Приключения : Исторические приключения : Ночные гоцы : Джон Мастерс

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35

вы читаете книгу

Часть 1

В верхних покоях

гл. 1

Родни отпустил поводья и вздохнул. Конь перешел на шаг. Кучка людей, заслоняя собой Хребет, теснилась около дерева, под которым жил святой. К одной из веток была привязана кобыла. Он узнал ее и снова вздохнул: Кэролайн Лэнгфорд заставила свою лошадку проделать длинный путь. Остановив Бумеранга, он принялся всматриваться поверх голов толпы. Труды дня были завершены, труды года — тоже, и он вовсе не торопился домой, в свое бунгало. Почему бы и не поглазеть, что происходит…

На промытом только что прошедшим дождем небе сияло послеполуденное солнце. Мужчины зевали и потягивались. Смуглые ребятишки голышом шлепали по лужам. К реке плавно спускались женщины, придерживая свертки белья на головах. Вокруг ствола священного дерева пипал было сделано земляное возвышение, кое-как облицованное камнем, на котором и восседал святой. Мисс Лэнгфорд, взобравшись на край, рассматривала его в упор. Молодая, невысокая женщина была одета в строгий серый костюм, подчеркивающий ее хрупкость. На маленькой головке торчала жесткая черная шляпка. Тонкая рука с запястьем таким узким, что казалось, вот-вот переломится, сжимала хлыст. Девушка не сводила глаз с гуру. Родни заметил, что от напряжения у нее на лбу, как всегда, проступила глубокая складка. Вокруг переливались все цвета радуги, и только она оставалась по-английски холодной. В толпе он увидел несколько сипаев из своего полка — Тринадцатый стрелковый, Бенгальская туземная пехота. Он терпеливо ждал.

Святой сидел лицом к северу, совершенно прямо, скрестив под собой ноги и вяло свесив руки вдоль тела. На нем не было ничего, кроме грязной набедренной повязки, едва прикрывавшей бедра. С реки задувал свежий ветер и на коже святого поблескивали капли дождя. Он сосредоточенно дышал. Изможденное, застывшее лицо его жило собственной жизнью. Рассматривавшему его Родни казалось, что взгляд глубоко посаженных, широко распахнутых глаз устремлен в беспредельную даль. Он не замечал окружавшей его буйной зелени и бурой земли, обычных для равнин Центральной Индии. Для него не существовали ни сами равнины, ни далекие города там, на севере. Он искал нечто иное. И не находил. Быть может, в бледном пламени этих глаз отражались ледяные склоны и снежные иглы гималайских бастионов, и пели серебряные трубы в заброшенном монастыре?

Из задумчивости Родни вывел голос — резкий и неожиданно глубокий. Кэролайн Лэнгфорд медленно говорила святому на хинди:

— Люди говорят, что животные тебя понимают. Это так? Как ты это делаешь? Я хочу знать.

Родни приподнял бровь и посмотрел на нее с невольным уважением. Она приходилось кузиной жене одного из офицеров его полка и в Индию приехала погостить. Последние полгода ее не было в Бховани — ее пригласил к себе раджа Кишанпура.[1] Ей пришлось там изрядно потрудиться — ее хинди был на изумление хорош. Жена Родни, Джоанна, прожив в Индии шесть лет, знала двадцать слов, причем глаголы употребляла только в повелительном наклонении.

Мисс Лэнгфорд вскинула голову и заметила выражение его лица. Складка на ее лбу обозначилась еще сильнее. Она бросила:

— Добрый день, капитан Сэвидж.

Сипаи оглянулись и торопливо отдали честь — оба служили в его роте и он хорошо их знал. Он улыбнулся в ответ и еле заметно подмигнул, чтобы показать, что не одобряет неприличной навязчивости мисс-сахибы.

Под шатром ветвей в рассеянном свете мерцало тело святого. Дождевые капли пробили дорожки в покрывавшем его слое пепла и грязи: кое-где золотилась смуглая кожа, а кое-где отливали серебром пораженные проказой места. Лоб и руки блестели, как у статуи. Толпа молча ждала. Когда придет время, святой ответит, если захочет, и когда он ответит, белая женщина может пожалеть, что он не промолчал.

Молчаливое ожидание становилось все тягостнее. Родни хмуро рассматривал профиль девушки, на котором застыло выражение непреклонной решимости. Она выбрала самого непредсказуемого человека, чтобы изводить своими вопросами. На другом конце города жил йог. Он был погружен в медитацию и не нарушил бы своего молчания ради белой женщины — он не отвечал никому. Через Хребет постоянно бродили факиры, большей частью шарлатаны, голые и дерзкие. Они выпросили бы у нее рупию-другую и издевательски благословили взамен. Но этот старый прокаженный звался Серебряный гуру из Бховани. И на свой лад он был настоящим гуру — мудрецом и учителем. Он мог объяснить ей то, что знал, а мог осыпать двусмысленными похвалами и пригрозить вечным проклятием. С годами его нрав портился. И горожане, и сипаи относились к нему с опаской и гордо показывали приезжим как местную достопримечательность. Он пользовался широкой известностью и огромным влиянием среди индусов, во что бы они ни веровали. На восток до самой Патны и на север до Мирута все знали Серебряного гуру из Бховани. Родни отвел глаза от толпы. От ветхих, сложенных из кирпича и земли, городских стен к солнцу поднимался пар. На пологих речных берегах пестрели ярко одетые женщины, рылись в отбросах бродячие собаки, всплескивала рыба в реке. Родни взглянул на небо. Сквозь ветви проступали силуэты двух коршунов: на высоте в несколько тысяч футов они медленно описывали круги над городом и рекой. Среди трепещущих листьев пипала, нестройно посвистывая «свиш-свиш-свиш», скакала стайка пестрых миниветок.[2] Никаких других птиц он не заметил.

Серебряный гуру поднял руку и устремил взор на мисс Лэнгфорд. Посыпались алые с золотом искры — миниветки сорвались с дерева и улетели. Бумеранг топнул копытом и мотнул мордой. Звякнула уздечка. Кобыла мисс Лэнгфорд покрылась потом, задрожала и подалась назад, натянув поводья.

Хлопая крыльями и хрипло каркая, на край возвышения опустилась ворона. Она склонила набок голову с колючими карими глазками и подскочила поближе. За ней появились еще две, за ними еще три, и еще одна… У Родни мороз пробежал по коже. Он торопливо огляделся. С юго-запада на небе проступали черные точки. Они приближались, увеличивались, обретали очертания — к пипалу стремительно слетались вороны, слетались по четыре и и целыми стаями. Покуда было место, они теснились на возвышении рядом с Серебряным гуру, потом стали налезать друг на друга прямо у ног столпившихся людей. Они хлопали крыльями, молча разевали клювы, и глаза их горели омерзительной преданностью. Родни вдруг осознал — достаточно знака, и он, задыхаясь, будет отбиваться от отвратительных крыльев, и грязные клювы будут метить в его глаза. Под деревом завоняло падалью. Гуру хрипло рассмеялся и воздел отливающие серебром руки над воронами:

— Много вас собралось! И что, у каждой — душа усопшего властителя? У тебя?… И у тебя? А у какой душа того, кто еще утром правил на востоке? А?

Казалось, его голос разорвал невидимые путы. Неподвижно застывшие люди встрепенулись и, тяжело дыша, расталкивая друг друга, устремились прочь. Бумеранг ржал, и Родни, перегнувшись в седле, придерживал всхрапывающую кобылку мисс Лэнгфорд.

Сорвавшись, Родни рявкнул:

— Не валяйте дурака! В седло!

Побледневшая мисс Лэнгфорд молча скакала рядом с ним, и только когда они были вблизи военного городка, сказала:

— Не понимаю.

— Вы многого не понимаете!

Англичанке нечего совать нос в дела гуру и факиров, особенно если они отдают колдовством. Кроме того, он сорвался, и она должна была это заметить. Он ответил резко, намеренно грубо, но она и не думала сердиться. Она продолжала сосредоточенно хмуриться и снова заговорила уже на подъездной аллее Хаттон-Даннов — вскинула голову и заявила:

— Я узнаю, что все это значит.

Родни холодно поклонился и, оставшись в одиночестве, пустил коня рысью. Он ехал, низко опустив голову, так что подбородок упирался в грудь. Лужи на дороге отливали черным вороньим блеском. Он вздрогнул — он тоже ничего не понимал. Кажется, в сорок втором году на окраине Президентства старик Булстрод видел, как какой-то факир проделал что-то подобное. И вроде бы он говорил, что вороны слетаются, потому что чуют близящуюся беду. Он уже был под голыми ветвями золотого мохура[3] и сворачивал на подъездную аллею, когда из-за кустов выбежал смуглый карапуз, споткнулся, упал и расплакался. Родни рванул поводья, соскочил на дорогу и подхватил ребенка на руки. Это был самый младший сын садовника. Слезы текли по его личику вперемешку с тушью, которой были накрашены крепко зажмуренные веки.

Родни ласково сказал:

— Ох, герой! Неужели тебе уже расхотелось жить? Ну-ну, все прошло.

По аллее спешила жена садовника. Она забрала ребенка, застенчиво улыбнулась Родни, и тут же снова прикрыла лицо концом сари. Он бросил поводья на холку Бумеранга, шепнул: «В конюшню, парень», и медленно направился к дому.

В тени высоких деревьев растянулось низкое, квадратное, грязно-белое здание, окруженное колоннами. Веранда была вымощена красной плиткой. Спереди пологая лестница без перил вела к подъезду для карет, а сзади крытый проход соединял бунгало с отдельно стоящей кухней. Справа по аллее, неуверенно переставляя ножки бродил сын Родни, Робин, в голубом костюмчике и соломенной шляпе. Он покрикивал на полосатого котенка Арлекина, который, задрав хвост трубой, как сумасшедший носился под развесистым баньяном. Вдоль стены ковыляла вразвалку айя Моти, ковыряя в зубах хворостинкой, и ее белая одежда резко выделялась на фоне багровых бугенвилий, оплетавших колонны.

Все было, как всегда и он забыл про ворон. Площадка для карет за домом пустовала и он с облегчением тихо присвистнул. Значит, фабрика кружев и сплетен уже закончила работу.

Из глубины дома на переднюю веранду выбрался на ревматических ногах дворецкий Шер Дил, главнокомандующий армии слуг, и замер в величавом поклоне. Посыльный Лахман уже торопился принять шинель. Помощник повара, судомойка, водонос, прачка и мальчик, приставленный к собакам, курившие у конюшенной стены самокрутки из листьев, поднялись на ноги и склонились в приветствии, сложив руки для салама. Из кухни раздался крик повара: «Сахиб вернулся!». Склонившийся среди клумб со шпорником и розовой кларкией садовник выпрямился и застыл в раздумье. У двери в ванную сидел, положив рядом метлу и корзину, метельщик из касты неприкасаемых. Он встал и поклонился. Бультерьер Джуэл выглянул из-под косматого олеандра, дважды тявкнул, и снова погрузился в изучение интересного запаха.

Робин отбросил свою огромную шляпу, завопил «Папа! Папа!» и неверными шажками побежал через аллею. Его тут же попытались остановить. Айя пронзительно закричала:

— Баба! Топи пер лагао![4]

Ей вторил по-английски другой, почти столь же высокий голос:

— Робин! Сию же минуту надеть шляпу!

Родни подхватил сына, закинул его, визжащего от восторга, себе на плечо, и поднял голову. На крыльце стояла его жена, Джоанна. Солнце освещало капризно нахмуренное бело-розовое лицо. На синем платье сиял золотой медальон. Одной рукой она поправляла пышные золотистые кудри.

— Родни, будь любезен, надень на него шляпу, не то он загорит так, что не отличишь от ребенка прислуги.

Он опустил мальчика на землю, нахлобучил ему на голову шляпу, и поднялся на веранду. Джоанна сказала, подставляя ему щеку для поцелуя:

— Не важно, что солнце уже почти село. В саду он должен всегда быть в шляпе.

Она пошла через холл в гостиную.

Он пожал плечами и направился в спальню. Лахман следовал за ним по пятам. Родни, зевая, присел на край кровати. Лахман стянул с него темно-зеленый мундир, потом, опустившись на колени, стащил с ног сапоги со шпорами и зеленые брюки со штрипками, и подсунул домашние туфли. Со спинки стула свисала темно-бордовая бархатная куртка, на сиденье лежали брюки и, поверх них, шапка с султаном. Родни взглянул на часы: до обеда — час, через четыре часа надо переодеваться к балу. Времени, чтобы отдохнуть, достаточно. Лахман по частям собирал ему кальян. Шер Дил стоял в дверях и наблюдал за этой процедурой.

В гостиной Родни опустился в глубокое кресло. Ламповщик, он же ночной сторож, виновато, бочком пробираясь среди обилия мебели, зажигал керосиновые лампы. В камине горел огонь. Родни удовлетворенно вытянул ноги — огонь означал, что до начала жаркого сезона еще есть несколько недель. Он ощутил, насколько устал, и вдруг осознал, что до сих пор не сказал Джоанне ни слова, даже не спросил про ее гостей. Он жаждал покоя. Шер Дил уже принес бутылку бренди, и она стояла рядом, на столике. Он поколебался, глянул на жену и, стараясь производить как можно меньше шума, налил себе стакан, разбавил водой и выпил.

Джоанна, не отрывая глаз от пяльцев, спросила:

— Как прошел день, дорогой?

— Как обычно — строевая подготовка, ротные счета… — вот только…

Он бы предпочел не вспоминать о воронах.

Она спросила:

— Что «вот только»?

— Я уже возвращался домой, когда случилось какое-то странное происшествие…

Он стал рассказывать, стараясь передать ей охватившее его впечатление, и оно ожило снова.

— Конечно, отец и Карри Булстрод толковали и о более диковинных вещах… Но этого я не могу объяснить. А ты что думаешь?

— Как ты сказал — мисс Лэнгфорд была без перчаток, или без вуали, или без накидки?

— Что? Нет, то есть да, без них. Я спросил, что ты думаешь о Серебряном гуру и воронах.

— Ну, это какой-то фокус. С этой молодой особой следовало бы поговорить. Меня удивляет, что леди Изабелла этого до сих пор не сделала. Нельзя позволять ее кузине так унижать нас перед черномазыми.

— Джоанна, пожалуйста, постарайся запомнить — индусов надо называть по их роду и касте, в крайнем случае, если не знаешь, «туземцами».

Он разозлился — как всегда, когда об этом заходила речь, и сильнее стиснул стакан.

— Черт побери, пойми же наконец. Мы служим Компании всю жизнь, пока в состоянии это делать. Мы трудимся, мы развлекаемся, мы правим этой страной, пока нам позволяют это туземцы, прежде всего туземные солдаты, сипаи. Если ты презираешь их, даже не показывая этого, они чувствуют и оскорбляются…

— Не чертыхайся, будь любезен. Извини меня. Но, право, ты чересчур уж щекотлив. И не кажется ли тебе, что ты уже достаточно выпил?

Она смотрела на бутылку бренди и вид у нее был совсем не виноватый. Он неторопливо налил себе еще. Оба помолчали. Внезапно она оживилась:

— Подожди минутку. Я покажу тебе, в чем я буду на балу.

Она легко проскользнула среди мебели, несмотря на огромный кринолин, очертания которого словно пародировали очертания полной груди, и почти сразу же вернулась с платьем: атласный лиф с глубоким вырезом мерцает сквозь белый тюль, три больших волана на левом боку закреплены отделанными жемчугом петлями.

— Ну, и само собой кринолин, и я надену сережки с жемчугом, и ожерелье — то, тройное, с сапфировой подвеской, а в волосы обруч, я еще не решила, какой.

