-детски опрометчиво, повредила тело, как известно, являющееся прибежищем для духа. И справедливо навлекла на себя гнев матери.

Так, во всяком случае, она часто думала. Но временами в ней закипало негодование, ей казалось, что мать больше заботилась о том, чтобы получить богатые свадебные дары за дочь, чем о самой дочери. Ригантона не уставала повторять, по меньшей мере один раз в день, что теперь им придется ждать целый год, все четыре сезона, пока мужчины принесут свои дары в их дом, чтобы посвататься к Эпоне.

Ригантона интересовалась лишь тем, что можно считать и носить. «Но я живой человек, – разъяренно твердила себе Эпона. – Я часть целого, куда более важная, чем какой-то там браслет или ожерелье».

– Возможно, ни один мужчина вообще не захочет на тебе жениться, – заметила мать, когда Нематона пришла сменить повязку и на короткое время раскрыла худую, всю в синяках руку. – Похоже, твоя рука так и останется кривой. А кому нужна калека? Боюсь, нам придется кормить тебя до конца твоей жизни.

Конечно, можно было возразить Ригантоне, что племени всегда будет хватать еды, пока оно будет оказывать надлежащее почтение духам, но это было бесполезно.

Думая о своей больной руке и своих обидах, Эпона вспоминала о молодых женщинах, уехавших с маркоманни. В самом конце солнечного времени года состоится большое празднество в честь Великого Огня Жизни; на это празднество собираются все племена, они примут участие в игрищах и чествовании свадеб; это празднество должно придать им достаточно сил, чтобы они могли дожить до следующей весны, оно, это празднество, должно символизировать собой плодородие. На этом празднестве – оно будет происходить на территории племени маркоманни – браки между кельтскими женщинами и их воинами будут скреплены обрядом, древним, как сама история маркоманни; и сказитель племени запомнит их имена, чтобы передать будущим поколениям.

«Ты могла принять участие в этом празднестве, – напомнил ей дух. – Могла бы стать почитаемой женой. Но захочет ли Гоиббан отказаться ради тебя от своей холостяцкой жизни теперь, когда ты покалечена? Что ты сделала с собой?»

Несколько дней подряд в селение прибывали торговцы: их повозки были нагружены амфорами с вином, корзинами с тонкой тканью и всякими предметами роскоши. Вскоре Ригантона уже щеголяла набором браслетов, сделанных из голубых и зеленых фаянсовых бус вперемежку с серебряными шариками. Много восхищения вызывали и другие недавние приобретения, прежде всего стеклянные чашки, изготовленные греками, легендарным Морским Народом. Прозрачное стекло казалось творением самой магии.

По вечерам, сидя вокруг очага, Туторикс и его семья вслух размышляли о том, какова может быть жизнь в странах, где эти предметы роскоши являются вещами повседневного обихода.

– Меня очень интересует Иллирия, – сказала Ригантона. – Этот торговец с гнилыми зубами, что приехал оттуда, кое-как говорит на нашем языке; по его словам, иллирийские женщины носят платья из ткани, которую на Востоке называют шелком; эту удивительную ткань изготавливают из паутины. Вообразите себе полный ларь шелковых одежд. Он дал мне шелковую нить, это самая легкая и мягкая нить, которую мне доводилось видеть. Я хочу расшить ею платье.

– Иллирийцы говорят, что все в их стране носят шелковые одежды, – заметил Окелос.

Туторикс прочистил горло: словно вода зашуршала по гравию.

– На вашем месте я не распускал бы уши, слушая рассказы иллирийцев, – поддел он Окелоса. – Они все дорийского происхождения, и все эти годы, что я имею дело с греками, я приметил, что дорийцы никогда не смотрят тебе прямо в глаза. Я очень сомневаюсь, что в Иллирии и впрямь кто-нибудь носит шелковые одежды… Я не один раз слышал от дорийцев, что когда-то они принадлежали к одному с нами племени, но я никогда не верил этой выдумке. Им нельзя ни верить, ни доверять.

– Люди, называющие себя дорийцами, прославленные воины, и они походят на нас более всех других южан, – не сдавался Окелос. – Это только доказывает, – ответил Туторикс, – что некогда им удалось умилостивить могущественный дух, поэтому они все высокого роста и белокурые в отличие от людей других племен, низкорослых и смуглых, как греки. Я отнюдь не убежден, что они состоят в родстве с нами, я думаю, что они для нас чужаки, и я не делаю им никаких скидок. Что бы они там ни плели, пытаясь извлечь для себя выгоду, я никогда не забываю, что я кельт с Соляной горы, и мой дух всегда знает истину. А чтобы меня не одурачили какие-нибудь хитрецы вроде дорийцев, я всегда держу на языке крупинку соли.

Говоря все это, Туторикс рассеянно растирал грудь слева. Эпона, сидевшая у него в ногах, спиной к коленям, была странно обеспокоена этим. Повернув голову, она посмотрела на него: Непобедимый Вепрь ответил ей долгим взглядом и нежно потрепал по голове, но мысли его были далеко.

Окелос заговорил о землях, лежавших южнее Иллирии, о городах ионийцев: Халкисе, Эретрии, Афинах, где царствуют роскошь и пороки, где все продается и покупается.

– Как могут люди, которые могли бы заселить десять деревень, жить так скученно, в одном месте? – вопрошал он. – Это напоминает мне огромный улей, откуда можно легко выкурить пчел, чтобы завладеть их медом. По-моему, только люди слабые, неспособные себя защитить, могут сбиваться вместе точно овечье стадо. Человек, который строит дом, вплотную примыкающий к дому соседа, должно быть, опасается, что стены его дома – недостаточная защита… Когда здесь был Белленос из племени маркоманни, в разговоре со мной он предложил, чтобы мы построили двухколесные колесницы, которые могли бы везти людей с оружием, и последовали за торговцами, в их города. Они похваляются своими богатствами, почему же они привозят лишь небольшую часть своих богатств к нам, в Голубые горы? Мы могли бы совершить на них набег и вернуться с богатой поживой.

Ригантона одобрительно закивала.

Туторикс провел правой рукой по глазам.

– У нас достаточно своих богатств. Соляная гора сделала нас такими же богатыми, как любой грек или этруск, и мы будем еще богаче, если торговля железными изделиями пойдет столь успешно, как я предполагаю. Зачем пытаться добыть то, в чем мы не нуждаемся? Охотиться, когда у тебя достаточно мяса, только навлечь на себя гнев духов.

– У тебя нет желания вновь надеть свой бронзовый военный шлем? – спросил Окелос.

– В молодости я много раз надевал этот шлем, – ответил Туторикс. – Да, тогда я любил сражаться с мечом и щитом, но я давно уже пресытился войной. Это все равно что объесться свининой. Если ты выживешь, то больше не возьмешь ее в рот.

Окелос нагнулся вперед, упершись локтями в колени; на его веснушчатом лице появилось алчное выражение.

– Ты выиграл все свои битвы, Туторикс; ни одно племя отныне не смеет бросить тебе вызов. Как же мне проявить свою воинскую доблесть, если мне не с кем сражаться? Участвовать в игрищах? Но это не то же самое… к тому же я провел всю свою жизнь среди этих гор. Я хочу посмотреть, что лежит за ними. Я хочу побывать в землях, где долго длится солнечное время года, где тени гор не ложатся на мою тропу добрую половину дня. Я хочу видеть, как Морской Народ плавает по Тирейскому морю в своих раскрашенных кораблях с парусами, похожими на орлиные крылья… – Его лицо ярко пылало – и не только потому, что на нем отражался свет очага.

Слова Окелоса звучали для Эпоны, как зов сирены, манящей куда-то в далекие края. Раскрашенные корабли с парусами, похожими на орлиные крылья!

– Но ведь ты уже побывал за горами, – напомнил ему Туторикс. – Как выкуп за жену ты отвез Мобиориксу из племени винделичи полную повозку даров.

– Ну что это за поездка!

– Но, когда ты вернулся домой, ты прожужжал всем уши рассказами о ней.

Окелос пожал плечами.

– Винделичи – родственное нам племя. Они почти не отличаются от нас и поэтому не представляют никакого интереса. Они были очень обходительны со мной, потому что я твой сын. Но ни одна из женщин их племени не хотела ехать со мной в Голубые горы. Хотя они и знали, что я принадлежу к твоему дому. У меня не было другого выбора, кроме как жениться на Бридде, дочери сестры вождя, и мне даже не пришлось обнажить свой меч. Это совсем непохоже на достойное испытание для героя… Неужели ты не понимаешь, Туторикс? Я хочу помериться силами со знаменитыми воинами, как ты в свое время. Я хочу сам раздобыть богатства, чтобы моя семья чтила меня, как твоя семья чтит тебя.

– Если ты хочешь, чтобы семья чтила тебя, почему бы тебе не работать побольше в Соляной горе? – с нотками раздражения в голосе спросил Туторикс. – Я-то отработал свое в этих темных тоннелях. Это почетная и полезная для любого мужчины работа. Надо обладать задатками истинного воина, чтобы бороться с холодом, темнотой и своими страхами, добывая соль. Но ты у нас считаешь недостойным для себя работать в шахте, боишься замарать руки, Окелос. Ты предпочитаешь держать в руках меч, а не кирку. Ты не можешь предложить своей жене и детям ничего, кроме хвастливых речей. Ты просто-напросто болтун.

Отзвук его саркастических слов, точно горький дым, все еще витал в воздухе, когда Туторикс отошел от очага и растянулся на своем ложе, спиной к сыну.

Окелос придвинулся к жене.

– Туторикс совсем состарился, – тихо сказал он. – Пора бы уже совету старейшин подумать о выборах нового вождя.

– И кто бы мог занять его место, уже не ты ли, Окелос? – спросила невольно подслушавшая его слова Эпона. – Тебя и сравнивать нельзя с Туториксом.

– Я его родная кровь, – напомнил Окелос. – Выбирать будут среди его сыновей и братьев, людей благородной крови, потомственных воинов, почему же выбор не может пасть на меня? – Он повысил голос, чтобы Туторикс наверняка услышал его, но отец ничем не показал, что слышал.

Ригантона посмотрела на сына, взвешивая сказанное им.

А ведь неплохо, подумала она, быть матерью нового вождя племени. Если не выберут Окелоса, то титул перейдет к мужниному брату Таранису, у которого свой круг любимчиков, при нем Ригантоне будет житься уже не так хорошо. Сирона позаботится об этом.

– Это дело не из тех, которые можно решить здесь, – сказала она сыну. – Туторикс по-прежнему наш вождь, и мы все, не забывай этого, должны хранить ему верность. – И, слегка понизив голос, она примирительно добавила: – Когда настанет твой день, мы также должны будем хранить верность тебе.

Глаза Окелоса ярко сверкнули.

– Слышишь? – сказал он Эпоне. – Ригантона согласна со мной, она говорит, что мой день еще настанет.

Но Эпона просто не могла представить своего брата в роли вождя племени, не могла представить себе, что жезл, символ власти, держит кто-нибудь другой, кроме Туторикса, их надежной защиты и опоры.

Меж тем Ригантона задумчиво рассматривала Окелоса. Что сулит племени правление такого вождя? Она знала сына; как заметила Эпона, его и сравнивать-то нельзя с Туториксом. Но ведь они с мужем могут рассчитывать еще на долгие годы здоровья. О выборах нового вождя пока не может идти и речи; беспокоиться пока не о чем.

Ригантона встала и потянулась, прежде чем лечь спать. «Как было бы хорошо, – пронеслось у нее в голове, – если бы все неприятные события можно было бы отложить, как уплату долгов, перенести их в другой мир, пусть т


Содержание:
 0  вы читаете: Дочь Голубых гор The Horse Goddess : Морган Лливелин  1  ГЛАВА 1 : Морган Лливелин
 2  ГЛАВА 2 : Морган Лливелин  3  ГЛАВА 3 : Морган Лливелин
 4  ГЛАВА 4 : Морган Лливелин  5  ГЛАВА 5 : Морган Лливелин
 6  ГЛАВА 6 : Морган Лливелин  7  ГЛАВА 7 : Морган Лливелин
 8  ГЛАВА 8 : Морган Лливелин  9  ГЛАВА 9 : Морган Лливелин
 10  ГЛАВА 10 : Морган Лливелин  11  ГЛАВА 11 : Морган Лливелин
 12  ГЛАВА 12 : Морган Лливелин  13  ГЛАВА 13 : Морган Лливелин
 14  Часть вторая МОРЕ ТРАВЫ : Морган Лливелин  15  ГЛАВА 15 : Морган Лливелин
 16  ГЛАВА 16 : Морган Лливелин  17  ГЛАВА 17 : Морган Лливелин
 18  ГЛАВА 18 : Морган Лливелин  19  ГЛАВА 19 : Морган Лливелин
 20  ГЛАВА 20 : Морган Лливелин  21  продолжение 21 : Морган Лливелин
 22  ГЛАВА 21 : Морган Лливелин  23  ГЛАВА 22 : Морган Лливелин
 24  ГЛАВА 23 : Морган Лливелин  25  ГЛАВА 24 : Морган Лливелин
 26  ГЛАВА 25 : Морган Лливелин  27  ГЛАВА 26 : Морган Лливелин
 28  ГЛАВА 27 : Морган Лливелин  29  ГЛАВА 28 : Морган Лливелин
 30  ГЛАВА 29 : Морган Лливелин  31  ГЛАВА 14 : Морган Лливелин
 32  ГЛАВА 15 : Морган Лливелин  33  ГЛАВА 16 : Морган Лливелин
 34  ГЛАВА 17 : Морган Лливелин  35  ГЛАВА 18 : Морган Лливелин
 36  ГЛАВА 19 : Морган Лливелин  37  ГЛАВА 20 : Морган Лливелин
 38  продолжение 38  39  ГЛАВА 21 : Морган Лливелин
 40  ГЛАВА 22 : Морган Лливелин  41  ГЛАВА 23 : Морган Лливелин
 42  ГЛАВА 24 : Морган Лливелин  43  ГЛАВА 25 : Морган Лливелин
 44  ГЛАВА 26 : Морган Лливелин  45  ГЛАВА 27 : Морган Лливелин
 46  ГЛАВА 28 : Морган Лливелин  47  ГЛАВА 29 : Морган Лливелин
 48  Часть третья ВНОВЬ ГОЛУБЫЕ ГОРЫ : Морган Лливелин  49  ГЛАВА 31 : Морган Лливелин
 50  ГЛАВА 32 : Морган Лливелин  51  ГЛАВА 30 : Морган Лливелин
 52  ГЛАВА 31 : Морган Лливелин  53  ГЛАВА 32 : Морган Лливелин
 54  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Морган Лливелин    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap