Приключения : Исторические приключения : Глава 1 ГАВАНЬ БИЛЬБАО : Френсис Мэсон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  4  8  12  15  16  17  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  124  128  132  136  137  138

вы читаете книгу




Глава 1

ГАВАНЬ БИЛЬБАО

Утром 24 мая 1585 года залитая солнцем гавань Бильбао, находящаяся во владениях его католического величества Филиппа II, короля Испании и императора Священной Римской империи, выглядела так же, как и всегда во времена плаваний барка «Первоцвет».

Генри Уайэтту, помощнику капитана, трудно было поверить, что в этих местах свирепствует страшный голод, страшнее которого не знали уже многие поколения: ведь по склонам многочисленных холмов, окружавших желто-коричневые стены Бильбао, все еще карабкались вверх обширные виноградники, а у кромки воды поля казались зелеными и фруктовые сады — полными плодов.

Как и в старые времена, гирлянды коричневых и черных сетей и разноцветные паруса сушились на солнце, свисая с шестов, воздвигнутых над рядом узких, посыпанных галькой пляжей, на которые, одетые во все кожаное, рыбаки вытаскивали свои лодки. Выкрашенные в зеленый, красный или, чаще всего, в ярко-синий цвет эти миниатюрные одномачтовые суденышки лежали на днище наподобие крокодилов, греющихся под солнцем на песчаной отмели.

Сосредоточенно глядя на ускользающий от взора бакен фарватера, Уайэтт услышал гортанную команду капитана Джона Фостера: «Два румба право на борт!»

«Первоцвет», стопятидесятитонное судно, двадцать дней назад покинувшее Лондонский Пул[5], защищенное теперь от морского бриза мысом, господствующим над входом в бухту, неторопливо, с хлопаньем опавших бледно-коричневых парусов вошло в гавань Бильбао — и в историю.

И никто еще не ведал, что из-за того, чему предстояло скоро случиться, богатые и многонаселенные города в двенадцатимесячный срок превратятся в груды дымящихся опустошенных развалин. На Южно-Американском материке, на островах у побережья Африки, на Карибских островах, равно как и в самой Испании, гордость Филиппа подвергнется ряду ударов, которые разрушат легенду о непобедимости испанцев и нанесут Священной Римской империи смертельные раны, от которых впредь уже никогда не оправится этот порочный анахронизм.

Все это неведомо было стоящему рядом с капитаном Фостером Генри Уайэтту, с интересом созерцающему разнообразные желто-серые зубчатые стены города, венчающие тянущиеся поперек гавани холмы. С них и со стен огромного замка, охранявшего вход в эту гавань, на сумятицу забивших ее судов грозно глядели подобные черному оку циклопа жерла множества мощных пушек.

Фостер прикрыл от солнца свой единственный глаз и промолвил:

— Думаю, Гарри, что раньше мы бы тут встретили пару судов с нашей родины.

— Действительно странно, — согласился Уайэтт. — Что-то не вижу я здесь ни одной мачты с крестом Святого Георгия.[6]

Фостер задумчиво склонил свою круглую лысеющую голову в красной вязаной шапочке из камвольной пряжи.

— Пожалуй, не наберется и половины судов из тех, что мы встретили здесь в прошлый раз. И все же это может означать, что торговля у нас будет поживей и цены получше. Как считаете, мастер Гудмен?

Унылый круглолицый человек, ведавший в качестве суперкарго[7] приемом и выдачей грузов на судне своих хозяев, достойных господ Мортона и Барлоу, торговцев из лондонского Сити, ощерившись, обнажил в улыбке свои редкие пожелтевшие зубы.

— Цены получше — это точно! Голодающие не склонны будут долго препираться из-за цен, стоит им только увидеть яства, что я везу у себя под ногами. Да, господин Фостер, осмелюсь предположить, что мы получим с этого груза необычайно высокий доход.

Хотя Генри Уайэтт посещал порт Бильбао уже второй раз грандиозная архитектура этого древнего города и экзотика его портовой части ничуть не потеряли для него своей первоначальной привлекательности.

Он рассеянно заметил, как сетевидные тени, созданные солнцем среди вантов «Первоцвета», лениво скользнули взад и вперед по его не слишком-то чистым шканцам, затем присмотрелся к полету больших бело-серых портовых чаек, кружащих и кричащих над флагом их судна — выцветшим красным крестом Святого Георгия на белом, сильно запачканном поле.

Гудмен отмахнулся толстой короткой рукой от налетающих птиц.

— А где вы бросите якорь? — спросил он.

Капитан барка окинул опытным глазом всю массу сгрудившихся в порту судов, не заметил ничего неблагоприятного и ответил:

— На нашей обычной стоянке, недалеко от Генуэзского дома.[8]

Уайэтт тем временем заметил присутствие двух массивных португальских каракк — вооруженных купеческих кораблей. Их строили так, чтобы они напоминали собой плавучие замки; их позолоченные и кричаще раскрашенные корпуса величественно возвышались над дюжинами скромных круглоносых суденышек. Присутствие каракк говорило о том, что в порт недавно вошел конвой из Испанских Нидерландов[9], возможно, с грузом продовольствия для борьбы с опустошительным голодом, как известно, свирепствующим в провинциях Бискайе и Астурии, да и во всей Испании. За ними на якоре стояли два галиота и низкая быстроходная на вид шебека, видимо захваченная у какого-то турецкого корсара в Средиземном море.

Из маленьких местных каботажных и рыболовецких судов многие пришли сюда из полусотни крошечных портов, разбросанных вдоль побережья Бискайского залива.

Однако самого серьезного внимания Уайэтта удостоился выкрашенный в желто-серебристый цвет королевский галеас[10], прочно прикованный якорями у входа в гавань. С его бизани над треугольным латинским парусом безжизненно свисал знакомый красно-желтый флаг Кастилии и Арагона. Затихающий бриз даже с такого расстояния доносил неописуемо тошнотворный запах тех жалких галерных рабов, которые до самой смерти обречены были оставаться прикованными к скамьям для гребцов.

Уайэтта передернуло. Во время первого своего плавания в Испанию он поднялся однажды на борт подобного судна и ему стало муторно и страшно от зверской бесчеловечности увиденной им картины — множества иссеченных хлыстом грязных и почти голых людей, которые умирали от голода. Рабы, как убедился он, справляли свои естественные потребности, просто соскользнув со скамьи назад. Экскременты падали на балласт, чтобы вонять, разводить мух и гнить до тех пор, пока их раз в неделю наскоро не смывали в клоаку.

Вскоре вся эта масса стоявших на приколе судов придвинулась ближе, и Уайэтт, с беспокойством на широком медно-коричневом лице, повернулся к Фостеру:

— Джон, не заприметил ли ты еще какой-нибудь английский флаг кроме нашего?

— Пока нет. Прежде я никогда не заходил сюда, но ради компании я не прочь бы повстречаться с отечественной посудиной, одной или парочкой.

— В таком случае, не благоразумней ли бросить якорь подальше, возле тех вон судов?

Суперкарго тут же замахал коротенькой толстой рукой, протестуя.

— Чем дальше от берега, тем меньше у меня будет покупателей. Поэтому, молю вас, поставьте судно на его обычное якорное место — у причала напротив Генуэзского дома.

Джон Фостер поколебался, озадаченно расчесал свою всклокоченную бороду толстыми пальцами и позволил своему единственному налитому кровью серому глазу — другой он потерял во время жаркой схватки с фламандскими пиратами у берегов Флашинга — оглядеть ряд маячивших впереди снастей и стеньг. Хм-м. Стоит задуматься над этим, казалось, очень странным фактом, что на виду не было ни одного английского флага — особенно если учесть, что рядом с адуаной, или иначе — королевской таможней, стояло пришвартованное судно, по его убеждению, очень похожее на каравеллу «Дельфин» из Дувра.

— Может, началась война? — рассуждал Генри Уайэтт вслух. — Нет, нас не просили показать опознавательные, и у пушек форта Кастелло не стоят орудийные расчеты.

Капитан «Первоцвета» отдал неожиданный приказ развернуть судно по ветру.

— Стану на якорь здесь.

Предупреждая возражения суперкарго, он добавил:

— Терпение, дружище Гудмен, и все выяснится, я свяжусь с этой иностранной пристанью, и как можно скорее. По-моему, осторожность нам не помешает и лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

Как только паруса «Первоцвета» захлопали и затрепетали, его команда вскарабкалась на мачты, словно стая косматых обезьян, чтобы взять на гитовы блинд, марсели[11] и потрепанный непогодой главный нижний прямой парус еще до того, как грубый якорь барка пошел, пуская пузыри, на дно сквозь мутную желтую воду.

Стоило только английскому судну стать на якорь, как от берега тут и там отчалили лодки, доставляющие провизию на суда; они напоминали гигантских водяных жуков. Ни одна из них не предложила ни рыбы, ни фруктов, ни прочих продуктов питания — только керамическую посуду, скобяной товар или изделия из кожи.

Проследив до конца за тем, как убираются паруса, Уайэтт распорядился, чтобы подготовили судовую шлюпку: он хотел сплавать на ней в контору коменданта порта. Дожидаясь, пока исполнят его команду, он смотрел, как солнце вновь появилось из-за гряды свинцово-серых облаков и залило всю гавань сиянием, устремившись в погоню за ливневым шквалом по красным черепичным крышам Бильбао и вверх по ряду голых холмов, пока наконец не выткало яркую радугу над руинами сторожевой башни, поставленной еще древними римлянами.

Лучи солнца ненадолго осветили большой золотой крест на зеленоватом куполе собора и придали искусственный блеск фасаду дворца коррехидора.[12]

Живое воображение Кэтрин Ибботт определенно оценило бы живописность богато украшенного дворца коррехидора, беспорядочную смесь лавок под красными крышами и эти огромные склады, видневшиеся за бесконечным разнообразием торговых судов. Да, милая Кэт, так чудно играющая на цимбалах и поклонявшаяся всем искусствам, несомненно, ахнула бы, увидев драгоценные камни сложной филигранной работы, прекрасную керамику и предметы одежды из кожи, чем славился этот порт.

Что же до него самого, Уайэтт никогда не прекращал восхищаться изготовляемыми здесь прекрасными шишаками, саблями и кирасами. Во время нынешнего визита он намеревался купить прочную бильбо — очень красивую саблю с тяжелым клинком, названную так по имени того же самого города.

Он от всей души надеялся, что мастер Гудмен окажется правым в своих предположениях, что эти засоленные и копченые свиные бока, дюжие бочки засоленной говядины, капуста и связки вяленой рыбы, наваленные в трюме «Первоцвета», принесут на его долю достаточно прибыли, чтобы позволить ему купить брошь — одно из чудесных украшений из золота, инкрустированного на стали, какие могли изготовлять только мавританские рабы. Как прекрасно подошло бы такое украшение к бледной красоте Кэт Ибботт.

Мысли Уайэтта улетели в Англию.

Чем могла бы быть занята в этот же самый весенний денек старшая дочка франклина[13] Ибботта? Она никогда не брезговала работой на ткацких станках своего батюшки и не прочь была скоротать долгий день над своей самопрялкой, но поскольку ее отец стал франклином в округе Святого Неотса в Хантингдоншире, она задирала свой очаровательный носик, когда дело касалось доения коров или такой некрасивой работы, как чистка принадлежавших семье курятников.

Какую позицию мог бы занять франклин Ибботт по возвращении его, Уайэтта, в Сент-Неотс? Стал бы он, со всей серьезностью, возражать против зятя, который в свои двадцать два года достаточно преуспел, чтобы иметь четверть доли в «Первоцвете»? Разумеется, если это плавание окажется успешным, он может стать равным партнером мастера Джона Фостера с половинной долей владения. Он поморщился над бортовыми поручнями. Если бы только мамаша Кэт, эта сварливая ведьма, не была преисполнена такой непоколебимой решимости выдать ее замуж за джентльмена, лучше обеспеченного всем, что нужно для этого мира.

Ему придавало смелости знание того, что ежегодно накапливались небольшие состояния предприимчивыми молодыми флотоводцами, не отмеченными особо ни знатностью, ни богатством, такими, как легендарный сэр Френсис Дрейк. Великий мореплаватель всего лишь немного превосходил его по возрасту, когда разграбил город Номбре-де-Дьос на американской земле и впервые пощипал бакенбарды короля Испании. Хоукинсы, те, что помоложе, Джон и Ричард, оба выжали порядочно золота из испано-американских портов и коммерции.

Уайэтт в который раз устремил свой мысленный взор к тем переделкам на борту «Первоцвета», которые он намеревался произвести, если бы стал его капитаном и наполовину хозяином — ведь Джон Фостер давно уже облюбовал для себя там, в Маргейте, некое очаровательное суденышко, кромстер. Пара орудий, установленных на носу «Первоцвета», и пять лишних футов, добавленных к каждой из двух его толстых коротких мачт, сделали бы судно более удобным в управлении и более пригодным для обороны, не уменьшив при этом сколько-нибудь заметно его грузоподъемности.

Если придет тот счастливый день, когда он, Гарри Уайэтт, станет капитаном торгового судна, тогда уж он гораздо тщательнее подберет себе команду, нежели это сделал одноглазый Джон.

Он полагал, что барк такого размера, как «Первоцвет», водоизмещением в 120 тонн не нуждался в команде из двадцати шести человек, исключая офицеров. Очень даже вероятно, что шестнадцати дюжих матросов и полдюжины юнг, обучающихся морскому делу, оказалось бы достаточно, чтобы, если будет возникать такая необходимость, подтаскивать орудия барка и управляться с ними.

Задержавшись, чтобы присмотреть за тем, как матросы брасопят паруса к реям и убирают прочий бегучий такелаж[14], Уайэтт словно видел «Первоцвет», как он выглядел бы, пришвартованный у Биллингсгейта на Темзе. Он был бы так сильно забит восточно-индийскими пряностями, испанской кожей, ножевыми товарами и золотом, что метка, говорящая о его загруженности, — предосторожность, недавно введенная мастером Плимсоллом из Навигаторской коллегии, — оказалась бы под водой. Кэт конечно же наблюдала бы за прибытием судна с порога их первого скромного дома, который он намеревался поставить для нее на южном берегу Темзы, где-нибудь около церкви Святого Олафа.

Само собой разумелось, что существенная доля его доходов должна была пойти на поддержание отца, франклина Эдмунда Уайэтта, человека мягкого и довольно слабо преуспевающего в изучении химии и медицины.

К сожалению, некоторые словоохотливые соседи в Сент-Неотсе предавались болтовне о том, что франклин Уайэтт, по всей вероятности, балуется и алхимией. Чистейший вздор! Эдмунд Уайэтт, возможно, и был недальновидным, нескладным и непрактичным человеком, но все же не таким уж большим простофилей, чтобы растратить свои жалкие, скудные средства на бесплодные попытки получить золото.

Генри Уайэтт бросил взгляд вдаль над поверхностью воды и нахмурился, признав, что без всякой уважительной причины его семья оказалась не очень-то удачливой. Была ли в том чья-то вина, что мать его поразила падучая болезнь? Потом печальная судьба Маргарет, единственной его сестры — оспа унесла трех его братьев. Бедное создание: пролившийся ей на лицо обжигающе горячий суп из котелка не только превратил его в ужасную маску из шрамов, но и заставил ее повредиться в уме. Мэг шел тогда девятый год, и почему-то ее умственное развитие так и остановилось на дате этого несчастного происшествия. Было вполне очевидно, что этой бедняжке никогда уже не выйти замуж — с ее-то обезображенным лицом и слабым умом.

Если это плавание пусть даже вполовину оправдает предсказания его прибыльности, сделанные как мастером Фостером, так и пузатым суперкарго, тогда собственный его доход должен, по крайней мере, обеспечить семью средствами для дальнейшего проживания в скромном, уединенно стоящем домике на окраине Сент-Неотса. «Конечно, — напомнил себе Уайэтт, закрепляя ручку штурвала, — возможно, папаша или все они трое уж померли — а что, ведь по свету гуляет так много чумы».

Только подумать — почти два года он не видел единственную улицу Сент-Неотса и его крытые соломой, заросшие мхом крыши. Ох, как приятно, думал он, было бы снова половить форель или подремать в жару под темно-зелеными остролистами, цветущими, с блестящими листьями, среди развалин бенедиктинского монастыря.

Кроме того, он, разумеется втайне, намеревался вырезать из некоторых высоких тисов, осеняющих кладбище, новые носовые доски для корабля. Деревья эти посажены были столетия назад среди могильных камней, чтобы, с одной стороны, ценные тисы могли уберечься от гибели, а с другой — отгоняли злых духов.

От стайки лодчонок, подгребших под кормовой подзор «Первоцвета», раздались пронзительные крики.

— Pan! Por el amor de Dios, un poco de pan! Хлеба! Христа ради, немножечко хлеба! — просил человек за рулем протекающей гребной лодки. Двое его похожих на огородные пугала товарищей бросили весла и умоляюще воздели вверх руки, похожие на когтистые лапы, при этом их лодка столкнулась со скифом, другой лодкой, в котором сидели белобородый старик и мальчик с большущими от голода глазами.

— Еды, сеньоры, — плачущим голосом просил старик, — во имя Святой Девы, дайте нам какой-нибудь еды. Мы изголодались.

То, что он говорил чистую правду, было очевидно: там, на дне его скифа в грязной воде, словно куча тряпья, безжизненно лежала изможденная девочка-подросток.

Все эти с надеждой глядящие вверх испанцы выглядели истощенными, а их темнокожие руки и ноги просто напоминали высохшие ветви деревьев. Они вращали глазами и щебетали, как обезьяны, но столпившиеся у борта бородатые краснолицые англичане только поплевывали на воду. Им, выросшим среди голода и неопределенности существования в силу избранной профессии, — сегодня ты жив, а завтра утонул, — подобная нищета была не в диковинку и не задевала сердца. А лодчонки с причалов гавани все подходили и подходили.

— Стойте, мерзавцы! Прочь от судна! — взревел Фостер. — Боцман! Взгрей канатом любого негодяя, кто попытается залезть на борт! — Но он запоздал со своим приказом. С полдюжины невероятно оборванных людей уже ухватились за носовые цепи и начали взбираться на рею блинда.

Капитан повернулся. Единственный глаз его горел огнем.

— Гарри, живо освободи мое судно от этого галдящего сброда. Кажется; я вижу там шлюпку коменданта порта, и будь я проклят, если он увидит «Первоцвет» воняющим этими висельниками.

Боцман и его подручные, обыкновенные матросы, стали со всем усердием сбивать кофель-нагелями[15] вцепившиеся в фальшборт костлявые руки. Оборванцы, изрыгая проклятия, вынуждены были снова попрыгать в свои обшарпанные дырявые лодки.

Хоть и довольный тем, что «Первоцвет» так быстро очистили от непрошеных гостей, Уайэтт был поражен бесконечным отчаянием, написанным в глазах одного изможденного от голода человека — судя по его одежде, погонщика мулов. Он стоял на коленях в своем утлом челне и умоляюще сжимал руки.

— Благороднейший из благородных, — крикнул он, задрав вверх лицо, — молю Бога, чтобы вам никогда не оказаться в такой нужде. Только вчера от голода умерла моя нинья[16]. В доме у меня не осталось ни корки хлеба, ни капли оливкового масла. Если я не достану еды, пусть даже совсем немного, мой маленький сын не доживет до следующего рассвета.

Рука Уайэтта потянулась к подсумку на поясе. В нем он обычно хранил сухарь и кусок сыра, которые облегчали ему слишком долгую вахту.

Мастер Гудмен заметил это движение. И тут же его круглое красное лицо, которое нельзя было назвать недобрым, посуровело.

— Не надо, мастер Уайэтт! Вы привлечете всю эту грязную шайку к нам на борт.

— Что правда, то правда. — Тем не менее Уайэтт бросил свою сумку в страждущие руки погонщика мулов и был вознагражден взглядом такой невыразимой благодарности, что долго потом не мог его забыть.


Содержание:
 0  Золотой адмирал : Френсис Мэсон  1  Предисловие : Френсис Мэсон
 4  Глава 3 ПРИКАЗАНИЕ КОРОЛЯ ФИЛИППА : Френсис Мэсон  8  Глава 7 В УСТЬЕ РЕКИ : Френсис Мэсон
 12  Глава 11 ВЕРЕВКА ПАЛАЧА : Френсис Мэсон  15  Глава 14 ЛОНДОН — 1585 ГОД : Френсис Мэсон
 16  вы читаете: Глава 1 ГАВАНЬ БИЛЬБАО : Френсис Мэсон  17  Глава 2 КОРРЕХИДОР БИСКАЙИ : Френсис Мэсон
 20  Глава 5 ДВОРЕЦ ХЭМПТОН-КОРТ : Френсис Мэсон  24  Глава 9 ДВЕ ВЕДЬМЫ И КОЛДУН : Френсис Мэсон
 28  Глава 13 РАЙСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ : Френсис Мэсон  32  Глава 3 ЛЮБИМЕЦ КОРОЛЕВЫ : Френсис Мэсон
 36  Глава 7 НЕКОТОРЫЕ СОБЫТИЯ В БУХТЕ ВИГО : Френсис Мэсон  40  Глава 11 СЛЕДУЮЩЕЕ РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ : Френсис Мэсон
 44  Глава 15 РАЗГРАБЛЕНИЕ САНТО-ДОМИНГО : Френсис Мэсон  48  Глава 19 БАРК НАДЕЖДА : Френсис Мэсон
 52  Глава 2 СУДЬБА ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ : Френсис Мэсон  56  Глава 6 К БУХТЕ ВИГО : Френсис Мэсон
 60  Глава 10 ДНЕВНИК ХЬЮБЕРТА КОФФИНА : Френсис Мэсон  64  Глава 14 ЗАХВАТ : Френсис Мэсон
 68  Глава 18 LA CALLE DE LA TRINIDAD[58] : Френсис Мэсон  72  Книга третья ИНДЕЙЦЫ : Френсис Мэсон
 76  Глава 5 НАМОНТАК : Френсис Мэсон  80  Глава 9 ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ… : Френсис Мэсон
 84  Глава 4 ОСТРОВ РОАНОК : Френсис Мэсон  88  Глава 8 ЗАЛИВ РОАНОК : Френсис Мэсон
 92  Глава 3 В ЗАМКЕ ФОТЕРИНГЕЙ : Френсис Мэсон  96  Глава 7 ВОССОЕДИНЕНИЕ : Френсис Мэсон
 100  Глава 11 ОТЛИВ : Френсис Мэсон  104  Глава 15 ТАВЕРНА ГОЛОВА ЧЕРНОГО БЫКА : Френсис Мэсон
 108  Глава 19 ПОРОХ! : Френсис Мэсон  112  Глава 23 ШИРНЕСС, ГРАФСТВО КЕНТ : Френсис Мэсон
 116  Глава 4 ПОМЕСТЬЕ ПОРТЛЕДЖ : Френсис Мэсон  120  Глава 8 НЕЛЕГКАЯ ЗИМА : Френсис Мэсон
 124  Глава 12 ГАЛИОН КОФФИН : Френсис Мэсон  128  Глава 16 КРАСНЫЕ КРЕСТЫ У МЫСА ЛИЗАРД : Френсис Мэсон
 132  Глава 20 ВЕСТИ С ФЛОТА : Френсис Мэсон  136  Эпилог L'ENVOI[76] : Френсис Мэсон
 137  ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА : Френсис Мэсон  138  Использовалась литература : Золотой адмирал



 




sitemap