Родни мысленно прикинул — только на жемчуга ушло его пятимесячное жалованье. В Бенгальской туземной пехоте немного было капитанов, так наряжавших своих жен. Может, они их не любили. А может, черт побери, им хватало ума не тратить свои сбережения на утоление женского тщеславия. Соперничество все равно шло не на равных: у леди Изабель Хаттон-Данн было большое приданое, другие тоже располагали кое-какими средствами. Он задумчиво посмотрел на жену и отметил, что у нее на лице стали появляться морщинки — следы всегдашнего недовольства.

Она прикладывала платье то так, то этак. Он заставил себя улыбнуться:

— Миссис Сэвидж, сегодня вечером вы будете королевой бала.

— Прелесть, правда? Да, мистер Делламэн уже пригласил меня на три вальса, с твоего позволения, разумеется, но я знаю, что ты не станешь возражать. А леди Изабель — только на два.

По холлу простучали шажки, задребезжала дверная ручка, и в гостиную ворвался Робин в вышитой ночной рубашке. Длинные, очень светлые, почти белые кудряшки слиплись после ванны. Джоанна торопливо убрала бальное платье и, наклонившись, подставила ему щеку:

— Осторожней! Спокойной ночи, миленький! Беги, помолись и в кроватку.

Родни поцеловал сына, вдыхая свежий детский запах. Ребенок искал глазами, чего бы попросить, чтобы подольше остаться в гостиной.

— Хочу пить бэнди, пани![5] Вот!

Родни потрепал его за ухо.

— Ну нет, маленький пьянчужка! Немедленно спать!

Айя увела мальчика. Родни налил еще стакан. Мистер Делламэн… Делламэн Великий, комиссар округа, владыка над миллионами душ и главная цель всех женских интриг. На его обеденный сервиз смотрели, как на Святой Грааль. Это сравнение доставило Родни злое удовольствие. Как и все мужчины в Бховани, он недолюбливал Делламэна, и, как и все, не мог сказать почему.

Джоанна, не переставая болтать, снова склонилась над пяльцами:

— Я слыхала, Виктория де Форрест собирается быть в бордовом. Это просто неприлично!.. Миссис Камминг клянется, что видела, как вчера — в три часа дня! — у манежа Шестьдесят второго капитан Хедж держал Викторию за руку. Она уверяет, он прямо-таки гладил ее руку. Он такой необузданный, а она совсем созрела. Какая жалость, что ее отец не женится второй раз — это пошло бы ей на пользу…

Родни сонно кивал; мысли катились по привычной колее. В следующую пятницу — парад… Куда, Господи ты Боже мой, сипай Мангларам мог задевать свой штык?… Когда же полк получит из Дум-Дума винтовки нового образца?… понадобятся новые патроны… новая строевая подготовка…

Он задремал. Высокий мужчина лет тридцати, черноусый, с глубоко посаженными глазами. Мускулы на правой руке напряглись — с такой силой он сжимал подлокотник кресла; левая рука вяло свисала. Лицо поражало тем же сочетанием покоя и порыва: волевой подбородок и чувствительный рот, прямые черные волосы и нос с горбинкой. Пламя камина придавало дочерна загорелой коже бронзовый оттенок и скрадывало морщинки в уголках глаз. Огонь затрещал, и тут же мужчина открыл голубые глаза, холодные и настороженные. Все было тихо. В гостиной бесшумно горел камин. Глаза потускнели, краешки рта дернулись вниз. Теперь через Хребет путешествовали только деревенские жители да бродяги. Исчезли князья, не стало охотников и никуда не скакали гонцы с опасными поручениями. Шел последний день 1856 года. В Индии царил безмятежный мир. Моголы ушли, Клайв давно умер. Родни снова задремал.

гл. 2

Она сидела в коляске напротив него закутанным ворохом жемчуга и золота, и ее необъятные юбки заполняли все сиденье. На фоне ночного неба покачивалась голова кучера. Запряженная в коляску кобыла всхрапывала — ночной воздух холодил ей ноздри. Во влажном тумане около караульной Восемьдесят восьмого полка Бенгальской туземной пехоты мерцали лампы. Вдоль здания медленно прохаживались часовые. Красные мундиры и смуглые лица почти не просматривались сквозь туман, зато резко проступали белые поясные ремни, обшлага и воротники. Напротив неясно вырисовывались на фоне звезд громады суда и тюрьмы. В сотне ярдов от них поблескивали огни в темной груде комиссарского бунгало, и желтые дорожки ложились на траву и кусты окружавшего его сада. В тени каменных ворот стояли, опершись на пики, два сторожа.

Колин, упряжная кобыла, равнодушно трусила мимо всех этих символов величия Достопочтенной Ост-Индской Компании. Родни родился и жил в ее владениях, но все равно у него захватывало дух, когда он думал о том, какой власти сумели добиться английские купцы, сделавшиеся владыками владык. Двести сорок восемь лет назад их посланник явился в Агру и смиренно молил Великого Могола о разрешении построить торговую факторию на берегу моря. Сто лет назад они угодничеством добивались милости правителя Ауда. А теперь, благодаря удаче и напористости, храбрости и неусыпному коварству, они так расширили свои владения, что одно только Бенгальское Президентство тянулось на семнадцать сотен миль от Бирмы до Афганистана, и на семь сотен миль от Гималаев до Нербудды.

Два остальных Президентства, Бомбейское и Мадрасское, поглотили остальную часть Индии. Наследнику Моголов выплачивали пенсию, правителю Ауда больше нечем было править.[6] Карту Индии заливал алый английский цвет, и лишь изредка попадались пятнышки желтого, обозначавшие туземные княжества. С позволения англичан эти княжества решали свои дела сами, но им запрещалось заключать союзы как между собой, так и с иноземными державами.

Компания превратилась в причудливую смесь торгового дома и правительственного учреждения. Она подчинялась английскому правительству в Лондоне. Она торговала и заключала договоры. Она чеканила монету, издавала законы, собирала налоги и судила как гражданские, так и уголовные дела. Она поддерживала гражданский мир — и вела войны от Китая до Персии. Главный ее представитель в Индии, генерал-губернатор, напрямую и почти неограниченно правил ста миллионами подданных, и вдобавок косвенно распоряжался миллионами жизней в туземных княжествах. Стоило генерал-губернатору заговорить, и самая большая наемная армия в мире выступала, чтобы добиться повиновения его воле.

На самом деле генерал-губернатору подчинялось три армии — каждое Президентство имело свою собственную. Всего в них числилось 38000 английских и 348000 туземных солдат и 524 полевых орудия.[7] В полках, созданных Достопочтенной Ост-индской Компании и состоявших на ее службе, служили туземные солдаты, сипаи, под командованием английских офицеров. Компания содержала в каждом Президентстве и чисто английские полки, но большинство белых солдат в Индии служили не Компании, а Короне — в полках, состоявших на королевской службе. Английское правительство на время сдавало такие полки в наем Компании, обычно, когда они направлялись в другие заморские колониальные владения.

Родни невесело улыбнулся. Колин и сама была символом — деревенская упряжная кобыла, безмятежно трусящая по дороге, в незапамятные времена проложенной индийскими рабами и отремонтированной и поддерживаемой в хорошем состоянии английскими инженерами. Беззаботно стучали копыта — тук-тук, тук-тук — для Колин не существовало призраков Моголов, охотников в парче, маратхских всадников,[8] не существовало веков грабежей и разрухи, что пронеслись над этой дорогой. Впрочем, теперь всюду царило спокойствие — страна была замирена сильной рукой. На запад от Калькутты укладывали железную дорогу, на просяных полях вставали телеграфные столбы, реки перекрывались дамбами.

Как странно — можно ненавидеть изгнание, и любить страну, в которую изгнан. В жилах его текла чистейшая английская кровь. Не поколения ли Сэвиджей, трудившихся и любивших в изгнании, передали ему это чувство Индии? Где-то на севере, за далекими морями лежала Англия… Он поглядел на мерцающие звезды и вздохнул.

Джоанна спросила:

— В чем дело? Ты что, забыл что-то дома?

— Да нет. Просто вспомнилось, как хрустел под ногами снег, когда матушка везла меня в Чартерхаус[9] после первых рождественских каникул. А потом в Аддискомбе[10]… Звезды в Англии мерцают каким-то морозным светом. Здесь не так. Хотел бы я — хотел бы я заработать много денег и немедленно выйти в отставку — а, может быть, и нет. Не знаю.

Она положила руку ему на запястье.

— Родни, почему бы тебе ни перейти на гражданскую службу? Мистер Делламэн мог бы дать тебе рекомендацию, хотя ты не очень-то с ним любезен. Или перевестись в штаб? Им гораздо больше платят.

— Возможно.

Так, чтобы она могла иметь больший вес в англо-индийском обществе. Ее никакими силами нельзя было бы заставить отказаться от этой жизни, чтобы стать в Англии обычным ничтожеством из среднего класса. Сам он не хотел расставаться с полком и сипаями. Год за годом он дожидался, чтобы для него нашлось великое дело. У его отца такое дело было. Мало кто в Англии слыхал о том, как была искоренена секта тугов — религиозных убийц и грабителей. Но те десять тысяч путешественников, которые до появления Вильяма Сэвиджа каждый год бесследно исчезали на дорогах, теперь благополучно возвращались домой. Быть может, и на его долю выпадет нечто подобное, нечто столь же нужное.

Коляска свернула на поворот к Клубу, и он выпрямился на краю сиденья, потирая руки в белых перчатках, чтобы согреть их. С веранды свисали китайские фонарики, а сквозь закрытые окна слышалась ритмичные звуки струнного оркестра.

Он мягко повторил:

— Возможно, когда-нибудь. Но сегодня будем танцевать по случаю нового, пятьдесят седьмого года. Это будет двадцатый год царствования Королевы, шестьдесят девятый год от основания моего полка и двести сорок восьмой год от основания Компании.

Они вошли в главный холл. Он надышался ночными испарениями земли, так что едва не задохнулся от запахов цветов и духов, а рассеянный свет резал ему глаза. На столы были водружены горшки с цветами, на выкрашенных розовым стенах висели разноцветные бумажные гирлянды, и холл на время приобрел жизнерадостный вид. Кто-то зашил дыру на полотне потолка, сквозь которую в пятьдесят пятом году во время муссона провалилась крыса. Он повесил шинель и кивер, подергал высокий воротник и расправил складки мундира на спине. Расслабившись, он медленно пошел сквозь комнату для отдыха в бальный зал.

Англичане теснились среди расставленных в беспорядке диванов и кресел. Между ними бесшумно скользили с подносами слуги-индусы в белых одеждах с алыми кушаками. Просторные одеяния колыхались на ходу. В бальном зале нанятый в Бомбее оркестр из Гоа, восседая на двухфутовом помосте, с энтузиазмом исполнял чужеземную музыку. Пол подрагивал под ногами танцоров, и Родни стал отбивать такт ногами. Лицо его сморщилось от удовольствия, глаза заблестели. Зачарованный гулом голосов и движущимися переливами цветов, он смотрел, как серо-серебристые волны офицеров Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии бьются об алые с белым корабли Восемьдесят восьмого полка и расплескиваются на черных с серебром утесах его собственного, Тринадцатого.

Женщины плыли, как клочья пены — а Виктория де Форрест смотрелась бордовым анемоном. Она действительно выглядела… созревшей. И танцевала с Эдди Хеджем, красавцем со светлыми кудрями и жестким ртом, которому наплевать было на все на свете, кроме собственного удовольствия. Неужели намеки Джоанны имели под собой почву?

Джоанна как раз подходила к нему. Когда она оказалась рядом, перед ними возник юноша в мундире шестидесятого полка. Постучав бальной книжечкой по аксельбантам на мундире Родни, он жизнерадостно воскликнул:

— Номер пятый — моя очередь, сэр!

Родни ухмыльнулся. Корнет Уолтер Перси Мервульо, по прозвищу Джулио, происходивший из семьи, которая уже три поколения как осела в Англии, думал как англичанин, но жестикулировал, как сицилиец.

Родни сказал:

— Погоди минутку, Джулио. Как насчет того, чтобы в будущий четверг пострелять бекасов — на той неделе?

Смуглое лицо озарилось внезапным оживлением. Джоанна сделала очаровательную гримаску и обмахнулась веером.

— Конечно, клянусь Юпитером! В три утра у вас в бунгало, так, сэр? И могу я потом остаться к обеду, миссис Сэвидж? Капитан Сэвидж собирался помочь мне с планом тигровой охоты на будущий холодный сезон.

Он повернулся к Родни:

— Если взять двустволку шестнадцатого калибра с двадцати шестидюймовыми стволами…

Родни, смеясь, перебил его:

— Помилуй, Джулио — у нас еще одиннадцать месяцев в запасе! Охота может подождать. Джоанна — нет.

Улыбаясь, он смотрел, как они удаляются. Обернувшись, он обнаружил прямо за спиной стройную пятнадцатилетнюю девочку. Она смотрела на танцующих карими, подчеркнуто сонными глазами, делая вид, что не замечает его. Родни взял ее за косичку и ласково потянул.

— Привет, Рэйчел!

Она вполне правдоподобно вздрогнула и тяжело вздохнула.

— Бог мой, какая скука! Матушка в комнате для отдыха трещит без умолку с этим ужасным тупицей, капитаном Госсом, а батюшка в баре — цитирует Библию, чтобы доказать, что танцевать грешно — его уже в холле слышно — и опять перебрал лишку.

Родни еще раз потянул ее за косичку и сказал:

— А когда приезжает твой старший брат?

— Вильям? Через несколько месяцев — и он будет прапорщиком в восемьдесят восьмом полку, нашем полку! Разве не здорово! Он такой красивый!

Родни слушал и в сотый раз дивился, какой божок порезвился при зачатии Рэйчел. Добрый, тупой Том Майерз «Еще бутылочку», устраивавший пьяные сражения с порождениями ада, и моливший Бога, грозного Бога-Отца, обратить на него взор и покарать ударом молнии, чтобы все эти дураки и циники узрели, какая мерзость пьянство в Его глазах; «Матушка» Майерз, уже двадцать лет как офицерская жена и все еще во всех мыслях и поступках дочка фермера из Сассекса — и родившаяся от их союза смуглая фея с необузданным воображением.

Ему захотелось рассмеяться, но, заглянув в глаза девочки, он удержался и пошел прочь.

Джоанна договорилась, что они присоединятся к Хаттон-Даннам. Он стал медленно пробираться сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться словечком, и раскланиваясь направо и налево. Он заметил растянувшегося в кресле Джеффри Хаттонн-Данна, и рядом с ним — леди Изабель и, само собой, эту девицу, ее кузину Лэнгфорд. Когда они сидели бок о бок на диване, семейное сходство просто бросалось в глаза — одинаковые серые глаза, похожие черты лица, такая же бледная кожа. Но Изабель была крупнее, лицо ее — шире, и вместо напряженного выражения на нем была написана спокойная уверенность в себе. Родни очень нравилась Изабель. Он увидел, что она заманила в кампанию Алана Торранза, чтобы он сопровождал Кэролайн, и что у юноши был не слишком довольный вид.

Пока он здоровался с ними, оркестр перестал играть. Появилась Джоанна и опустилась на свое место. Стук и звон в комнате для отдыха усилились и Джеффри разлил всем шампанское.

Алан Торранз провел рукой по гладко зачесанным волосам.

— Мисс Лэнгфорд читала нам… рассказывала нам о воронах Серебряного гуру. Спрашивала, как это возможно и что это значит. Будь я проклят, если знаю. А вы?

Родни пожал плечами. Почему бы не позабыть о воронах хотя бы на эту ночь? В эту ночь, если все они как следуют постараются и сделают вид, что им прислуживают английские лакеи, им удастся унестись из Индии душой — они превратятся в друзей и соседей, встретившихся в английском деревенском доме.

Чтобы переменить тему, Джоанна обронила какое-то замечание об оркестре, но Кэролайн Лэнгфорд перебила ее, как будто в столь ответственный момент были недопустимы такие мелкие разговоры. Она наклонилась вперед, постукивая по столу веером.

— Я объясню вам, почему я должна это выяснить. Прожив полгода в туземном княжестве, в Кишанпуре, я пришла к выводу, что мы, англичане, существуем только на поверхности Индии. Вам известно, что я давала рани уроки хороших манер и английского? Я встречалась и со старым раджой и заставила его отнестись ко мне серьезно.

Она вздернула подбородок и крепче сжала губы:

— Хотя он и пытался отделаться от меня пустяками, которыми, по мнению мужчин, должны довольствоваться женщины. Я думала, что раджи, эти утопающие в роскоши самодержцы, еще меньше соприкасаются с простым народом, чем мы. Но это не так. Если его людей что-то тревожит, раджа чувствует это. Я думаю, что вороны, и то, что сказал при этом Серебряный гуру, встревожили всех, кто был под деревом — и поэтому они должны встревожить и нас, раз уж считается, что мы не только правим индийцами, но и желаем им добра.

Джоанне все это наскучило и она сказала:

— Послушайте, мисс Лэнгфорд, вы, похоже, стали настоящей туземкой. Как обыкновенно говорит мой муж, нам все равно не разобраться во всех этих туземных суевериях — не так ли, дорогой?

Родни почувствовал себя неловко — его заманили в ловушку: он вовсе не это имел в виду, когда говорил, как он частенько делал, что есть в Индии вещи, которые понять невозможно. Он пробормотал:

— Не совсем так… главное — соблюдать меру…

Он заколебался, но тут Джеффри поднялся на ноги:

— Вот именно — меру… Если беспокоиться по поводу всех странных происшествий, что здесь случаются, то когда мы будем объезжать наших лошадей?… О, оркестр заиграл снова — пойдем, Изабель?

Леди Изабель тяжело оперлась на ручку дивана и поднялась на ноги. На ходу она сильно хромала — левая нога с лязгом опускалась на пол и под юбкой четко вырисовывался инвалидный башмак. Кто-то пригласил Джоанну, а Торранз ускользнул под шумок.

Родни даже не заметил, как они ушли — он смотрел на Кэролайн Лэнгфорд, которая, в свою очередь, не сводила глаз со своей кузины. Лицо ее внезапно смягчилось, губы разжались. Родни тихо сказал:

— Чудесная женщина.

Девушка шевельнула ногами, как будто ее сердило, что у нее с ними все в порядке. Она сказала, наполовину про себя:

— Такое неуклюжее тело — и такое спокойное лицо.

Она повернулась к нему:

— Хотела бы я быть на ее месте!

Слова вырвались у нее невольно, и она тут же остановилась.

Родни, смутившись, стал подниматься, чтобы пригласить ее на танец. В углах полных губ снова появились жесткие линии.

— Садитесь, сэр. Я освобождаю вас от вашего тягостного долга. И не трудитесь извиняться за легкомыслие Джеффри — ему следовало бы быть поэтом, и он человек осторожный. Скажите мне, далеко ли отсюда ближайшее английское поселение?

Резкая перемена темы свидетельствовала, что она опять принялась за свои бесстрастные инквизиторские расспросы. Он не собирался долго играть в эту игру, во всяком случае, не сегодняшней ночью, и небрежно ответил:

— Агра в ста тридцати милях к северу, Гондвара — в сто сорока к югу. На западе и востоке ничего нет — только бесконечные расстояния по непроезжим дорогам и туземные княжества: на востоке — Кишанпур, там вы уже побывали, а на западе — Лалкот. Сообщение проходит здесь в основном с севера на юг, по руслам рек.

— Так что, хотя Индия и принадлежит вам, вы живете в военном городке в Бховани как в крохотной комнатенке, а следующая английская комнатка находится где-то в другом конце дворца?

Он с любопытством посмотрел на нее. Мысль странная, но невольно она заставила его задуматься. После паузы он сказал:

— Думаю, в каком-то смысле вы правы. Но, знаете, мы бываем и в других комнатах, индийских. Штатские — судьи, сборщики налогов, другие чиновники — они добираются до любой деревни. А во главе всего стоит комиссар. Вы знакомы с мистером Делламэном?

— Да, знакома. Но вы-то сами там бываете? А ваша жена или другие дамы? И даже «штатские», как вы выражаетесь — они ведь только навещают индийские комнаты, но не живут в них.

— Мисс Лэнгфорд, они делают все, что в их силах. Все мы это делаем. Но, чтобы чувствовать Индию как ваши кишанпурские друзья, надо самому стать индийцем, утратить один набор качеств и приобрести другой. Как представители своей расы мы на это неспособны. А дамы… англичанкам приходится соблюдать сугубую осторожность. Индийские обычаи сильно отличны от наших и нам не нужны лишние недоразумения.

Он старался не смотреть ей в глаза.

— А что касается нас, офицеров, мы знаем сипаев, что означает, что мы знаем все слои и касты, из которых они вербуются. Бенгальские сипаи — это соль земли, самые чудесные люди, с которыми может выпасть честь познакомиться, хотя, надо думать, и в других Президентствах попадаются столь же славные парни…

Он осекся и внимательно посмотрел на нее. Ну вот, опять… Опять он увлекся и дал возможность этим проклятым приезжим и офицерам Короны насмехаться над энтузиазмом англо-индийцев и острить насчет «верных черномазых» и их «собачьей преданности».

Однако на лице ее отражался интерес и, хотя она задала неизбежный вопрос, но задала его, чтобы получить ответ, а не сказать снисходительную колкость. Кроме того, вопрос прозвучал так, как будто ее интересовало его личное отношение:

— Вы любите их, не так ли?

Он поколебался, вдумываясь в свои чувства глубже, чем когда-либо до этого.

— Люблю? Это сильно сказано. Есть тут человек, который их любит — полковник Булстрод, как это не странно. Он любит их, как отец может любить кучку полоумных сыновей. Большинство просто отдают все, что у них есть, и ничего не требуют взамен. Само собой, кое-чего мы друг о друге не знаем — но все ли вам известно про своего отца или леди Изабель, вашу кузину? Все ли вам надо и хочется знать? Главное — доверие, а мы доверяем друг другу, мы — офицеры и сипаи, доверяем полностью и безусловно.

Пока он говорил, ее лицо снова смягчилось. Она сказала мягким глубоким голосом:

— Кажется, я понимаю. А вы никогда не боялись, что что-то может развести вас с сипаями в разные стороны — религия, скажем, или политика?

Чтобы ответить, ему пришлось повысить голос и нагнуться в ней, потому что вокруг гремела полька и смеялись люди.

— Трудно представить себе что-то настолько важное, чтобы нам не достало веры — верности, доверия, назовите это как хотите, — открыто обсудить это. Напомню вам, что каждый туземный солдат пошел на службу добровольно. Веками туземцы были игрушками в руках порочных раджей. Больше такого не будет. Пожалуй, впервые за всю историю Индии они живут в мире. Подумайте, что это значит для человека, которому требуются все его жизненные силы, чтобы добыть пропитание из этой почвы.

— Неужели это все, что им нужно? — быстро перебила его девушка. — Разве они не хотят управлять собой сами?

— Может быть, если бы это было возможно. Но прежде всего они нуждаются в мире и защите — а это значит в сильной власти, — и мы даем им все это.

Он наполнил свой стакан и продолжал:

— Поэтому мы имеем право на власть — но иногда мне становится стыдно. Возьмите наш округ — Бховани. Когда-то он был частью Кишанпурского княжества, как вы, вероятно, слышали, когда гостили там. Мы принудили раджу сдать нам его в бессрочную аренду, но никакого права на него у нас на самом деле нет. Между тем и деревенские жители, и туземцы низших каст ни за что бы ни хотели вернуться под владычество Кишанпура…

Девушка смотрела куда-то поверх его плеча; он остановился и повернул голову. Танцоры уже вернулись, и Джоанна стояла у его кресла, поджав пухлые губы. Его лицо было слишком близко к лицу Кэролайн Лэнгфорд. Он вскочил на ноги.

— Джоанна, следующий танец мой.

— Погоди, я посмотрю… Я не могу, Родни. Меня только что ангажировал майор де Форрест.

— Ничего, подождет. Пойдем.

Она пошла с ним с явным удовольствием, щеголяя своим счастьем — и своим правом собственности. Кэролайн Лэнгфорд разговаривала с Аланом Торранзом и даже не взглянула на нее. Родни почувствовал, как походка его жены утратила некую долю своей легкости.

Он вывел ее в круг, отбросил все мысли, и погрузился в ритм танца. Он был немного пьян, но в этом только отчасти были виноваты бренди и шампанское… Деревенские жители жили в мире, и это было хорошо и правильно — но величие, покрывшееся пылью, но умолкнувшие трубы!

Танец кончился, и он потребовал, чтобы Джоанна отдала ему еще один. Танцуя, он чувствовал, как все сильнее напрягается ее тело, видел, как около губ появляются крошечные складки недовольства — ей хотелось, чтобы он вел себя более сдержанно. О Господи, ну не может он хранить благоразумие каждое мгновение своей жизни — он сделан из другого теста!

Но искра уже погасла, и, отведя Джоанну назад к столу, он начал танцевать обязательные танцы, которыми была заполнена его бальная книжка. Миссис Кавершем, миссис Булстрод, Дотти ван Стингаард, Виктория де Форрест — и Кэролайн Лэнгфорд. Она вальсировала на изумление хорошо, легко и уверенно, и притом, о чем-то, как обычно, глубоко задумавшись, не болтала пустяков. Кружась в вальсе, он подумал, что неплохо бы продолжить с ней разговор. Дурнушка, конечно, но она его заинтересовала.

Он заметил, что на ней было платье, очень похожее на платье Джоанны — белый тюль, но гораздо меньше жемчуга. Это только ухудшало положение. Почему женщины так внезапно проникаются друг к другу неприязнью? И почему все так на него уставились? Он не настолько пьян — да нет, его партнерша тоже смотрела поверх его плеча через бальную залу и комнату для отдыха в главный холл.

В открытых дверях стоял худощавый смуглый индус. Его роскошные одежды были покрыты пятнами грязи. Клубный дворецкий и два лакея уже направлялись к нему, чтобы выпроводить вон. В комнату для отдыха проник порыв свежего ветра, и музыку заглушил хриплый рев полковника Булстрода:

— Эй, там, закройте дверь!

Дворецкий захлопнул двери. Кружась в танце, Родни не мог ничего толком разобрать, но мисс Лэнгфорд внезапно сказала:

— Это же деван[11] Кишанпура! Что он здесь делает? И что делают с ним?

— Слуги заставляют его снять верхнюю обувь.

— Но это же премьер-министр и главнокомандующий целого княжества! Они не имеют права так с ним обращаться!

— Разве? Их-то он может заставить пресмыкаться перед собой, но сейчас они выполняют наш приказ. Он похож на забрызганного грязью павлина, вам не кажется? Его проведут через биллиардную. Скоро мы все и так узнаем. Довольно об этом — вы и вправду великолепно танцуете.

Он видел, что она встревожена, но больше она об этом не произнесла ни слова. Гул голосов снова усилился, а оркестр и не прекращал играть. Происшествие почти никак не сказалось на танцах — бал в канун Нового года в Бхованийском клубе был слишком важной церемонией, и изгнанники намеревались сыграть свои роли до конца.

Пятнадцать минут спустя, танцуя с Рэйчел Маейрз, он заметил, как в комнате для отдыха слуга склонился над креслом полковника Булстрода. Полковник поднял с кресла все свои двадцать стоунов веса,[12] осушил стакан бренди, облизнул его края языком и удалился вразвалку. Родни смотрел, как тот же самый слуга разыскивал майора де Форреста, смотрел, как он прошел в бальный зал и стал пробираться среди танцующих. Добравшись до Родни, слуга зашептал: «Поклон от комиссара-сахиба, и не были бы вы так любезны пройти в биллиардную?»

Родни ничуть не удивился — к этому моменту он вспомнил, что его рота на этой неделе дежурная. Он извинился, отвел Рэйчел к матери и выскользнул из зала.

гл. 3

Шесть человек столпились в тени у дальнего конца биллиардного стола. Мистер Делламэн, крупный мужчина лет за сорок, стоял лицом к двери. Он по поручению правительства управлял арендованной территорией Бховани, и поэтому неоспоримо был самым важным чиновником в комнате. Как будто полагая, что его превосходство нуждается в дополнительном подкреплении, он расположился в самом центре, приняв полную величавой напыщенности позу. Это был дородный мужчина с тяжелой челюстью и карими в крапинку глазами навыкате.

Полковник Булстрод оперился о биллиардный стол. Его обширные ягодицы, туго обтянутые голубыми брюками, выпирали над бортиком. Командовавший Шестидесятым полком Бенгальской иррегулярной кавалерии майор Суизин де Форрест, восседавший на высокой, обитой кожей банкетке для зрителей, взирал на всех, как покойник, скончавшийся от малярии. На банкетке пониже устроился белокурый и симпатичный Джеральд Пекхэм, майор штаба, державший на коленях раскрытый штабной блокнот. Немного поодаль, склонив набок узкую голову и нервно перебирая пальцами галуны на мундире, стоял командир Родни — Юстас Кавершем.

Шестым был тот, в ком мисс Лэнгфорд узнала девана Кишанпура. Он торопливо повернулся лицом к отворившейся двери, и Родни увидел, что смуглая кожа испещрена оспинками. Широко посаженные глаза изучали его с пристальным вниманием, вызвавшем в сознании Родни представление о нраве порывистом и неуравновешенном. Бурая грязь и струи дождя испортили лимонно-желтый кафтан и белые шаровары. На пальцах руки, поигрывавшей рукоятью сабли в унизанных драгоценными камнями ножнах, блестели кольца. В правой руке он держал башмаки. На голове у него была жесткая черная фетровая шляпа с широкими полями, сплющенная, как парус у дау[13] — один край вниз, другой вверх, и украшенная жемчугом и алмазами.

Кавершем всмотрелся в дверной проем.

— Это вы, Сэвидж? Ваша рота, кажется, дежурит по гарнизону?

— Так точно, сэр.

— Тогда присядьте и послушайте.

Мистер Делламэн ухватился пухлыми руками за отвороты фрака, и звучным, богатым оттенками голосом призвал всех к вниманию.

— Я буду краток, джентльмены. До меня дошло известие, что Его Высочество раджа Кишанпура был сегодня убит. Его выбросили с внутренней стены крепости во двор, и он тут же скончался.

Родни поглядел по сторонам, но все слушали с бесстрастными лицами.

— Как оказалось, существовал дворцовый заговор с целью свергнуть как раджу, так и его единственного законного наследника, сейчас пребывающего во младенчестве, и возвести на престол другого, старшего сына от наложницы — хотя ума не приложу, как заговорщики намеревались убедить генерал-губернатора признать его. Здесь присутствует Его Светлость Шиварао Бхолкар, деван Кишанпура, преданный слуга и верный друг покойного раджи. Он лично доставил мне это прискорбное известие.

Деван облизнул губы и отвесил неуверенный поклон, как будто сомневаясь, правильно ли он понял английскую речь. Булстрод, посасывая пустую трубку, спросил:

— Когда произошло убийство, комиссар?

— Около трех часов дня.

Родни быстро прикинул в уме. Кишанпур лежал в сорока семи милях к востоку, на противоположном берегу Кишана. Вестнику надо было пересечь реку и к тому же проделать часть пути после захода солнца. Вряд ли он отправился в путь сразу после убийства. Родни вытащил часы — скоро полночь. Неплохо!

Мистер Делламэн тем временем продолжал:

— К счастью, Ее Высочеству рани удалось схватить убийц на месте преступления и тем самым спасти своего малолетнего сына и наследника. После чего она приняла — э… — решительные меры. Она приказала, не медля, удавить зачинщиков — тридцать пять человек, кажется. Вы говорили, их было тридцать пять, деван?

— Тридцать пять мужчин, сахиб, и три женщины.

Булстрод в свою очередь извлек из жилета тяжелые часы луковицу и открыл крышку. Он пробурчал:

— М-м-м, чистая работа. И концов не сыскать.

На мгновение темные, как сливы, глаза девана вспыхнули. Родни скорее почувствовал, чем услышал глухие звуки: забренчали лампы на цепях, задребезжали окна. Полночь. В бальном зале все, взявшись за руки, запели «За дружбу старую до дна…», отбивая ритм ногами. Он взглянул на Юстаса Кавершема — тот побледнел. Каждый год, по традиции, Кавершем давал себя уговорить пропеть первый куплет соло. Теперь самый важный для него момент в году был упущен, и все полоскания горла оказались ни к чему — придется ему дожидаться следующего, 1858 года.

Комиссар искоса предостерегающе взглянул на Булстрода.

— Три женщины, Ваша Светлость? Весьма прискорбно — но мы не можем подходить к событиям со своей собственной меркой, не так ли, джентльмены?

Склонив голову и поглаживая рукой подбородок, он принялся расхаживать по комнате. Булстрод не спускал с него проницательного взгляда. Маленькие глазки полковника, похожие на голубые камешки, прятались в складках жира, а в рыжей с проседью буйной бороде притаилась легкая усмешка. Деван дергал себя за ус.

Наконец, мистер Делламэн остановился и подвел итог своим размышлениям.

— Мой прямой долг — действовать в соответствии с договором девятого года. Мы обязаны поддерживать в Кишанпуре спокойствие, пока не проведем расследование, не признаем нового раджу, и не убедимся, что он надежно сидит на престоле. Армия замешана в заговоре, деван?

— Кое-кто. Я доверяю только личной охране.

— Понятно. Полковник, сколько на ваш взгляд, потребуется войск? Я сам собираюсь в Кишанпур, так что мы должны быть достаточно сильны, чтобы избежать каких-либо … э-э… непредвиденных осложнений.

Булстрод вынул трубку изо рта.

— Княжество-то крохотное. Роты пехотинцев и кавалерийского эскадрона за глаза хватит. Я отправлю в Гондвару посыльного — попрошу генерала поднять по тревоге кое-какую артиллерию. Кишанпуру запрещено иметь пушки со снарядами весом больше шести фунтов, так? Батареи двенадцатифунтовых пушек довольно, чтобы разделаться с ними, если дело дойдет до драки.

Делламэн погладил подбородок.

— Мне кажется, полковник, что бригадный генерал Джоунз распорядился бы послать побольше сил.

Булстрод нахмурился:

— Джоунз труслив, как заяц, к тому же состоит на королевской службе, и не черта не разбирается в индийских делах! Я здесь уже тридцать девять лет, и можете мне поверить — две сотни сипаев Компании без всякого труда справятся с толпой оборванцев, именуемой армией раджи. Де Форрест, немедленно отправляйте своих людей — эскадрон Мервульо, так? Отлично. А вы, Кавершем, наверное, пошлете Сэвиджа? Ну и хорошо. Если он выступит на рассвете, то на следующий день будет на месте. Сэвидж, все подробности обговори с Джулио сами. Когда прибудешь в Кишанпур, возьмешь командование на себя. Все ясно? Еще вопросы есть, комиссар? Пошли ужинать — нас ждет утка под соусом карри.

Не дожидаясь ответа, он приподнялся со стола и вразвалку удалился из комнаты. Мистер Делламэн уставился ему вслед. Лицо комиссара покрылось пятнами — то ли от стыда, то ли от гнева. Остальные офицеры поколебались, переступая с ноги на ногу, затем последовали за полковником, оставив Делламэна наедине с деваном.

Родни тоже вышел и отправился делать необходимые приготовления. Приказ был ясен: сотня кавалеристов из Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии — эскадрон Джулио Мервульо — отправится в Кишанпур как можно быстрее, на случай, если потребуется немедленное вмешательство. Он сам выступит вслед за ними с ротой пехотинцев Тринадцатого полка и по прибытии в Кишанпур возьмет на себя общее командование.

Он принялся разыскивать Джулио и обнаружил его в уголке бара. Тот выслушивал сухие указания де Форреста, время от времени с жаром кивая головой и явно будучи в состоянии сильного возбуждения. Когда майор закончил, Родни обговорил с Джулио все подробности будущей встречи, размеры запасов провизии, багажа и амуниции, и вернулся в комнату для отдыха.

Ужин почти подошел к концу, и в бальном зале музыканты уже рассаживались по местам. Стоило Родни сесть, как Торранз принялся за расспросы. Остальные мужчины, покинув свои кампании, столпились вокруг, чтобы послушать новости. Не успел он пересказать всю историю, как заиграл оркестр, и через несколько секунд слушатели разошлись. Джеффри, Изабель, Джоанна и Торранз заговорили о чем-то другом. Мисс Лэнгфорд изучала потолок.

В биллиардной атмосфера была напряженной — на мгновение перед его глазами возник седой старик в пышных одеждах, летящий, раскинув руки и ноги, и переворачиваясь на лету, мимо бойниц в бурой крепостной стене. От Кишанпура исходило темное, кровавое возбуждение, поднимавшееся со дна воображения. Но теперь оно прошло — их с Джулио отправляли с рядовым поручением и никого это поручение не волновало. Его оживление улеглось — лучше вернуться домой и хоть немного поспать.

Кэролайн Лэнгфорд перевела взгляд на него.

— Мы же не арендовали весь Кишанпур. Так почему мы вмешиваемся?

Родни устало ответил:

— Мы — я имею в виду Компанию — не можем позволить, чтобы в княжествах шли, как это было раньше, постоянные кровавые междоусобицы из-за права наследования. Ни один раджа не может взойти на престол, пока мы не признаем его законным наследником княжества. Кроме того, многим княжествам — и Кишанпуру в их числе — запрещено держать большую армию. Это опасно. Ну, а раз раджа не может защитить себя сам, нам приходится это делать за него — вот и все.

Торранз подавил зевок и, насмешливо приподняв бровь, обменялся с Джоанной взглядом. Но мисс Лэнгфорд все еще была недовольна. Нахмурившись, она посмотрела на Родни:

— Я не верю ни единому слову девана. Человек, которого они обвинили в убийстве — старший сын — был безобиден, как овца и до смерти боялся рани. А теперь рани вместе с деваном казнили его — и с ним, я думаю, всех его собутыльников. Нам известно только то, что утверждает рани. Старый раджа был особенный человек, чем-то похожий на герцога Веллингтона. Он говорил, что раз уж его отец подписал с нами договор о дружбе, он будет соблюдать и букву, и дух этого договора, хотя и ненавидит нас. Человек он был тяжелый, преданный старинным обычаям и, с нашей точки зрения, жестокий — но при этом честный и прямой. Мне он нравился. Никогда бы не подумала, что найдется кто-то, способный убить его или хотя бы осмелиться на это, разве что…

Бледное серьезное личико, плотно сжатые губы — должно быть, вот также она стояла перед раджей, устраивая ему перекрестный допрос и оспаривая его возражения. Глядя на нее, Родни пытался вообразить, что мог чувствовать угрюмый старик, восточный князь до мозга костей, столкнувшись с этой, в равной мере беспримесной, разновидностью английской женщины. Он нарисовал себе их первую официальную встречу: она обрушивает на него гору вопросов, он пытается отделаться от нее пустыми любезностями, но она не дает сбить себя с толку и этим пробуждает в нем любопытство и интерес. Он, должно быть, признал ее воинствующую жажду равноправия, но хихикал про себя при виде женщины, непреклонно отвергающей все дополнительные уловки, которые дозволяются ее полу.

Джоанна холодно посмотрела на мисс Лэнгфорд и обратилась к Родни:

— Как ты думаешь, кишанпурскую охоту на тигров отменят или нет?

Он совсем забыл про это. У старого раджи было в обычае каждый год приглашать несколько англичан на большую охоту. В этом году Хаттонн-Данны, и Кэролайн, и кое-кто еще получили приглашения, но Сэвиджам оно не пришло.

Родни ответил:

— Об этом речь не шла, но я не думаю, что рани будет устраивать нечто подобное почти сразу после убийства. Охота назначена на февраль, не так ли? И, кроме того, дорогая, нас это все равно не касается.

— Но если охоту все-таки устроят, а ты все еще будешь там, они ведь будут вынуждены пригласить и меня?

Кэролайн Лэнгфорд постучала по колену веером:

— Послушайте, это очень важно. Прошу тебя, Изабель, не перебивай. Капитан Сэвидж, вы помните, что говорил Серебряный гуру воронам сегодня после полудня?

Родни остолбенел. Он вспомнил:

— И что, у каждой — душа усопшего властителя? А у какой душа того, кто еще утром правил на востоке?

На востоке лежал Кишанпур.

Все уставились на него, потому что он повторил эти слова вслух. Он в замешательстве пробормотал:

— Но — но откуда ему было знать? Было около пяти, а Раджу убили в три. До Кишанпура сорок семь миль.

— Вот именно. Узнать ему было неоткуда. Но он знал.

Его рассудок сопротивлялся тревожащему, уродливому подозрению. Он раздраженно пожал плечами.

И увидел, что она разгневана. Ее глаза, а еще более лицо, выражали к тому же изумление, и это его больно задело.

Она воскликнула:

— Правильно ли я поняла, что ни вы… что никто… не собирается выяснить, в чем дело? Или хотя бы поставить в известность мистера Делламэна?

Разумеется, она была права. По заведенному порядку он просто обязан был доложить обо всем Делламэну. Но ее тон вывел его из себя.

— Не собираюсь, мисс Лэнгфорд. Это меня не касается, и еще менее…

— Родни! — проворковала Джоанна, вложив в упрек нежное одобрение.

— Это вас касается, сэр, — девушка сердито указала с сторону бальной залы, — касается всех вас! Туземцы просто боготворят гуру. Вам это известно. Даже я это заметила. А теперь, когда погиб честный старик и оказалось, что гуру в сговоре то ли с дьяволом, то ли с бандой убийц, вы заявляете, что вас это не касается!

Торранз откашлялся, рассматривая свои ногти.

— Мисс Кэролайн, да это просто совпадение и… э… почему бы не подождать до завтра?

Она не обратила на его слова никакого внимания. Вскочив на ноги, она холодно обвела собравшихся глазами. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать музыку и возгласы, раздававшиеся из бальной залы.

— В таком случае мой несомненный долг — самой поставить мистера Делламэна в известность, и проследить, чтобы он провел расследование.

Родни, трясясь от негодования, смотрел, как она пересекает опустевшую комнату для отдыха. Внезапно к нему вернулось чувство юмора и он усмехнулся:

— Через минуту ей придется стушеваться!

Но прямая фигурка пересекла холл и исчезла под аркой, ведущей в бар, на которой было написано: «Только для джентльменов». Родни выругался себе под нос. Ничто не может остановить эту одержимую, или вызвать краску на ее лице! «Проследить», чтобы комиссар провел расследование — каково!

Джоанна промурлыкала:

— Очень милая девушка, но такая… впечатлительная. Ее следовало бы выдать замуж, Изабель, ты не думаешь?

— Я должна извиниться, Джоанна. И перед тобой тоже, Родни. Она стала такой жесткой, почти грубой, с тех пор, как вернулась из Крыма вместе с мисс Найтингейл.[14] Какая она на самом деле, становится ясно, только когда стрясется настоящая беда. Когда она жила в нашем лондонском особняке, возвратившиеся из Скутари солдаты приходили к нам только для того, чтобы поблагодарить ее. А когда я сломала бедро и дела были из рук вон плохи, Кэролайн полгода почти не отходила от меня.

По лицу Джоанны было видно, что похвалы Кэролайн Лэнгфорд ее нисколько не занимают. Когда леди Изабель закончила, она покивала головой и сказала:

— Какая доброта и самоотверженность!

Она понизила голос:

— Думаю, у нас в Бховани найдется для нее очень подходящий супруг.

Она небрежно повела веером. Уголком глаза Родни заметил проходившего мимо Суизина де Форреста, отца Виктории. Тот утирал губы белым носовым платком. Господи, какой же Джоанна порой бывает стервой! Тонкий нос де Форреста выступал на плоском, бескровном лице, туго обтянутом кожей — он давно уже был мертв, телом и душой, мертв как прогнившее дерево. Какой бы нудной не была Кэролайн Лэнгфорд, в ней все же было слишком много молодости и жизни для разочаровавшегося во всем на свете де Форреста.

Джоанна была довольна собой и ласкала его жарким взором. Отчасти виной было шампанское, отчасти — ощущение достигнутого триумфа. Какую победу и в какой войне сумела она одержать? Но ее зрелая, сияющая улыбками и увенчанная короной золотистых кудрей красота, поразила его с физической силой. У него перехватило дыхание. Она была его женой. Сегодня все будет забыто, сегодня после всех этих месяцев они смогут начать снова, смогут найти потерянную дорогу. Сегодня не помогут никакие отговорки.

Он вскочил на ноги.

— Мне надо идти. Я хочу немного поспать. Ты со мной, Джоанна?

Он спросил ее не слишком решительно — но ведь в этом вопросе и так не было нужды? Не могли же ее глаза лгать?

Она откинулась на спинку кресла:

— Я, пожалуй, побуду еще немного, Родни, если Изабель не будет возражать, чтобы к ее кампании прибавилась еще одна дама. Джеффри потом отвезет меня домой. А мистер Делламэн собирается в Кишанпур?

Все остальные завели какой-то пустой разговор, чтобы не слушать, о чем идет речь. Соломенные волосы и длинное лошадиное лицо Джеффри блестели при свете ламп. У Родни налилась кровью шея. Он отрывисто бросил:

— Собирается, но не прямо с бала. Ты можешь не волноваться за свой последний танец. Спокойной ночи. Спокойной ночи всем.

Он не проснулся, когда Джоанна вернулась домой, но когда Лахман стал тянуть его за ногу, чтобы разбудить, она была рядом. В желтом свете лампы тихий голос бубнил:

— Хзур, хзур, сархе панч байе, сархе панч байе, хзур…[15]

Он медленно сел, протирая глаза и взглянул на часы на ночном столике. Они показывали половину шестого. Он помешал чай в чашке и зевнул. Через час рота соберется на плацу. Он быстро оделся, пока по всему дому раздавались шаги множества слуг, и склонился над Джоанной, такой теплой и сонной, что сердиться на нее дольше было просто невозможно. Поцеловав ее в щеку, он прошептал ей на ухо:

— До свидания, любимая. Надеюсь, я скоро вернусь.

Она шевельнулась и пробормотала в подушку:

— До свид…не задерживайся — не люб… остава…дна.

Она снова погрузилась в сон, а Родни на цыпочках прошел в столовую. Две говяжьи отбивные покоились в застывшем жире на холодной тарелке. Должно быть, осел-повар встал в три утра, чтобы приготовить их. Он не смог их осилить, и, принудив себя съесть кусок хлеба и запить его чаем, вышел из дома.

Утро было свежим, и трое слуг, примостившиеся поверх багажа на запряженной буйволами повозке, кутались в одеяла. Он вскочил в седло и поскакал по дороге. Рядом, держась за стремя, бежал грум. Повозка тащилась позади.

Над рекой висела пелена тумана, и языки тумана обвивали деревья и лавки на Малом Базаре. Под пипалом сидел Серебряный гуру, устремив широко раскрытые глаза на север. Он чуть было не остановился, чтобы спросить, что значили его вчерашние слова, обращенные к воронам, но передумал — что толку? Только выставишь себя дураком. Интересно, что ответил комиссар мисс Лэнгфорд?

На плацу, ожидая его прибытия, выстроилась по стойке «смирно» его рота. Он приказал стать «вольно» и подозвал двоих туземных офицеров — своего заместителя субадара Нараяна Панди и джемадара Годса.

— Рам рам, сирдар лог![16] Все готово, субадар-сахиб?

Нараин был высокий, крупный человек с суровыми чертами лица и свисающими седыми усами. Продвижения в Бенгальской армии приходилось ждать долго, и его плечи согнулись под грузом прожитых лет. Он отдал честь.

— Так точно, сахиб. Двое сипаев больны, все остальные в сборе.

— А повозки с багажом? Провизия на две недели? Амуниция — по сто патронов на человека? Отлично. Мы выступаем.

Туземные офицеры отдали честь, повернулись кругом и разошлись по своим местам. Родни повысил голос:

— Слушай мою команду! Третья рота — по четыре расчитайсь! Нале — во! Быстрым шагом — марш!

Он повел их на север вверх по Хребту. Миновав Малый Базар и застывшего в неподвижности гуру, они свернули направо, на дорогу, связывавшую Бховани и Кишанпур. Широкая грунтовая дорога, изрытая глубокими колеями и обросшая по обочинам травой, была, как и сам Хребет, обсажена по краям большими мрачными деревьями. Она огибала с востока северные, туземные пригороды Бховани, а потом шла через возделанные поля. Позади Родни молча маршировали, выстроившись в колонну и подремывая на ходу, солдаты. Над головой, перекликиваясь на лету, пронеслась к реке вереница диких уток и закружилась над водой. Дорожная пыль была прибита прошедшим накануне дождем, и теперь дорога расстилалась перед ними бурой лентой. По мере того, как солнце поднималось над горами Синдхия, солдаты стряхивали с себя дремоту. Над стоявшими среди полей лачугами, мимо которых они проходили, стали появляться струйки голубого дыма.

Из чистенькой белой хижины выглянул старик. Он приставил ладонь ко лбу, всмотрелся, нырнул в хижину и, тут же выскочив наружу, засеменил к обочине, сжимая обеими руками саблю. Проезжая мимо, Родни нагнулся и прикоснулся к ней. Улыбнувшись, он сказал: «Рам рам, отец. Желаю здравствовать!» Кто в Бховани не знал этого скрюченного ревматизмом старичка! Говорили, что ему уже перевалило за девяносто, что вполне могло быть правдой, так как в 1783 году, в бытность свою сипаем двадцать четвертого полка Бенгальской туземной пехоты, он участвовал в захвате французского знамени под Каддалором.[17] Он ушел в отставку субадар-майором, достигнув самого высокого воинского звания, доступного туземцу — и это тоже было давным-давно. Теперь, еле волоча ноги, он выходил приветствовать каждый проходивший по его земле воинский отряд и при малейшей возможности мог часами рассказывать дрожащим голосом о Уэлсли, Лэйке, Комбермере,[18] блаженно развертывая переливчатый шелк прошлого. Оглянувшись, Родни увидел, как старик кланяется туземным офицерам. Это ему совсем не понравилось — все должно бы было быть наоборот, так как они были и моложе, и ниже званием. У старика за плечами были долгие годы и бесчисленные битвы, к тому же он был субадар-майором Бенгальской туземной пехоты. Конечно, его офицеры принадлежали к высшей касте, а старик, скорее всего, к низшей, как большинство сипаев старых времен. Этим все и объяснялось. Но все равно Родни это было не по душе.

Солнце уже стояло высоко в небе. Дорога пошла по холмам — долины Кишана и Читы разделял тридцатимильный отрог гор Синдхия. Начинались джунгли: стайки попугаев и зеленых голубей, качающиеся на ветках обезьяны, мужчины, возделывающие на вырубках крохотные поля, лесные деревушки и застенчивые женщины в ярких одеждах у колодцев, буйволы, крутящие скрипучие водяные колеса, а может быть, и развеселая свадебная процессия. Дневная стоянка намечалась в Адхистре. Там он достанет свой дробовик и поохотится на лесную птицу. Он прицелился из воображаемого ружья в еще одну вереницу уток, и немелодично, но бодро засвистел в такт стуку копыт Бумеранга.

Какое великолепное серебристое утро! Каждый шаг коня уводил его все дальше от Бховани — от приглашений на чай, от вечеров за вистом, от вечеров за безиком, от бесконечных обсуждений недостатков сипаев-новобранцев, размеров офицерского жалованья и добродетели офицерских жен. С каждым дорожным столбом все дальше растворялись в пространстве дрожащий тенор Кавершема и ворчливый бас Булстрода, угрюмый кальвинизм МакКардля и католическое остроумие Гейгана. Бховани был Индией для англичан. Но впереди его ждала другая Индия, царственная Индия индийцев. Ему вспомнились слова Кэролайн Лэнгфорд. Что ж, теперь, если только он не будет отворачиваться нарочно, он сумеет увидеть другие покои дворца.

гл. 4

На следующий день, второго января, вскоре после полудня, джунгли расступились перед ним, и он выехал на открытое пространство. Лоскутные поля отлого спускались к густым деревьям, которыми зарос берег Кишана. Трава под ними была усеяна плоскими каменными плитами и кучами серого пепла, и усыпана соломой: поколение за поколением путники останавливались на берегу, чтобы накормить упряжных животных и перекусить самим перед тем, как переправляться через реку. У самой кромки берега стояла неповоротливая баржа. На барже три паромщика, сидя на корточках вокруг простого глиняного горшка, из которого торчал стебель бамбука, курили этот дешевый кальян.

Неподалеку щипал траву стреноженный и оседланный эскадронный конь, а его владелец, кавалерист шестидесятого полка, стоя рядом, всматривался в подходивший строй. Когда Родни подскакал к нему, он шагнул вперед и вручил конверт. Пока кавалерист кричал паромщикам оскорее приготовиться, Родни читал записку:

Кап. Р. Сэвиджу, 13 стрелк., Б.Т.П.


Сэр!


Комиссар распорядился обесп. пребывание вашей роты в крепости. Мой эскадрон прибыл вчера в полдень и расположился в кавалерийских казармах за пределами города. Сам я в крепости. Деван сообщил комиссару, что ночью в городе ожидаются беспорядки. Он настаивает на Вашем скорейшем прибытии. На мой взгляд, он преувеличивает серьезность положения.


Остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим сл.,

У.П. Мервульо, корнет 60 п. Б.И.К.


Дано в 11 часов, 2 января 1857 года,

Кишанпурская креп.

Родни сунул записку в ташку, спешился и приказал немедленно приступить к переправе. Роту придется перевозить в три приема, так что ему лучше отправится с первой же партией — он поскачет прямиком в крепость, чтобы выяснить, насколько сильно напуган комиссар.

Толчок за толчком паромщик выводил баржу на речной простор. Родни стоял на носу, между мордами лошадей. Они пересекли середину реки и вместе с ней границы владений Достопочтенной Ост-Индской Компании, и оказались в пределах Кишанпурского княжества. Город, как объяснил ему кавалерист, лежал прямо напротив, за деревьями на другом берегу. По правую руку, в полумиле вверх по течению, начиналась речная излучина. Над ней стояла, хмуро глядясь в смеющуюся воду, сложенная из бурых каменных блоков крепость, издавна служившая Раванам еще и дворцом. Увенчанные зубцами высокие стены обрывались прямо в реку. Угловатая, приземистая крепость с предельной выразительностью проступала на фоне громоздящихся друг на друга кучевых облаков.

Они приближались к причалу на восточном берегу. На него вели кое-как сколоченные сходни. От причала расходились две дороги: одна, обсаженная деревьями, шла прямо, и, видимо, вела в город, другая сворачивала направо и тянулась вдоль берега. Родни беззаботно сбежал на берег и через несколько минут уже въезжал в крепость в сопровождении рысившего за спиной кавалериста. Они обогнули вздымавшуюся на семьдесят футов мрачную северную стену, и подъехали к пробитым в восточной, противоположной берегу, стене главным воротам. Обитые железом створки были распахнуты. Два солдата в лимонно-желтых кишанпурских мундирах неуклюже отдали честь. Копыта застучали по каменным плитам темного крепостного прохода. Дважды свернув под острым углом, проход вывел их на залитый солнцем внутренний двор.

Двор был окружен рядами аркад, в центре его бил фонтан. На ограде фонтана сидел Джулио и тыкал пальцем в книгу, раскрытую у него на коленях. Рядом стоял дородный индиец в кафтане лимонного цвета, таком же, как на Деване, и такой же черной шляпе. На его озадаченном лице была написана тоска. Родни понял, что Джулио, увлекавшийся орнитологией, допытывается у него, не видал ли он поблизости таких-то и таких-то птиц. Он подавил улыбку — дело прежде всего. Придав лицу спокойное выражение, он медленно подъехал к ним на Бумеранге.

Джулио уронил книгу, торопливо нахлобучил на голову кивер и отдал честь.

— Доброе утро, сэр! То есть я хотел сказать, добрый день! Рад вас видеть. А это Притви Чанд, капитан личной охраны раджи.

— Добрый день! Добрый день, капитан.

Сидя в седле, Родни рассматривал их.

— Мистер Мервульо, почему кишанпурские солдаты до сих пор охраняют главные ворота, если есть основания сомневаться в их верности? Куда предполагается направить мою роту?

Джулио выглядел удрученным. Капитан попытался что-то сказать. Родни поднял руку:

— С вами, капитан, я поговорю позднее. Так что же?

Джулио, размахивая руками, принялся объяснять:

— Мне это самому не нравится, сэр, но деван убедил мистера Делламэна, что солдат не надо будоражить, поэтому лучше не подавать виду, что мы им не доверяем. Деван отвел вашей роте помещения вон там.

Он показал на южную аркаду, под которой виднелся темный коридор и ряд дверей.

— Кто, к черту, деван такой, чтобы распоряжаться в Бенгальской армии! Да ты тут ни при чем, не надо так переживать. Мы в любом случае легко справимся с этими людишками, — он бросил гневный взгляд на капитана, — пусть только попробуют шелохнуться. Но лучше бы штатские не совали свои носы в военные дела. Где мистер Делламэн? Ладно, я сейчас огляжусь, а потом явлюсь к нему.

Он ослабил ремешок на подбородке, повернулся к Притви Чанду, и сухо потребовал:

— Будьте любезны показать мне крепость, капитан.

Прежде всего он пожелал осмотреть помещения, отведенные его сипаям. Клетушки оказались темными, но чистыми, с высокими сводами и уж во всяком случае они были не хуже, чем обветшавшие казармы в Бховани; для жилья они годились. Затем Притви Чанд велел подать факел, и сам бросился за ним, когда слуги немного замешкались. Они осмотрели крепость сверху донизу.

Нижние этажи представляли собой переплетение неосвещенных сырых переходов. В конце одного из них когда-то было отверстие, выходившее на реку, перекрытое опускной решеткой. Теперь переход кончался тупиком — отверстие заложили камнем, пазы решетки заржавели. В необъятной толще западной стены находились подземные темницы с потайными люками. Сейчас их населяли только десятки тысяч летучих мышей — они ползали друг по другу во мраке и промозглый воздух пропитался их едкими выделениями. И было холодно — в этих темницах было бы холодно даже в майскую жару.

Верхние переходы то и дело изгибались и поворачивали, и шли то вдоль внутреннего двора, то вдоль крепостной стены. На самом верху, на четвертом этаже, был проход, занавешенный золотой парчей. Перед ней стоял, опершись на заржавленный старый мушкет Тауэра, часовой из личной охраны раджи. Капитан, волнуясь, объяснил, что это вход на женскую половину и личные покои рани, куда мужчинам доступ запрещен. Родни поколебался — на случай действительно серьезной опасности ему хотелось бы знать расположение комнат, но Притви Чанд весь трясся и, казалось, готов был разрыдаться, поэтому он повернул назад. Время терпит. Мельком бросив взгляд на площадку на крыше, которая была окружена башенками с бойницами, он распорядился провести себя в покои комиссара, расположенные на четвертом этаже. У двери он, поблагодарив, отпустил капитана, постучался и вошел.

У правого из освещавших комнату трех больших окон за украшенным золоченой бронзой столом сидел комиссар и что-то писал гусиным пером. Пол покрывали исфаханские ковры, у среднего окна стоял широкий диван. Роскошные светлые покои явно были отделаны и убраны для приема гостей-англичан. Через окно комиссар мог любоваться английскими владениями на другом берегу реки. Дверь слева, видимо, вела в ванную.

Мистер Делламэн приветствовал Родни дружеским взмахом руки и повернулся, чтобы выслушать его доклад. Родни недолюбливал комиссара и за дверью нарочно разжигал в себе неприязнь, чтобы легче было отстаивать свою точку зрения. Но в этой прохладной комнате, залитой солнечным светом, где комиссар работал в одиночестве, не так-то легко было сохранить эту неприязнь. Перед ним сидел любезный интеллигентный джентльмен средних лет. Родни чувствовал, как его решимость слабеет. Он пытался стоять на своем — но тщетно: Делламэн обсуждал вопрос об охране главных ворот так умно и с таким юмором, что Родни наконец добровольно уступил, сказав себе, что свалял дурака.

Они мирно, словно два приятеля, поговорили о походе и обследовании крепости. Потом Родни сказал:

— Вы полагаете, сэр, что возможны беспорядки?

Комиссар откинулся на спинку стула и погладил подбородок. Он ответил в самых простых выражениях и без обычных богатых переливов в голосе. Родни с остатком прежнего ехидства подумал, что, должно быть, с точки зрения комиссара одного офицера маловато, чтобы оправдать отказ от vox humana.

— Боюсь, что так, Сэвидж. Рани в этом уверена.

— Тогда я буду наготове, сэр. Могу я днем выехать из крепости, чтобы разведать улицы?

— Лучше не надо. Это может только ускорить беспорядки. Рани утверждает, что в городе очень неспокойно. Если уж вы решитесь, пусть вас сопровождают деван или Притви Чанд. Будем надеяться на лучшее. Можно узнать, каковы ваши планы?

У Родни было время все обдумать, поэтому он ответил сразу же:

— Если будет дан сигнал, сэр, я оставлю в крепости караул и выступлю с остальной ротой. Я прикажу эскадрону Мервульо быть наготове в казармах, но введу их в дело только в случае крайней необходимости.

Комиссар кивнул, глядя в окно. Родни, сидя на стуле напротив, видел его лицо при повороте три четверти. Свет падал под косым углом, и перед Родни вдруг, словно призрак из огня, предстал перепуганный юнец с безвольным ртом. Он непроизвольно вздрогнул — тяжелая челюсть и величавая манера держаться прикрывали, словно природным щитом, убывающую с годами способность юнца сопротивляться жизни. За этими заслонами прятался милый, тонкий, умный, но постоянно чего-то боящийся человек. Теперь его удивляло, что он когда-то мог видеть его иначе — обо всем следовало бы давно догадаться по кротким глазам в крапинку.

Он мягко сказал:

— Можете положиться на меня, сэр.

Уже за дверью он сообразил, что в жизни не изъяснялся так театрально. Он потряс головой и сбежал во двор.


В полночь, сидя на походной кровати у себя внизу, Родни обнаружил, что не в состоянии сосредоточиться на приключениях Марко Поло. Он захлопнул книгу и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, позвякивая шпорами. К двум часам дня рота устроилась на постой, и теперь солдаты, полностью вооруженные, спали по другую сторону крепостного двора. Весь вечер напряжение в крепости росло. Всюду сновали придворные с посланиями и распоряжениями. То и дело поступали известия, что тут или там, или везде собираются толпы мятежников и Деван успел довести себя до неистовства. Но когда Родни взобрался на стену крепости, чтобы поглядеть на лежащий в нескольких сотнях ярдов к северо-востоку белый город, он показался ему спокойным. Ему хотелось отправиться туда и посмотреть на все своими глазами.

После того, как стемнело, три офицера личной охраны долго стояли во дворе, нервно переговариваясь вполголоса. Это была на редкость разношерстная тройка — кроме Притви Чанда в него входили угрюмый лейтенант Шивчаран и стройный шестнадцатилетний мальчик с золотистого оттенка кожей, по всей видимости прапорщик. Разговора их Родни не разобрал, правда, два или три раза до него долетали слова «рани» и «Ее высочество». Деван тоже часто выкрикивал, что такой-то приказ исходит «из собственных уст Ее Высочества» и Родни заметил, с каким рвением слуги бросались его исполнять. Они не возражали и не задавали вопросов — они просто убегали. Хотя женщина и пряталась за парчовым занавесом, ее присутствие ощущалось повсюду. Родни стало стыдно за то, что он наговорил Притви Чанду. Бедняга жил во дворце и, вероятно, перед ним постоянным кошмаром стояли веревка и дыба.

В девять часов он ушел с озаряемого вспышками факелов крепостного двора, на котором то затихали, то снова начинали суетиться слуги, и спустился к себе. Но и здесь его поджидала рани, наполняя каждый уголок тем же темным, отливающим золотом предчувствием, что охватило его в биллиардной. Он не мог себе представить, как она сумела разорвать ограничения, связанные с ее полом и положением. Как вдова, она по всем законам должна была лишиться всего — по обычаю, она ничем не отличалась от мертвой.

Полночь. Читать он не мог. Дверь распахнулась и к нему ввалились, задыхаясь от возбуждения, деван и Притви Чанд. Деван разразился торопливой фразой на хинди. Родни слушал его, пристегивая саблю.

— Бунт начался, капитан-сахиб! Ужасный бунт в городе! Я известил комиссара, и он сказал мне, что сипаи наведут порядок. Он дал мне записку для вас.

Родни взглянул на исписанный клочок бумаги и спросил:

— Джентльмены, кто из вас отправится со мной?

Вызвался деван и они вышли вместе. Две минуты спустя на примолкшем дворе уже строилась рота. Штыки поблескивали при луне. Грум держал Бумеранга наготове. Когда они вошли в передний проход, на другом конце со скрежетом распахнулись обитые железом ворота.

В городском пригороде, среди путаницы развалин, он остановил роту и резко обратился к девану на хинди. Он вовсе не хотел грубить — наоборот, он предпочел бы испытывать симпатию к рябому коротышке, потому что тот был из рода Бхолкаров, когда-то самого могущественного в Центральной Индии. Бхолкары были гораздо могущественнее Раванов, могущественнее настолько, что главу рода звали просто «Бхолкаром». Шиварао должен был быть еще совсем ребенком, когда английские солдаты и Бомбейская туземная пехота взяли штурмом и разграбили Гогхри, столицу рода.[19] Конечно, сочувствием былое величие Бхолкаров не возродить — оно утрачено навеки, но Родни не мог вызвать в себе даже сочувствия. Деван то пресмыкался перед ним, то стращал — и в обоих случаях за этим скрывалось что-то еще. Все это действовало на Родни раздражающе, и поэтому против его воли в голосе его прозвучала сталь:

— Так где же бунтовщики?

— Подальше, сахиб. Они уже подожгли дом сборщика налогов и амбар с десятиной, и убили много чиновников.

Родни отдал приказ и сипаи двинулись дальше, вглубь города. По переулкам бесцельно бродили люди. Одни были одеты в белое, другие закутаны в темные грубые покрывала, больше ничего разглядеть было нельзя. Он подумал, что кроме горожан среди них могут быть жители окрестных деревень, которые пригнали коз или принесли овощи на продажу на утреннем базаре. Кое-кто кидал камни в двери домов, но в этих действиях не ощущалось ни согласия, ни настоящей ярости. Сипаи тяжелым шагом шли по улице, растянувшись в цепь по всей ее ширине. Передние держали штыки на весу. Толпа тяжело колыхалась, как рыбы в переполненном садке. Ее медленно оттесняли вперед. Те, кто стояли позади, не могли видеть сипаев, и не понимали, почему они вынуждены двигаться.

Деван, шагавший рядом с его стременем, поднял горящие глаза:

— Стреляйте, сахиб, стреляйте! Перебейте их!

Он не ответил. Улочка наконец-то кончилась, выведя их на маленькую площадь, с трех сторон окруженную домами с заколоченными дверями и закрытыми ставнями окнами. С четвертой раскинулся храм. На площади люди стояли так плотно, что не в силах были пошевелиться. На противоположном ее конце тихо горело невысокое здание, и багровые отблески играли на поднятых кверху лицах. В воздухе плавали клочья дыма, затуманивая мерцание огня и висело, распространяя тяжелый запах нечистот, облако пыли.

В неясном ропоте толпы стали проступать слова. Пока он пытался разобрать их, деван пронзительно вопил:

— Они уничтожают собственность рани! Они убивают чиновников! Вы обязаны стрелять…

Родни рявкнул:

— Заткнись, ты…

… мерзкий кровожадный скот, хотелось добавить ему. Он отчетливо слышал, как в толпе выкрикивали: «Долой убийцу!» Должно быть, они имели в виду рани. В толпе еще, похоже, не успели заметить появления сипаев — пока к ним оборачивались только те, кто стоял рядом. Он похлопал Бумеранга по гриве и спокойно встретил их взгляды. У них был вид честных людей, правда, сбитых с толку и чем-то раздраженных. Высокий старик с редкой бородкой погрозил девану кулаком и хрипло выкрикнул:

— Убийца! Прелюбодей!

Толпа вокруг старика подалась вперед, полетели камни. Родни видел, что их метили в скрывавшегося за его спиной и сыпавшего проклятиями девана, но попали в его людей. Один из сипаев пошатнулся и выплюнул кровь вместе с зубом на дорогу. Субадар Нараян прошипел: «Стоять смирно!».

Родни нагнулся к стоявшему у другого стремени сигнальщику.

— Три раза «соль».

Сигнальщик зажал винтовку между коленей и взялся за свисавшую с правого бедра трубу. Он облизал губы, прочистил мундштук, откинул голову назад и дунул.

Раздался резкий металлический звук и воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием толпы. Он приподнялся в стременах и прокричал:

— Эй, жители Кишанпура! Мирно расходитесь по домам! Если не разойдетесь, будем стрелять!

Над толпой зашелестели шипящие звуки:

— Сахиб хай — Кампани ха сахиб — Кампани ха сипахи!

Потом словно рябью пошло:

— Деван бхи![20]

На обращенных к нему лицах застыли оторопь и недоумение. Они ненавидели рани и девана и не могли поверить, что он с сипаями явился, чтобы защитить таких правителей. Краснея, он повысил голос и снова выкрикнул свой приказ. Какой-то деревенский житель, с выкаченными глазами на беззубом истощенном лице, выскочил вперед, склонился в приветствии и заговорил резким голосом на грубом деревенском наречии:

— Сахиб, избавь нас от убийцы… правь нами сам… не то нас всех передушат!

Нараян пробурчал себе под нос:

— Свинья!

Деван не сводил с говорившего голодного, почти влюбленного взгляда широко расставленных глаз. Обломки кирпичей снова застучали о стены домов, в воздухе просвистела палка.

— В проход!

Родни заставил Бумеранга пятиться, пока две первых шеренги солдат не очутились перед ним и он не перестал заслонять линию огня.

— Первая шеренга — на колено! Первая шеренга, вторая шеренга — заряжай! Залпами — товсь! Стрелять, когда опущу саблю.

Он вытащил саблю и поднял ее. Справа в первой шеренга туземный офицер скосил глаза на ее конец.

Толпа глубоко вздохнула и начала мирно, без всякой паники и торопливости, расходиться. Люди пятились назад, расталкивая друг друга. Толпа рассеивалась и таяла на глазах. Вокруг темных молчаливых фигур замерших в полной неподвижности солдат плавала пыль. Кто-то закашлялся и Нараян прорычал:

— Тихо!

Рука, сжимавшая саблю, занемела.

Наконец он скомандовал: «Отбой!», медленно опустил саблю на холку Бумеранга и со свистом выдохнул воздух. Площадь была пуста. На ней осталось только несколько брошенных повозок, запряженных буйволами и пара связанных вместе блеющих коз. Ни убитых, ни раненых не было видно. Лачуга напротив выгорела дотла. Крыши обезлюдели. В притворе храма мерцал желтый огонек. Он скользнул глазами по окнам второго этажа.

И наткнулся взглядом на уродливое, неподвижное, как у статуи, лицо женщины без чадры. Она была всего в десяти футах от него и в двух футах над его головой — сидела, опершись локтями на подоконник. Уже под пятьдесят, с широким, властным, кое-как подведенным лицом. Зубы и губы измазаны красным соком бетеля. Густые черные, с проседью волосы заплетены в тонкие косички. По ее высокомерной и гордой осанке он понял, что перед ним могла быть только либо княгиня, либо шлюха.

Деван тоже ее заметил и узнал. Он что-то сердито выкрикнул. Не обращая на него никакого внимания, она презрительно бросила:

— Само собой, раджу убили они. Я это знаю. А вы, англичане, — просто слепые дураки.

Деван выхватил из-за пояса пистолет и ринулся вперед. Женщина нагнула голову, оттопырила губы и плюнула ему в лицо красной струей бетеля. Она тут же исчезла, растворившись во мраке за окном. Раздался выстрел, стену озарила оранжевая вспышка. Пуля оцарапала сухую глину и ушла в воздух.

Деван опустил пистолет и, тяжело дыша, пошел обратно. Родни, не шевелясь, холодно изучал его. Когда тот отвел темные, как вишни, глаза, он выкрикнул целый набор команд и сипаи пришли в движение. В течение часа они прочесывали затихшие городские джунгли.

Наконец он велел им остановиться и повернулся к девану:

— Ну и где остальные бунтовщики? Где убитые чиновники? Куда подевались остальные трупы?

Деван уже успел оправиться. Он криво улыбнулся.

— Видимо, все было преувеличено, сахиб. Но кое-кого действительно убили. Во всяком случае, так мне говорили. Если нет, мы можем завтра сами поправить дело.

Родни, ничего не ответив, повернул Бумеранга и повел сипаев обратно в крепость.

Для чего-то этот бунт был нужен. Может, в нем и был смысл, но Родни кипел от с трудом сдерживаемого негодования, пребывая в убеждении, что третью роту каким-то образом использовали и обвели вокруг пальца.

На крепостном дворе он поблагодарил и распустил сипаев, задержав лишь того, кого задело камнем. Света почти не было и, тщетно попытавшись в течении нескольких минут хоть что-то рассмотреть, он нетерпеливо потребовал факел. Никто не отозвался: туземные офицеры разошлись по своим делам, сипаи разбрелись по клетушкам, Рамбир, его денщик, куда-то подевался, а кишанпурских офицеров нигде не было видно. Его слишком долго испытываемое терпение лопнуло и он рявкнул проходившей мимо тени:

— Эй, ты! Ну-ка, быстро сбегай за светом!

Тень замерла. После короткой паузы женский голос мягко произнес:

— Кто-нибудь, принесите мне свет, да побыстрей!

Через пять секунд появился задыхающийся Притви Чанд с зажженным факелом. При его свете Родни увидел, что на тени была белая бурка — длинное, до пят, полотнище, которое носили все мусульманки и некоторые индианки высших каст. За прямоугольной сеткой чадры блеснули черные глаза, и она ушла. Он не стал спрашивать, кто она такая. Он нахмурился и повернулся к сипаю.

Покончив с этим делом, он отправился с докладом к мистеру Делламэну. Комиссар, полностью одетый, сидел за столом. Рядом с чернильницей лежала пара седельных пистолетов, медная пепельница была переполнена изжеванными окурками чирут, и в комнате застоялся запах табака. Он быстро подняло глаза на вошедшего Родни.

— Ну, насколько это было серьезно?

Родни коротко рассмеялся.

— Вообще не о чем говорить. Кто-то поджег лачугу на площади, да немножко покидали камни. Конечно, могло быть и хуже, но с тем, что произошло, легко бы справились и кишанпурские солдаты.

— Вот как. А стрелять пришлось много? Я ничего не слышал но, может, звуки отнесло ветром.

— Мы не сделали ни единого выстрела. Деван попытался убить женщину, но промахнулся. Лично я сомневаюсь, что вообще кто-либо пострадал. У меня сложилось стойкое впечатление, что все это совсем не похоже на настоящую стихийную вспышку.

Комиссар поднялся, глубоко вздохнул и выпрямился в полный рост. Прежним звучным голосом он осведомился:

— Так вы полагаете, что кто-то спровоцировал беспорядки? Вы кого-то подозреваете?

— Трудно сказать, сэр, но…

Он описал, как вела себя толпа, особенно, когда он увидел ее в первый раз.

— Там было больше шума. Мне кажется, деван нарочно изобразил все в черном свете для того, чтобы мы вмешались, что доказало бы, что мы на стороне Рани.

Теперь он знал, под каким углом должен падать свет, чтобы за тяжелым лицом комиссара проступило то, другое лицо. Он взглянул, и увидел, что все время, пока Делламэн произносил уверенные, взвешенные слова, он пытался укрыться от чего-то, от какой-то опасности, или подозрения.

— Ну что ж, вполне возможно. Трудно предвидеть все извивы индийских умов. Но все-таки объяснение кажется мне слегка надуманным. Деван в сущности человек честный, для индийца даже слишком прямой и… э-э… грубый. Пусть ваши подозрения и верны (чего, напомню вам, мы не в силах доказать), все равно ничего страшного не произошло. Обратись он прямо ко мне, я попросил бы вас пройти с флагом по городу, чтобы у поданных маленького раджи не осталось никаких сомнений. Компания безусловно признает его законным наследником и назначит рани правительницей, пока он не вырастет.

— Но ее же ненавидят — мы сами это ночью слышали! Ее называют убийцей. Они думают, что это она убила раджу, своего мужа. И девана они ненавидят. Они возненавидят и нас и станут презирать, если мы их поддержим. Кое-кто в толпе требовал, чтобы мы взяли управление княжеством на себя.

Комиссар, меривший шагами пол, задумчиво кивая головой, остановился на ходу и резко сказал:

— Вздор! Просто в толпу затесались смутьяны и доносчики!

На мгновение Родни показалось, что тот, другой, таившийся внутри, вот-вот потеряет голову. Делламэн изо всех сил пытался сохранить бесстрастную решимость, подобающую комиссару. Наконец ему удалось совладать с собой, и когда он любезно положил руку на плечо Родни и потрепал (жест, который Родни терпеть не мог), то перед ним снова был высокий чин — комиссар арендованного округа Бховани.

— Мой дорогой, вы чересчур чувствительны. Меня восхищает это ваше свойство, но в политике мы вынуждены подчиняться не голосу сердца, а велениям рассудка.

Родни дернул плечом и комиссар убрал руку.

— Вы энергично и решительно выполнили свою задачу, проявив притом христианское милосердие. Можете быть уверены, что я не премину засвидетельствовать это полковнику Кавершему, у которого, льщу себя надеждой, … э-э… пользуюсь определенным влиянием. Вы и без того перегружены ответственностью, так не усложняйте себе жизнь еще и моими проблемами. Дайте-ка подумать — стоит мне замолвить словечко-другое кому следует, и вы очень скоро вернетесь в Бховани, а? К нашей очаровательной миссис Сэвидж. Как вам это понравится? Кавершем пошлет другого офицера вам на смену, а сипаи останутся здесь на более продолжительный срок.

— Не стоит, сэр. Это моя рота.

— Нет? Ну что ж. А теперь идите спать, друг мой любезный. Вы, должно быть, валитесь с ног. Кстати, я хотел бы, чтобы, как только непосредственная опасность исчезнет, вы перевели своих людей в лагерь куда-нибудь поблизости. Через неделю, скажем? Нам ни к чему создавать впечатление, что мы… э-э… взяли бразды правления в свои руки.

— Хорошо, сэр.

— Погодите. Ее высочество очень хотела бы, чтобы офицер, который останется здесь, занялся обучением ее солдат.

— Зачем, сэр?

Делламэн приподнял брови.

— Полагаю, чтобы надежнее обеспечить свою безопасность и безопасность маленького раджи. Может быть, еще и из гордости — чтобы лучше выглядеть в глазах генерал-губернатора, чем Лалкот, что-нибудь в этом роде. И само собой, чем лучше будет обучена здешняя армия, тем меньше нам будет необходимости вмешиваться.

— Хорошо, сэр. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, любезный друг.

Родни отдал честь и быстро спустился по коридору и гулким спиральным лестницам в отведенную ему комнату. Плечо горело от прощального похлопывания напыщенного комиссара округа. Перед глазами стояла напряженная улыбка напуганного Делламэна. В одном человеке жили двое. Непростой человек, по долгу службы рывшийся в политической грязи, предпринимавший двусмысленные демарши, говоривший одно, а подразумевавший другое. Он отстегнул саблю и на мгновение прижал к щеке холодные ножны. В ней была прямота, честность, жестокость — и чистота.

гл. 5

Сквозь полуприкрытые веки, преисполненный сытостью и довольством, он наблюдал за танцовщицами. Он провел в Кишанпуре уже семь недель, с каждым днем все полнее осваиваясь с новым образом жизни. Но завтра, в субботу, двадцать первого февраля, ему предстояло возвратиться в мир формальностей. Завтра на коронацию маленького раджи и на тигровую охоту прибывали английские гости. Он уже предвидел, насколько их присутствие будет сковывать туземцев, да и его самого. После охоты он вернется в Бховани, и его задача будет считаться выполненной.

Беспорядки больше не повторялись ни в городе, ни, насколько ему было известно, на всех пяти тысячах квадратных миль кишанпурских владений. Раз в неделю из Бховани приходило письмо: в день, когда он уехал, Робин сел на маленького скорпиона; Джуэл, его пес, недавно подрался с шакалом; Джоанна купила у разносчика материал на новую шляпку и портной ее уже сделал — это обошлось в общей сложности в шесть рупий и четырнадцать анн. Кроме того, она «полагала», что вскоре получит приглашение на тигровую охоту; он знал, что ее не пригласят, но не решался написать ей об этом прямо. В его письмах «рани, по всей видимости, просто не задумывалась об этом» и «не может же он заниматься откровенным попрошайничеством». Это было неправдой — Шумитра[21] об этом думала. Несколько раз он пытался завести такой разговор, но она незаметно уводила его в сторону. Он понял, что она намеренно избегает этой темы. Какой бы чудесной женщиной она не была, она оставалось княгиней и индианкой, и гордость не позволяла ему просить ее об одолжении. Комиссар пробыл в Кишанпуре только неделю и, уезжая, забрал с собой эскадрон Джулио. Еще шесть недель пролетели быстро — Родни занимался обучением местной армии. Он не ожидал, что ему удастся чего-то достичь за столь краткий срок и приступал к работе со смешанными чувствами. Сама работа его привлекала, но, наполовину уверовав, что рани — убийца, он испытывал сильнейшее нежелание помогать ей прочнее утвердиться на престоле.

Но уже через несколько дней неумелые и невежественные кишанпурцы разбудили его солдатские инстинкты. Через неделю он помнил только, что такие люди позорят военное сословие и занимался с ними так же рьяно, как со своей собственной ротой. Он даже морщился при мысли о том, как бежит время, но знал, что вернется в Бховани с чувством некоторого удовлетворения.

К Притви Чанду он проникся искренним расположением. Толстяк-капитан был обычным дворцовым прихлебателем и, если у него и имелась совесть, он тщательно скрывал ее за бездумным видом и потоками забавных историй. Служебная жесткость Родни наводила на него ужас, и индийцу понадобилось несколько недель, чтобы усвоить, что один и тот же человек может сурово отчитывать его на плацу, и веселиться и выпивать с ним в свободное время. Родни он напоминал грузного мотылька, но не мог не нравиться, а в такие вечера, как этот, был приятным собутыльником. Слегка опьянев от сладкого вина, тот откинулся на подушки у плеча Родни. В серебряной чашке его кальяна булькала вода. Время от времени он громко рыгал, потому что тоже хорошо поел, и теперь привычным способом выражал свою благодарность.

Родни обернулся к нему.

— Притви, неужели ты и твои друзья всегда так… любезны с приезжими англичанами? Я-то думал, что вы будете сухи и сдержанны — в конце концов, вам не за что нас любить. Но все оказалось наоборот, особенно в последние недели.

Притви почесал живот и лукаво усмехнулся.

— Если вы говорите о Ее Высочестве, капитан, то кто я такой, чтобы судить? Не сердитесь, я шучу — но вы же знаете, что вы ей нравитесь. Она очень необычная женщина.

Он машинально оглянулся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— Ярые сторонницы старых обычаев хо…хотели бы, чтобы она заперлась на женской половине до конца дней — может быть, даже совершила сати.[22] Вам известно, что большинство князей уже съехались на охоту? Со всеми своими женами и наложницами? У меня есть девочка наверху, так она говорит… слышать не может, как эти чужеземки обсуждают виз…вызывающее поведение нашей рани. Чешут языки не переставая — и так весь день напролет.

Он икнул и помахал в воздухе пухлой рукой.

— Зря только время теряют. Рани как-то сказала, что даже когда она была вот такой крохой, она знала, что будет не как все. Во всей Индии не найдется женщины зн…знатного рода, которая отважилась на то, что сделала рани. Она просто чудо — ее все боятся. Такая женщина, как она, похожа на тигрицу с крыльями — что-то ненормальное. Слушайте, вы ведь ей это не передадите, а? Я пьян, как Камадэва.[23]

Родни потряс головой и втянул дым через отделанный янтарем чубук кальяна. Все это была чистая правда: она напоминала пламя или стальную пружину, а сила и размах ее страстей наводили ужас. Ее гнев была подобен удару молнии, она даже стояла так, как будто яростно утверждала свою неподвижность. Он не собирался искать с ней встречи, отчасти потому, что стыдился своей ночной вспышки на крепостном дворе. Делламэн представил его на частной аудиенции, после чего рани сама стала делать дальнейшие шаги. Родни пытался придерживаться холодного официального тона, но тщетно — слишком сильные она возбуждала в нем чувства: будь то презрение, неприязнь, недоверие, страх или восхищение. За десять дней, прошедшие после отъезда Делламэна, он испытал все это, именно в таком порядке. Они виделись по два-три часа каждый день. Она никогда не закрывала при нем лица; выспрашивала мельчайшие подробности его службы и жизни; иногда даже просила его называть ее по имени, Шумитрой — это должно было помочь ей «думать по-английски». Она считала, что так лучше поймет, что он имеет в виду. Конечно, никакого толку от этого быть не могло: во всем мире не нашлось бы англичанки, подобной рани Шумитре, правительнице Кишанпура.

Музыка заиграла громче; танцовщицы извивались, их пальцы переплетались, серебряные браслеты бренчали и позвякивали. Притви Чанд повысил голос:

— Ну и шум! Вы знаете мисс-сахибу — кажется, ее зовут Лэнгфорд — она еще провела у нас шесть месяцев в прошлом году? Так вот они с рани друг дружку ненавидели, потому что окажа… оказались слишком похожи.

Родни открыл рот, чтобы возразить.

— Ох, капитан, не спорьте. Одна индианка, другая англичанка; одна имеет власть делать, что ей вждумается, другая хотела бы ее иметь. А любезны мы с вами так потому, что вы нам пришлись ко двору — хотя вы и англичанин просто до чертиков… Пр…простите, капитан.

Родни улыбнулся. Может, это и правда. А может, у них имелись другие, более возвышенные, причины, может, они хотели быть уверенными, что он хорошо отзовется о них комиссару. Но все равно слышать это было приятно. Он сказал:

— Спасибо, Притви Чанд. Вы все приложили столько усилий, чтобы меня развлечь — все эти охотничьи угодья, которые вы мне показали…

Притви Чанд захихикал. Родни нахмурился, потом расплылся в глуповатой улыбке. В самом начале Притви, Шивчаран и золотистый мальчик действительно ходили с ним охотиться. Один из них обязательно сопровождал его, чтобы показать, где пролетают лесные птицы, и где кормится дикий красный петух. Они плелись за ним по пятам и мешали заниматься собственными поисками. Однажды, желая отсидеть зорьку и полагая, что нет нужды беспокоить кого бы то ни было в четыре утра, он ускользнул в одиночку. Хмурый Шивчаран пустился за ним бегом. Потом он сболтнул, в чем была причина его спешки: деван опасался, что Родни может заблудиться в джунглях, или с ним что-нибудь стрясется. Деван отвечал за него перед рани, поэтому кто-то из офицеров должен был обязательно сопровождать его, когда он покидал крепость. Сам деван, казалось, постоянно был в отлучке.

Но так дела обстояли только в первые недели. Весь последний месяц его сопровождала сама рани. Она говорила без умолку, требовала, чтобы он учил ее стрелять, спрашивала его совета, какие ружья лучше заказать в Англии. Она была около пяти футов ростом, крепкого сложения, с большими выразительными черными глазами. Именно она сидела рядом с ним в засаде, когда деревенские жители принесли известие, что появился леопард; именно она убила леопарда и захлопала в ладоши, как маленькая девочка.

Ему хотелось поблагодарить Притви Чанда и за другие удовольствия, кроме охоты. Он широким жестом обвел танцовщиц, бутылку дорогого коньяка на столике, прислугу в ливреях за своей спиной и разбросанные по полу подушки.

— Ну и, конечно, все это…

Притви счастливо улыбнулся.

— Мы хотели, чтобы вы увидели нашу жизнь, капитан, увидели, какие мы есть. Это лучшие шлю…танцовщицы в княжестве. У вас все еще такой вид, как будто вы на плацу — и лишь на время расслабились. Вы что, никогда не отдыхаете? Попробуйте хоть раж…зок, почувствуйте себя властителем — побудьте Джонатаном Сэвиджем.

— С тех пор прошло почти восемьдесят лет, Притви.

— И за это время среди вас перевелись искатели прик…приключений? Что, остались только винтики большой напыщ…щ…ной машины? Ну пожжлуста, попробуй, сделай мне приятное.

Родни подумал, а что если на самом деле дать себе немного воли? Делламэн и Джулио давно уехали, и вокруг не было ни одного англичанина, который мог бы его осудить. Он легонько и мелодично отрыгнул и усмехнулся.

При дворе Рани жило несколько стариков-сказителей. По вечерам они повествовали о Раванах — об их былом величии, о соколиных охотах и охотах на тигров, о войнах, пытках, и о сражениях. Родни забросил Марко Поло — стариковские рассказы были столь же правдивы и не менее захватывающи. Рани побуждала их вспоминать о расцвеченных легендарным блеском похождениях его прапрадеда, Джонатана Сэвиджа: о том, как он жил, подобно радже, и как наконец уехал, нагруженный дарами и добычей стоимостью в полмиллиона рупий. Куда, к черту, он мог их подевать, хмуро удивлялся Родни. Ему, во всяком случае, ничего не досталось.

В комнате было жарко. Позолота, вино, музыка… Вся эта роскошь пробудила в нем зависть. Жалкие четыре сотни рупий в месяц, за жемчуг Джоанны до сих пор не уплачено, понадобятся средства на образование Робина — и будут ведь еще дети, когда она преодолеет свой страх и эти притворные опасения за свою фигуру; или это страх у нее притворный? И почему никто не предложит ему хорошенькую большую взятку? За что только? Какой смысл кому бы то ни было сейчас подкупать офицера? Вот штатского — другое дело! Конечно, в середине прошлого века все было бы иначе. Индия в ту пору была золотыми джунглями, и сам он вел бы себя по-другому. Джонатан Сэвидж брал взятки и ничуть не стыдился этого. Еще отец Родни, Вильям Сэвидж, который, насколько ему было известно, за всю свою жизнь не взял ни одной, считал, что продажность вовсе не позорит мужчину — так же, как не позорят его распутство, пьянство, вообще любые пороки, кроме трусости. Таков был моральный кодекс восемнадцатого века, кодекс светских людей времен принца-регента. Неприятности начались, когда этот чертов Альберт[24] навязал свою нудную немецкую добропорядочность сначала королеве, а потом и всем ее поданным. Когда-то англичане отличались буйным нравом. Теперь они стали невыносимо скучны. Впрочем, горевать об этом было уже поздно: он сам был воспитан в новых правилах, и не смог бы принять взятку, даже если бы захотел, и даже если бы нашелся дурак, готовый ее дать.

Он отбросил упавшую на лоб прядь и хмуро выпил еще. Притви Чанд заснул с открытым ртом, раскинувшись на алом шелковом покрывале. Сонным взглядом Родни отметил, что в комнате осталась гореть только одна лампа, расположенная в дальнем углу. Немногие оставшиеся гости — все мужчины — куда-то незаметно скрылись. Исчезли и слуги. Алые с золотом драпировки плыли у него перед глазами в неясном мерцании лампы. Занавеси на балконе, где играли музыканты, оказались задернуты. Во мраке гравировал арабески дутар, и кто-то бил обеими руками в барабан: каждая рука отбивала свой собственный ритм, отличный от ритма, задаваемого дутаром. Все три ритма то расходились, то в какой-то момент на мгновение сходились, чтобы после паузы вновь разойтись и вновь встретиться. Перед ним танцевали шесть девушек — их руки извивались в такт музыке, замирая, когда замирала она. У каждой девушки на правой лодыжке было по два браслета. Браслеты вызванивали: «клинк-клинк, клинк-клинк». На стенах поблескивали серебряными вензелями мечи и щиты. Свет мерк.

Посреди комнаты на полу трепетала смуглая девушка. На ней не было ни браслетов, ни развевающейся юбки, ни тесно прилегающего лифа. Ее нагое тело зашевелилось и по нему заскользили блики света. Притви Чанд продолжал спать. Остальных танцовщиц поглотил внешний мрак. Должно быть, где-то там, в темноте, они сплелись с солдатами или придворными, сплелись, как каменные изваяния в храмах — изваяния женщин, распростертых в объятиях многоруких богов, — сплелись навеки, вырезанные из одного камня.

Девушка вытянулась прямой напряженной стрелой. Через мгновение она уже изгибалась луком, луком с натянутой тетивой. Тетива ослабла — она превратилась в женщину, медленно извивающуюся в экстазе. Ее груди колебались в такт ее неуверенным, робким шагам, губы приоткрылись, а глаза были как у слепой. Она кружила вокруг него, ее бессильное трепетное тело все время оставалось в пределах досягаемости. Он протянул руки и схватил ее за ягодицы. Пальцы впились в податливую плоть.

Тяжело дыша и втягивая воздух ноздрями, он глубоко заглянул ей глаза. Ключ был спрятан в ней, не в нем. Пылай ее глаза бесстыдным огнем желания, он не смог бы остановиться, пока не утолил бы его. Она пошевелилась, и его пальцы напряглись. У нее были карие глаза, и в них стояла глухая стена пустоты.

Он тихо вздохнул и ослабил хватку. Славная девушка, милая славная девушка-стрела. Она сделала все, что могла. Он потрепал ее по ягодицам, улыбнулся и мягко оттолкнул от себя. После долгого изумленного колебания она улыбнулась и медленно, шаг за шагом, стала отступать назад, во мрак. Отпечаток ее образа сохранялся на сетчатке еще несколько мгновений — большие глаза, гладкие волосы, робкая улыбка и мелкие белые зубы. Притви Чанд продолжал спать.

Мелодия дутара спускалась вниз по лестнице звуков. В самом низу ритмы встретились в последний раз и растворились в тишине. Воротник рубашки давил горло. Он поднялся на ноги, осторожно вышел из комнаты, и по переходам поднялся на крышу крепости.

Повеяло прохладой. Дневные облака уже разошлись и над головой нависало сводом мерцающих огоньков чистое небо. Облокотившись на парапет, он закурил чируту,[25] следя глазами, как уплывает на север и тает среди звезд струйка дыма. По ночам ветер почти всегда дул с реки. Он рассматривал черную громаду крепости, припавшую к земле у его ног.

Первоначальное, совсем небольшое здание было построено в шестнадцатом веке, на самой заре Могольского владычества, одним из Раванов. К наружным укреплениям явно приложил руку французский инженер — Притви Чанд утверждал, что уже при другом Раване, в 1710 году, один из учеников Вобана[26] был приглашен перестроить крепость. Ее по очереди брали все снова и снова мараттхи, раджпуты, Моголы и, наконец, англичане. Уже пятьсот лет Раваны управляли из нее своими владениями: как самодержавные владыки, как наместники Моголов и данники мараттхов, и наконец как пленники и игрушка англичан. Их хватка то ослабевала, то усиливалась вновь, но никогда не исчезала совсем. Крепость продолжала жить вместе с ними. Рани по-прежнему давала аудиенции в огромном нижнем зале; по переходам по-прежнему сновали солдаты и слуги; и хотя сейчас темницы пустовали и населяли их только летучие мыши, но разные мелочи — запах аммиака, кучки обызвестковавшегося кала по углам — свидетельствовали, что еще недавно, может быть, только вчера или в прошлом месяце, в них были заключенные, и что они будут и впредь.

Но на самом деле крепость умирала — вся эта громада влачила призрачное существование. Родни медленно прошел по дорожке вдоль парапета и остановился у южного фасада, над гаремом. Фонтаны, когда-то услаждавшие скучающих женщин, высохли; мраморные беседки, выстроенные в подражание Эль Хадамайну,[27] обезлюдели. Князья умерли, былые споры улеглись. Вокруг него теснились толпы владык, бесследно исчезнувших в водоворотах истории и ныне лишенных всего, неподвластных времени. Каким великолепным сплетением шелка и стали все это было когда-то!

Он вздрогнул, ощутив костями веяние смерти, думая о древесных корнях, проросших сквозь каменную кладку, о листьях лилий и речных водорослях, которыми заросла вода у подножия бурого утеса. Прошло по меньшей мере пятьдесят лет с тех пор, как лодки с балдахинами последний раз увозили по реке раджу и его придворных. Теперь собаки то и дело бегали взад-вперед через калитку, проделанную в главных воротах, и задирали ноги под аркадами, а под северной стеной смердела помойка. Когда-то роскошные мундиры солдат личной охраны висели лохмотьями.

Очертания земли проступали густой чернотой на черном горизонте. Он смотрел, как мерцают караульные огни в его лагере, в миле вверх по течению.

Он никогда не разговаривал с нею по ночам, и сам не знал, почему ожидал ее прихода. Облокотившись на парапет, он повернул голову. Она была здесь — бледный овал лица в слабом сиянии золота и серебра. Сари окутывало ее плечи, в разделявшем черные волосы проборе светились звездочки, черные глаза были устремлены на него — и никогда еще они не казались ему такими огромными и выразительными. Губы выкрашены темной помадой, на лбу нарисован круглый красный знак касты, а на правой руке искоркой огня горит рубиновое кольцо. Он знал, что она вовсе не удивилась, застав его на крыше.

Она оперлась на парапет рядом с ним и, с минуту помолчав, мягко спросила:

— На что вы смотрите?

— На огни. Там мой лагерь.

Она непринужденным движением положила руку ему на рукав.

— Почему вы не позволяете мне поехать посмотреть на него? Это же мои владения. Я хочу знать, на что похож сипайский лагерь. Покажите мне его завтра — прошу вас.

Он улыбнулся и глубоко втянул дым в легкие.

— Нет, мадам. Этого я делать не стану.

Он почувствовал, как она на мгновение напряглась и тут же расслабилась. Она вздохнула, не убирая руку с его руки:

— Простите. Временами я забываю, что ваша английская Компания мне неподвластна. Но мне так хочется это знать. Я никогда не была ни в одном лагере — мне не позволяли. Когда в понедельник я отправлюсь на Кишанский водопад, это будет в первый раз. Расскажите мне о своем лагере.

На берегу реки светились во мраке огни, и он тоже уже был там. Лицом к воде выстроились в один ряд палатки, вдоль них ходили часовые; то и дело у Обезьяньего колодца вспыхивали ссоры обезьян; с того берега раздавался певучий кашель леопарда; солдаты спали. Вряд ли ее интересовало это. Он стал отвечать, делая перерывы между фразами. Она хорошо, хотя и чересчур правильно, говорила по-английски, и легко понимала английскую речь, только говорить надо было медленно.

— Самое интересное вы уже пропустили — выбор места и установку палаток. У нас сипаи начинают ставить палатки все одновременно, по сигналу трубы, причем команды стараются опередить одна другую. Потом они окапывают их канавками для стока воды и это их всегда очень веселит — не знаю, почему. В одной палатке я сплю, другая служит мне канцелярией, а еще я в ней отдыхаю и читаю. Когда нет дождя, я ем на воздухе. Сипаи лепят для меня около одной из стен палатки очаг из глины. Денщик вместе с носильщиком расстилают внутри мои циновки — прямо на траву. В тот день, когда мы разбивали этот лагерь, Рамбир изображал бродячего пуштунского торговца коврами. Не знаю, видели ли вы таких, но обычно в холодный сезон их приходит с севера великое множество. Он помахивал циновками и издавал булькающие звуки, словно вытягивая ноги из густой грязи. Именно так, по их мнению, говорят пуштуны и это их всегда забавляет. Все сипаи, которые могли его слышать, не переставая работать, давились от смеха. Но Рамбир — великий насмешник, и этого ему показалось недостаточно. В свою тарабарщину он всунул одну вполне разборчивую фразу: «Великолепные ковры — для вас по восемь анн — для сахиба по восемь рупий!» И все искоса глянули на меня, чтобы определить, понял ли я, в чем соль.

Он рассмеялся, согретый воспоминаниями.

— Потом мы очищаем лагерь от камней и устраиваемся со всеми возможными удобствами. Знаете, некоторые офицеры навешивают на свои палатки стеклянные двери. Когда больше нечем заняться, я чищу ружья. По вечерам ко мне в палатку приходят туземные офицеры, и я сижу, вытянув ноги, в расстегнутой рубахе, пока мы обсуждаем, что делать завтра и все такое. Иногда, когда становится прохладно, приходится накидывать шинель.

— А когда вы начинаете работу?

— Пока еще довольно поздно. Ни медник,[28] ни горячечник[29] еще не начали петь, а именно их пение означает начало жаркого сезона. Подъем пока еще трубят в шесть, первое построение — в семь, но скоро я перенесу их на час раньше. Сейчас к одиннадцати уже припекает вовсю. Мундиры у нас толстые и мы обливаемся в них потом. Это хорошая жизнь, самая лучшая, какая может быть. Под деревьями вьются летучие мыши. В сумерки я вслушиваюсь в реку. Крепость оттуда кажется особенно большой, черной и квадратной. Боюсь, что так она мне нравится больше, чем изнутри.

Она сняла руку с его рукава и поправила сари так, что оно скрыло обращенную к нему часть лица.

— Что-то похолодало. Вы видите мою страну как человек, рисующий картины, а ведь вы солдат. Величайший герой в нашем роду был похож на вас. Его звали Рудрапарсад Раван. Вы знаете, что я тоже принадлежу к роду Раванов, только к другой ветви? Впрочем, откуда чужеземцу — нет, это неправда! Никогда англичане не были здесь совсем чужими, и никогда не будут. Хотя я хотела бы думать иначе.

Ее тихий, взволнованный голос замер. Спустя минуту она заговорила иным, легким тоном.

— Мне следовало бы родиться мужчиной. Здесь пахнет гораздо лучше, чем от женщин в гареме — фу! Вы помните охоту с гепардом? Правда, Родни, это было великолепно?

Он кивнул. Это было в конце января. В шесть утра охотники собрались на крепостном дворе. Ему вспомнился холодный звон фонтана и неясные очертания трех огромных слонов, беззвучно переступавших с ноги на ногу и помахивававших хоботами. Всю дорогу их окружали затихшие поля. Слоны, покачиваясь, шли по мелководью тумана. За их спиной первые лучи солнца залили стены крепости бледным сиянием. Поскрипывали паланкины, проплывали мимо лачуги и деревья; все молчали. Шумитра, крепко держась за плетеный край паланкина, втягивала ноздрями свежий утренний воздух.

Через милю они оказались в рощице из семи высоких деревьев и семи деревьев пониже. Это был Обезьяний колодец, находившийся прямо позади его лагеря. По обе стороны дороги валялись куски плит — остатки развалившейся облицовки колодца. Среди ветвей что-то лопотали, пронзительно вскрикивая, серые длиннохвостые обезьяны-лангуры. Место когда-то получило название в честь их предков. Она молча показала на колодец; в трех футах над землей раскачивалась черно-оранжевая голова. Горло кобры было окрашено в золотисто-желтый цвет, а оливково-зеленая, с белыми зигзагами спина терялась среди камней. Полностью раскрыв капюшон, змея следила, как слоны проходят мимо. Когда они миновали ее, Родни оглянулся и увидел, как она развернулась, и как зеленый канат заскользил по пыли. Обезьяны залопотали громче.

Помнил ли он все это? Когда она обращалась к нему «Родни», это означало, что она пытается встать на чужую точку зрения и увидеть все так, как видит он, англичанин.

Он снова кивнул.

— Конечно, Шумитра. И знаете, что мне напомнила это охота? Гобелены в зале для аудиенций.

В тот день сквозь подзорную трубу он увидел сцену на гобелене. Бежала антилопа, следом за ней бежал гепард — а гепард бегает быстрее всех животных на свете. Назвать это настоящей охотой было нельзя, но это было прекрасно. В своей симметрии погоня уже не воспринималась как движение — в памяти Родни остались только застывшие силуэты. Не ужас, а игра в ужас под утренним солнцем; не движение, а уток бега, скользящий по основе земли. Казалось, обе фигуры все еще вышиты в той долине, и антилопа продолжает бежать и продолжает жить.

Он сказал:

— Скоро все кончится. Мне надо возвращаться. После этого в Бховани будет скучновато. Я обязан всем вам, мадам. Не знаю, как благодарить вас.

Она не ответила. Все скоро кончится… На самом деле все уже кончилось — кончилось тогда, когда стали съезжаться на охоту раджи. День за днем они все прибывали, со своими лошадьми, слонами и разукрашенными повозками. С дальнего юга прибыл великий Джамалпур; в востока — раджи Гангоха, Тикри, Гохана, Килои, Мамакхары и Ганешгара; с северного Пятиречья, из Пенджаба — правитель сикхов, повелители Пиллоры и Тарн Тарана; мусульманские навабы Джелалабада и Пуркхи; раджа Лалкота с огромной свитой — ему не пришлось совершать далекое путешествие, потому что Кишанпур и Лалкот разделяла только арендованная территория Бховани; раньше они граничили.[30]

Во времена его отца князьям ни за что бы не позволили устроить такое сборище. Это означало бы, что готовится заговор или война. Но теперь — Компания была сильна, и раджам дозволялось потешить себя большой охотой на тигров.

Рани внезапно сказала:

— Англичане… они все появятся завтра. С вице-губернатором из Агры я уже знакома, и, само собой, с мистером Делламэном. Кажется, я видела и толстого полковника — Бул…эстрода? Остальных я не знаю. Среди них будет генерал-майор из Гондвары. Что он за человек?

Родни рассматривал горку пепла на чируте. Хотел бы он знать, что у нее на уме. Что-то совершенно непредсказуемое — может, лучше этого и не знать. Он решил, что она хочет дать ему возможность за болтовней скрыть свою печаль и подавить чувства. Он ответил легко и небрежно:

— Сэр Гектор Пирс?[31] Он принял командование в Гондваре в прошлом ноябре. На службе Короны. Кажется, пехотный генерал. Ростом как раз вам до колена, мадам, и известен под несколькими прозвищами — Баронет, Наполеон Ничтожный…

— Он хороший генерал?

Он поднял глаза, изумленный тем, с каким почти не скрываемым жаром она задала свой вопрос. Он понятия не имел, какой из Пирса генерал: в Крыму тот, похоже, не сражался, а что касается Индии, то тут он был и вовсе не известен. Он сказал:

— Не знаю. Могу сказать одно — он не так-то прост. Я его видел только однажды. Я как раз муштровал своих людей на плацу в Бховани и даже не знал, что из Гондвары приехал генерал. И вдруг увидел коренастого коротышку, ростом футов пять, в простом коричневом костюме и черном цилиндре. Он стоял на переносной подставке, которую, наверно, его грум всюду таскает за ним. Под мышкой он как саблю держал сложенный зонтик; руку спрятал за отворот сюртука и слегка выставил вперед челюсть — точь в точь как на изображениях Наполеона. Позади стоял грум, придерживая его коня — серого жеребца по меньше


Содержание:
 0  вы читаете: Ночные гоцы : Джон Мастерс  1  гл. 1 : Джон Мастерс
 2  гл. 2 : Джон Мастерс  3  гл. 3 : Джон Мастерс
 4  гл. 4 : Джон Мастерс  5  гл. 5 : Джон Мастерс
 6  Гл. 6 : Джон Мастерс  7  Гл. 7 : Джон Мастерс
 8  Гл. 8 : Джон Мастерс  9  гл. 9 : Джон Мастерс
 10  гл. 10 : Джон Мастерс  11  гл. 11 : Джон Мастерс
 12  гл.12 : Джон Мастерс  13  Гл.13 : Джон Мастерс
 14  Гл. 14 : Джон Мастерс  15  Гл. 15 : Джон Мастерс
 16  Гл. 16 : Джон Мастерс  17  Часть 2 Беглецы : Джон Мастерс
 18  Гл. 18 : Джон Мастерс  19  Гл. 19 : Джон Мастерс
 20  Гл. 20 : Джон Мастерс  21  Гл. 21 : Джон Мастерс
 22  Гл. 22 : Джон Мастерс  23  Гл. 23 : Джон Мастерс
 24  Гл. 24 : Джон Мастерс  25  Гл. 25 : Джон Мастерс
 26  Гл. 17 : Джон Мастерс  27  Гл. 18 : Джон Мастерс
 28  Гл. 19 : Джон Мастерс  29  Гл. 20 : Джон Мастерс
 30  Гл. 21 : Джон Мастерс  31  Гл. 22 : Джон Мастерс
 32  Гл. 23 : Джон Мастерс  33  Гл. 24 : Джон Мастерс
 34  Гл. 25 : Джон Мастерс  35  Использовалась литература : Ночные гоцы
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap