Приключения : Исторические приключения : Спартанец : Валерио Манфреди

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38

вы читаете книгу

Закон Спарты суров — слабому и хилому ребенку нет места среди лаконцев. Согласно обычаю, воин Аристарх обязан обречь одного из своих новорожденных сыновей на смерть. Но маленького Талоса спасает старый мудрец, принадлежащий к касте рабов-илотов, предвидя, что вскоре судьба всей Спарты будет зависеть от этого мальчика.

Гость мой, не может человек отвратить то, что должно свершиться по божественной воле, и самая тяжкая мука на свете для человека — понимать и предвидеть многое и не иметь силы изменить это. [1]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гость мой, не может человек отвратить то,

что должно свершиться по божественной воле,

и самая тяжкая мука на свете для человека —

понимать и предвидеть многое и не иметь силы изменить это. [1]

ГЛАВА 1

Гора Тайгет

Великий Аристарх сидел, с горечью в сердце, наблюдая за безмятежным сном своего сына Клейдемоса, спящего на отцовском щите, который служил ему колыбелью. Рядом, в маленькой кроватке, подвешенной на четырех веревках к потолочной балке, спал его старший брат Бритос. Тишину, наполнявшую старинный дом Клеоменидов, внезапно нарушил шелест листвы близкого дубового леса. Долгий, глубокий вздох ветра…

Спарта Непобедимая погрузилась во тьму, только факел, горевший на акрополе, отбрасывал красные отблески на черные тучи в небе. Аристарх вздрогнул и откинул занавес, пристально вглядываясь в спящую округу.

Настало время исполнить то, что должно быть исполнено; боги сокрыли луну и опустили на землю тьму. Тучи на небе набухли от слез.

С крюка на стене он снял плащ, набросил его на плечи и склонился над младенцем-сыном. Он поднял его и медленно привлек к своей груди, и тут неожиданно шевельнулась спавшая рядом няня ребенка.

Какое-то мгновенье Аристарх оставался в нерешительности, надеясь, что произойдет нечто такое, что заставит его отложить это ужасающее действо. Затем, убедившись, что дыхание женщины остается ровным и глубоким, он собрался с духом и вышел из комнаты через атриум, тускло освещенный глиняным масляным светильником. Порыв холодного ветра ворвался во внутренний двор, почти погасив слабое пламя. Когда он повернулся, чтобы закрыть тяжелую дубовую дверь, то увидел свою жену Исмену, застывшую как таинственное божество, пробужденное ночью. Она была бледна, глаза сверкали. Невыносимая, смертная мука отразилась на ее лице, казалось, что ее рот, зияющий как рана, сдерживает нечеловеческий крик страдания. Аристарх почувствовал, что кровь застывает у него в жилах, а ноги, крепкие как колонны, слабеют, становятся ватными.

— Это не из-за нас… — пробормотал он дрогнувшим голосом. — Не из-за нас… Он родился таким. Это должно свершиться сегодня ночь. Я больше никогда не смогу набраться мужества.

Исмена потянулась к запеленатому ребенку; лихорадочным взглядом она искала глаза мужа. Малыш проснулся и заплакал. Аристарх стремительно бросился в двери, выскакивая на улицу.

Исмена едва удержалась на ногах, чтобы не упасть на пороге, наблюдая, как муж исчезает в ночи, слушая удаляющийся слабеющий плач своего сына — крошки Клейдемоса, пораженного богами еще в ее чреве. Он появился на свет калекой и был приговорен к смерти внушающими ужас законами Спарты.

Она закрыла дверь и медленно прошла в центр атриума, задерживаясь, чтобы внимательно рассмотреть изображения богов, которым постоянно приносила щедрые подношения еще до рождения ребенка, и которым продолжала молиться в течение этих долгих месяцев, чтобы медленно, капля за каплей, наполнить эту крошечную онемевшую ножку силой и здоровьем. Тщетно…

Она села в центре огромной пустой комнаты около очага, расплела длинные черные косы, расправляя распущенные волосы по плечам и груди. Собрав пепел у основания огромного медного треножника, она посыпала им свою голову. В дрожащем свете масляного светильника статуи богов и героев Клеоменидов пристально вглядывались в нее, их улыбки, вырезанные в кипарисовом дереве, оставались неподвижны.

Посыпав пеплом свои прекрасные волосы, Исмена стала медленно раздирать лицо ногтями, глубоко вонзая их в плоть, в то время как ее сердце превращалось в лед.

***

Аристарх быстро пересек поля, потрепанные ветром, его руки судорожно прижимали к груди маленький сверток. Капюшон трепетал, словно оживший в мощном дыхании Борея. Он с трудом поднимался наверх по склону горы, пытаясь найти тропу в густых зарослях молодых побегов ежевики и кустарника. Внезапные вспышки молнии метали на землю пугающие тени, создавая устрашающие очертания. В этот горький час боги Спарты были очень далеко; Аристарх должен был один продвигаться вперед среди темных призраков ночи, среди зловещих духов леса, которые притаились в ожидании путника, вызывая пугающие кошмары из самого чрева земли.

Освобождаясь от цепкого большого куста, в котором он запутался, Аристарх, наконец, нашел тропинку и остановился ненадолго, чтобы перевести дыхание. Малыш больше не плакал, охрипнув от долгих рыданий. Аристарх чувствовал только конвульсивные движения маленького тельца, похожие на подергивания щенка в завязанном мешке, которого собираются бросить в реку.

Воин поднял глаза к нависающим сплошным тучам, заполнявшим все небо. Шепотом он пробормотал древнее проклятие и двинулся наверх по крутой тропе, когда первые тяжелые капли дождя с глухим стуком упали на пыльную землю. За прогалиной кусты снова обступили его со всех сторон, ветки, колючки и шипы впивались в открытое, ничем не защищенное лицо; руки были заняты, он прижимал сверток к груди.

Дождь, теперь уже обложной и тяжелый, проникал даже через кусты ежевики, а почва под ногами стала скользкой и вязкой.

Аристарх упал на колени. Он испачкался в грязи, опавшие, старые листья прилипли к одежде, острые камни, торчащие из земли на крутой и узкой тропе, изранили его.

Собрав последние силы, он добрался до первой из лесистых вершин горного кряжа и вошел в дубовую рощицу, возвышающуюся на поляне среди зарослей густого кизила и ракитника.

Дождь обрушился на Аристарха, но он продолжал свое медленное и решительное продвижение по набухшему, колючему мху; волосы прилипли ко лбу, одежда промокла насквозь. Остановился он перед гигантским каменным дубом, древним как мир.

Аристарх опустился на колени между корнями дерева и положил маленький сверток в дупло огромного ствола. Немного помедлил, сурово прикусив нижнюю губу, наблюдая за судорожными движениями ручек сына.

Вода струилась по спине Аристарха, но во рту все пересохло, язык прилип к небу, как лоскут кожи. То, что он пришел исполнить, было завершено. Теперь судьба его сына была в руках богов. Пришло время для того, чтобы заставить навсегда замолчать голос крови.

Медленно поднявшись на ноги, с неимоверным усилием, словно на своих плечах он нес целую гору, Аристарх возвращался тем же путем, которым он пришел сюда.

Казалось, что ярость стихий исчерпала себя, когда Аристарх спускался по крутым уступам горы Тайгет. Поднимался легкий туман, расплываясь между деревьями, накрывая намокшие кусты, скользя по тропинкам и над прогалинами. Ветер не затихал и дул сильными порывами, стряхивая воду с листвы.

Аристарх вздрагивал при каждом вдохе; его мышцы совсем оцепенели от холода. Спотыкаясь, он спустился с горы и, оставляя лес далеко позади, вышел на равнину. Он остановился еще раз только на мгновенье, и последний раз мрачно взглянул на горную вершину.

Тускло мерцающие воды реки Еврот струились по освещенным луной влажным полям, раскинувшимся перед ним; холодный серебристый свет лился через широкие просветы между облаками.

Как только человек поднялся на деревянный мост, чтобы пересечь реку, слева послышался неожиданный шум. Аристарх резко повернулся: в слабом лунном свете показался всадник, — лицо закрыто шлемом, в седле держится прямо; конь разгорячен.

Всего лишь на мгновенье на его блестящем щите мелькнула эмблема царской охраны…

Спарта… Спарта уже знала!

Всадник резко ударил коня пятками, тот развернулся и понесся галопом, исчезая вместе с ветром далеко в полях.

***

— Криос, Криос! Во имя богов, неужели ты не можешь остановиться хоть на минуту? Вернись сейчас же, ты, негодник!

Маленькая дворняжка, не обращая никакого внимания, решительно продолжала свой путь по тропе, разбрызгивая лужи, а старый пастух едва поспевал за ней, ругаясь и ступая неуверенным шагом. Шустрый песик с громким лаем, виляя хвостом, уверенно направлялся к стволу гигантского каменного дуба.

— Будь ты проклят! — ворчал старик. — Тебе никогда не стать пастушьей собакой… Что же на этот раз? Еж, должно быть, или же птенчик черного дрозда… Нет, по времени года сейчас еще слишком рано для черных дроздов. Во имя Зевса и Геркулеса, может, это медвежонок? Криос, ты что, добиваешься моей погибели? Появится его мамаша и убьет нас обоих.

Наконец старик добрался до места, где ждал Криос. Он остановился, чтобы забрать собаку и вернуться обратно, но внезапно замер, низко нагнувшись.

— Это не медвежонок, Криос, — пробормотал он, успокаивая пса и грубовато поглаживая его по макушке. — Это детеныш, рожденный человеком… Да ему нет еще и годика!

— Давай посмотрим, — продолжал он, разворачивая сверток.

Но когда он увидел оцепеневшего от холода малыша, который почти не шевелился, его лицо потемнело и помрачнело.

— Они бросили тебя. Да, тебя оставили умирать… С такой ножкой тебе бы никогда не стать воином. А теперь… Что же мы сделаем, Криос? — спрашивал он, почесывая бороду. — Что же, мы тоже оставим его одного здесь? Нет. Нет, Криос, илоты так не поступают. Мы, илоты, не бросаем детей. Мы возьмем его с собой, — решил он, доставая сверток из дупла дерева. — И ты увидишь, мы сможем спасти его. Если он до сих пор еще не умер, значит, он сильный… А сейчас давай пойдем обратно, мы же оставили отару без присмотра и охраны…

Старик направился к своему дому, а собака присоединилась к отаре овец на пастбище, которое было совсем рядом.

Пастух распахнул дверь дома и вошел внутрь.

— Взгляни, что я нашел для тебя, дочка, — сказал он, поворачиваясь к женщине, которая давно вышла из девического возраста.

Она была полностью поглощена приготовлением творога, переливая свернувшееся молоко из огромной посудины в плотную ткань. Женщина ловкими движениями подняла мешочек со свернувшимся молоком и повесила на крюк в потолочной балке, чтобы стекала сыворотка. Вытирая руки о передник, она с любопытством подошла поближе к старику, который положил сверток на скамью и осторожно разворачивал его.

— Посмотри, я только что нашел его в дупле огромного каменного дуба… Это один из них. Должно быть, они бросили его прошлой ночью. Взгляни на его маленькую ступню, — видишь? Он не может даже пошевелить ею. Вот почему они сделали это. Ты же знаешь, когда у них рождается младенец с физическим недостатком, они просто оставляют его на съедение волкам! А Криос нашел, и я хочу оставить его у нас.

Женщина, не произнося ни слова, отошла, чтобы наполнить пузырь молоком, завязала его с одной стороны, чтобы он раздулся, и проколола иглой. Затем она поднесла пузырь к губам малыша, который, сперва медленно, а потом уже и с жадностью, начал сосать теплую жидкость.

— Вот, я же говорил, что он сильный! — воскликнул старик удовлетворенно. — Мы еще сделаем из него отличного пастуха. Он проживет значительно дольше, чем, если бы оставался среди них. Разве великий Ахиллес не говорил Одиссею в загробном мире, что лучше быть простым пастухом на земле солнца и жизни, чем царем среди теней мертвых?

Женщина уставилась на него пристальным взглядом, в ее серых глазах появилась глубокая печаль.

— Даже если богам и было угодно изуродовать его ногу, он все равно навсегда останется спартанцем. Он сын и внук воинов. Он никогда не будет одним из нас. Но если ты хочешь, я буду кормить его и помогу ему расти.

— Конечно, я хочу, чтобы ты согласилась! Мы бедны, и судьба сделала нас слугами, но мы можем дать ему жизнь, которую отобрали у него. А он поможет нам в наших трудах; я старею, и ты должна почти всю работу делать сама. Ты была лишена удовольствия выйти замуж и иметь детей, доченька. Этот малыш нуждается в тебе, а тебе он может дать радость материнства.

— Но посмотри на его ногу! — сказала женщина, отрицательно покачивая головой. — Возможно, он никогда не сможет ходить, и наши хозяева возложат на нас еще одну непосильную ношу. Ты хочешь именно этого?

— Во имя Геркулеса! Малыш будет ходить, он будет сильнее и умнее многих сверстников. Разве ты не знаешь, что несчастье закаляет человеческое тело, делая его более крепким и сильным, глаза — более проницательными, а разум — более сметливым? Знаешь, что мы с тобой должны сделать, дочь моя? Ты позаботишься о нем, и всегда будешь вдоволь давать ему парного молока. Укради мед у господина, если сможешь, но так, чтобы он не узнал. Старый Крафиппос старше меня, а все, о чем думает его сын, это его юная жена, которую он может видеть только один раз в неделю, когда покидает казармы. Никто в семье больше и не думает о полях и отарах. Они никогда не заметят, что появился еще один рот, который надо кормить.

Женщина взяла большую корзину и положила в нее несколько овечьих шкур и шерстяное одеяло. На всем этом она устроила ребенка, совершенно измученного и вдоволь напившегося молока, который уже зевал и дремал, и очень хотел спать.

Старик задержался еще немного, глядя на него, а потом вернулся к отаре. Криос приветствовал его радостным лаем, прыгая около ног.

— Овцы! Ты должен оставаться с отарой, а не нестись ко мне! Ты, глупый маленький негодник… Разве я похож на овцу? Нет, я не овца; старый Критолаос — вот, кто я есть… Глупый старик! Прочь отсюда, я сказал! Вот так, верни обратно вон тех ягнят, которые направляются к лощине. Любой, даже безумный козел выполнит работу лучше тебя!..

Бормоча все это себе под нос, старик пришел на поле, где паслась отара. Перед его взором открылась широкая долина, разделенная серебряной лентой реки Еврот.

Посреди равнины блистал великолепием город Спарта: огромное пространство, застроенное низкими домами, с небольшими террасами. С одной стороны возвышался огромный акрополь; с другой стороны крыши храма Артемиды Орфии, с кровлей из красной черепицы. Справа можно было разглядеть пыльную дорогу, ведущую к морю.

Критолаос полюбовался прекрасными окрестностями, блистающими яркими красками ранней весны. Но сердцем он был далеко отсюда; мысли вернулись к прошлым временам, когда его народ, свободный и могущественный, занимал плодородную равнину: прежние времена, сохранившиеся в рассказах, передаваемых стариками, когда надменные спартанцы еще не успели покорить его гордый и несчастный народ.

Морской бриз развевал седые волосы старика. Казалось, что его глаза ищут далекие образы: мертвый город илотов на горе Ифома, затерянные гробницы великих царей его народа, их попранную гордость.

Теперь боги восседают в величественных городах своих захватчиков. Когда же вернется время поклонения и отмщения? Будет ли позволено его усталым глаза увидеть все это? Только блеяние овец мог услышать он, звуки рабства…

Его мысли вернулись к малышу, которого он только что вырвал из лап верной смерти: из какой он семьи, кто они такие? Мать с чревом из бронзы, которая оторвала младенца от своей собственной груди? Отец, который оставил его на съедение диким зверям в лесу? Это и есть мощь спартанцев? Жалость, которая руководила им, — была ли это всего лишь слабость слуги, потомка покоренной расы?

Возможно, подумал он, боги определяют судьбу каждого народа точно так же, как они определяют судьбу каждого человека, и мы должны идти по этому пути, не оглядываясь назад.

Что же это такое — быть человеком? Несчастные смертные, молятся болезням, молятся несчастьям, как листья молятся ветру. Но, стремясь и пытаясь познать, судить, прислушиваться к голосу наших сердец и нашего разума…

Крошка-калека станет мужчиной: возможно, он будет страдать, безусловно, должен будет однажды умереть, — но не на самой же заре своей жизни!

В это мгновенье старик понял, что он изменил ход уже предначертанной судьбы. Малыш вырастет и станет взрослым, и он, Критолаос, будет учить его всему тому, что нужно знать человеку, чтобы пройти по дороге жизни, и даже более того! Он должен научить его тому, что следует знать человеку, чтобы изменить ход судьбы, предназначенной ему… рабской судьбы…

Имя! Малышу нужно имя. Безусловно, его родители должны были выбрать имя для него, имя воина, сына и внука воинов, имя разрушителя. Какое же имя один слуга может дать другому? Старинное имя своего собственного народа? Имя, которое напоминало бы ему о величии давно минувших времен? Нет, ребенок не из илотов, и нельзя пренебрегать тем, что у него спартанская кровь. И все же он более не сын Спарты. Город отрекся от него.

Критолаос вспомнил один из старинных рассказов, который дети умоляли его повторять долгими зимними вечерами:

Давным-давно, когда по дорогам земли еще ходили герои, бог Гефест создал великана, всего из бронзы, для охраны сокровища богов, которое было спрятано в глубокой пещере на острове Аемнос. Великан двигался и ходил, словно живой, потому что в полость его огромного тела боги налили чудодейственную жидкость, которая оживляла его. Жидкость была запечатана пробкой, тоже из бронзы, спрятанной внизу, в пятке, так, что никто не мог ее увидеть. Итак, его тайна, слабое место этого колосса находилось в правой ноге. Его звали Талос…

Старик полуприкрыл глаза. Имя мальчика должно напоминать ему о его несчастье. Оно навеки сохранит его силу и гнев, всегда будет с ним. Его будут звать Талос.

***

Старый пастух поднялся, опираясь на пастушью палку с крюком, которая совсем истерлась в том месте, где он хватался за нее своей мозолистой рукой. Он снова подошел к стаду. Солнце начинало садиться в море, и струйки дыма уже поднимались из лачуг, разбросанных среди гор; женщины готовили скудный обед для своих мужчин, возвращающихся с работы.

Пора собирать стадо… Старик свистнул, и собака забегала вокруг блеющих овец, которые сбивались в одну кучу. Ягнята скакали по полям, стремясь спрятаться за матерями, и баран занял свое место во главе стада, чтобы вести его в загон.

Критолаос загнал животных, отделил самцов от самок и начал доить, собирая струящееся молоко в большой кувшин. Он налил молоко в чашку и принес ее с собой в дом.

— Вот и мы, — сказал он, входя внутрь. — А здесь немного парного молока для нашего малыша Талоса.

— Талос? — удивленно повторила женщина.

— Да, Талос. Именно это имя я выбрал для него. Так я решил, и так должно быть. Как он? Дай-ка мне взглянуть… Кажется ему значительно лучше, правда?

— Он проспал почти весь день, только что проснулся, совсем недавно. Должно быть, он совсем без сил, бедняжечка. Наверно, он плакал до тех пор, пока совсем не потерял голос? Сейчас он не может произнести ни единого звука. Конечно, если он вообще не немой…

— Немой? Совершенно исключено! Боги никогда не бьют человека сразу двумя дубинками… по крайней мере, так говорят. — И в этот же момент малыш Талос испустил истошный крик.

— Видишь, он совсем не немой. Нет, я уверен, что этот плутишка еще заставит нас попрыгать своими воплями!

Сказав это, старик придвинулся поближе, чтобы погладить малыша, который лежал в плетеной корзиночке. Младенец сразу же схватил узловатый указательный палец старика и крепко сжал его.

— Во имя Геркулеса! Наши ножки не совсем здоровенькие, но наши ручки уж точно сильные и крепкие, не так ли? Вот так, вот так: держи крепко, малыш! Никогда не позволяй тому, что принадлежит тебе, выскользнуть из твоих рук, и никто не сможет отобрать у тебя это.

Через щели в двери в комнату проникали лучи заходящего солнца. Они коснулись седых волос старика, отбросив золотистые отблески янтарного и молочного цвета на кожу малыша и на бедное, закопченное до черноты убранство домика.

Критолаос, сидя на скамье, взял малыша на руки и начал есть простую еду, приготовленную дочерью. До его ушей доносилось блеяние овец в загоне, а с поляны слышались глубокие вздохи леса и заливистые соловьиные трели.

Наступил час длинных теней, когда боги облегчают страдания людей, унимая боль в их сердцах, и посылают им пурпурные облака, несущие утешающий покой сна.

А там, внизу, на равнине, на благородный дом Клеомениов уже легла холодная тень громадной горы. С лесистых вершин мрачного великана в долину спускались боль и страдания.

На супружеском ложе гордая жена Аристарха уставилась неподвижным взглядом остекленевших глаз в потолочные балки.

В ее сердце выли волки Тайгета, ее уши слышали устрашающий скрежет их стальных челюстей, а в темноте горели их желтые глаза. Ни сильные руки, ни широкая грудь ее мужа не могли принести ей утешение, никакие слезы не могли смыть горькую боль в израненной душе.

***

Прихрамывая на больную ногу, Талос гнал отару вдоль обильно расцветших берегов реки Еврот. Пастуший посох он крепко сжимал в левой руке. Легкий ветерок волной пробегал по целому морю маков, растущих вокруг, воздух был насыщен резкими ароматами розмарина и мяты.

Мальчик, мокрый от пота, остановился, чтобы освежиться речной водой. На овец жара также действовала угнетающе, они лежали под вязом, ветви которого, обожженные солнцем, давали небольшую тень.

Собака крутилась около мальчика-пастуха, виляя хвостом и тихо подлаивая.

Парнишка повернулся, чтобы потрепать свалявшуюся шерсть пса, забитую люпинами и овсом. Криос еще теснее прижался к своему молодому хозяину и лизал его изуродованную ступню, словно она была болезненной раной.

Мальчик наблюдал за маленьким псом глубокими спокойными глазами и время от времени трепал густую шерсть на его спине. Внезапно, когда он повернулся в сторону далекого города, в его взгляде появилось беспокойство. Акрополь, выбеленный солнцем, вздымался над долиной, словно мираж, дрожащий в знойном воздухе, переполненном оглушающим стрекотом цикад.

Талос достал из заплечного мешка на лямках тростниковую свирель, подарок Критолаоса. Он начал играть: свежая, легкая мелодия полилась на полевые маки, смешиваясь с журчанием реки и песней жаворонков. Вокруг их летало множество… Изумленные, они поднимались к пылающему солнцу и падали вниз, словно пораженные молнией, на стерню и пожелтевшие травы.

Внезапно звук свирели стал умолкать, постепенно затихая, словно журчанье ручья, текущего в темноту пещеры в самом чреве земли.

Душа пастушонка напряженно вибрировала в такт примитивной музыки инструмента. Время от времени он откладывал свирель и смотрел на пыльную дорогу, идущую с севера, — словно ждал кого-то.

— Я вчера видел пастухов с нагорья, — рассказывал старик. — Они говорят, что возвращаются воины, и с ними много наших людей, которые служили в армии погонщиками мулов и подсобными работниками.

Талосу хотелось увидеть их. Впервые он привел свою отару в долину, спустившись с гор, — только для того, чтобы посмотреть на спартанских воинов, которых простые люди описывали с такой злобой, отвращением, с таким восхищением… и ужасом.

Вдруг Криос поднял свою мордочку, чтобы понюхать неподвижный воздух, и залаял.

— Кто там, Криос? — спросил юный пастух, неожиданно вскакивая на ноги.

— Хороший мальчик, сиди тихо, все в порядке, ничего не случилось… — говорил он, пытаясь успокоить животное.

Мальчик напряженно вслушивался и, немного погодя, ему показалось, что он слышит отдаленный шум. Пение флейт, похожее на звук его собственной свирели, — и в то же время совершенно другой, поддерживаемый глухим ритмичным шумом, как далекий гром.

Вскоре Талос услышал топот множества ног, шагающих по земле.

Это напомнило ему то время, когда пастухи из Мессении шли мимо со своими стадами быков. Неожиданно он увидел, как из-за холма слева появились они. Это были воины!

В мерцающем воздухе, силуэты казались нечеткими, но все же устрашающими. Музыку, которую он слышал, создавала группа мужчин, идущих впереди во главе колонны и трубящих в трубы. Этот звук сопровождался ритмичным боем барабанов и металлическим звоном литавр. Музыка была странная, монотонная, навязчивая, состоящая из напряженных вибрирующих звуков, которые пробуждали в ребенке сильные желания, беспокойное возбуждение, заставляющее бешено колотиться сердце.

Тяжеловооруженные пехотинцы — гоплиты — шли за ними. Пехотинцы, ноги которых были защищены бронзовыми наголенниками, грудь покрыта броней, лица закрыты забралами шлемов, украшенных черными и красными гребнями… В левой руке они несли огромные круглые щиты, украшенные изображениями фантастических животных, чудовищ, которых Талос узнавал, вспоминая рассказы Критолаоса.

Колонна шла размеренным шагом, поднимая клубы плотной пыли, которая полускрывала гребни и знамена, и сгорбленные плечи воинов.

Когда первые из них подошли совсем близко к нему, Талос почувствовал внезапный прилив страха и желание убежать, но таинственная сила, поднявшаяся из самых глубин его сердца, пригвоздила мальчика к месту.

Первые воины прошли так близко, что он мог бы дотронуться до копий, на которые они опирались во время марша, — стоило ему всего лишь протянуть руку. Он заглядывал в каждое лицо, чтобы увидеть, узнать, понять то, о чем рассказывали ему пастухи.

Он видел за нелепыми масками шлемов их широко раскрытые глаза, залитые потом, ослепленные палящим солнцем, он видел их бороды, покрытые пылью, он ощущал едкий запах их пота… и крови. Плечи и руки в синяках и ушибах… Темные сгустки крови засыхали на руках, пятнали потные бедра, они виднелись и на кончиках копий.

Они шли вперед, не чувствуя мух, которые усаживались прямо на ссадины и раны…

В ужасе, Талос пристально смотрел, не отводя глаз, на фантастические фигуры, марширующие мимо него, под бесконечный ритм странной музыки — до тех пор, пока они не удалились, превращаясь в нереальное, удивительное воспоминание, подобное ночному кошмару.

Ощущение неожиданного гнетущего чужого присутствия внезапно охватило мальчика. Он повернулся назад.

Широкая грудь, закрытая легендарной кирасой, две огромные волосатые руки с бесчисленным количеством шрамов, как на том каменном дубе, о который медведь привык точить свои когти, смуглое лицо, обрамленное бородой, черной как смоль, но с первыми проблесками седины… Стальная кисть, крепко ухватившаяся за рукоятку ясеневого древка длинного копья… Глаза, черные как ночь, сияющие светом сильной и непреклонной воли…

— Отзови своего пса, мальчик. Ты же не хочешь, чтобы копье пронзило его, разорвав на куски? Воины устали, их сердца измучены. Позови пса, его лай раздражает нас всех. И сам поди прочь, здесь не место для тебя!

Талос отпрянул, словно очнувшись от сна. Он позвал собаку и пошел прочь, опираясь на посох, чтобы было легче больной ноге. Пройдя несколько шагов, он остановился и медленно обернулся.

Воин неподвижно застыл на месте, на его лице отражалось немое удивление. Он смотрел на мальчика пристально, с дикой болью и крайним удивлением в глазах.

Его сияющие глаза увидели изуродованную ступню ребенка. Закусив нижнюю губу, воин внезапно содрогнулся всем телом, заколыхался, как тростник…

Это продолжалось всего мгновение. И тут же мужчина закрыл лицо большим шлемом с гребнем, взял щит, украшенный изображением дракона, и присоединился к концу колонны, когда она уже скрывалась за поворотом дороги.

Напряжение, которое охватило Талоса, внезапно ослабло, он почувствовал, как из глубин сердца поднимается горячий поток слез. Они наполняли глаза и бежали по щекам, стекая на грудь, пока не намокла одежда.

Вдруг до него дошло, что кто-то робко зовет его с тропы, которая вела вниз с горы. Это был старый Критолаос, с трудом ковылявший вниз, стремившийся идти настолько быстро, насколько позволял ему преклонный возраст и больные ноги.

— Талос, сын мой! — воскликнул расстроенный старик, крепко обнимая ребенка. — Зачем ты это сделал? Почему ты пришел сюда? Это не место для тебя! Ты не должен никогда приходить сюда, ты понял? Ты должен обещать мне… Больше никогда!

Они вместе вернулись на тропу. Криос собрал овец и погнал их к горе. На далекой равнине длинная колонна входила в город: она была подобна раненой змее, поспешно уползающей в свою нору.

Вытянувшись на соломенной подстилке, Талос не смог сразу уснуть этой ночью. Он не мог забыть того напряженного, страдающего взгляда… И ту руку, схватившуюся за копье, словно воин хотел сломать его… Кто же был этот мужчина со щитом, украшенным изображением дракона? Почему он так смотрел на него? И странная музыка, которая пробудила в сердце Талоса столько чувств, до сих пор продолжала звучать в его ушах…

Наконец, совсем поздно, веки его сомкнулись. Глаза воина угасли в темноте, музыка стала звучать медленнее, а потом превратилась в нежную песню женщины, которая утешала усталое сердце до тех пор, пока не пришел сон, дарующий разуму покой.

ГЛАВА 2

Лук Критолаоса

— Внимательно слушай, мой мальчик, — сказал старик, окидывая юного Талоса проницательным взглядом. — Ты знаешь, что птица со сломанным крылом никогда не будет снова летать.

Талос внимательно слушал его, сидя на корточках рядом с Криосом.

— Но человек — другое дело. Ты ловкий и смышленый, хотя твоя нога и изувечена. Однако я хочу, чтобы ты стал еще более сильным и уверенным в своих движениях, и даже гораздо более крепким, чем все твои сверстники. Посох, который ты сжимаешь в руке, станет тебе третьей ногой, и я научу тебя пользоваться им. Сначала тебе будет неудобно и непривычно, но для того, чтобы посох заработал, от тебя потребуется упорство и настойчивость. Эта палка может значительно больше, чем просто служить тебе опорой при ходьбе, как это было до сих пор. Ты научишься пользоваться ею для того, чтобы разворачивать свое тело в любом направлении, держась за нее одной рукой, или обеими, — как будет нужно.

— А что тебе не нравится в том, как я хожу, Критолаос? Ты хочешь сказать, что я медлителен, недостаточно быстро хожу и бегаю? Я могу догнать любую овцу, которая отбилась от отары, и на любых длинных переходах к пастбищам, я справляюсь лучше Криоса, а у него четыре ноги!

— Я знаю, мой мальчик, но пойми: твое тело растет и искривляется, словно тонкое сырое полено, оставленное на солнце.

Талос нахмурился.

— Если мы допустим это, то ты будешь все больше и больше ограничен в движениях, а после того, как твои кости затвердеют и потеряют подвижность, ты вообще не сможешь пользоваться своей силой.

— Талос, — продолжал старик. — Твоя нога была повреждена, когда повивальная бабка слишком сильно тащила тебя из чрева матери. Твоего отца, Хиласа, убил в горах медведь, и я обещал ему перед тем, как он навсегда закрыл глаза, что сделаю из тебя мужчину. Конечно, мне это удалось: ты сильный духом, быстрый разумом, и у тебя щедрое сердце, но я также хочу, чтобы ты стал очень сильным, и таким умелым и смышленым, чтобы для тебя не было ничего невозможного.

Старик немного помолчал, прикрыв глаза, словно подыскивал нужные слова в своем старом сердце. Положив руку на плечо мальчика, он медленно продолжал:

— Талос, ответь мне честно. Ты вернулся на равнину, чтобы увидеть воинов, хотя я и запретил это?

Мальчик опустил глаза, вертя веточку между пальцами.

— Да, я знаю, — продолжал старик, — ты вернулся. И мне кажется, я знаю — почему.

— Если знаешь, — прервал мальчик, нахмурившись, — тогда скажи мне, дедушка, потому что я этого не знаю.

— Ты зачарован их силой и могуществом. Потому что у тебя в груди бьется сердце не простого пастуха.

— Ты смеешься надо мной, Критолаос? Кем еще, кроме как слугами и пастухами отар, принадлежащих другим людям, мы можем быть?

— Это неправда! — вдруг воскликнул старик, и на мгновенье в его глазах блеснул яростный огонь.

Рука, как лапа старого льва, опустилась на запястье мальчика и обхватила его. Талос был поражен и смущен. Старик медленно убрал руку, опуская глаза и голову — обычный жест человека, которому пришлось научиться подчинению и смирению.

— Нет, это неправда, — продолжил он более спокойным тоном. — Наш народ не всегда томился в рабстве. Было время, когда мы господствовали над горами и долинами до самого западного моря. Мы правили равнинами до самого мыса Тенар, пасли на них горячих лошадей. Нестор и Антилох, правившие в Пилосе и Ифоме, были на стороне Агамемнона под стенами Трои. Когда дорийцы пришли на эти земли, наш народ доблестно сражался, прежде чем покориться. В наших венах течет кровь воинов. Царь Аристомен и царь Аристодем…

— Они все мертвы! — закричал мальчик. — Мертвы! И все эти воины, о которых ты говорил, вместе с ними…

Его лицо исказилось от гнева, вены на шее вздулись.

— Мы рабы, слуги, и всегда ими останемся! Понял, старик? Слуги!

Критолаос пристально смотрел на него, опечаленный и удивленный.

— Слуги, — повторил Талос смущенно, понижая голос.

Талос взял руку старика, который молчал, сбитый с толку яростью мальчика.

— Сколько лет тому назад, — продолжал Талос, смягчаясь, — скажи мне, сколько лет тому назад происходило все то, о чем ты говорил? Слава твоих царей забыта. Я знаю, о чем ты думаешь, я знаю, что мои слова неожиданны для тебя, ты удивлен, потому что я всегда слушал твои рассказы. Они прекрасны… Но я больше не маленький мальчик! Твои мечты вызывают боль в моем сердце…

Наступила долгая тишина, нарушаемая только блеянием отары в загоне.

Внезапно старик встал, напряженно прислушиваясь.

— Что это? — спросил Талос.

— Слышишь их? Волки! Они точно так же выли в ту ночь, когда ты… появился на свет. Но сезон спаривания еще не наступил. Не странно ли это?

— О, пусть себе воют! Пойдем в дом. Идет дождь, уже почти темно…

— Нет. Ты знаешь, Талос, что иногда боги посылают людям знамения? Пришло время тебе узнать об этом. Возьми плащ и факел и следуй за мной.

Они отправились в лес, который неясно вырисовывался на краю поляны. Старик выбирал извилистую тропинку между деревьев, за ним следовал молчаливый, погрустневший мальчик.

Почти через час ходьбы в полном молчании они пришли к подножью скалы, покрытой густым слоем мха и возвышающейся над всеми остальными. У основания скалы была груда камней, которые, казалось, скатились с горы.

— Отодвинь эти камни, — приказывал Критолаос. — У меня нет сил, я не могу сделать это сам.

Талос послушался, ему было любопытно, и он с нетерпением ждал, в надежде, что старик откроет свою тайну.

Дождь прекратился, ветер затих. Лес погрузился в тишину. Талос работал энергично, но задача оказалась совсем не простой.

Камни, намоченные дождем, покрытые зеленоватым, липким мхом, выскальзывали из рук, но мальчик упорно продолжал трудиться.

При свете факела, который держал старик, Талос заметил, что внизу мелькнуло углубление. Он отодвинул последний камень — и перед ними оказался подземный ход!

Заглянув в темноту, мальчик разглядел ступени неправильной формы, покрытые серой плесенью.

— Давай войдем, — сказал Критолаос, кивая головой в сторону входа в туннель. — Помоги мне.

И добавил:

— Я не хочу сломать ногу.

Первым начал спускаться Талос, останавливаясь, чтобы подать руку старику, который опирался на мальчика, чтобы не оступиться.

Они вместе продолжали спускаться по неровным ступеням, высеченным в скале, и, наконец, достигли входа в небольшую пещеру. Высота потолка, с которого каплями стекала вода, едва позволяла человеку выпрямиться в полный рост.

Пещера казалась пустой, пока Критолаос, не осветил факелом один из углов, где стоял большой деревянный сундук, окованный зеленоватыми бронзовыми пластинками.

Старик поднял щеколду и кончиком ножа счистил смолу, которой была запечатана крышка.

— Открой, — приказал он Талосу, который удивленно наблюдал за действиями пастуха.

— Что в сундуке? — спросил мальчик. — Какое-то сокровище, которое ты прятал ото всех?

— Нет, Талос, здесь нет богатства. Некоторые вещи значительно ценнее золота и серебра. Открой его, и ты увидишь…

Старик подал ему нож. Крышка сундука была хорошо и плотно запечатана, но Талосу удалось справиться с ней.

Он бросил вопросительный взгляд на Критолатоса. Старик кивнул.

Талос с усилием поднял крышку и прислонил ее к стене пещеры. Факелом он осветил содержимое сундука.

То, что он увидел, лишило его дара речи: великолепный бронзовый шлем, увенчанный клыками волка в металлической оправе; тяжелая бронзовая кираса, украшенная серебром и оловом; меч с янтарным эфесом в ножнах; чеканные наголенники и набедренники; огромный щит, украшенный изображением волчьей головы, — все было в таком виде, словно только что поступило из оружейных мастерских.

— Невероятно, — выдохнул Талос, все еще не осмеливаясь протянуть руку и прикоснуться сокровищу. — Но это невозможно! Этот сундук был закрыт и запечатан в незапамятные времена. Однако взгляни на эти доспехи: они в отличном состоянии!

— Рассмотри получше, потрогай их, — приказал старик.

Мальчик протянул руку и дотронулся до ослепительного оружия.

— Смазка! — прошептал он. — Все смазано маслом. Дедушка, неужели это твоя работа?

— Да, моя. До меня были другие хранители, в течение долгого времени. Вон тот мешок тоже пропитали смазкой, перед тем как положить сюда и закрыть. Открой его, — сказал Критолаос, указывая на темный сверток, который мальчик сперва и не заметил, ослепленный доспехами.

Талос возбужденно старался открыть жесткий мешок и, наконец, вытащил огромный лук, полностью покрытый слоем бараньего жира.

— Превосходно! — воскликнул Кристолаос. — Он все еще сохранил прекрасную форму. Он снова сможет стрелять, если попадет в умелые руки.

Его глаза заблестели.

— В умелые руки, — повторил он, поворачиваясь к мальчику с решимостью, внезапно осенившей его. — В твои руки, Талос!

Худой, костлявой рукой с выступающими синими венами старик протянул огромный лук мальчику. Талос уставился на него, словно загипнотизированный, не осмеливаясь даже дотронуться до оружия.

— Возьми, мальчик, он твой, — настаивал старик.

Талос взял удивительное оружие в свои руки. Лук был сделан из рога, гладкого и отполированного. Захват для руки был покрыт тонким слоем серебра и украшен изображением головы волка. Справа были глубоко выбиты цифры, которые показывали число стрел, выпущенных из этого лука.

Талоса охватили сильные чувства, тысячи мыслей вихрем проносились в его голове. Казалось, что старинный лук испускает таинственные флюиды, которые воспринимаются мальчиком, и само его тело поглощает их, дрожа, как тростник.

— Чей это лук, Критолаос? Чьи это доспехи и оружие? Я никогда не видел ничего подобного. Даже воины там, внизу, на равнине, не носили ничего похожего… Этот лук сделан не из дерева.

— Ты прав, Талос. Он сделан из рога.

— Но животных с рогами такой длины не существует!

— Ты прав, их не существует. По меньшей мере, в наших краях. Животные, рога которых использованы для этого лука, паслись на обширных просторах Азии десять или более поколений тому назад. Лук был преподнесен нам в качестве подарка властелином той страны.

— Но кому… кому же он принадлежал?

На лице Критолаоса появилось серьезное выражение.

— Это лук царя Аристодема, властелина Пилоса и Ифомы, владыки Мессении, наследника Нестора.

Он склонил на мгновенье свою седую голову, затем снова пристально посмотрел на мальчика, который стоял перед ним с широко открытыми глазами и распахнутым ртом.

— Талос, мальчик мой, я так долго ждал этого мига…

— Какого мига, Критолаос, что ты имеешь в виду? Я не понимаю… Мне кажется, что у меня в голове все плывет, как в тумане…

— Мига, когда состоится передача царского лука. Я последний хранитель этого оружия, так ревностно сохраняемого в течение многих поколений. Оно является символом гордости нашего народа, последней памятью о нашей свободе. Наступило время, когда я могу доверить тебе эту ужасную и драгоценную тайну. Я стар, мне осталось жить совсем недолго, мои дни уже сочтены.

Мальчик схватил лук из рога и уставился своими ясными глазами на доспехи. Внезапно он поднял глаза и встретился взором с взглядом Критолаоса.

— Но что я должен делать? Я ничего не знаю о нашем народе. Оружие делается для сражений, разве нет? Не так ли, Критолаос? Я калека, и я еще ребенок. Закрой вновь этот сундук. Я не могу… Я не знаю как нужно… Ты не должен был показывать мне это оружие! Все бесполезно! Никто никогда не использует его снова.

Старик положил руку на плечо мальчика.

— Успокойся, Талос, успокойся. Существует многое, чего ты еще не знаешь, и чему ты должен научиться. На это потребуется время, но наступит тот день, когда кто-то облачится в эти доспехи. Когда это произойдет, царь Аристодем снова вернется к своему народу и восстановит утраченную свободу. Богам уже известно имя героя… А сейчас — бери этот лук. Я научу тебя пользоваться им для твоей собственной защиты и жить с этой тайной даже после того, как меня не станет. Лук будет твоим верным товарищем. Он убережет тебя от волков и медведей. И от людей, Талос. Да, также и от людей.

— Почему мне должна грозить опасность от людей? Я никогда никого не обидел. Кому какое дело до жизни хромого пастуха? — угрюмо вопрошал Талос.

— Существуют вещи, о которых я пока ничего не могу рассказать тебе, мальчик. Наберись терпения, когда-нибудь ты узнаешь. А сейчас, закрой этот сундук, пора уходить.

Талос отложил лук. Опуская крышку сундука, он еще раз взглянул на оружие, мерцающее зловещими отблесками в неровном колеблющемся свете факела. Внезапно он протянул правую руку к эфесу меча.

— Нет, Талос, остановись! — закричал старик, приведя мальчика в замешательство. — Не трогай это оружие!

— Ты испугал меня! Почему я не могу потрогать его? Это всего лишь меч, даже если он и принадлежал Царю.

— Великому царю, Талос. Но это не имеет значения, — пробормотал Критолаос, торопливо закрывая крышку сундука. — Это оружие проклято!

— О, твои глупые суеверия!

— Не шути с этим, Талос, — мрачно ответил старик. — Ты ничего не знаешь. Этим самым мечом царь Аристодем принес собственную дочь в жертву богам загробного мира, чтобы одержать победу над своими врагами и завоевать свободу для своего народа. Бесполезное деяние. С тех самых пор никто никогда не осмеливался взять этот меч в руки. Ты не должен даже дотрагиваться до него!

Смущенный мальчик молча взял у старика факел и провел пламенем по краю крышки сундука, расплавляя смолу, чтобы снова запечатать его. Они вышли из пещеры, Талос заложил камнями вход в пещеру, маскируя его мхом так, чтобы не оставить никаких следов вторжения.

Он побежал, догоняя Критолаоса, который уже начал спускаться по тропинке. Факел превратился в едва горящую головешку.

В полном молчании они дошли до края полянки. Слабый свет заходящей луны осветил их маленький дом. Криос приветствовал их радостным лаем.

Критолаос отбросил остатки догоревшего факела и помедлил, поворачиваясь к Талосу:

— Однажды придет человек, чтобы забрать этот меч, Талос. Предсказано, что он будет сильный и невинный, движимый такой глубокой любовью к своему народу, что пожертвует голосом собственной крови.

— Где же написаны эти слова? Кто сказал их? Откуда ты узнал? — спросил Талос, ища глаза старика, скрытые тенью. — Кто ты на самом деле?

— Однажды придет день, и ты сможешь узнать все это. И этот день будет последним днем жизни Критолаоса. А теперь давай пойдем, ночь почти заканчивается, завтра нас ждет работа.

Старик направился к домику. Талос последовал за ним, крепко держа величественный лук из рога, лук царя Аристодема.

***

Талос лежал на соломенной подстилке в темноте, не смыкая глаз; тысячи мыслей вихрем проносились у него в голове. Сердце колотилось так же, как в тот день, там, на равнине, когда таинственный воин заговорил с ним. Он сел, протянул руку к стене, дотянулся до лука, который подарил ему Критолаос, и крепко схватил его двумя руками: лук оказался гладким и холодным, как сама смерть.

Талос закрыл глаза и прислушался к бешеному ритму биения своего сердца, который отдавался в его горящих висках. Он снова лег. Перед закрытыми глазами возник город, обнесенный мощными крепостными валами, увенчанными башнями, построенными из гигантских валунов серого камня на вершине пустынной горы. Город окутало облако пыли.

Внезапно налетел яростный ветер, который рассеял густой туман с выжженных полей. Появились воины. Те самые, которых он видел на равнине. Их были тысячи, — закованные в сверкающие доспехи, лица закрыты шлемами. Они продвигались по всем направлениям, окружая пустынный город. Появляясь из-за скал, кустов, из впадин и ям в земле как призраки, воины, побуждаемые навязчивым барабанным боем, раздававшимся из ниоткуда, шли вперед.

По мере продвижения, их шеренги становились все более сомкнутыми. Они перешли на марш. Их щиты, размещенные рядом друг с другом, превратились в стену из бронзы. Как огромные, чудовищные клешни, они готовились зажать в тиски покинутый город.

Необычайный круг сомкнулся, Талос почувствовал: у него так перехватило горло, что он не может дышать. Как он ни старался, он не мог открыть глаза или расслабить руки, которые впились в лук из рога, обжигавший его занемевшие пальцы.

Внезапно из самого города вырвался пугающий, яростный крик, подобный грому. Стены ожили, на них появилось множество воинов, но других, не таких как внизу. На них были странные доспехи, щиты из бычьих шкур. Шлемы, также из кожи, не закрывали лиц. Талос увидел лица мужчин, юношей, стариков с седыми бородами.

Внизу к стенам приставляли сотни лестниц, тысячи вражеских солдат поднимались наверх по этим лестницам во всех направлениях, с оружием в руках. В полной тишине они взобрались на стены города.

Внезапно толпа на бастионах расступилась, на самой высокой башне появился воин-великан. Блестящие бронзовые доспехи полностью закрывали его тело. На боку висел меч с янтарным эфесом.

Талос почувствовал, что глаза его затуманились, а сердце стало биться медленнее, в такт барабанному бою…

Он снова взглянул в сторону происходящего действа; казалось, оно подходило к концу.

Воин держал безжизненное тело девушки в черном плаще. Черная накидка, кровавая роза на груди, облако светлых волос… Она была прекрасна… Как бы ему хотелось дотронуться до ее волос, прикоснуться к этим нежным, бледным губам…

Талос, калека!

Снова раздалась барабанная дробь, громче, еще громче. Бронзовые воины заполонили стены, подобно полноводной реке, выходящей из своих берегов. Их мечи кромсали огромные щиты из бычьих шкур, пронзали кожаные кирасы. Они продвигались бесконечным потоком, десятками и сотнями — к человеку, который все еще стоял на самой высокой башне.

Великий воин положил наземь тело девушки и бросился в самую гущу вражеского войска, яростно размахивая мечом с янтарным эфесом. Атакованный со всех сторон, он исчезал и появлялся снова, словно бык в волчьей стае.

Тишина.

Дымящиеся руины, разрушенные дома.

Мертвые, мертвые повсюду.

Покрывало пыли, принесенной теплым, удушливым ветром, накрыло тела мучеников, разрушенные стены, падающие башни. Одинокая, неподвижная фигура сидела на куче камней, почерневших от дыма.

Старик, склонившись, руками закрыл лицо, залитое слезами. Седая голова приподнялась…

Лицо, опустошенное болью… Лицо Критолаоса!

***

Лицо Критолаоса, освещенное лучом солнечного света, было над ним. Старик что-то говорил, но Талос никак не мог расслышать слов, словно его разум и чувства все еще были узниками другого мира.

Неожиданно мальчик осознал, что он приподнялся и сел на свою соломенную подстилку.

Критолаос сказал:

— Пора вставать, Талос. Солнце поднялось, мы должны гнать отару на пастбище. Что случилось с тобой, мальчик? Ты что, плохо спал? Вставай, свежий воздух пойдет тебе на пользу, холодная родниковая вода разбудит тебя. Твоя мать уже налила молоко в чашку. Одевайся скорее и приходи есть, — добавил он, уходя.

Талос встрепенулся. Все еще ошеломленный, схватившись за голову руками, он медленно огляделся вокруг себя, ища глазами лук.

Ничего!

Лук исчез!

Он заглянул под подстилку, поискал среди овечьих шкур, которые были кучей свалены в углу комнаты. Неужели все это было сном, — думал он. Нет, невозможно… Но что тогда?

В полном оцепенении, он прошел за занавеску, отделяющую его спальное место от остальной части дома, и сел перед чашкой молока, налитого матерью.

— Где дедушка, мама? Я не вижу его.

— Он уже ушел, — отвечала женщина. — Он сказал, что будет ждать тебя с отарой на верхнем ручье.

Талос быстро выпил молоко, положил кусок хлеба в свой мешок, взял палку и заторопился к месту, которое указала ему мать.

Верхний ручей струился с горы неподалеку от дома Талоса. Пастухи горы Тайгет назвали его так, чтобы отличать от другого ручья, который протекал на большой поляне, на краю леса, куда они обычно вечером приводили животных на водопой, перед тем, как закрыть их в загонах.

Талос быстро пересек поляну и вошел в лес. Он пошел вверх по тропе и вскоре на расстоянии увидел Критолаоса, который гнал отару, с помощью незаменимого маленького Криоса.

— Дедушка, послушай, я…

— Я знаю, ты не нашел лук. — Старик улыбнулся и откинул плащ. — Вот он, мальчик. В хороших руках, как видишь.

— Во имя Зевса, дедушка! Я едва не умер сегодня утром, когда не нашел его. Зачем ты взял его с собой? И почему ты не подождал меня, как обычно по утрам?

— Я не хотел, чтобы ты задавал мне вопросы в присутствии твоей матери.

— Значит, она не должна ничего знать об этом?

— Нет, твоя мать хорошо знает, куда я водил тебя прошлой ночью, ей известно, что ты видел, но она не должна знать ничего больше. Очень легко растревожить женское сердце. А сейчас следуй за мной, — сказал старик, возобновляя свой путь по тропе и прикрывая лук плащом.

Они шли вместе, пока мальчик, наконец, не нарушил молчание:

— Почему ты взял лук, дедушка? Почему ты несешь его в плаще, зачем ты спрятал его?

— Первый вопрос хороший. Второй всего лишь глупый, Талос.

— Хорошо, илотам запрещено носить оружие. Ведь это оружие.

— Давай добавим: очень необычное оружие.

— Правильно, но, может быть, ты ответишь на первый вопрос, который я задал тебе?

— Да, сынок, ты имеешь право на ответ, — сказал Критолаос, останавливаясь посередине тропы.

Криос уже понял, куда они направляются, и упрямо продолжал гнать отару к небольшой зеленой лужайке около верхнего ручья.

— Я хочу научить тебя владеть этим оружием с тем же мастерством, что и великий Улисс.

— Но как этого вообще можно добиться, дедушка? Ты так стар, а я…

— Ты всего лишь должен поверить в себя, — прервал мальчика Критолаос. — Что же касается меня, не думаю, что ничего не делая, я бы не состарился.

Они пришли на небольшую полянку, покрытую травой, где уже паслась отара под бдительным присмотром Криоса.

Критолаос осмотрелся; взглядом он изучал вершины окружающих холмов, чтобы убедиться в том, что они здесь совершенно одни. Он сбросил плащ на землю и протянул лук Талосу.

— Итак, я слишком стар, не правда ли? — спросил он с улыбкой.

— Хорошо. Слушай, юнец, — продолжал он, подмигивая. — Кто научил великого Ахиллеса владеть оружием?

— Старый Хирон, кентавр, если не ошибаюсь.

— Совершенно точно; а кто научил великого Улисса пользоваться луком?

— Отец его отца, в лесах Эпейроса.

— Хорошо! — засмеялся старик, удовлетворенный. — А я уж было подумал, что с тех пор, как у тебя стала пробиваться борода, твои мозги начали размягчаться… Как видишь, именно опыт старика позволяет невежественному и самонадеянному юноше стать мужчиной, достойным своего имени.

Талос потер подбородок. Ему казалось, что было бы слишком смело называть несколько редких волосинок бородой. Он твердо взял лук обеими руками с неожиданно серьезным выражением на лице.

— Не так, во имя Геркулеса! Это не прут, которым ты загоняешь коз в загон. Обрати внимание… Да, посмотри сюда: эта часть, покрытая серебром, называется захватом, и здесь ты должен крепко держать левой рукой.

Мальчик кивнул в знак согласия, повторяя то, чему его учили.

— Очень хорошо, — продолжал старик. — Правой рукой ты должен туго натягивать тетиву, которая пускает стрелу вперед.

— Но здесь нет тетивы, — запротестовал озадаченный мальчик.

— Конечно, нет! Если бы была, то этот лук ничего бы не стоил. Тетива прилаживается и натягивается только в тот момент, когда ты хочешь использовать лук, а потом ее снимают. Если бы это не делали, лук бы искривился и потерял бы всю свою гибкость, а, следовательно, и свою силу. Не беспокойся, вот тетива, — сказал он, роясь в своем мешке. — Она сделана из свитых кишок. Я готовил ее сам втайне, в течение многих недель, так, чтобы ты ничего не знал.

— Сейчас мы прикрепим ее к луку. Смотри внимательно: ставишь лук одним концом на землю, за левой ногой, сзади, удерживая его в вертикальном положении левой рукой. Вот так, протягиваешь тетиву через кольцо внизу и затем закрепляешь другой конец на крючке, который выступает в верхней части лука…

— Но он не достает!

— Конечно, не достает. Если бы доставал, то лук не имел бы никакой силы. Он бы был слишком гибкий, и длины твоей руки не хватило бы, чтобы натянуть тетиву. Чтобы зацепить тетиву, нужно изо всей силы согнуть лук, навалившись всем телом на верхний рог, который держишь левой рукой. Одновременно правой рукой нужно тащить конец тетивы, с тем, чтобы он прошел через последнее кольцо в правый крючок. Очень просто, не так ли?

— Тебе легко говорить, дедушка, — ответил мальчик, часто и тяжело дыша от усилий, которые он прикладывал, стараясь выполнить все указания Критолаоса.

— Эта штука твердая! Она просто не сгибается, и еще… — продолжал Талос, прекращая все свои попытки с несчастным видом. — Проклятье, дедушка, если мне действительно придется защищаться от врага, как ты говоришь, то он сможет легко разорвать меня на части, пока я буду стоять здесь как болван с этой штукой, которая не желает даже согнуться… Думаю, тебе не стоит рассчитывать на меня, старик. Может ты и похож на Хирона или отца Лаэрта, но я не великий Ахиллес и не отважный Улисс. Я Талос, калека!..

— Когда ты перестанешь жалеть себя! — взорвался Критолаос в раздражении. — И когда перестанешь ныть как девчонка, я расскажу тебе еще кое-что из того, что ты должен знать. Для начала, вот еще одно: прекрати думать, что всему можно сразу же и легко научиться. Все трудные вещи требуют силы воли, а изучение лука и его применения — совершенно точно задача не из легких. Тебе не хватает не силы мышц, у тебя нет веры в себя. Сейчас давай прекратим этот разговор! Бери лук и делай, как я учил тебя!

Тон его голоса был таким повелительным, что Талос не посмел высказать ни малейших возражений. Он проглотил комок, который застрял у него в горле, зажал верхний рог лука левой рукой, вытягивая тетиву правой рукой.

Ему пришлось сжать зубы, когда он вытягивал ее изо всей силы. Болезненно напрягая свои мышцы, он начал тащить с постоянным, плавным и непрерывным усилием.

— Да, мальчик, вот так, держи крепко!

Критолаос в то же мгновенье услышал, как его собственные слова эхом отозвались в памяти. Он увидел маленькую ручку, которая тянулась из грубой колыбели, чтобы ухватиться за его указательный палец, увидел далекий свет заката, проникающий через щель в двери, длинные тени.

Но все эти образы сразу же испарились из его воображения, как только он увидел лицо Талоса, покрытое стекающими каплями пота, выражение триумфа в его покрасневших глазах.

Он одержал верх над величавым луком из рога!

Талос схватил лук левой рукой, а правой трогал тетиву, которая вибрировала с тихим гулом.

— Вот это ты имел в виду, дедушка? — сказал, улыбаясь, Талос.

Взгляд Критолаоса выражал восхищение.

— Ты натянул лук Аристодема, — сказал он с дрожью в голосе.

Мальчик посмотрел на блестящее оружие, затем невозмутимо поднял взор, чтобы посмотреть в глаза деда, полные слез.

— Лук Критолаоса, — прошептал он.

***

С тех пор, как Критолаос начал учить Талоса пользоваться луком, прошло много месяцев. Каждый день старик требовал от мальчика тренировок с постоянно увеличивающимся напряжением и нагрузками.

Невероятная настойчивость старого мастера преодолела возникающие время от времени трудности, испытываемые Талосом.

К концу осени, когда с гор подули первые холодные ветры, мальчик научился ловко управляться с луком. Его руки, растянутые постоянными упражнениями, стали сильными и мускулистыми. Тело было хорошо развито; хотя ему и было чуть больше шестнадцати, он выглядел скорее мужчиной, а не мальчиком.

Критолаос, наоборот, быстро угасал. Казалось, что энергия, переполняющая мальчика, выкачивается из усталых костей Критолаоса. Усилия, затрачиваемые на постоянную сосредоточенность и заботу, быстро истощали силы старика. По мере того, как проходил день за днем, он становился все более раздражительным. Его подгонял страх, что он не успеет завершить работу, которую начал.

Этот самый страх, казалось, подпитывал бесконечное внимание, необходимое, чтобы направлять мальчика и руководить им, тренируя его в любой долине или на уединенной поляне, недоступной для любопытных глаз.

Упражнения Талоса постоянно усложнялись; Критолаос научил его делать стрелы, правильно уравновешивать их, стрелять с высокой точностью и большой силой.

Огромный лук, сначала неподатливый, потому что им не пользовались слишком долго, часто находился на грани слома. Талос смазывал его тысячи раз и нагревал на огне, и постепенно он становился более гибким.

Приближался момент последнего испытания; испытания, которое представляло для Талоса своего рода посвящение, достижение зрелости.

Его радовало и восхищало постоянно растущее мастерство, но по ночам, вытянувшись на соломенной подстилке, он часто лежал без сна и размышлял.

Ему было трудно понять, чего хотел старик, чего он добивался, заставляя постоянно и изнурительно тренироваться. Он учил Талоса пользоваться посохом столь же искусно и совершенно, как и луком. И Талос научился пользоваться кизиловой пастушьей палкой с крюком так, как ему было угодно, используя ее грозную силу.

Конечно, защита отары от похитителей и диких зверей была веской причиной, чтобы научиться владеть таким оружием, но это объясняло далеко не все. Талос продолжал биться над решением этой головоломки, но ответа найти не мог.

К тому же его очень беспокоило быстрое угасание Критолаоса. Старик ссутулился, нетвердо стоял на ногах. Иногда казалось, что свет покидает его усталые глаза.

ГЛАВА 3

Победитель

Выбранный Критолаосом день последнего испытания, наконец, наступил: ясный, но очень ветреный. Старик и мальчик проснулись совсем рано и быстро пришли к верхнему ручью. Талос сбросил плащ и помылся в холодной воде. По сигналу Критолаоса, он взял лук, накинул на плечо колчан из овечьей шкуры и отошел на расстояние приблизительно тридцати шагов.

Старик стоял около молодого кизилового деревца, прямого и стройного. Он достал самую высокую ветку и согнул ее так, что верхушка почти касалась земли. Затем повернулся к Талосу.

— Внимание! — прокричал он. — Когда отпущу ветку, я сосчитаю до трех, и ты выпустишь стрелу. Хорошо?

— Да, — ответил Талос, снимая колчан.

Критолаос задумал по возможности наиболее трудное испытание: юноша должен был попасть в небольшую, быстро движущуюся мишень, рассчитав скорость и направление ветра.

Талос посмотрел на листву деревьев и снова на мишень, которая казалась невероятно маленькой: веточка на таком расстоянии!..

Он выбрал длинную, довольно тяжелую стрелу и медленно занял позицию для стрельбы.

— Начинаем! — прокричал Критолаос, отпуская стройную ветку и быстро отходя в сторону.

Дерево засвистело как хлыст, быстро раскачиваясь. Талос затаил дыхание. Мгновение он следил за движением мишени, легко держа лук левой рукой.

Выстрел…

Тяжелая, прекрасно сбалансированная стрела пролетела в воздухе с приглушенным свистом, задела кору дерева, разорвав ее, и закончила полет в ближайшем поле.

— Я провалился! О, проклятье! — рассвирепел Талос, кидаясь бегом к спокойно раскачивающейся мишени.

— Во имя Геркулеса, мальчик мой, ты попал в нее! Ты сделал это, говорю я тебе! — восхищался старик, все еще наблюдая за деревом.

— Великий Зевс, с тридцати шагов, по движущейся мишени, при таком ветре. — Он повернулся к мальчику, затаившему дыхание. — Ты попал в нее, понятно? Ты разве ждал, что пронзишь ее прямо в середину? Талос, знаешь, что это значит? Через несколько месяцев… Ты сделал это всего через несколько месяцев!

Старого пастуха трясло от возбуждения, его колени дрожали. Было совершенно очевидно, что он ждал этого момента с огромным нетерпением.

— Подожди, помоги мне сесть, мой мальчик. Ноги не держат меня. Подойди ко мне, сядь рядом. Так, хорошо… А теперь, послушай меня, мальчик: ты станешь великим лучником, великим как Аякс Оилид, сын Оилея, как Улисс…

Талос искренне рассмеялся.

— Не старайся прыгнуть выше головы, дедушка! Тебе не кажется, что твой беззубый рот открывается слишком широко? Это просто случайная удача!

— Дерзкий маленький ублюдок! — воскликнул Критолаос, закатывая глаза. — Я сломаю палку о твой хребет. Ты научишься уважать старших!

Талос увернулся в сторону, чтобы не попасть под удар прута, которым старик шутливо угрожал ему, затем вскочил на ноги и побежал в сторону леса.

Он позвал собаку:

— Сюда, Криос, бегом! Живее, старое создание, поймай меня!

Животное с лаем бросилось за своим молодым хозяином, виляя хвостом. В такую игру они играли много раз. Пес не успел еще догнать хозяина, как Талос внезапно остановился, пораженный.

За высоким пнем березы, покрытым листвой, стоял человек. Он стоял неподвижно, в толстом плаще из темной шерсти, лицо было наполовину закрыто капюшоном.

Он немного помедлил, пристально разглядывая мальчика. Затем схватил охапку веток и поспешно пошел по тропе.

Тем временем Критолаос, задыхаясь, подбежал к мальчику. Безмерно встревоженный, он схватил Талоса за руку.

— Что случилось, дедушка, разве ты никогда не видел странников?

Критолаос продолжал испуганно смотреть на быстро удаляющуюся фигуру в капюшоне. Внезапно старик подал Талосу лук.

— Убей его, — приказал он.

— Ты что, сошел с ума, дедушка? Почему я должен убить его? Я даже не знаю, кто это, он не сделал мне ничего плохого.

— Он видел, как ты стрелял из лука. Он не один из нас, он спартанец. Ты должен убить его. Давай сейчас, пока еще есть время, пока не поздно… — Голос старика выдавал его страх и опасения.

— Нет, я не могу, — спокойно ответил Талос. — Если бы он напал на меня, может быть, я и смог бы застрелить его, но не так… Он не вооружен, он уходит, повернувшись ко мне спиной…

Критолаос больше не произнес ни единого слова в течение всего этого дня, несмотря на все попытки Талоса развеселить его. Казалось, что он страшно обескуражен, словно все его надежды, сама суть, причина, оправдывающая его существование, рухнули в одно мгновенье.

Следующие дни для старика были полны беспокойства: он должен был вести наблюдение даже на пастбище, и с трудом набрался смелости, чтобы позволить своему юному питомцу потренироваться с луком. Когда он решился на это, то стал выискивать отдаленные места, подальше от дорог.

Он действовал так, словно за ними ведется постоянное наблюдение, проверял каждый шорох, который настораживал его, глаза его были полны слез. Талоса все это очень беспокоило.

Проходили дни, месяцы. Весна почти закончилась, но не произошло никаких неприятных событий. Казалось, что к Критолаосу вновь возвращается уверенность, но его здоровье пошатнулось и быстро ухудшалось.

Иногда старик даже не выходил на пастбище. Долгими часами он сидел на табурете около дома; люди из ближних селений по пути на работу и пастухи, гнавшие свои отары на пастбища, останавливались, чтобы поговорить с ним. Все они казались странно встревоженными, словно знали, что последний день Критолаоса совсем близок.

Вечерами Талос возвращался с отарой и маленьким Криосом. Окончив все свои дела, он садился у ног деда и часами разговаривал с ним. Талос рассказывал о своих маленьких победах в стрельбе из лука, который он постоянно носил с собой.

Иногда он исчезал на несколько дней, если пастбище было очень далеко, спал в простом шалаше, сделанном из веток, прутьев и листьев.

Однажды в конце весны Талос пас овец на склонах горы Тайгет, недалеко от своего дома. Критолаос неважно чувствовал себя накануне ночью, и Талос не захотел уходить далеко. В случае необходимости мать могла легко добраться до него, или послать за ним кого-нибудь.

Время близилось к полудню, и было очень жарко. Талос сидел под деревом и любовался серебристой оливой на равнине. За ней была длинная дорога, ведущая с севера, которая казалась пустынной.

От друзей, которые работали в городе, юноша слышал, что скоро должны произойти какие-то важные события. Моряки Гифеума, привозившие рыбу на рынок, ночью видели огромный флот, идущий с востока: сотни и сотни судов с длинными бронзовыми рострами, бороздящими волны. Великий царь послал их из заморской империи, чтобы объявить войну Афинам.

Талос плохо представлял, что происходит вдали от его родных краев. Он слышал, как Критолаос говорил о других народах Греции, но никогда никого не видел, кроме людей, живущих около Тайгета, и воинов города.

Талос не мог понять, почему этот великий царь хочет объявить войну такому маленькому городу как Афины. Почему он прибудет с этими судами? А если то, что рассказывали матросы Гифеума, правда?..

Он подумал о том, как ему хочется увидеть настоящий корабль. Он слышал, что некоторые из них такие огромные, что все люди целой деревни могут поместиться на одном из них… Но такого не может быть, это неправда!..

Как бы то ни было, но происходило нечто странное: отряды воинов уходили почти ежедневно, и по дороге на север, и по дороге, ведущей к морю.

Многие пастухи-илоты и поселяне боялись, что вот-вот разразится великая война; если это будет именно так, то они должны будут сопровождать воинов, чтобы служить им и носить их оружие.

Пока Талос размышлял над всем этим, блуждая взглядом по равнине, ему показалось, что он может разглядеть что-то передвигающееся на большом расстоянии по дороге, которая вела с севера. Чуть больше черного пятнышка в облаке пыли…

Он напряг зрение. Да, кто-то появился на дороге из Аргоса. Кто-то бежал, один, под палящим солнцем, по направлению к Спарте.

Талос встал, нетерпеливо пытаясь получше рассмотреть, кто там такой, и стал спускаться по склону горы к маленькому ручью, который протекал около дороги.

Казалось, что у бегущего человека ничего нет, кроме небольшого свертка, привязанного за плечами. Короткий хитон, едва прикрывавший бедра, и кинжал, висевший на поясе, свидетельствовали о том, что бегун был воином.

Сейчас он был уже совсем близко, и Талос смог хорошо рассмотреть его. Добежав до ручья, человек остановился. Он был покрыт пылью и потом, и очень странно дышал, с шумом выдыхая воздух изо рта, ритмично раздувая мощные легкие.

Сначала незнакомец вымыл лицо, ноги и руки. Потом он снял хитон и постепенно обмыл все тело, задыхаясь от ледяной горной воды.

Талос улыбнулся.

— Холодная, правда?

— Ах, да, мальчик, холодная, но мне это полезно. Укрепляет мышцы и пробуждает силу в этих усталых членах.

Почти обнаженный мужчина отличался необычным телосложением: толстые мускулистые руки, широкая грудь, длинные жилистые ноги…

Должно быть, незнакомец был воином, но откуда он прибыл, из какой страны? У него был забавный выговор: он говорил нараспев, и странная манера поведения, внушающая доверие.

Талос и сам удивлялся тому, что так внезапно первым заговорил с этим мужчиной.

Незнакомец оделся.

— Далеко ли отсюда Спарта? — спросил он.

— Не очень. Если вы побежите так же быстро, как бежали сюда, то скоро окажитесь на месте. Вон, смотрите: город там, сразу же за поворотом дороги, вы его не пропустите. Но что вы собираетесь делать в Спарте? Вы не спартанец. Должно быть, вы издалека… — И, подумав, добавил: — Мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь разговаривал так, как вы… даже мессенские пастухи или рыбаки, приходящие на рынок из Гифеума.

— Так, значит, ты наблюдал за мной. Шпионил?

— О, нет, я просто пасу овец и получилось так, что я увидел вас бегущим, еще очень издалека. Скажите, пожалуйста, кто вы и откуда?

— Конечно, мальчик. Я Филиппид из Афин, победитель последней Олимпиады. А ты?

— Я Талос, — ответил мальчик, глядя прямо в глаза незнакомца.

— Просто Талос?

— Талос, калека.

Незнакомец на миг замолчал от неожиданности.

— Что случилось с твоей ногой? Ты упал в горах?

— Нет, — спокойно отвечал мальчик. — Мой дедушка Критолаос говорит, что повивальная бабка, которая тащила меня из чрева мамы, делала это слишком грубо и резко. Но я напрасно отнимаю ваше время… Разве вам не нужно спешить?

— Да, Талос, я должен идти, но если я немного не отдохну, мое сердце разорвется. Я покинул свой город три дня тому назад, на рассвете…

Талос посмотрел на него с изумлением.

— Невероятно! Я точно знаю, что Афины лежат за морем. Вы не могли попасть сюда пешком!

— Однако именно так я здесь и оказался. Филиппид не рассказывает сказок. Вчера до рассвета я был в Аргосе.

— Не то чтобы я вам не верил, но мой дедушка Критолаос говорил мне, что для того, чтобы отсюда попасть в Афины потребуется почти семь дней.

— Твой дедушка должно быть очень много знает. Может быть, он также знает, кто такой Филиппид, — сказал атлет, улыбаясь.

— Я уверен, что он знает ваше имя. Однажды он рассказывал мне об Олимпийских играх. Он рассказывал мне о долине, где соревнуются атлеты. Исток реки, которая протекает там, находится недалеко отсюда, в наших горах. А вы, — продолжал юноша, — вы добрались сюда всего за три дня. Должно быть, у вас очень важное дело?

— Да, важное. Не только для меня, но и для всех греков, — сказал атлет неожиданно серьезно, и в его зеленых глазах промелькнула тень.

— Я думаю, что знаю, в чем дело, — сказал Талос. — Рыбаки из Гифеума рассказывали, что владыка земли восходящего солнца послал сотни судов, заполненных солдатами, чтобы разграбить острова.

— Не только острова, — мрачно отвечал атлет. — Они уже высадились на континент. Они подобны тучам саранчи, и уже разбили лагерь на берегу, на расстоянии чуть более двухсот стадий от Афин, в местечке, которое называется Марафон. Все наши воины уже там, но их все равно слишком мало, чтобы совладать с такой массой и заставить врагов уйти. По ночам там горит столько же костров, сколько звезд на небе. Носы их судов очень высоки и похожи на башни. У них тысячи лошадей, слуг, повозок…

— Вы пришли, чтобы просить помощи у спартанцев, разве нет? Они никогда не согласятся на это. Мой дедушка Критолаос говорит, что спартанцы — это внушающие страх воины, они самые лучшие, но тупоумные, и не могут ничего разглядеть дальше собственного носа. К тому же вокруг города нет стен, — вы знаете? Они ни за что не захотят покинуть его или оставить незащищенным. Еще одна глупость: были бы стены вокруг города, хватило бы всего нескольких воинов, чтобы защищать его, а остальные могли бы выйти навстречу опасности, вместо того, чтобы ждать, когда она приблизится к самым берегам Еврота.

— Ты очень мудр, Талос, для своего юного возраста, но я надеюсь, что ты не будешь слишком огорчаться, если твой дедушка хоть один раз ошибается относительно упрямства спартанцев. Они должны послушать меня. Если они допустят, чтобы мы погибли, то завтра наступит и их черед, — и не будет больше Афин, которые могли бы им помочь.

— Я знаю. Очень жаль, что вы должны убеждать не меня. Мне бы очень хотелось сражаться на вашей стороне, если бы я только мог. Ваши слова так убедительны и откровенны… Все афиняне похожи на вас?

Атлет улыбнулся.

— Да, есть люди и лучше меня.

— Я не верю этому, — сказал Талос, отрицательно качая головой. — Вы победили на Олимпийских играх.

— Это правда, мальчик, но в моем городе считаются не только с мускулами. Нет, разум значительно важнее. Наши граждане пытаются выбирать для управления городом мудрейшего человека, а не просто сильнейшего.

— Вы хотите сказать, что в вашем городе народ выбирает того, кто будет управлять ими? Разве у вас нет царей?

— Нет, Талос. Когда-то, давным-давно, были, но теперь их больше нет.

— Должно быть, ваш город очень необычный!

— Да, может быть, но я думаю, тебе бы там понравилось.

— Не знаю. Неужели вы думаете, что раб может быть где-нибудь счастлив?

Атлет встал, печально глядя на мальчика.

— Сейчас я должен уйти, — сказал он, но сперва повернулся к Талосу, снял кожаный браслет, украшенный медными заклепками, и протянул его мальчику:

— Это тебе, Талос. Я носил его на Олимпийских играх… Не думаю, что он мне еще понадобится. Помни Филиппида, сейчас и всегда.

Атлет затянул пояс, который сполз на бедра, и бегом направился в сторону Спарты. На какое-то мгновенье Талос замер, лишившись дара речи, а затем отправился вслед за атлетом, который был уже довольно далеко.

— Чемпион! Чемпион!

Филиппид остановился на минуту и обернулся.

— Удачи!

Атлет поднял правую руку, в знак приветствия, и снова побежал. Он быстро исчезал в слепящих лучах солнца.

***

Афинянин в белом паллиуме сидел перед благородным Аристархом, внимательно слушавшим его слова.

— Благодарю тебя за гостеприимство, Аристарх. Благородство и доблесть Клеоменидов широко известны даже в Афинах, и для меня большая честь сидеть за твоим столом.

— Честь оказана мне, Филиппид. Мой дом испытывает гордость, принимая у себя чемпиона Олимпиады. Ты одержал победу над лучшими из нашей молодежи, и спартанцы уважают таких достойных соперников. Я сожалею, что стол мой очень скуден, и я не могу предложить тебе изысканные блюда. Мне известно, что вы, афиняне, часто шутите над нашей кухней, особенно над нашим черным бульоном. Как ты мог заметить, я пощадил тебя от знакомства с ним.

— Я очень сожалею об этом, Аристарх. Мне было бы любопытно отведать его.

— Боюсь, что этот опыт был бы не очень приятен для тебя. До сих пор помню лицо Аристагора Милетского, когда он попробовал бульон, поданный на обеде во время приема, устроенного нашим правителем, в честь его прибытия в Спарту, восемь лет тому назад. Как известно, его миссия имела совсем незначительный успех. Он просил наших царей послать пять тысяч воинов для поддержки восстания против великого царя персов. Пять тысяч воинов составляют большую часть нашего войска: послать их за море было таким риском, на который мы никак не могли пойти.

— Да, действительно, вы отказали ему в какой бы то ни было помощи, в противоположность тому, что мы решили сделать в Афинах. Мы до сих пор расплачиваемся за этот щедрый жест. Но в то время Совет полагал, что всевозможная помощь должна быть оказана эллинским городам, которые восстали против Великого царя.

— Должен ли я сделать вывод, что ты осуждаешь наш отказ, данный Аристагору?

— Не совсем так, Аристарх, — сказал афинянин, понимая, что слишком далеко зашел в беседе с хозяином дома. — Я понимаю, что для вас, спартанцев, было совсем не легко принять такое далеко идущее решение.

— Не в этом дело, Филиппид. Сначала нам показалось, что этот человек руководствуется только благородными идеалами и намерениями. Он говорил о бедах, которые претерпевают в Азии греческие города, находившиеся под гнетом персидского царя. Мы полагали, что его единственное желание заключается в том, чтобы освободить их. В своей речи перед Советом Равных он говорил с такой страстностью и убедительностью, что привел в восхищение наших воинов. Тебе известно, что спартанцы не привыкли к подобному красноречию: мы простые люди и немногословны… Но мы не глупцы. Коллегии Пяти, которая правит городом вместе с нашими царями, было хорошо известно о попытках Аристагора покорить остров Наксос, населенный греками, с помощью персидского войска. Это была та цена, которую он предложил Великому царю Дарию, чтобы завоевать его доверие и расположение. Дарий в то время был во Фракии и сражался со скифами на реке Истре.

— Жители Наксоса отразили атаку, и персидские военачальники возложили всю ответственность за поражение на Аристагора. Разумеется, он пришел в ужас от одной лишь мысли предстать перед разгневанным великим царем, а потому воспользовался ссорой между персидскими и греческими военачальниками и провозгласил переворот. Естественно, его поддержали азиатские греки. Безусловно, это продемонстрировало, что они стремятся к освобождению от персов, но Аристагор действовал, исходя только из своих личных интересов. Если он был так глубоко озабочен освобождением греков, зачем же он пытался покорить Наксос? У нас достаточно оснований полагать, что он начал переворот против персов только для того, чтобы оградить себя от злобы царя Дария после его возвращения из похода на скифов.

— Ты должен понять… — продолжал он, наливая вино в чашу гостя. — Ты должен понять, что нелегко доверять человеку, который, с одной стороны, попал в такое сложное положение, а с другой стороны, настаивает, что им движет только страстное желание добиться свободы для других людей. Но я рассказываю тебе то, что ты знаешь лучше меня…

— Безусловно, мне все это известно, — отвечал Филиппид. — Но, прошу тебя, продолжай. Мне интересно узнать твое мнение по этому поводу.

— Хорошо, — продолжал Аристарх. — равные, присутствовавшие на совете были покорены его обращением и страстными просьбами, но суть заключалась в том, что окончательное решение принадлежало Коллегии Пяти и царям, а на них Аристагор произвел самое плохое впечатление. К тому же, они были хорошо осведомлены об этом человеке… Я помню случай, который заставит тебя улыбнуться. Как-то раз, случайно, я оказался в доме Клеомена, где Аристагор был гостем. Он только что поднялся с постели и, должно быть, замерз: понимаешь, ведь в доме царя все ждут захода солнца, чтобы растопить очаг… Ну, вот он и сидел, спрятав руки под накидку, а кто-то из слуг шнуровал ему сапоги. Царская дочурка, которой едва минуло в то время шесть лет, указывая пальцем на Аристагора, воскликнула: «Папа, посмотри, у нашего гостя нет рук!» Клянусь тебе, что сам я отвернулся в сторону и прикрыл рот, чтобы не разразиться смехом. Понимаешь ли, человек, представляющий себя вождем восстания, не мог даже зашнуровать обувь без посторонней помощи!..

— Таким образом, мы, афиняне, оказались слишком легковерными в том, что касалось Аристагора, — сказал Филиппид с горькой усмешкой.

— О нет, мой друг, конечно, смысл моих слов заключается совсем не в этом! Я не хочу подвергать критике действия, предпринятые Афинами, которые, без всяких сомнений, оказались более чем щедры. Решение послать корабли и войска, безусловно, не было основано только на просьбе Аристагора. В конце концов, родственные узы объединяет вас с ионийцами, осевшими в Азии, и вполне понятно, что вы хотели оказать им помощь…

— Наш же отказ в то время зависел, в основном, от нашей природной неуверенности в себе: нам казалось, что Аристагор хочет вовлечь нас в бесполезную затею, истинные истоки которой лежат только в его собственных амбициях, — продолжал Аристарх.

— Я могу понять, что ты хочешь этим сказать, но суть дела заключается в том, что в настоящее время персы в Греции угрожают свободе всех греков, — ответил его афинский гость.

Спартанец погрустнел и погладил бороду левой рукой.

— Я хорошо понимаю, — заговорил он, — сколь бесполезно сейчас обвинять друг друга за прошлые события. Мы, спартанцы, можем упрекать вас за то, что если бы афиняне не вторглись в Азию, персов в Греции сейчас бы не было. Вы, афиняне, можете заявить, что если бы Спарта вступилась за Ионию, поход оказался бы победоносным…

— Я тоже понимаю, что ты хотел сказать, Аристарх, но ситуация в настоящее время безвыходная: Спарта должна безоговорочно выступить на нашей стороне. Объединившись, мы сможем победить, но, разделяясь, мы неминуемо потерпим поражение. Сегодня опасность нависла над Афинами и городами Аттики, но завтра наступит очередь Коринфа, затем Аргоса, а потом уже и самой Спарты. Царь персов владеет сотнями судов, готовых к тому, чтобы высадить на берег тысячи воинов в любой точке Эллады.

— Да, доводы, приведенные тобой сегодня на совете, безусловно, убедительны.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Я знаю свой народ, и я уверен, что твои слова произвели должное впечатление. Ваше правительство сделало блестящий выбор, послав в Спарту не политика, не оратора, а чемпиона Олимпиады. Спартанцы склонны доверять больше личной доблести, чем красноречивой риторике.

— Итак, ты полагаешь, что завтра я смогу получить обещание вашей незамедлительной военной помощи Афинам?

— Возможно, ты получишь договор о союзе. Что же касается незамедлительной военной помощи…

— Да? — спросил Филиппид взволнованно.

— Боюсь, тебе придется подождать до полнолуния, когда состоится празднество в честь богини Артемиды. Тогда соберется и совет воинов для одобрения решения Коллегии Пяти. Таков закон.

— Это нелепо! — воскликнул афинянин. Заметив, как потемнело лицо хозяина, он быстро добавил:

— Ты должен извинить меня, но просить подождать полнолуния — равносильно отказу. Персы могут напасть в любой день.

Аристарх потер лоб.

— Вы можете спрятаться за стенами и оставаться там, пока мы не подоспеем на помощь.

— И оставить окрестности на разорение? Множество селений не имеет никаких укреплений, но даже если такие укрепления и есть, то надежды на то, что они окажутся достаточно крепкими и смогут выстоять, нет никакой. Разве ты не знаешь, что произошло в Эретии? Целый остров Эвбея был предан огню и стали, и в заключение сам город был вынужден капитулировать. Все население было обращено в рабство. Нет, Аристарх, у нас не будет другого шанса. Мы должны остановить их на берегу. Но сделать это собственными силами мы не сможем. Я просто не представляю, как бы мы могли сделать это в одиночку, — повторил Филиппид в полном отчаянии. Он замолчал, уронив голову на руки.

— Все это я понимаю, — ответил спартанец, поднимаясь и начиная нервно ходить назад и вперед по комнате. — Но, с другой стороны, таковы уж наши законы.

— Тогда нет никакой надежды.

— Послушай, Филиппид, завтра я выступлю с речью в защиту немедленного выступления нашего войска. Только из уважения к тебе… Ничего больше сделать я не могу. Но даже в самом худшем случае, это всего лишь вопрос времени. Полнолуние не так уж и далеко; чуть больше, чем через неделю мы будем стоять бок о бок в Марафоне. Поверь мне, я говорю искренне, и это то, чего желает мое сердце.

— Верю тебе, — сказал чемпион, тепло пожимая руку спартанского воина. — И это для меня — огромная поддержка и утешение. Надеюсь, что твои слова будут услышаны. Я уверен, что вместе мы сможем одолеть врага, и тогда наступит моя очередь ответить тебе щедрым гостеприимством. А сейчас прошу извинить меня, я очень устал и должен удалиться. Я молюсь, чтобы ночь принесла решение тебе, Аристарх, и твоим согражданам, в чьих руках судьба не только нашей собственной страны, но и судьба всей Эллады.

— Да пребудет с нами мудрость богов, — сказал Аристарх, поднимаясь, чтобы проводить гостя в его комнату.

***

— Бритос! Бритос! Поторопись, наши люди возвращаются, они уже приближаются! Ты сможешь увидеть передовой отряд с дороги на Аргос.

— Я иду, Агиас, подожди!

Оба мальчика бежали по дороге, которая пересекала центр города по направлению к северным воротам. Они пробежали мимо толпы женщин, стариков и детей, собравшихся на главной дороге, и успели найти хорошее, удобное для наблюдения место. Коллегия Пяти, оповещенная гонцом, уже находилась у ворот в ожидании прибытия армии.

— Смотри, Агиас, — сказал Бритос своему товарищу. — Там голова колонны, вон там и царь!

Царь Клеомен ехал во главе колонны на черном породистом жеребце, окруженный эскортом. Согбенные плечи и седеющие волосы выдавали его возраст.

— Странно, — сказал Бритос другу, — я не вижу своего отца; как родственник царя он должен быть рядом с ним.

— Причин для беспокойства нет, — убеждал его Агиас. — Сражения не было, поэтому не может быть и павших, — вот, что гонец сказал Коллегии Пяти. Эфоры говорят, что наши воины прибыли в Афины, когда афиняне уже выиграли сражение. Поле Марафона было еще покрыто трупами персов. Скоро мы узнаем больше. Посмотри, царь встречается с эфорами. Глашатай сегодня днем на площади объявит всем обо всём.

Мальчики придвинулись ближе к входящей в город колонне воинов, ряды которой расстраивались, по мере того как воины встречали своих друзей и родственников и выходили из строя.

— Вон там мой брат Адеймантос, — сказал Агиас, указывая на тяжеловооруженного пехотинца в арьергарде.

— Пойдем, послушаем, что произошло. Уверен, что он сможет рассказать нам о твоем отце. Смотри, — добавил он, — твоя мать тоже появилась, вместе с твоей няней. Должно быть, они очень волнуются.

Оставив свой наблюдательный пункт, оба мальчика побежали к Адеймантосу. В это время он вышел из шеренги и снял тяжелый шлем. Агиас почти вырвал его из рук гоплита.

— Дай нам понести твое оружие, Адеймантос! Ты, наверное, устал.

— Да, мы отнесем его домой вместо тебя, — поддержал Бритос, забирая щит из левой руки гоплита.

Группа двинулась к западной части города, где находилось жилище Адеймантоса. Воинам разрешили вернуться в свои родные дома, а не в казармы, к которым они были приписаны.

— Где мой отец? — сразу же спросил Бритос. — Почему он не вернулся вместе с вами? Женщины моего рода волнуются.

— Не беспокойся, — отвечал Адеймантос. — Твою мать сразу же оповестит один из всадников царской охраны. Твой отец решил остаться, чтобы принять участие в похоронах павшего афинского воина.

Тем временем они уже подошли к дому. Вернувшегося воина радостно приветствовала вся семья. Он освободился от доспехов и сел, ожидая, пока одна из женщин приготовит ему ванну.

— Ты не знаешь, кто это? — с любопытством спросил Бритос.

Адеймантос нахмурился.

— Помнишь афинского чемпиона, который приходил в Спарту с просьбой о помощи?

— Конечно, — ответил Бритос. — Он был нашим гостем, пока оставался в городе.

— Чемпион Олимпиады? — спросил Агиас.

— Да, точно, — ответил брат. — Когда сражение закончилась, разбитые персы вернулись к своему флоту, рассчитывая внезапно напасть на Фалер, гавань в Афинах, которая, по их предположениям, не охранялась. Но афинский командующий послал Филиппида объявить о победе и предупредить войско, обороняющее город. Он пробежал двести пятьдесят стадий из Марафона в Афины, не останавливаясь, после того, как все утро сражался на передовой. Это стоило ему жизни. Он успел доставить послание как раз вовремя, а затем замертво свалился на землю и испустил дух, отдав последние силы.

Оба мальчика молчали, завороженные всем сказанным.

— Он был великий и щедрый человек; его смерть была смертью воина и героя. Греки всегда будут помнить его!

Бритос задумчиво кивнул головой и поднялся на ноги.

Он сказал:

— Мне нужно идти домой. — И добавил, поворачиваясь к другу: — Моя мама одна и ждет меня. Увидимся завтра на тренировочном поле.

Покинув дом Адеймантоса, Бритос быстро пошел вниз по дороге в сторону северных ворот, через которые пришел в город. У ворот он повернул направо, в сторону Тайгета, по направлению к своему собственному дому, который стоял почти у подножья горы.

Около дома он увидел небольшую толпу стариков, женщин и детей. Это были семьи илотов, сопровождавших спартанскую армию в качестве слуг и носильщиков.

Радость этих людей была безгранична. Многие из них провожали своих любимых и близких с великим страхом и болью. Они слышали ужасающие вещи о персидской армии, и хотя илоты не принимали непосредственного участия в сражениях, причина для беспокойства оставалась.

Если бы враг одержал победу, то лучших из них обратили бы в рабство и увели в далекие края. У несчастных не было бы никакой надежды на выкуп или снисхождение персов, потому что их семьи едва сводили концы с концами, чтобы выжить самим.

Новость о жуткой резне, учиненной персами на островах, увеличивала их ужас. Они слышали, что все население было отправлено в далекие страны, без всякой надежды на возвращение.

Юный Бритос наблюдал за ними с презрением. Рабов, которые ни о чем не думали, кроме собственных жалких жизней и пропитания, по его мнению, нельзя было даже назвать людьми.

В то же время Бритос, подобно всем воинам-спартанцам, чувствовал смущение: ведь от них не было никакого толка в марафонском сражении. Невероятная и яркая победа афинян затмила ореол славы, который всегда окружал спартанские войска. И теперь юноше казалось, что эти убогие илоты радуются смущению своих хозяев, хотя и не смеют открыто проявлять свои чувства.

Пока он приближался к дому, возбужденные голоса стихли, и все илоты, кроме одного, опустили глаза в землю.

Только один мальчик, немногим младше самого Бритоса, посмотрел ему прямо в глаза со странным выражением, а затем пошел в сторону горы Тайгет необычной раскачивающейся походкой.

ГЛАВА 4

Щит

Оставшиеся дни того беспокойного года для жителей гор прошли спокойно, без каких-либо особых событий. Они вернулись к своему монотонному существованию, нарушаемому только сменой времен года и работой в поле.

Талос превратился в сильного юношу, и хотя прежде он часто гулял в одиночестве, теперь стал искать общества других, подобных себе.

В детстве он рос один, не общаясь с другими детьми, что объяснялось удаленностью дома деда, приютившегося недалеко от верхнего ручья.

Но илоты привыкли вести изолированный образ жизни на полях и пастбищах, — спартанцы никогда не допускали, чтобы они собирались вместе в деревнях.

Только старики вспоминали старые времена, когда плотский народ имел свои собственные города, окруженные стенами и увенчанные башнями.

Они рассказывали о мертвых городах, покинутых на горе Ифома, в сердце Мессении. Башни, разрушенные и разъеденные временем, теперь служили гнездами для ворон и ястребов-перепелятников. Фиговые и оливковые деревья пустили корни в развалинах. Но под этими развалинами, покрытыми мхом, спали древние цари. Пастухи, которые проходили там со своими стадами во время сезонных кочевий, могли поведать много странных историй.

Ночью во время первого весеннего полнолуния, рассказывали они, под развалинами можно увидеть мерцание огней, внушающее суеверный страх, а среди рухнувших стен бродит огромный серый волк.

А когда луна исчезает за облаками, из чрева земли, глубоко в недрах горы, слышны крики и стенания — плач узников Танатоса.

Талос заворожено слушал эти чудесные рассказы, но он считал их вымышленными — легендами, рассказываемыми стариками. Его мысли были полностью поглощены повседневной работой: на него возложили обязанность доставлять продукты семье старого Крафиппоса.

Он знал, что они смогут и дальше жить спокойно, до тех пор, пока в доме его спартанского хозяина, там, внизу, в долине, ни в чем не будет недостатка.

В своих ежедневных походах с горы в долину он часто встречал плотского крестьянина, который возделывал полоску земли около реки Еврот, также принадлежащую Крафиппосу.

Пожилой крестьянин, Пелиас, был вдовцом. У него осталась одна-единственная дочь, и ему было тяжело одному работать в поле.

Иногда Талос приводил свою отару на равнину и, оставив ее на попечение дочери Пелиаса, Антинеи, сам делал всю самую трудоемкую и тяжелую работу. Порой он даже оставался там, в одной из лачуг, на несколько дней.

— Кажется, ты забыл, где живешь, — поддразнивал юношу Критолаос. — Мы так редко видим тебя здесь! Случайно это не маленькая Антинея вселяет в тебя любовь к работе на полях? Во имя Зевса, я-то старался сделать из тебя пастуха, а ты становишься земледельцем!

— О, брось, дедушка! — резко отвечал Талос. — Эта девочка совсем не интересует меня. Я беспокоюсь о бедном старом Пелиасе. Если бы я не помогал ему в самой трудной и тяжелой работе, он никогда бы не справился один.

— Естественно, — отвечал Критолаос. — Я знаю, что у тебя не только доброе сердце, но и сильные руки. Дело в том, что я слышал, будто малышка Антинея становится очень привлекательной, вот и все.

И действительно, девушка была прекрасна. У нее были длинные светлые волосы, а глаза — словно трава, влажная от росы. Тело, хоть и закаленное тяжелой работой в поле, было гибким и изящным.

Талос часто отвлекался от своей работы, любуясь, как она быстрыми шагами проходит мимо, неся на голове глиняный кувшин, наполненный родниковой водой.

Но это еще не все. Иногда он пытался представить себе форму ее грудей, изгиб бедер под коротким хитоном, который она повязывала на талии тесьмой. Все это вносило такое замешательство в обычно безмятежное настроение юноши, что он становился с ней резок, почти груб.

Он опасался, что она прочитает по выражению на лице его истинные чувства, поэтому делал все возможное, чтобы не позволить обнаружить правду. И все же он не мог не смотреть на нее, когда она наклонялась, чтобы взять охапку сена для животных, и когда заголялись ее бедра, — внезапно к голове приливала горячая кровь, а в висках начинало бешено стучать.

Больше всего юношу смущало то, что Критолаосу не нужно было даже догадываться о происходящем: казалось, что ему известна каждая мысль Талоса. Непереносимо, когда тебя считают молодым барашком в гоне! Поэтому Талос нередко предпочитал сидеть в одиночестве, слушая ласточек и черных дроздов, или ставить капканы на лис в лесу.

Возможно, это и значило стать мужчиной? Да, именно так… Но было и нечто значительно большее: таинственные звуки, отдающиеся внутри, внезапная дрожь… Желание подняться на самую высокую вершину и крикнуть громко, ожидая, когда вернется эхо, отразившееся от далеких скал… Слезы в глазах, когда в сумерках от солнца загораются облака, как тысяча огненных барашков, пасущихся в синеве неба и постепенно растворяющихся в темноте… Грудь, раздувающаяся от чувств, вызываемых трелью соловья, и пронзительными криками ястребов-перепелятников… Желание обрести крылья и полететь далеко-далеко над горами, над долинами, сверкающими серебристыми оливковыми деревьями; над реками, между ивами и тополями в тихую ночь, напоенную ароматами и освещенную бледным сиянием луны…

Именно это Талос, калека, чувствовал в своем сердце.

***

Однажды Талос спускался с овцами с гор к дому Пелиаса, чтобы помочь старику в работе. Приближалось великое празднование в честь богини Артемиды Орфии, на котором юные спартанцы, полноправные граждане Спарты, посвящаются в воины. Дом Крафиппоса нужно было привести в порядок и украсить, заготовить дрова для очага, зарезать ягненка для пиршества…

Талос ушел из дома с первыми лучами рассвета, направляясь по дороге, ведущей на равнину. Он вышел на опушку леса как раз тогда, когда над горизонтом поднималось солнце.

Внезапно он услышал крик, раздававшийся с ближайшей поляны.

— Сюда, Бритос, хватай ее! Эй, смотри, чтобы она не убежала, неуклюжий болван!

— Тогда поспеши сюда сам. Эта маленькая дикарка бегает как заяц и царапается как кошка!

Сразу же Талос почувствовал, что случилось неладное. Он вылетел из леса и понесся в поле, где рядом с ручьем паслись несколько лошадей.

Их хозяева, молодые спартанцы, окружили Антинею, которая сейчас была в самом центре круга, — напуганная, одежда разорвана, волосы растрепаны…

Ободряемый своими приятелями, юноша, которого звали Бритос, расставив руки в стороны, ловил девушку, которая пятилась от него, прижимая к груди разорванную одежду.

— Эй, Бритос, посмотрим, сможешь ли ты укротить эту маленькую кобылку! — омерзительно хихикая, кричал мальчишка с рыжеватыми волосами и веснушками.

— Оставьте ее в покое! — завопил Талос, врываясь в центр круга.

Он подбежал к дрожащей девушке, которая испуганно прижалась к нему.

— Что ты делаешь, Талос? — всхлипывала она. — Они убьют тебя…

— Друзья! — заорал Бритос, приходя в себя от внезапного появления Талоса. — Богиня Артемида проявила к нам свою милость, послав не только молоденькую олениху, но и этого козла!

Талос почувствовал, как кровь закипает в его жилах и стучит в висках. Он двумя руками схватил свою пастушью кизиловую палку, упираясь обеими ногами в землю.

— О, да он опасен! — вставил другой. — У него посох! Будем осторожны, чтобы не получить ссадин, иначе мы не сможет участвовать в посвящении.

— Так, кто собирается заняться им? — спросил третий мальчишка.

— Я! — заорал парень с рыжими волосами, вставая за спиной Талоса, который развернулся к нему лицом.

— О, да он хромой! — воскликнул другой. — Агиас, это слишком просто!

— Правильно, — сказал рыжеволосый юнец, продолжая приближаться к Талосу. — Я возьму его голыми руками.

Спартанец бросил на землю дротик, который держал в правой руке, и ринулся вперед. Талос уклонился от него, разворачиваясь на палке, которую с силой воткнул в землю.

Оказавшись за спиной своего противника, он пяткой ударил молодого спартанца сзади по шее, уложив его бездыханным на землю. Не мешкая, Талос схватил палку двумя руками, готовый к защите.

От удивления подростки не могли произнести ни слова. Наступила тишина. Мальчишка, которого звали Бритос, — явно, их предводитель, — побагровел от злости.

— Хватит! — крикнул он. — Поединки — это для воинов. Давайте разберемся с этой гнусной вошью и уберемся отсюда. Я устал от этих игр!

Они накинулись на Талоса всем скопом, уклоняясь от ударов палки, которой юный пастух размахивал в воздухе с поразительной меткостью.

Двое спартанцев упали, получив удары в грудь, корчась от боли и извергая рвоту фонтанами. Но остальные уже повалили Талоса наземь и навалились, избивая его черенками дротиков.

Талос отчаянно сопротивлялся, рыча, как дикий зверь, и тщетно стараясь освободиться, а противники осыпали его градом ударов по спине и по животу.

Они придавили юного пастуха к земле, и один из парней уселся на Талоса верхом, надавливая коленом на грудь.

— Слезь! — приказал ему Бритос.

Остальные мальчишки отошли в сторону, тяжело дыша. Бритос поднял дротик, чтобы нанести последний смертельный удар.

Талос, охваченный дрожью, пристально смотрел на него. Распухшие глаза были полны слез. Бритос колебался.

В этот момент Антинея, оцепеневшая от ужаса, с рыданиями бросилась на Талоса и закрыла его собственным телом.

Бритос, охваченный неистовым гневом, на мгновенье остановился, как вкопанный. Он тупо уставился на спину девушки, которая сотрясалась от рыданий.

Медленно юнец опустил дротик.

— Подберите этих недоумков, — велел он приятелем, указывая на двоих поверженных мальчишек, которые до сих пор лежали на земле. — Пора убираться отсюда.

Спартанцы сели на лошадей и поскакали в сторону города. Бритосу вспомнился странный взгляд, который заставил его заколебаться.

Эти глаза… Он видел их раньше, помнил их пристальный взгляд, — но никак не мог вспомнить, где и когда…

Он напрягал память, сам не зная, зачем ему это нужно.

***

Талосу казалось, что он очнулся от глубокого сна. Отяжелевшие члены терзали болезненные судороги. Но внезапно приятное теплое прикосновение трепещущего тела Антинеи пробудило жизнь в его израненном теле.

Медленно открылись распухшие глаза. Он увидел лицо девушки, измазанное его собственной кровью, покрытое слезами. Антинея поглаживала его, тихонько рыдая. Ее маленькие загрубевшие руки дотронулись до спутанных волос юноши.

— Талос, ты жив, — смогла произнести она, словно не веря своим собственным словам.

— Похоже на то, — пробормотал он, затаив дыхание. — Но я не знаю, надолго ли. Они искромсали меня, эти негодяи…

Антинея побежала к ручью, смочила в воде уголок хитона. Она склонилась над Талосом, вытирая его лицо, опухшие глаза и распухший рот.

— Ты можешь встать? — спросила она. — Или мне позвать отца?

— Нет, не надо, — ответил он. — Я в синяках и ссадинах, но, похоже, руки и ноги на месте, так что все будет в порядке. Помоги… вот так… Дай мне посох!

Девушка подала ему палку, он взял ее, собираясь с силами. Обняв левой рукой Антинею за плечи, он поднялся на ноги, болезненно морщась. Они двинулись вперед очень медленно, часто останавливаясь для отдыха, но добрались до дома Пелиаса, когда солнце было еще высоко.

Потревоженный лаем собаки, отец Антинеи вышел во двор. Потрясенный сценой, открывшейся перед его глазами, он подбежал к дочери и ее другу.

— Во имя богов, что случилось? — закричал старик. — Что они с тобой сделали?

— Отец, помоги мне, быстро! — выдохнула девушка, рыдая. — Талос защищал меня от каких-то спартанских мальчишек. Он чудом остался жив.

Они уложили юношу в постель, накрыв шерстяным одеялом. Сильнейшая лихорадка в результате жестокого избиения вызывала конвульсии в трепещущем теле.

— Пожалуйста, — умолял он слабым голосом, — не говорите ничего об этом моей семье. Это их просто убьет.

— Будь спокоен, мой мальчик, — убеждал Пелиас. — Я пошлю им весточку, что ты на несколько дней задерживаешься у нас, чтобы помочь мне подготовиться к празднику и убрать сено. Как только тебе станет лучше, ты сам что-нибудь придумаешь. Скажешь, что упал в какую-то глубокую расщелину…

— Да, хорошо, — прошептал Талос. Веки его сомкнулись.

Пелиас наблюдал за мальчиком со слезами на глазах, потом повернулся к дочке, у которой во взгляде до сих пор таился страх.

— Пойди и надень другое платье, — сказал он. — От того, что было на тебе, осталось немного. Потом возвращайся сюда и ни на мгновенье не отходи от него. Сейчас я должен уйти в город к нашему хозяину. Праздник состоится через два дня, а мне еще нужно очень многое сделать.

Он вышел, закрыл за собой дверь и оставил дом в темноте.

Талос, истратив последние силы, заснул глубоким сном. Он слабо постанывал, ворочаясь в постели. Каждое незначительное движение настораживало Антинею, и она пододвинулась к Талосу поближе, чтобы лучше видеть его лицо в тусклом свете. Потом девушка вернулась на скамью и села, сложив руки на коленях.

Пелиас пришел домой, когда почти стемнело.

— Как он? — спросил он тихо, с порога комнаты.

— Я думаю, лучше. Он мирно спит и, кажется, лихорадка отступает. Но ты посмотри, как он весь распух! — отвечала девушка.

Пелиас открыл окно, от отблеска заката в комнате стало светлее, послышался шелест листвы. Лицо его опечалилось, когда он увидел изуродованное лицо Талоса, грудь юноши, покрытую синяками, его кровоточащие руки с разодранной кожей.

Старик сжал кулаки.

— Будь они прокляты! Подумать только, это ведь отпрыски самых благородных семей города: Бритос, сын Аристарха; Агиас, сын Антимаха; Филархос, сын Девиппа…

— Откуда ты узнал, как их зовут? — спросила потрясенная Антинея.

— От наших друзей, которые служат в этих семьях. Некоторые из этих проклятых ублюдков вернулись домой в жалком виде. Истина быстро обнаружилась, хотя они и пытались скрыть правду и уверяли, будто во время военных занятий произошел несчастный случай. Этот мальчик, Талос, он хорошо дерется! Несмотря на то, что был один! Странно, я никогда бы не поверил в это. Конечно, он крепкий и сильный, — но как он смог сбить с ног и уложить на землю столько молодых воинов? Все эти парни только и делают, что целыми днями тренируются, борются и фехтуют…

— Я не знаю, отец. Я и сама потрясена. Ты бы только посмотрел, как он умеет пользоваться своей пастушьей палкой… — сказала девушка, показывая на посох из кизилового дерева, прислоненный к стене в углу комнаты.

— Он вращает ее невероятно быстро, и с такой силой!.. Если бы они не накинулись на него все вместе, они не смогли бы избить его так сильно.

Пелиас глубоко задумался на какое-то время, пристально разглядывая блестящую кизиловую палку, затем взял ее в руки.

— Старик Критолаос, — прошептал он. — Кто же еще?

— Что ты сказал? — спросила девушка.

— Ничего, ничего, дочка. Я просто размышлял и разговаривал сам с собой. — Затем он поставил посох на место и сел рядом с постелью, на которой спал Талос. — Вот теперь мальчику и впрямь грозит настоящая опасность. Они могут убить его в любой момент.

— Нет! — закричала Антинея.

— Ты что, не понимаешь, что он наделал? Он не только осмелился взбунтоваться, но ему удалось избить нескольких спартанцев. Им не требуются даже какие-нибудь основательные причины, чтобы убить илота. К счастью, никто до сих пор не знает его имени, но чтобы выяснить, кто он такой, им не потребуется много времени. Они видели, что он хромой.

Антинея сжала руки и тревожно наблюдала за лицом Талоса.

— Мы должны помочь ему исчезнуть. Спрячь его где-нибудь!

— И где же, дочь моя? Беглый илот в любом случае далеко не уйдет… И где мы могли бы спрятать его? Любая семья, которая возьмет его под свою защиту, будет истреблена немедленно, как только спартанцы обнаружат беглеца.

— Тогда, что же, никакой надежды нет?

— Успокойся, дочка, мы найдем решение. Пока он в безопасности. Никто не видел, как вы двое пришли сюда. По крайней мере, я надеюсь на это. И вот тут появляется ниточка надежды.

— Что ты имеешь в виду? — выпалила Антинея.

— Ты сказала, что Талос лежал на земле, а один из мальчишек поднял дротик, чтобы пронзить его, разве не так?

— Да, так.

— Но он не сделал этого.

— Чистая правда. Но ведь я сама кинулась к Талосу, я закрыла его своим телом… Спартанцы не убивают женщин!

— Не думаю, что дело только в этом. Если тот мальчишка с дротиком заколебался, то должна же существовать определенная причина. Причина, которую мы не можем понять в настоящее время, но она оказалась достаточно весомой, чтобы удержать его руку. В любом случае, если бы он захотел убить Талоса, он бы заставил своих приятелей оттащить тебя прочь… Следовательно, если он не сделал этого, на то была его собственная воля. И если он не прикончил Талоса в тот момент, когда его, должно быть, трясло от ненависти и злобы, то едва ли он убьет его позднее, когда гнев остынет.

— А что с остальными?

— Из твоего описания следует, что мальчишку, скорее всего, зовут Бритос. Он сын благородного Аристарха, последний отпрыск Клеоменидов. Если он не захотел этого сделать, то, будь уверена, остальные и вовсе не решатся на убийство. К тому же, сейчас, в любом случае, у нас есть время. Все в городе готовятся к празднику и к церемонии посвящения в воины. Торжества состоятся послезавтра в храме Артемиды Орфии.

Старый Пелиас подвинулся еще ближе к Талосу, внимательно разглядывая его лицо. Он потрогал волосы юноши.

— Бедный мальчик, — прошептал он. — Храбрый как лев… Он не заслуживает смерти, не дожив еще и до двадцати лет! — Он повернулся к дочери. — Ступай, приготовь что-нибудь поесть, чтобы была хоть какая-нибудь еда к тому времени, когда Талос проснется.

Антинея вдруг вспомнила, что она не ела весь день, и ушла готовить скудный обед. Когда трапеза была готова, она позвала отца, но старик явно ел через силу, и мысли его витали где-то далеко. Они рано легли спать, измотанные событиями минувшего дня.

В своей постели, глубоким сном, наполненным пугающими ночными кошмарами, спал Талос. Горло пересохло, в висках стучало. Перед ним в быстрой последовательности промелькнуло лицо Бритоса, горящее ненавистью, зловещее поблескивание наконечника дротика, висевшего над ним, как смертный приговор, лица остальных спартанцев, кружившиеся вокруг в пугающем водовороте. Их издевательский смех все громче и громче отдавался в сознании.

— Агиас, он хромой! Он хромой! Он хромой! — повторяли пронзительные голоса… десять раз, сто раз… все громче и громче Талос проснулся, измученный болью, среди ночи; лоб был весь мокрый от пота, сердце бешено колотилось.

Перед ним в мягком свете луны сидела Антинея. Серебристые волосы обрамляли милое лицо, словно легкое облако. Короткое детское платье едва доходило до колен.

Поставив на скамью лампу, которую она держала, девушка села на краешек постели. Талос, находившийся в состоянии между сном и бодрствованием, казалось, еще не пришел в себя. Антинея протянула маленькую загрубевшую руку к его лбу и стала молча вытирать пот краешком шерстяного одеяла.

Талос наблюдал за ней с трепетом в сердце. Внезапно прохладная рука легла ему на грудь и, казалось, вызволила из ночного кошмара. Лицо Антинеи, хоть и медленно, становилось все более четким, в почти полной темноте. Ее глаза — наполненные волнением и бесконечной нежностью — ласкали и поддерживали его упавший дух, его пошатнувшийся разум.

Талос увидел, как медленно приближается ее лицо, почувствовал, как ее волосы теплой волной коснулись его груди, ее губы коснулись его жаждущего рта.

Больше не было запаха крови, заполнявшего ноздри, — он исчез. Талос, калека, ощущал приятный запах сена, спелой пшеницы, полевых цветов. В глубине своего сердца он мечтал о золотистой коже Антинеи, об аромате ее тела… как будто в первый раз.

***

Как только в окрестностях прокричали первые петухи, Антинея вышла из хлева, неся тяжелый кувшин парного молока.

Ее отец Пелиас уже ушел в город. Он вез первые дары полей в дом своего хозяина для украшения стола в день великого праздника. Два больших наполненных мешка были приторочены к седлу его осла.

Девушка налегла на дверь, открыла ее, вошла в дом и поставила кувшин на пол. Она налила чашку еще теплого молока. Пора будить Талоса, ему нужно поесть…

Она бесшумно вошла в комнату, где спал юноша. Солнечный луч осветил помещение и соломенную подстилку, все еще с пятнами крови…

Пусто!

Антинея вдруг почувствовала слабость. Понимая, что он не мог уйти далеко, она бросилась из дома.

Она побежала к лесу около ручья, но там не было и следа юноши. Решила пойти к горе, но сразу же поняла, что Талос не мог уйти этой дорогой.

Он никогда не посмеет вернуться к своей семье в таком виде.

Было только одно возможное объяснение: Талос, скорее всего, отправился в Спарту! Единственное место, куда они вместе с отцом запретили ему ходить при любых обстоятельствах.

Она устало вернулась домой и залилась слезами, подходя к двери. Посидев и поразмыслив немного, девушка вдруг поняла, что она должна сделать.

Антинея встала, надела длинный плащ, доходивший до пола. Она направилась в город обычным быстрым шагом, и, добравшись до места, заметила, что на улицах и площадях собираются целые толпы народа.

Интуиция не подвела Антинею: Талос уже давно бродил по улицам, нетвердо держась на ногах, закрывая лицо капюшоном, прячась от скоплений людей, заполняющих улицы, что вели к храму Артемиды Орфии. Почти наступило время великой жертвы и церемонии посвящения новых воинов.

Из далеких краев со своими семьями прибыло множество периэков — неполноправной части населения, людей средней касты: селян и торговцев. Илотов было меньшинство. Некоторые служили в городе своим хозяевам, остальные прибыли просто из любопытства, чтобы воочию увидеть жестокий ритуал посвящения.

Вдруг, совершенно неожиданно с площади перед храмом раздалась барабанная дробь, и зазвучали требы. Звуки, хорошо знакомые Талосу — он впервые услышал их, когда спустился с горы к берегам Еврота, чтобы увидеть возвращающихся воинов.

Толпа расступилась, освобождая дорогу двору. Первыми прошли жрецы, облаченные в белые одежды; на голове у них красовались шерстяные повязки, длинные концы которых широкими полосами спускались на плечи.

Далее шагали глашатаи и храмовые служители.

На небольшом расстоянии за ними шли подразделения воинов, одетых в малиновые плащи и туники, закованных в отполированные доспехи, в шлемах, увенчанных гребнями из конских хвостов.

Талос, спрятавшийся за колонну, почувствовал, как по спине пробежала дрожь, когда он наблюдал за тем, как они маршируют сомкнутыми шеренгами, размеренным шагом. Он увидел себя еще совсем маленькими мальчиком, на краю пыльной дороги, перед воином, который остановил на нем свой печальный взгляд…

Равные начали описывать круги по площади, перестраивая шеренги в четыре ряда. Они остановились, как вкопанные, щит к щиту, в руках — длинные сверкающие копья. Колонну замыкала царская охрана с ярко-красными гребнями, развевающимися на ветру, их огромные щиты были украшены гербами самых знаменитых семейств города.

На одном из таких щитов Талос увидел изображение дракона со сверкающей чешуей из меди. Сердце мальчика забилось чаще; он тщетно пытался рассмотреть лицо воина, спрятанное за забралом шлема.

За ними ехали два царя: Клеомен на своем черном жеребце и Леотихид в седле коринфского гнедого; их доспехи богато украшены, а просторные мантии свободно ниспадают, закрывая крупы боевых коней.

Последними шли надзиратели казарм, а позади них шагали юноши, стремившиеся стать эйренами, мужчинами и воинами, готовыми защищать честь и могущество своего города.

Заняв свои места, два царя дали сигнал глашатаям, которые протрубили начало жертвоприношения. Дымящаяся кровь принесенных в жертву животных капала на мостовую, по площади распространился едкий запах, когда внутренности загорелись в кострах на алтаре.

Наступил великий момент: двери храма широко распахнулись. Появились пятеро эфоров и прошли к старейшинам, занимая свои места.

Первый из них поднял правую руку, и глашатаи прокричали имена троих юных кандидатов: Кресил, сын Евмена; Клеандрид, сын Эвпита; и Бритос, сын Аристарха.

Талос вздрогнул; хотя физически юноша был изнурен, он почувствовал, как по его членам пробежала дрожь. Он понял, что пришел в город именно ради этого.

Этот юноша, Бритос, которого он раньше никогда не видел, был готов убить его. Может быть, он еще и убьет его… Талос должен был узнать исход испытания.

Жрецы произнесли ритуальные заклинания, слуги вышли вперед, чтобы сорвать одежду с претендентов и крепко держать их за руки.

Под звуки труб началось бичевание. Зрители замерли в полном молчании.

Мальчики напряглись при первом ударе, все мышцы их сжались в едином спазме. Затем, измученные, они предались боли, безвольно раскачиваясь при каждом ударе.

Талос протискивался через толпу, стиснув зубы от боли, когда собравшиеся зрители награждали его тычками и пинками. Наконец ему удалось добраться до первого ряда, где удобнее всего было наблюдать за ужасающим обрядом. Его беспощадный взор остановился на измученном теле Бритоса.

Бритос продолжал стоять прямо, тогда как у двоих других мальчиков, вызванных с ним на испытание, колени уже начали подгибаться.

Продолжала звучать холодная, странная музыка, в такт щелканья бичей с огромной силой опускающихся на обнаженные спины.

Первым упал Кресил. Служители немедленно подбежали помочь ему и унесли со священного места.

Следующим стал Клеандрид. Хотя они все и прошли это испытание, но каждый старался продержаться по возможности дольше, чтобы продемонстрировать свое превосходство.

Теперь на ногах оставался только один Бритос. Он скрежетал зубами, волосы прилипли ко лбу, грудь была вся мокрая от пота. Глаза затуманились, но он продолжал непреклонно, как вкопанный.

Талос с отвращением опустил глаза. Когда он поднял взор, то увидел, как Бритос рухнул сначала на колени, а потом и на руки, голова его повисла между плеч.

Талос почувствовал, как злорадство овладело его душой, отравленной жаждой мщения. Служители подошли к Бритосу, чтобы поднять его, но резким движением он отослал их прочь.

Он медленно поднял голову, чтобы взглянуть на толпу перед собой. Талос опустил капюшон пониже, чтобы не было видно его избитого лица.

Бритос моргнул несколько раз, чтобы смахнуть слезы и пот с глаз. Внезапно он узнал мальчика, стоящего перед ним. Они свирепо уставились друг на друга взглядом, полным ярости, вызова — и восхищения.

***

Кровавый ритуал продолжался до тех пор, пока все юноши не прошли испытание. Им на плечи накинули малиновые плащи эйренов, каждому новому воину вручили щит, украшенный огромной буквой «лямбда», которая означала Лакедемон, — древнее название Спарты.

«Кто же из этих юношей получит щит с изображением дракона?» — задавался вопросом Талос.

Отцы эйренов друг за другом сложили свое оружие. Каждый воин покинул свой пост на площади и подошел к жрецам, чтобы получить щит, которой он затем должен был вручить своему сыну.

Талос жадно наблюдал за воином, положившим на землю свое оружие, украшенное драконом. Этот воин вышел из рядов царской охраны царя Клеомена и с гордостью подал щит… Бритосу!

Талос был потрясен. В его душе смешались ненависть к Бритосу, чувство негодования, уязвленная гордость, страх и сомнения.

— Ты что, сошел с ума? Наверное, ты хочешь, чтобы тебя убили! — прошептал голос ему на ухо.

Это был Пелиас, предупрежденный Антинеей. Он искал Талоса, и только что нашел его в толпе, глазеющей на ритуал посвящения.

— Не беспокойся, Пелиас, — спокойно отвечал Талос. — Меня уже узнали, но ничего не случилось. Я не знаю почему, но ничего не произошло.

— Но зачем таким глупым образом подвергать себя возможной опасности? — выговаривал Пелиас.

— Не спрашивай меня ни о чем. Я не смогу ответить. Я должен был сделать то, что сделал. И теперь точно знаю одно: не существует ни малейшей возможности избежать своей судьбы. Так что уж


Содержание:
 0  вы читаете: Спартанец : Валерио Манфреди  1  ГЛАВА 1 Гора Тайгет : Валерио Манфреди
 2  ГЛАВА 2 Лук Критолаоса : Валерио Манфреди  3  ГЛАВА 3 Победитель : Валерио Манфреди
 4  ГЛАВА 4 Щит : Валерио Манфреди  5  ГЛАВА 5 Криптии : Валерио Манфреди
 6  ГЛАВА 6 Периалла : Валерио Манфреди  7  ГЛАВА 7 Великий царь : Валерио Манфреди
 8  ГЛАВА 8 Лев Спарты : Валерио Манфреди  9  ГЛАВА 9 Тот, кто струсил : Валерио Манфреди
 10  ГЛАВА 10 Одинокий гоплит : Валерио Манфреди  11  ГЛАВА 11 Клейдемос : Валерио Манфреди
 12  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Валерио Манфреди  13  ГЛАВА 2 Возвращение домой : Валерио Манфреди
 14  ГЛАВА 3 Лахгал : Валерио Манфреди  15  ГЛАВА 4 Азия : Валерио Манфреди
 16  ГЛАВА 5 Тайна : Валерио Манфреди  17  ГЛАВА 6 Дом Бронзы : Валерио Манфреди
 18  ГЛАВА 7 Святотатство : Валерио Манфреди  19  ГЛАВА 8 Антинея : Валерио Манфреди
 20  ГЛАВА 9 Эносигей : Валерио Манфреди  21  ГЛАВА 10 Слово царя : Валерио Манфреди
 22  ГЛАВА 11 Ифома : Валерио Манфреди  23  ГЛАВА 12 Волк : Валерио Манфреди
 24  ГЛАВА 1 Перекресток : Валерио Манфреди  25  ГЛАВА 2 Возвращение домой : Валерио Манфреди
 26  ГЛАВА 3 Лахгал : Валерио Манфреди  27  ГЛАВА 4 Азия : Валерио Манфреди
 28  ГЛАВА 5 Тайна : Валерио Манфреди  29  ГЛАВА 6 Дом Бронзы : Валерио Манфреди
 30  ГЛАВА 7 Святотатство : Валерио Манфреди  31  ГЛАВА 8 Антинея : Валерио Манфреди
 32  ГЛАВА 9 Эносигей : Валерио Манфреди  33  ГЛАВА 10 Слово царя : Валерио Манфреди
 34  ГЛАВА 11 Ифома : Валерио Манфреди  35  ГЛАВА 12 Волк : Валерио Манфреди
 36  ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА : Валерио Манфреди  37  ПРИМЕЧАНИЯ : Валерио Манфреди
 38  Использовалась литература : Спартанец    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap