Приключения : Исторические приключения : Дикари : Роже Мож

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  78  80  82  84  86  87

вы читаете книгу

Роман охватывает времена упадка Римской империи, когда на смену кровавому правлению Нерона и Тиберия пришло более спокойное властвование императора Тита. Коварный Домициан, младший брат цезаря, жаждет власти. В сетях его заговора погибает патриций Менезий, друг легионера Суллы, и тот клянется отомстить убийцам. В авантюрный сюжет вплетено множество ярких исторических деталей жизни, быта и нравов Рима первого тысячелетия нашей эры.

Часть первая

Галл в Риме

Глава 1

Жнецы Суллы

Августовское солнце клонилось к закату. По склону холма с оставшимися несжатыми колосьями медленно продвигались запряженные по-галльски бычьи упряжки, которые толкали перед собой четыре жатки[1]. В конце долгого трудового дня, начавшегося еще на рассвете, усталость овладела не только людьми, но и животными.

И Сулла уже слышал прерывистое дыхание его быков и видел, как розовая пена выступает на их мордах. Он подумал, что уже пришло время отдать приказ об окончании работ.

Он повернулся к трем другим упряжкам, чтобы в последний раз полюбоваться четко разыгранным действием, в котором участвовала группа из его рабов, мужчин и женщин, действовавших как солдаты на поле боя. Погонщики быков заставляли могучих животных держать прямую линию, жнецы ловко подхватывали тяжелые охапки колосьев по мере того, как они падали с жаток, а вязальщицы, женщины и девушки, принимали их и связывали в идеально ровные по толщине снопы пеньковыми веревками, которые они четко размеренными движениями выдергивали из мотка, перекинутого через загоревшие под летним солнцем плечи.

На их пыльных лицах, исчерченных бороздками от стекающего пота, лежала печать усталости, но, как только они чувствовали на себе взгляд хозяина, они начинали улыбаться.

Лишь только на один час они прервали работу, в самое жаркое время дня, чтобы съесть овсяные лепешки и жареную свинину, принесенные веселой стайкой детей из фермы, черепичная крыша которой просматривалась внизу. Однако Сулла знал, что все эти босые мужчины и женщины будут работать по жнивью до тех пор, пока не упадут от усталости, их руки будут кровоточить от порезов пеньковой веревкой. Но жалоб их никто не услышит, и не потому, что смерть на работах была уделом рабов, а потому, что они были его рабами.

Бывший галльский офицер-легионер брал их в плен одного за другим в битвах, начиная с Паннонии и кончая Персией, присоединяя к своей доле военной добычи. Взгляд Суллы встретился со взглядом Тоджа, который управлял ближайшей к нему жаткой. Когда-то, пять лет назад, под крики, оповещавшие об окончании битвы, он приставил лезвие своего окровавленного меча к горлу Тоджа. В боку галла уже торчало копье, которым перс успел проткнуть его, перед тем как упасть.

Сулла нажал на лезвие, уже готовый перерезать сонную артерию, ожидая только, что поверженный враг попросит пощады. Но Тодж был слишком горд для того, чтобы вымаливать себе жизнь, и смотрел на Суллу с презрением. И тогда Сулла отвел свой меч... А потом и он, истекая кровью, упал на колени перед распростертым варваром. Два воина из его центурии, видя что командир их ранен, с мечами наголо устремились к персу, чтобы прикончить его. Но Сулла крикнул им, чтобы того не трогали.

И каким же хорошим жнецом стал Тодж спустя столько времени...

Сулла прицокнул языком, чтобы остановить своего быка, и того не пришлось долго упрашивать — он остановился как вкопанный, дрожа всем телом. Бык замычал, и этот протяжный рев подхватили другие животные, тоже окончившие работу.

Рабы ловили каждый жест хозяина, думая, что речь идет о перерыве, но Сулла поднял руку вверх, что означало конец работам. Некоторые сразу бросились на землю, покрытую колким жнивьем, в то время как Тодж оперся на оглоблю своей жатки, чтобы не упасть. Сулла смотрел на солнце, светившее над холмом. Оставалось еще два полных часа светлого времени, но сиреневатый цвет неба обещал назавтра снова хорошую погоду на весь день. Не было смысла заставлять людей и животных выбиваться из сил, чтобы закончить жатву до наступления ночи.

Прекратилось одуряющее скрипение срезаемых ножами жаток колосьев. На холме слышалось только шуршание снопов, укладываемых в большую повозку, восклицания женщин, которые их подавали, зная, что это последняя работа на сегодня, и крики жаворонков, перекликавшихся над еще не скошенной частью поля.

Сулла стоял выпрямившись возле своей жатки, чувствуя, что все его тело под легкой льняной блузой мокро от пота. Он опустил руку в карман на груди и вытащил несколько ягодок калины, которые он любил жевать. Эту привычку он приобрел после того, как оставил армию и перебрался в поместье, и она дополняла его образ молчаливого силача, скупого на слова, во всех случаях жизни сдержанно относившегося к людям и событиям. По крайней мере, внешне...

Дети, заснувшие в тени большого вяза на обочине дороги, к которому Сулла привязывал свою лошадь, проснулись от этой тишины и заспешили к взрослым с кувшинами холодной воды. Шумно заспорили о том, кому принадлежит почетное право дать напиться хозяину, но Сулла взял кувшин из рук самого младшего. Остальные бросились к жнецам, своим родителям. Они, дети рабов, также способствовали процветанию поместья. Их было много, и они были здоровы, как бывают здоровы ягнята, поросята, цыплята и телята.

— Проследи, чтобы все вернулись, — приказал Сулла Тоджу. — И скажи, чтобы затопили термы, — пусть все выкупаются.

Потом он направился к вязу, оседлал своего коня и поехал по дороге, ведущей к поместью Патрокла, своего соседа, который, проиграв целое состояние в Лугдунуме[2], распродавал свое имущество: рабов, стада, повозки. Патрокл собирался уезжать в Рим, где его ожидали дядя и возможное наследство. Дядя и приказал ему оставить Галлию и переехать к нему, придя к заключению, что его племянник обойдется ему дешевле, если будет находиться под его надзором в столице, а не в этом отдаленном имении, которое он сам же и купил ему несколькими годами раньше в надежде заинтересовать этого мота чем-то полезным для своей семьи и империи.

Патрокл лежал на носилках, с избытком инкрустированных перламутром, перед входом в виллу, и обмахивался опахалом, сделанным из перьев страуса.

— Сулла! — воскликнул он своим фальцетом при виде въезжающего на гельветской лошади галла. И всадник, и его конь были коренастыми и мускулистыми. — Ты приехал слишком поздно! Я продал всех рабов Мемнону... Пеняй на себя! Ты совсем нас забыл! Манчиния изнывает без тебя. Неужели так трудно заехать к соседу!

Манчиния, красивая, крупная и полная южанка, была женой Патрокла, и римлянин уже не раз пытался толкнуть ее в объятия Суллы, чтобы самому свободно развлекаться с мальчиками во Вьенне[3] или Лионе.

— Клемния! — закричал Патрокл, обернувшись на своих вышитых подушках к атрию виллы, в котором просматривалась колоннада и фонтанчик. — Пойди и скажи своей хозяйке, что приехал наш друг Сулла и что надо сделать все возможное, чтобы задержать его до ужина!

Сулла разглядывал рабов Патрокла, собравшихся во дворе с упакованными пожитками и детьми. Толстый Мемнон, греческий работорговец, возлежал в своем карпентуме, большой повозке для путешествий с кожаными занавесками. Напротив него расположился на корточках секретарь. Он был занят составлением по всем правилам, на восковых дощечках, актов о продаже.

— Садись! Садись же! — повторял Патрокл с нетерпением, видя, как одна из служанок несла из атрия скамеечку. — О боги! От тебя несет как от козла! Ты что, как обычно, работал вместе со своими рабами?

Сулла уселся, продолжая жевать калину, а Патрокл ощупывал рукою его мускулы и вздыхал:

— Какая мощь! Какой атлет! Вас, галлов, природа одарила силой с рождения. Вы переживете нас всех, а Лион скоро станет столицей империи!

— Сколько грек дал тебе за твоих рабов? — спросил Сулла, который своим невозмутимым видом противостоял как говорливости, так и назойливым прикосновениям соседа.

— За все и восьмидесяти сестерциев не дал. Мошенник приехал сегодня утром, в одиннадцатом часу, и мы до сих пор все торговались с ним!

Сидя на вощеной деревянной скамейке, Сулла окинул взглядом знатока человеческое стадо, сбытое Патроклом. В основном это были галлы, хорошо кормленные и неплохо одетые. Патрокл был человеком расточительным и взбалмошным, но хорошим хозяином, и он не позволял, чтобы с его рабами, как и с лошадьми и быками, обращались плохо и содержали в грязных конюшнях и помещениях. Манчиния, его супруга, разгневавшись за испорченный соус или капельку украденных духов, назначала порку своим кухаркам или служанкам. Но при виде детины, перевязанного кожаными ремешками, являвшегося для выполнения поручения, обычно отменяла порку.

— Не намного он и обокрал тебя, — бросил Сулла, вытаскивая палочку калины, застрявшую между зубами.

Уже пережеванные ягоды он щелчком бросил на землю и стал искать в кармане своей блузы следующую порцию. Затем бывший офицер-легионер добавил:

— Ну, скажем, ты потерял тридцать процентов. Но тебе удалось сразу продать. И, кроме того, через несколько дней цены упадут. Кай Вар сокрушил германцев на Дунае, и скоро сотни тысяч пленников появятся на рынках Галлии и ее Цизальпинской области...[4]

— Так Вар победил германцев! Откуда тебе известно? Ты всегда все узнаешь раньше всех!

Сулла пожал плечами:

— Армейские курьеры останавливаются у меня.

— Эта греческая свинья! — воскликнул римлянин. — Если бы он знал то, что знаешь ты, он бы меня обобрал!

— Возможно, — улыбнулся Сулла.

— Почему ты не покупаешь мои земли? — спросил Патрокл. — Я продам тебе их в рассрочку на твоих условиях. Ты человек слова, тебе можно полностью доверять. Если к твоим угодьям добавятся мои, то у тебя будет великолепное имение!

Сулла покачал головой:

— У меня и так достаточно.

Он произнес это как-то безразлично, неожиданно сам осознавая то, что тщательно скрывал долгое время: он скучал в своей замечательной усадьбе, где все было так хорошо устроено и где ему так преданы рабы, которых он научил обращению с рабочими быками и лошадьми. А ведь это были люди, которые, как и перс, до встречи с ним могли только управлять боевыми колесницами. Персы были лучшими лучниками в мире. Он сделал из них превосходных погонщиков. Неужели именно это и наскучило ему? То, как эти хищники превратились в овечек, и то, как мирные поля, заход солнца над скошенным жнивьем, смех детей, несущих прохладные кувшины, заменили собой другие звуки, оглушительные звуки сражений: звон клинков, предсмертные хрипы людей и ржание разгоряченных коней?

Он почувствовал, что наблюдательный Патрокл следит за ним с любопытством, как будто видит его насквозь. Был ли Сулла не уверен в себе? Почему он живет один? Патрокл знал, что его сосед полюбил и взял в наложницы сестру одного из своих персидских пленников, которая добровольно последовала за своим братом. Она забеременела и умерла при рождении ребенка, который ненадолго ее пережил.

Сулла прервал внутренний монолог своего соседа-римлянина:

— Я приехал, чтобы купить у тебя повозки!

У Патрокла были великолепные дубовые повозки, подлинные шедевры галльской техники, сделанные редонцами[5], лучшими мастерами в империи. Когда римляне, считавшие себя самыми передовыми, вошли в Галлию, то спеси у них поубавилось. В плотницких работах, столярном ремесле, производстве стекла и обработке металлов галлы превосходили их. Окна в римских домах представляли собой деревянные ставни. Галльские же окна были застеклены. И это было совсем уж смешно, когда римляне в бане спросили у раба, протягивавшего кусок мыла, для чего это. Они такого никогда не видели. И как не забыть тот момент, когда солдаты Цезаря буквально остолбенели, увидев жатки, давно используемые галлами, в то время как римляне по-прежнему собирали урожай косой и серпом.

Патрокл, только что обустроившись в своем поместье, на те деньги, которыми снабдил его дядя Вителлий, заказал эти повозки у бродячего торговца. Торговец ходил по поместьям и представлял изделия (уменьшенные модели) бретонских мастеров. Это была удачная сделка.

У Суллы же повозки совсем развалились.

— Они твои! — воскликнул Патрокл, еще раз ухватившись за мускулистую руку соседа. — Какой может быть торг между друзьями! Скажи свою цену. А я заткну уши!

И в довершение своих слов он смешно изобразил, как он это сделает.

— За каждую большую — две тысячи сестерциев, — объявил Сулла. — За маленькие — от пяти до трех сотен, в зависимости от состояния...

Патрокл убрал руки от ушей и дал понять, что сплутовал и что слышал цифры, произнесенные Суллой, а потом приблизил свое лицо к лицу соседа и прошептал:

— За эту цену я отдам тебе и Манчинию в придачу! — Тут он залился смехом.

Из атрия к ним вышла его жена, нарумяненная и надушенная; ее великолепная грудь нескромно просвечивала сквозь прозрачный корсаж — сама Юнона во плоти.

— Сулла! — проворковала она. — Верить ли своим глазам? Ты здесь, в нашем скромном жилище! Клянусь Венерой, ты еще более привлекателен, такой грязнулька, немытый! Я отправлю тебя к девушкам, и они помоют тебя и сделают массаж! Ты не уйдешь от них живым... Мы возвращаемся в Рим, и ты — единственный, о ком я буду думать с сожалением. — Она зевнула и продолжила: — Скука смертельная, я проспала весь день, и опять спать хочется. — Она приблизила рот к уху галла и добавила: — С тобой. — Она засмеялась: — Патрокл ничего не слышал!

— Почему бы тебе не поехать с нами в Рим? — спросил Патрокл. — Я приглашаю тебя к моему дяде! Он будет счастлив принять такого героя-легионера, как ты! Не могу поверить, что ты никогда не был в Вечном городе! А может, ты поедешь с Манчинией, как только ты закончишь жатву? Ты мог бы сопровождать ее в путешествии. А я к вам присоединюсь дней через пятнадцать, как только улажу все оставшиеся дела...

— Да! Да! — вскричала Манчиния, усаживаясь на скамейку рядом с Суллой и обнимая его за плечи. — Соглашайся! Соглашайся, Сулла! Мы поедем самой длинной дорогой... А за это время драгоценный супруг успеет развратить малыша Ксантия, этого маленького танцовщика, которого он подобрал на прошлой неделе в одном из театров Вьенны! Это он называет улаживать дела...

— Не слушай ее, Сулла, я тебя прошу... Она все по себе меряет! — прервал ее Патрокл. — Хочет, чтобы я забыл, как застал ее вчера во время сиесты в постели с Клемнией. Они разбудили меня своими криками, похожими на мычание телок во время спаривания!

Но Сулла больше не слушал. Всякий раз, когда он приезжал к ним в гости, Патрокл и Манчиния обменивались подобными репликами. Галл смотрел, как повозка с кожаными занавесками греческого торговца, в которую была впряжена четверка лошадей, проехала портал усадьбы и выехала на дорогу.

Толпа мужчин, женщин и детей двинулась за тяжелой повозкой, вслед за торговцем рабочим скотом с его походной мебелью, восковыми дощечками и ящиками, полными мешочков с монетами. Эти мужчины и женщины, которые проработали в имении столько лет, и малыши, которые здесь родились, теперь уходили по дороге, навстречу неведомой судьбе...

У входа в атрий стояли в молчании служанки Манчинии и слуги Патрокла и наблюдали за этим исходом, в котором могли бы принять участие, если бы хозяин и хозяйка не решили увезти их с собой в Рим. Таков удел рабов — безропотное подчинение превратностям судьбы.

Но по-иному вела себя девочка лет четырнадцати. Она горько плакала. Сулла заприметил ее, когда она очутилась позади рабов, последовавших за повозкой и уже пересекших ворота усадьбы. Девочка обнимала очень старую женщину, сидевшую на низком трехногом табурете, какие обычно используют при дойке коров. Вначале никто не видел старуху в толпе, которая ждала сигнала к отправлению, а теперь она сидела посреди двора одна, с плачущей молоденькой девушкой, которая стояла перед ней на коленях.

— Что это за старуха? — спросил Сулла у Манчинии.

— Ходячий монумент! — отшутилась владелица виллы. — Ей, должно быть, лет сто. Она уже жила здесь, когда мы купили имение. И еще жива и доит коров.

— Грек не захотел ее покупать, — добавил Патрокл. — Он сказал, что она будет всех задерживать, да и наверняка помрет во время дороги. А знаешь, что она ему ответила? «Увидим, доживешь ли ты до такой старости, как я! И потом, это ты будешь всех задерживать из-за своего веса, когда войдешь в лодку Харона»[6]. Все засмеялись, а грек пришел в ярость. «Если бы ты не была такой старой, я бы приказал тебя отстегать», — сказал он ей. "Ты ведь не захотел купить меня! — возразила она. — Так по какому праву ты хочешь отстегать меня? Ты слишком скуп, грек из греков, чтобы заплатить хотя бы асс[7] за дубление кожи с моей старой задницы!"

Патрокл засмеялся, вспомнив об этой перепалке, имевшей место во время послеполуденных торгов с Мемноном.

— А кто эта малышка, которая не хочет уходить? — продолжал расспрашивать Сулла, видя, как один из слуг Мемнона вернулся к порталу, чтобы позвать отставшую девочку. — Кто она?

— Ее отец и мать умерли в тот год, когда свирепствовала эпидемия оспы. Она не хочет покидать место, где похоронены ее родители.

У девочки, лицо которой сейчас было искажено отчаянием, были большие черные глаза и длинные волосы, собранные в узел.

Сулла вытащил изо рта палочку от калины и незаметно нахмурил брови. Слуга грека тянул за собой девочку, которая больше не плакала, боясь кнута, который мужчина держал в руке. Старуха же продолжала сидеть на своем табурете, и на ее морщинистом лице ничего нельзя было прочесть.

Сулла поднялся с деревянной скамейки.

— За сколько ты продал ее греку? — спросил он у Патрокла.

Римлянин сделал неопределенный жест:

— Я как следует не помню. Может быть, за триста сестерциев... Да, точно, за триста сестерциев! Эта девочка умеет только ухаживать за овцами. Она даже не научилась готовить. Да что это с тобой? — удивился Патрокл, увидев, что Сулла уже спускается по ступенькам крыльца. — Эй! Ты ею интересуешься? Почему тогда ты не приехал сегодня утром? Я бы преподнес ее тебе в подарок! А теперь она принадлежит греку и записана в акте о продаже...

Манчиния уже вцепилась в руку галла и умоляла:

— Сулла! Не уезжай! Останься обедать с нами! Любая из моих девушек проведет с тобой ночь, тебе не нужна эта маленькая худышка, у которой даже нет груди! Ты действительно невыносим!

Сулла обернулся и улыбнулся ей:

— Не беспокойся обо мне. Я приеду к обеду завтра. Вот закончу жатву, и тогда я смогу выпить столько же вина, сколько твой муж и ты. Привет тебе, Патрокл! Я привезу тебе деньги за повозки.

— Галльский дикарь! — прокричала Манчиния. — Он даже не обнял меня на прощанье.

* * *

Повозка Мемнона ехала вдоль высокой каменной стены, за которой раскинулись сады Патрокла, за ней в полном молчании следовали пешие рабы. Солнце уже было у самого горизонта, отбрасывая последние лучи не сиреневом небе. Сулла догнал повозку на лошади, на которой он ездил без седла, в одной галльской браке[8], вытертой от полевых работ. Торговец полулежал на кожаных подушках, выставив вперед огромный живот и раздвинув ноги, и ел кисло-сладкие корнишоны из алебастровой чаши, которую держал его раб-секретарь.

— Привет, грек! — сказал Сулла.

— Привет, крестьянин!

Именно так и выглядел бывший офицер-легионер после тяжелого рабочего дня, в своей домотканой одежде, напоминавшей одежду его рабов.

— Ты тоже едешь во Вьенну? — продолжал грек. — Отдай свою лошадь моим людям и садись ко мне: сыграем с тобой партию в кости.

Сулла выдавил из себя подобие улыбки и еле заметно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Мне недалеко ехать, и боюсь проиграть тебе. Да и надо мне закончить жатву.

У торговца живот затрясся от смеха.

— Случается, что и я проигрываю, а ты что думал, крестьянин!

— Ты можешь заработать деньги другим способом, — продолжил галл. — Я перекуплю у тебя одну из девушек, которых тебе только что продал Патрокл.

— Смотри-ка! — бросил осторожный грек. — Почему же ты не приехал купить ее раньше меня — ты же местный?

— Я был занят в поле. Ведь мы работаем целый день. А не время от времени, как торговцы скотом или рабами...

— Ого! — изумился грек. — Вот как! Вы, мужики, все одинаковы! Вы считаете, что только вам одним тяжело зарабатывать на жизнь... Посмотри! Солнце садится, все крестьяне вернулись к себе домой и собираются ложиться спать со своими женами или женами своих рабов. А я? Я работаю, и мой секретарь готов в любую минуту взять стиль[9], чтобы составить акт о продаже. Прежде всего скажи, о какой девушке идет речь? О крупной блондинке? Эта бретонка знает, как принять роды у коровы и как ухаживать за больными кобылами. Я тебя предупреждаю, что она дорого стоит. У меня есть на нее покупатель за Лугдунумом. Там в имении одних коров только две тысячи и выращивают самых красивых лошадей этой области Галлии. У Сервия Акризия, знаешь его?

— Знаю, — сказал Сулла. — Но не она меня интересует. За своими животными я ухаживаю сам.

— Я так и подумал, — сказал грек, бросив иронический взгляд на одежду галла и его грубые кожаные сандалии на ногах, свисавших по бокам гельветской лошади.

— Та девушка ничего не умеет делать. Это всего лишь четырнадцатилетняя малышка, которая занимается птицей и овцами.

— А! — воскликнул толстый торговец. — Брюнетка с красивыми волосами?

— Да, да, — согласился Сулла.

Грек, конечно, запросит непомерную цену, но, судя по тому, как начался разговор, иного быть и не могло. Сулла видел, что грек раздумывает, подсчитывая, на сколько можно обобрать простака, который вот так бросается прямо в пасть волку.

— Какая досада, — бросил он наконец. — Она не продается.

— Действительно досадно, — сказал Сулла не сразу, затягивая паузу: в тишине слышались лишь топот копыт и скрип колес повозки.

Толстяк поднимал планку до самой высокой отметки, намереваясь хорошенько почистить клиента.

Он посмотрел на Суллу насмешливо и спросил с любопытством:

— А она нравится тебе, эта малышка?

— Я же сказал, что хочу ее перекупить.

— Ты не ответил на мой вопрос, — заметил Мемнон. — Я хочу спросить: она нужна тебе, чтобы ухаживать за птицей, или для других вещей, скажем более личных?.. — И он засмеялся в конце фразы. Потом продолжил, потому что галл ничего не ответил: — У тебя есть вкус. Представь себе, что у меня возникли те же идеи. Ты знаешь толк в земле, в кормах, может быть, еще в животных, но ты должен признать, что я разбираюсь в мужчинах и женщинах... У каждого свое ремесло, правда? Эта малышка очень хорошо сложена. Она будет очень красивой через два-три года. Я обучу ее танцам, и игре на флейте, и еще тому, чему ты сам хочешь ее научить, если я правильно тебя понял. И когда она усвоит все, что надо, я отправлю ее в Рим к моему компаньону, который содержит там крупное заведение. Он извлечет из этого максимальную выгоду.

Сулла продолжал ехать рядом с повозкой, ничего не отвечая, потом он внезапно сказал:

— Ты ошибаешься. Я не думал об этом. Но теперь мне понятно, в чем заключен твой интерес, и ты имеешь право защищать его, как считаешь нужным... А сколько будет стоить малышка, когда станет такой, как ты мечтаешь?

— В Риме, если ее с умом продать сводне в возрасте семнадцати лет, — десять тысяч сестерциев. Может быть, пятнадцать, если приглянется какому-нибудь шестидесятилетнему толстосуму. Многие в этом возрасте нуждаются в молоденьких, способных разбудить в них то, что ослабевает с возрастом...

Мемнон захохотал, откинувшись на кожаные подушки. Сулла дал ему время посмеяться, а потом прервал:

— Согласен на десять тысяч.

Он произнес это бесстрастным тоном, в глубине души называя себя глупцом. Десять тысяч сестерциев за эту маленькую дурочку! Снова к нему пришло ощущение того, что ему надоела жизнь зажиточного земледельца и что он был готов выкинуть невесть что, лишь бы развеять свою тоску.

Мемнон больше не смеялся. Он остановил на галле изумленный взгляд.

— Это несерьезно, — бросил он.

— Совершенно верно, — иронически согласился Сулла. — Но что сказано, то сказано.

Мемнон недовольно пожал плечами:

— Ничего не было сказано! Я сказал тебе вначале только то, что не хочу ее продавать. Я хочу оставить малышку для себя, если уж хочешь знать все. Этой ночью, когда я приеду к себе во Вьенну, я прикажу ее хорошенько отмыть, чтобы отбить куриный и овечий запахи, и тогда я займусь ею... — Он подождал некоторое время, потом перешел на деловой тон, на этот раз без всяких шуток: — Только не она. Если ты хочешь другую девушку, скажи мне какую, и я назначу умеренную цену.

— Спасибо, — сказал Сулла. — Но меня интересует именно она.

Они продолжали двигаться рядом. Грек первым нарушил молчание.

— Послушай! — сказал он. — Если малышка задела тебя за живое, то могу кое-что предложить. Я велю остановить повозку и выйду из нее; ее к тебе приведут, вы подниметесь внутрь. А ты дашь мне тысячу сестерциев и лишишь ее девственности. Я оставлю тебя с ней на полчаса. Так ты получишь все, чего хотел, и не будешь ни о чем жалеть. Что до меня, то этот момент мне неинтересен. Предпочитаю, чтобы кто-нибудь другой потрудился до меня, я люблю ходить по проторенной дорожке. Честное предложение, не так ли? Если у тебя нет с собой денег — не важно. Ты подпишешь мне дощечку. У тебя конечно же есть банкир во Вьенне, как у всех в этой дыре? Скажи, ты согласен, крестьянин? — игриво заключил он.

— Согласен, — сказал Сулла. — А теперь пошел ты к черту.

Галл бросил это жестким голосом, и его слова прозвучали как пощечина.

— Ну-ка! Потише! — воскликнул Мемнон. — Что это за манеры? Сам немытый — и туда же, других учить! За кого ты меня принимаешь? Ты знаешь, кто я во Вьенне и Лионе?

— Я очень хорошо знаю, кто ты и во Вьенне, и в Лионе, и в других местах, — спокойно сказал Сулла.

На секунду он почувствовал, как ярость поднимается в нем, но призвал на помощь все свое хладнокровие. Бедная девчушка плакала, потому что не хотела разлучаться с манами[10] своих родителей!

Грек открыл было рот, чтобы возразить, но Сулла перебил его:

— Я знаю также, чем ты занимаешься помимо рабов...

— Следи за своими словами, мужлан! — закричал тот. — Я подам на тебя жалобу претору[11] Вьенны, если ты будешь меня оскорблять!

— Я тебя оскорбил?

— Ты собираешься это сделать! Я честный торговец и нахожусь под защитой всех патрициев области, которые являются моими клиентами, а то и просто должниками! Если ты скажешь еще одно слово в присутствии моего секретаря, то я возьму его в свидетели против твоих клеветнических обвинений, и тебя приговорят к выплате крупного штрафа!

Сулла покачал головой:

— Будет лучше, если твой секретарь выйдет отсюда. По крайней мере, он не будет в курсе всех твоих незаконных и нечестных делишек...

— Берегись, крестьянин! — пригрозил Мемнон. Грек вдруг замолчал, подумал мгновение и приказал рабу: — Спускайся, болван! Дай мне поговорить с этим грубияном. Давай, пошел! И не отходи больше двадцати шагов от повозки...

— Так-то лучше, — сказал Сулла. — Ты становишься благоразумным!

Раб-секретарь спрыгнул с повозки и пошел по дороге на достаточном расстоянии. Галл начал:

— В день июньских календ[12] ты купил двадцать три быка с бойни, которые были украдены неделей раньше из окрестностей Отена. Ты перепродал их гельвету, который занимается такого рода сделками в Лугдунуме.

— Очень хорошо, — произнес толстый грек. — Не стесняйся... Только сперва докажи!

— Это просто, — лаконично продолжил Сулла. — Ты переправил их следующей же ночью на пароме через Рону, около Бибракты...[13]

— Ты что, был там? — ухмыльнулся Мемнон.

— Не я, но один из моих бывших солдат.

— Бывших солдат? Ты служишь в армии? — забеспокоился толстый работорговец, который теперь понял, что недооценил того, кого назвал мужланом.

— Да, служил. Теперь нет. Ты дал двести пятьдесят сестерциев перевозчику, чтобы он переправил быков и забыл о том, что сделал...

— Это все? — раздраженно заныл грек.

— Нет, — сказал Сулла. — Теперь о драгоценностях, украденных на вилле грека Деметриоса, твоего соотечественника, которые ты перекупил за пятую часть стоимости. Ты хорошо знал, откуда они. Затем ты отправил драгоценности в Рим, доверив все Вингатию, лодочнику, который довез их до Марселя. Там их погрузили на галеру, принадлежащую Страбону, торговцу вином из Нарбона...[14]

— Один из твоих бывших солдат, может быть, работает на судне у Вингатия? — с иронией спросил грек. Его отвислые щеки стали бледными и блестели от пота.

— Именно так.

— И сколько это будет мне стоить? — спросил торговец рабами охрипшим голосом.

— Девять тысяч семьсот сестерциев, — бросил Сулла.

— Стой! — закричал Мемнон вознице, который ехал на кореннике упряжки.

Тяжелый карпентум остановился по команде возницы.

Грек приподнялся на четвереньках с подушек и достал из-под блузы ключ, висевший на жирной шее. Этим ключом он открыл ящичек, который, как увидел Сулла, был наполнен золотыми и серебряными монетами.

— Что ты делаешь? — поинтересовался галл, ехавший на лошади.

— Я хочу дать тебе то, о чем ты меня просил, и я надеюсь, что за такую цену я буду иметь удовольствие больше никогда тебя не видеть...

Толстые пальцы торговца пересчитали и уложили в столбик девять золотых монет, каждая в тысячу сестерциев.

— Для грека ты недостаточно умен, — пошутил Сулла. — Ты ничего не понял.

Тот смотрел на него, держа золото в руке и боясь нового подвоха от этого бывшего военного, который слишком много знал о нем.

— Я сказал, что это будет стоить тебе девять тысяч семьсот сестерциев, потому что только что я был готов заплатить тебе десять тысяч за девушку, но ты отказался. Теперь я покупаю ее за ту цену, которую ты дал Патроклу: за триста сестерциев, и ни монетой больше. Следовательно, ты только что потерял... десять тысяч, долой триста, и получается девять тысяч семьсот... — Сулла вынул кошелек из шевро, висевшего у него на поясе под блузой, достал три серебряные монеты по сто сестерциев каждая и бросил их греку. Они упали на кожаные подушки. — Позови своего секретаря, — отрывисто приказал бывший офицер, — и прикажи ему составить акт о продаже. Поторопись. День заканчивается, а мне завтра работать.

Склонившись над своими ящичками, грек недоверчиво глядел на галла.

— Ты так много знал обо мне и тем не менее был готов отдать за малышку десять тысяч? — удивился он.

Сулла с отвращением выплюнул веточку калины, которую он жевал все время, пока шел разговор, и которая успела превратиться в жвачку.

— Не люблю лезть в чужие дела, если только чужие не начинают интересоваться моими, — отрезал он.

* * *

Сулла посадил девочку на лошадь позади себя. Она положила свои руки ему на бедра, чтобы держаться. Иногда он чувствовал, как она прижимается к нему.

После того как он расстался с греком и забрал девочку, он повернул к вилле Патрокла. Теперь он въезжал во двор. На крыльце, где еще недавно Патрокл и Манчиния вместе с ним наблюдали за уходом рабов, никого больше не было. Только старуха все еще сидела на своем табурете посреди пустынного двора. Гнетущую тишину прерывало лишь мычание коровы, напуганной всей этой вечерней суматохой, которая нарушила размеренную жизнь фермы.

Въехав во двор, галл остановил своего коня.

— Эй, старуха! — закричал он. — Я перекупил малышку!

Он повернул своего коня так, чтобы женщина смогла увидеть девочку, сидевшую позади него.

— Не стоило поворачиваться, я видела, как твои ноги переплелись с ее, — сказала старуха. — Я знала, что ты ее привезешь.

— Ты все знаешь наперед, так?

— За свою жизнь я научилась читать по глазам людей, — ответила она.

— Ну хорошо! — улыбнулся Сулла. — А ты сможешь добраться до меня до наступления ночи? Завтра я все улажу с Патроклом, останешься у меня.

— Если такова моя судьба, то я дойду без труда.

— Бери свои вещи и догоняй нас. Тяжелые вещи оставь, я пришлю за ними кого-нибудь завтра...

Она пожала плечами:

— Не беспокойся. Вся тяжесть — в моем сердце, и никто другой не сможет ее нести.

— Клянусь Венерой! — вздохнул Сулла. — Есть ли кто-то, кто сможет сбить с тебя спесь, старуха?!

Она усмехнулась, вставая со своего табурета, и направилась собирать свое тряпье.

— Парка![15] За ней последнее слово, и уже давно.

Глава 2

Таблички Менезия

Солнце уже спряталось за холмом, у подножия которого располагалось имение Суллы. Но выбеленные известью стены вокруг большого двора еще освещались сполохами неба. Бывший галльский офицер сидел на каменной скамейке перед низкой дверью, ведущей в его покои. В ожидании, пока приготовят ванну, он перетирал зубами новую веточку калины и любовался женщинами-рабынями, которые только что вышли из термов и теперь шумно и весело расчесывали друг друга или вытирали голых детишек.

Он подумал о том, что пора уже приказать закрыть на ночь тяжелые каштановые ворота, как по ту сторону высокой стены, на дороге, послышался топот мчавшихся галопом лошадей. Четыре здоровенных всадника с видом завоевателей ворвались во двор. За спиной, в кожаных чехлах, у них торчали дротики, поперек ковровых седел были закреплены мечи в ножнах. По латам, покрытым позолотой, и каске, украшенной султаном военачальника, Сулла узнал в них сирийцев IV кавалерийского легиона. Эти мерзавцы сирийцы чувствовали себя сверхлюдьми после участия в завоевании Паннонии[16] под началом Луция Турия Вара. Старший из них, бравируя посредине двора, как-то смешно поднял на дыбы свою лошадь. При этом он успел бросить одобрительный взгляд в сторону женщин, сушившихся после бани, сарая, где стояли жатки и повозки, большой горы очищенного зерна — его ссыпали с началом жатвы на гумне, а теперь рабы собирали его по мешкам — и, наконец, гусей, гоготавших в своих загонах, перед тем как заснуть.

Сирийский офицер направил свою лошадь к Сулле, сидевшему на каменной скамье.

— Привет, крестьянин! — бросил он. — Где твой хозяин?

Сулла, нахмурив лоб, не спешил отвечать нахалу, который ворвался к римскому гражданину так, как к себе домой.

— Мой хозяин в Риме, — наконец ответил он, намеренно утрируя свой галльский акцент, присущий жителям лионской области.

Он подождал еще немного, собираясь добавить, что его хозяин император — да хранят и помогают ему боги — и что император не любит, когда его солдаты ведут себя невежливо с гражданским населением провинций, но сириец не дал ему этого сделать.

— Ну ладно! — бросил он. — Когда твой хозяин вернется, ты скажешь ему, что нам понравилась его ферма, его гуси и женщины тоже. Спешиться! — скомандовал он своим солдатам. — Переночуем здесь! Тут достаточно жирные гуси и не очень толстые девушки!

Всадники рассмеялись и слезли с лошадей, а их начальник достал из кошелька серебряную монету в двадцать сестерциев и бросил в сторону Суллы. Она докатилась до ног галла.

— Это за двух гусей на вертеле! — объявил он. — Выбери нам четырех девушек, чтобы ощипать птицу. А когда мы ими насытимся — и девушками, и птицей, — тебе тоже перепадет с нашего стола.

Тут и он спрыгнул с лошади и встал перед Суллой, расставив мускулистые ноги, обутые в высокие сапоги из белой кожи.

Одет он был в красивую униформу. Его могучий торс был закован в кавалерийские латы из металлических пластинок. Высокого роста, хорошо сложенный, с очень темными волосами, большими черными глазами и красивым ртом — этакий щеголь.

Потом он повернулся к троим другим, которые уже направились к группе женщин, чтобы пошутить с ними. Женщины были рабынями и принимали все как должное. Солдаты же оставались солдатами, и во время кампаний, когда они останавливались на какой-нибудь ферме, все происходило одинаково.

Сулла вытащил веточку калины изо рта и внимательно посмотрел на них. IV кавалерийский легион, вероятно, поднимался вверх по течению Роны, чтобы сменить на севере Бельгии легион «Корелия». Этот легион находился там уже более года, и ему, к слову сказать, порядком надоели туманные пейзажи и местные толстозадые девушки. Сулла хорошо это знал. В свое время он провел на севере Бельгии две зимы, усмиряя батавов[17]. Эти три негодяя с офицером в позолоченной униформе были посланы вперед, чтобы подготовить место для стоянки во Вьенне.

Вдруг Сулла увидел, как девочка, которую он только что купил, тоже вышла из бани и присоединилась к группе женщин и детей. Ее волосы теперь были распущены и спускались ниже груди. Сулла в первый раз заметил, что у нее были уже маленькие сформировавшиеся грудки и длинные тонкие ноги, и он подумал, что у этого жирного грека был нюх выбирать девушек из толпы рабов, которых продают ему земледельцы. Очень скоро она станет красавицей...

Сатон, слуга Суллы, появился из маленькой двери, ведущей из комнат прямо во двор, и наклонился над плечом хозяина:

— Ванна готова.

Но Сулла прервал его жестом руки. Все внимание его было обращено к щеголю из IV легиона, который направлялся к малышке. Та, стоя на коленях на старом коврике, расчесывала свои волосы.

— Эй, голубка моя! — бросил он. — Это для меня ты так прихорашиваешься? — Он наклонился над ней и взял ее за подбородок. — Ты то, что мне нужно. Не бойся, у меня большой меч, но я пользуюсь им с осторожностью.

Его солдаты снисходительно рассмеялись. Но тут с другого конца двора раздался голос Суллы:

— Эй! Офицер!

Высокий военный обернулся, удивленный. Галл все еще сидел на своей каменной скамейке, но тон голоса его изменился. Одной рукой он подбрасывал подобранную с земли серебряную монету.

— Возьми свои деньги, — сказал он. — Мой хозяин торгует своим скотом только на рынке. Он дарит тебе гусей. Но он не любит, когда лакомятся его девушками.

Сулла размахнулся, и серебряная монета полетела через двор к офицеру. Галл отметил, что Тоджа рядом уже не было, как не было и трех остальных персов, и теперь он ждал реакции военного.

Тот расхохотался:

— Ой! Крестьянин! Тебя слишком заботят интересы твоего хозяина. Тебя это не доведет до добра.

И, более не удостаивая презренного галла своим вниманием, он обернулся, схватил девочку за бедра, поднял ее, отбивающуюся, на вытянутых руках, а потом прижал к себе и, смеясь, насильно поцеловал в губы.

— Ну как, дорогая? — спросил он. — Подними монету, а завтра утром получишь еще такую же...

Сулла поднялся со своей скамьи:

— Хватит, достаточно! Иди и воюй в другом месте вместе с твоими охотниками за утками. Седлайте коней и оставьте наших девушек в покое. А борделей навалом во Вьенне. Вы там будете через два часа.

Красавчик посмотрел на Суллу с недоверчивым видом. Возле него стоял один из всадников, который еще не успел снять кожаный чехол с дротиками. Офицер с улыбкой вытащил у него один дротик и уверенным движением атлета со всей силы метнул его в направлении дерзкого крестьянина. Дротик просвистел возле лица Суллы и, вибрируя, вонзился в деревянную перекладину, которой закрывали дверь на ночь и перед которой и стоял галл.

Всадник уже передал своему начальнику второй дротик. Тот пригрозил:

— Иди спать, навозник! Или мы полакомимся тобой...

Солдаты засмеялись, а офицер сделал движение телом, как бы собираясь вновь бросить дротик, которым потрясал, как в следующий момент во двор со свистом посыпался град стрел. Одна из них резко вонзилась в основание плюмажа и сорвала каску с головы офицера. Другие со звоном ударились в пластины его лат. Офицер продолжал держать дротик. Он перестал смеяться, так как определил по звуку, что стрелы были боевыми, а он хорошо знал, что такие несут смерть...

Он поднял голову и посмотрел на крышу фермы. На сумеречном небе вырисовывались три силуэта лучников с натянутыми луками. Шум закрываемых ворот дал понять четырем всадникам, что они стали пленниками. Рабы, выскочившие из риги, стояли перед воротами и грозно держали в руках острые навозные вилы. На пустынную дорогу уже опустилась ночь, и первые турмы[18] IV легиона не должны были появиться раньше завтрашнего утра...

Сулла выдернул дротик, вошедший в деревянную перекладину рядом с его головой, и подошел к офицеру-хвастуну. Теперь он тоже был вооружен и не выглядел больше крестьянином. Офицер уже не заблуждался на его счет. Сулла направил наконечник дротика между пластинами его лат прямо в грудь.

— Это сделано не для того, чтобы раскидывать по крестьянским дворам, офицер! — жестко сказал он. — Возьми его, пока я не проткнул тебя.

В этот момент по дороге послышался шум скачущих во весь опор лошадей, а затем у ворот — топтание спешившихся всадников и бряцание оружия, задевающего за щиты.

Сирийский офицер, перед этим чуть было не умерший от страха, обрел уверенность.

— Эй, галл! Ты этого не ожидал, — начал он.

Но тут по другую сторону стены раздались громкие команды и треск смоляных факелов. Яркий свет факелов, проникавший из-за портала, осветил крыши и даже часть двора. Резкий сигнал тубы, трубы регулярной кавалерии, прорезал воздух. Деревянные ворота затряслись от ударов, послышался мощный голос:

— Именем императора Цезаря! Откройте консулу Руфу Вецилию Страбону!

С другой стороны портала кони били копытами и нервно ржали, как будто их остановили посреди неистового бега.

Сулла поднял голову, ища Тоджа и других лучников. Их на крыше больше не было.

— Открывайте! — приказал он рабам, охранявшим ворота.

Ворота открылись, давая дорогу консулу Вецилию, в красном плаще, едва прикрывающем его голый торс. Он восседал на великолепном черном коне, покрытом пеной с головы до ног и который плясал от нетерпения, тряся массивными серебряными удилами. Факелы высвечивали эбеновые лица всадников из охраны консула: это были нубийцы высокого роста, леопардовые шкуры служили им седлами, длинные пики торчали за спинами.

Взгляд консула Вецилия, маленького сухого человека с длинным носом и выступающими скулами, с удивлением переходил с офицера сирийской кавалерии, поднимающего с земли каску с вонзившейся стрелой, на галла Суллу, одетого как раб и державшего в руках боевой дротик.

— Селене! — воскликнул консул, обращаясь к сирийскому офицеру. — Как вас сюда занесло? И что с вашей каской? Ведь вы давно должны были быть во Вьенне! Убирайтесь отсюда, и знайте, что попадете под строгий арест, если не прибудете туда вечером раньше нас! Сулла! — продолжал он, оборачиваясь теперь к галлу. — Так это и есть твоя ферма? Она великолепна. Ты счастливый человек! Жаль, что у меня нет времени ужинать с тобой. Я должен быть в Лионе этой ночью. Мы неслись как ветер! Посмотри на коней! Они из самой Берберии, злющие! Никогда у нас таких не было...

Один нубиец слез с лошади и теперь держал за поводья черного коня, который продолжал бить копытами и танцевать, в то время как консул Вецилий разговаривал. А четверо сирийских всадников торопились сесть в седла и покинуть двор.

— Что это Селене делает у тебя? Он служил у тебя? Дурак-дураком! Он считает, что появился из бедра Юпитера, но я считаю, что он вышел из другого места! Это точно! Накануне моего отъезда я провел вечер с Менезием. У меня послание для тебя...

На шее его жеребца было закреплено что-то вроде сумки из красной кожи. Консул протянул руку, откинул крышку и вынул табличку, обвязанную лентой и запечатанную воском. Нубиец, придерживавший черного коня, взял ее одной рукой и передал Сулле.

— Менезий глубоко уважает тебя, — продолжал консул. — Он все время рассказывал про тебя, и я дал клятву, что передам его табличку лично тебе в руки... Ты знаешь, что он выставляет свою кандидатуру на должность трибуна? Какая это будет битва! Весь Город об этом говорит. Я никогда не встречал человека, у которого было бы столько врагов! Так всегда случается в Риме с хорошими людьми. Поехали! Мы не можем опаздывать... — Вецилий поднял глаза к летнему небу, усеянному звездами. — Какая ночь! Мир и покой кругом... Как бы мне хотелось остаться, отведать твоего вина. Но я обещал императору не останавливаться по дороге. Ты знаешь, что Корелий умирает? Умирает от ран. Император хочет, чтобы я успел застать его в живых и чтобы он передал мне командование легионом и ввел в курс всех дел. Привет тебе, Сулла! Если однажды рабы и поле наскучат тебе, то знай, что надо будет сделать: взять своего лучшего коня и приехать туда ко мне, на север! Для тебя найдется место в легионе Корелия... Ты — лучший офицер разведки, которого я знаю. Да, да! Не скромничай! Ну, давай! — сказал он, обращаясь уже к нубийцу, который держал его коня. — По коням!

Вецилий натянул поводья, отчего резвый черный жеребец заржал и встал на дыбы. И ловко развернув коня, устремился к порталу. В свете факелов он вовремя увидел старую женщину, которая с завязанным в узел бельем входила во двор фермы.

— Эй, бабушка! — закричал консул. — Я чуть было не сшиб тебя! Клянусь богами, ты что, захотела умереть под копытами лошади? Зачем ты путешествуешь ночью?

Старуха, задержавшись на ферме Патрокла, добралась до Суллы только сейчас и, как всегда, держалась прямо и без страха смотрела на консула в сверкающем красном плаще и при отблеске хорошо начищенного оружия.

— Я пришла по своим делам, — сказала она спокойным голосом. — А ты, как я вижу, едешь не по своей надобности!

— Вот как, — засмеялся консул. — Что за острый язык у этой старухи! Сулла! — продолжал он, повернувшись к галлу. — Она принадлежит тебе?

— Я ее купил у моего соседа, — объяснил галл.

— Понятно! Ты сделал хорошее приобретение...

— Всадник на черной лошади едет на встречу со смертью, — изрекла старуха, глядя на консула и его жеребца.

— Ну, это вообще судьба солдат, — улыбнулся консул. Вспомнив, что и Корелий, к которому он торопится, умирает, спросил задумчиво: — Ты можешь предсказывать будущее, бабушка?

— К сожалению, — ответила она. — Оно мучит меня больше, чем настоящее!

— Я отправляюсь в поход, — сказал консул Вецилий. — Ты можешь мне сказать, достанется ли нам победа?

Старуха пожала плечами:

— Если я тебе скажу «да», то ты будешь слишком доверчив, и этим воспользуется враг. Поэтому позволь мне промолчать. У каждого свой путь, своя судьба, и все мы встретимся в конце... — заключила она, проходя перед лошадью консула, все такая же уверенная в себе.

Она подошла к Сулле.

— Вот и я, — сказала она. — Скажи, где моя конура.

Топот копыт эскорта консула раздался с другой стороны стены фермы, а потом стал затихать. Масляные лампы, зажженные рабами, сменили смоляные факелы, которые увезли с собой всадники-нубийцы.

Сулла почувствовал себя вдруг страшно одиноким, а потом вспомнил, что держит в руке послание своего друга Менезия.

* * *

Сулла сел на кровать и перерезал кинжалом ленту, которой были обвязаны сложенные лицом к лицу две таблички, одна из которых содержит послание Менезия. Лезвие раскололо восковую печать, тем самым удостоверяя, что тайна переписки была сохранена. Галл отделил дощечки одну от другой и стал читать.

«Шлю моему другу Сулле привет! Вецилий, который привезет послание, расскажет тебе, что я оспариваю должность трибуна и что это вызвало большое волнение. Моя жизнь стала ненавистна многим, и я прошу тебя приехать ко мне в Рим и помочь мне преодолеть те опасности, которым я подвергаюсь. Никто лучше тебя не сможет этого сделать в нашем городе, где каждый предает всех ради денег или места. Не медли и прими заверения в верности Менезия».

Сулла повертел в руке вторую табличку с личной печатью Менезия — зубчатое колесо между двумя мечами над силуэтом корабля — и положил ее на низкий столик, стоявший перед кроватью. Он вспомнил о той ночи, когда Менезий спас его самого и его людей от смерти или ужасного плена. В то время легиону пришлось по приказу консула Квинтилия Яго быстро отступать, чтобы избежать окружения. И вот вопреки этому приказу легат Менезий вернулся с двумя десятками человек, чтобы прийти к нему на помощь. С собой они притащили по размытой дороге баллисту[19], при помощи которой он затем смог соорудить нечто вроде моста. Не будь этого моста, отряду Суллы никогда бы не спастись.

"Если вы нарушите мой приказ, — сказал Квинтилий своему легату, — и у вас ничего не получится, то пусть лучше даки[20] возьмут вас в плен! В противном случае при возвращении в лагерь вас за неповиновение лишат звания и изгонят из армии с позором... "

Но у Менезия получилось. Он захватил с собой все веревки, какие только были в легионе, привязал к ним тяжелые камни и с помощью баллисты перебросил на противоположный берег крутого оврага, по дну которого мчался поток, разбухший от дождя, не прекращавшегося уже целую неделю. Веревки затем натянули и установили подвесной мост. Менезий первым перешел по нему и направился к скалистым холмам, по которым струились дождевые потоки. Он предполагал, что Сулла и его разведчики, преследуемые даками после того, как они восемь дней назад сожгли запас фуража и уничтожили большое количество лошадей, спрятались именно там, в надежде переждать дождь и перебраться через поток.

Вот что сделал для него Менезий, богатый римлянин. Коротко говоря, он участвовал в войне не для того, чтобы увеличить свои владения или число своих торговых кораблей, а служил он легатом, следуя патрицианским традициям. И только благодаря ему Сулла сегодня вечером отдыхает на своей ферме, ожидая ванны, чтобы стряхнуть усталость после здоровых трудов на поле.

Галл встал с кровати и снял одежду. Голый, он направился в ванную по длинному коридору, стены которого были сложены из камней, залитых известковым раствором. Он вошел в комнату со сводчатым потолком, где его ожидал слуга Сатон. Ванна представляла собой большой чан из лавового камня, который заполнялся теплой водой и куда вели три ступеньки. Сулла сел на последнюю, и Сатон начал намыливать ему спину. Было нестерпимо жарко от раскаленных на огне камней, которые Сатон то и дело окатывал водой.

Сулла думал о том, что завтра ему надо уезжать и какие распоряжения в связи с этим надо сделать на ферме.

Он поговорит с Тоджем и сообщит ему о давнем намерении освободить его от рабства и поручит ему управлять имением каждый раз, когда он сам будет отсутствовать.

Теперь уже перс очень хорошо говорил на латыни, и потом, разве Суллу и Тоджа не связывали незримо смерть его сестры Марги и ребенка, которого она носила? В то время как пальцы Сатона разминали его плечи, стараясь изгнать пот и пыль, впитавшиеся за день, Сулла вспоминал большие черные глаза Марги, ее отчаянный взгляд, который она устремила на него, когда поняла, что умирает... Если бы Марга была жива, то он взял бы ее с собой, ее и ребенка, к Менезию. У Менезия в Риме был дворец с множеством комнат, сады, рабы, слуги, телохранители. У него были также загородные имения и виллы на море около Остии и Поццуоли, двух больших портов, где были расположены его склады.

Но Марга не поедет в Рим, потому что покоится в могиле, там, в саду...

Тогда-то Сулла и подумал о девочке, которую он перекупил у грека, для того чтобы она смогла остаться рядом с могилой своих родителей, зарытых как собаки, без надгробного камня, где-то за конюшнями на ферме Патрокла.

— Сатон! — приказал он. — Пойди и найди старуху, знаешь, ту, которая недавно пришла из имения Патрокла...

— Да, хозяин.

— Скажешь, чтобы она устраивалась вместе с девочкой, которую я привез с собой, в комнате рядом с кухней. Они будут жить там, а ты проследишь за тем, чтобы никто им не надоедал... — Он прервался на мгновение, а потом объявил: — Завтра я уезжаю.

— Хорошо, хозяин, — сказал Сатон.

Правила поведения не позволяли Сатону спросить, куда уезжает хозяин и надолго ли. Сатон не произнес больше ни слова, а Сулла добавил:

— Я еду в Рим и останусь там надолго. Тодж будет управлять фермой, а ты — домом.

— Спасибо! Спасибо, хозяин, — сказал Сатон, кланяясь. Он уже закончил его намыливать.

Возможно, когда-нибудь хозяин освободит и его...

— А теперь оставь меня. Пойди поищи старуху и покажи ей комнату.

* * *

Сулла лежал в кровати в вышитой льняной рубашке. Он погасил масляную лампу, стоявшую у изголовья, но сон не шел к нему. Завтра... С рассветом он выедет на лошади во Вьенну. Там сядет на одну из лодок, управляемых ловкими лоцманами, которые не боятся ни стремнин, ни подводных камней, усеявших дно реки, и быстро спустится по Роне до Марселя. Он будет в Марселе через два дня и пойдет прямо на склады корабельной компании Менезия. Там он покажет табличку с печатью, которую привез консул Вецилий, тогда его сразу же посадят на корабль компании, отплывающий в Остию. А от Остии до Рима было час езды на лошади...

Сулла вновь зажег масляную лампу, понимая, что не заснет. Вдруг послышались шаги, и в дверь постучали.

— Открой! — сказал голос старухи. — Ты же хорошо видишь, что сегодняшняя ночь не принесет тебе сна.

— Чего ты хочешь, старуха? — спросил Сулла.

— Я хочу того же, чего и ты, потому что принадлежу тебе! Только имеешь ли ты то, чего хочешь?

Сулла рассмеялся и поднялся, чтобы открыть дверь.

Он отодвинул засовы. Старая ведьма крепко держала за руку девочку, одетую в длинную белую рубашку до пят, распущенные волосы лежали на плечах. На красивом и отдохнувшем лице выделялись большие синие глаза. Старуха слегка подкрасила ей щеки и губы, и Сулла внезапно увидел женщину, в которую скоро превратится эта молодая девственница.

— Я привела тебе ту, которая тебе принадлежит, — сказала старуха, вталкивая девочку в комнату. — Разве она не красива? Ты что же, пренебрежешь своим добром, как хозяин, который не умеет как следует управлять своим домом?

Сулла нахмурил брови.

— Не тебе решать это, — сказал он недовольным тоном.

Старуха строго посмотрела на него:

— Ты отправляешься в поездку, и надолго! Так сказал твой слуга. Это правда? Ты уезжаешь завтра?

— На заре, — ответил Сулла.

Эта-то явно не боялась задавать вопросы хозяину...

— Разве ты знаешь, когда вернешься? — продолжала она с явной укоризной.

Сулла хотел ответить, но старуха перебила его:

— Я знаю, что тебя долго не будет, и вот эту твою козочку, которая день за днем будет дожидаться тебя, кто отметит ее раскаленным железом, кто поставит клеймо о том, что она ему принадлежит? Разве ты хочешь, чтобы кто-то другой сделал это в твое отсутствие?

Сулла в растерянности не отвечал. Девочка опустила глаза.

Старуха подошла к лампе, задула ее, комната погрузилась в сумрак.

— Борозди и сей вовремя, — пробурчала она, выходя.

Она закрыла за собой дверь, оставив хозяина и рабыню наедине, в слабом свете, который пробивался сквозь щель ставня. Это был свет летней ночи, исходивший от звезд...

Сулла задвинул засовы и вернулся к девочке, взял ее за руку.

Рука девочки была теплой, она сжала пальцы хозяина, ища защиты.

— Как тебя зовут? — низким голосом спросил Сулла.

— Хэдунна, — прошептала она.

Он нагнулся и, приблизив к ней свое лицо, увидел, что она улыбается ему.

Глава 3

Стремнины Роны

Утром Сулла отправил Тоджа к Патроклу с табличкой, в которой сообщал своему соседу и другу, что уезжает в Рим по просьбе одного товарища по легиону, галлу, как и он, который тяжело болеет и просит успеть, пока парки не перерезали нить его жизни. Затем отправился во двор фермы седлать свою гельветскую лошадь. Там же, во дворе, уже собирались рабы, чтобы отправиться на поля заканчивать жатву. Многие женщины подходили к нему, пока он сидел в седле, чтобы поцеловать ноги, как будто чувствовали, что хозяин уезжает надолго и по серьезному поводу. Сулла велел им сохранять мир и согласие в его отсутствие и повторил, что передает бразды правления Тоджу. Чем дальше он отъезжал от дома, тем сильнее сердце его раздиралось противоречивыми чувствами: привязанностью к мирку, в котором он правил, как бог, и давно забытым ощущением новизны и встречи с неизвестным.

Жара еще не опустилась на поля, заставленные собранными в кучи снопами, готовыми для перевозки в амбары. Сулла пустил лошадь галопом по утоптанной дороге, вившейся у подножия холмов. Скоро внизу показалась ферма Патрокла. Оттуда выехали два всадника, в первом он узнал Тоджа, а за ним следовал лично Патрокл. Патрокл — на лошади! Необычное зрелище. Племянник Вителлия перемещался только в повозке или носилках, чтобы не отбить свой нежный зад.

— Сулла! — вскричал римлянин, когда они поравнялись. — Твоя жестокость поистине безгранична! Тебя сегодня ждали к обеду. Я послал за льдом во Вьенну, чтобы было чем охлаждать вина для шербета...

Патрокл был еще в ночной рубахе, вышитой маленькими цветочками; от непривычного физического напряжения, на которое он отважился, чтобы перехватить соседа на пути к причалу, он покрылся крупными каплями пота.

— Я глубоко опечален, Патрокл! Но мой друг сообщил мне, что находится на пороге смерти, и поэтому я должен торопиться...

— Воистину, нужно дойти до крайности, чтобы завлечь тебя к себе! — вскричал римлянин фальцетом. — Я что, должен вскрыть перед тобой вены, чтобы ты согласился отобедать у нас? Манчиния упала в обморок, когда я сказал ей сегодня утром, что ты уезжаешь в Рим без нее. Ты, видно, забыл, о чем мы договорились вчера...

— Мы еще окончательно не договорились, — заметил галл.

— Как бы то ни было, но ты не можешь нанести такую обиду Манчинии! Она готовится к отъезду. Ее повозка запряжена, и она догонит тебя по дороге. Ты знаешь Цимона, моего кучера, и моих двух серых лошадей? Они могут добраться до Вьенны раньше тебя!

В этот момент они услышали шум колес и крики, трое мужчин повернули головы к вилле Патрокла, находившейся где-то в восьмистах метрах от них. Повозка, запряженная двумя лошадьми, летела из открытых ворот портала. Пыль клубилась под копытами двух серых в яблоках лошадей, которые неслись по склону. Кучер, хорошо знавший местность, направил повозку напрямик через поле, избегая дороги, и она мчалась прямо к трем всадникам, стоявшим на вершине холма; улыбающаяся Манчиния, вцепившись одной рукой в поручень, другой указывала на них. Уже через три минуты упряжка догнала Суллу и Патрокла. Манчиния, выставив вперед полную грудь, прикрытую легким платьем, кричала кучеру, чтобы он не останавливался:

— Гони, Цимон, погоняй! Покажи этому галлу и его тяжеловозу, что значат настоящие кони! — И, проезжая мимо Суллы, она бросила со смехом: — На этот раз тебе не улизнуть от меня, Сулла!

Галл улыбнулся, вытаскивая из кармана одну из веточек калины:

— Ну и жена у тебя, Патрокл! Стихия, ураган...

— Точно, — вздохнул племянник богача Вителлия. — Нужен такой солдат, как ты, со всем твоим отрядом, чтобы справиться с ней... — Он взял галла за руку. — Я тебе ее поручаю... Я знаю, что она будет в хороших руках! Да хранят тебя боги в Риме, — закончил он. — Увидимся в следующем месяце...

* * *

Сулла определил время по положению солнца на небе. Одиннадцатичасовая баржа, которая просматривалась выше по течению реки, подойдет к пристани не раньше чем через сорок минут. Вокруг пристани располагалось с десяток домов с лавками, здесь, в двух милях от города вниз по течению реки, благодаря существованию промежуточной остановки развивалась торговля.

Две серые в яблоках лошади Манчинии, все в мыле, шли теперь шагом, и Сулла пустил лошадь галопом, чтобы опередить ее упряжку. Подъехав к зданию «Родании», компании, которая занималась перевозками на баржах, он передал лошадь одному из рабов и прошел под навес, где за подобием письменного стола сидел служащий, отвечающий за посадку.

— Приветствую, господин Сулла, — сказал служащий.

— Приветствую, Терций... У тебя есть места на одиннадцатичасовую баржу, идущую на Марсель?

Тот, кого назвали Терцием, бросил взгляд на лежащие перед ним таблички.

— Все занято, — объявил он. — Почему вы никого к нам не прислали, чтобы занять места заранее?

— Я решил ехать в последнюю минуту, к тому же со мной путешествует жена Патрокла...

— Остается только вторая официальная каюта. Она пока не занята. Если префект или кто-то из властей не появится в последний момент, чтобы занять ее, то она — ваша.

— Спасибо, Терций. Я рассчитываю на тебя. А теперь мне нужно кое-что купить.

Галл направился к магазинчикам, расположенным поодаль, и вошел в ювелирную лавку, где продавали также ножи, дорожные сумки, предметы туалета и игрушки для детей.

— Приветствую, — входя, бросил бывший офицер-легионер. — Я хотел бы купить браслет для раба.

Лавочник, маленький круглый человек с лысым черепом, с пальцами, унизанными кольцами, с лупой ювелира, висевшей на замусоленном шнурке у него на шее, поднялся с табурета, на котором сидел. У него были такие короткие ноги, что, встав, он не стал выше, чем когда сидел. Он полуобернулся к шкафу с ящиками, стоявшему позади него, около стены, и спросил:

— Какого роста ваш раб? Это мужчина или женщина?

— Это очень молодая девушка, — сказал Сулла.

Человек наполовину вытащил ящик, и галл увидел ряды браслетов из меди, которые надевались рабам на щиколотку.

— Не надо из меди, — решил бывший офицер, подкрепив решение отрицательным движением головы.

— Они недорогие, — сказал лысый продавец, который подумал, что его клиент считает цену слишком высокой. — Я могу продать вам вот этот за два сестерция семьдесят... Эти, из бронзы, не намного дешевле, но медные выглядят все-таки лучше, если речь идет о домашней служанке. Конечно, — добавил он с брезгливой миной, — если это для того, кто работает в поле или хлеву...

Все эти местные аборигены, с их хлебом и скотом, которые они поставляют в самые отдаленные провинции Италии, были богаты, как Крезы, но скупее один другого.

— Из золота! — коротко скомандовал Сулла, вынимая изо рта веточку калины.

Маленький человечек на коротких ножках смотрел теперь на него круглыми глазами:

— Из золота?

Браслет на щиколотку и без того много весил, а из золота... Стоимость выливалась в кругленькую сумму. И это для рабыни-то!

— Поторопись, — отрезал Сулла. — Я отплываю на барже в одиннадцать часов.

Человечек быстренько вынул ящичек из ячейки, закрытой на ключ, где хранились браслеты из драгоценного металла, и положил его на прилавок, отделявший его от покупателя. В ящичке лежало около двадцати серебряных и полдюжины золотых браслетов.

— Золотых изделий, конечно, меньше, — извинился он, заискивающе улыбаясь.

Он видел, как Сулла вынул из своей туники пачку деревянных дощечек, помеченных восковой печатью Вьеннского банка аллоброгов[21].

Палец галла указал на самый тяжелый из золотых браслетов.

— Вот этот подойдет, — сказал он. — Сколько?

Человечек положил браслет на свои весы.

— Посмотрите, господин! — сказал он. — Более шести унций...

Он бросил взгляд на дощечки, на которых его клиент собирался написать стоимость покупки, приготовив маленький стиль, висевший у него на шнурке.

— Тысяча шестьсот восемьдесят сестерциев, — назвал он сумму с некоторым беспокойством.

Он ожидал, что фермер будет торговаться, и даже подумал, что можно будет продать браслет за тысячу пятьсот, но стиль Суллы быстро написал названную сумму романскими цифрами. Продавец зажег маленькую масляную лампу, чтобы немного размягчить воск, куда Сулла приложил перстень со своей личной печатью: меч, переплетенный с числом «двадцать один». Ровно двадцать один год он провел в армии, с восемнадцати и до тридцати девяти лет, когда он ушел в отставку и купил имение. После чего Сулла приказал, что браслет должен быть доставлен на ферму офицера-ветерана Суллы, которая расположена по дороге из Вьенны в Рутиум, и протянул свой чек ювелиру, который уже узнал печать самого большого банка города Вьенны. Этот город, который был основан задолго до Лугдунума, должен был бы вместо него быть первой столицей романской Галлии, если бы вьеннцы, что им, впрочем, было свойственно, не сваляли дурака: неожиданно атаковали арьергард армии Цезаря, которая удалялась дальше на север по долине Роны после остановки у них в городе. Тогда горожане встретили ее с поклонами и вручили на подносе ключи от Вьенны. После случившегося разъяренный Цезарь вернулся назад и жестоко наказал вьеннцев, обезглавив всю местную власть. Свой лагерь, впоследствии ставший Лугдунумом, он конечно же разбил в пятидесяти километрах выше по течению, в излучине Роны, где в те времена не было никакого поселения.

Ювелир убрал чек в свой ящик-кассу, почтительно склонил голову и в свою очередь спросил, взяв стиль и приготовившись писать на табличке:

— Что прикажете выгравировать, господин?

— Ты выгравируешь: «Я — Хэдунна, я принадлежу Сулле, офицеру-легионеру, который дорожит мной»...

Торговец посмотрел на своего клиента:

— Это... это немного длинно, господин. Это может не поместиться, или придется писать маленькими буквами... — Он нахмурил лоб и предложил: — «Хэдунна принадлежит офицеру Сулле, который ее любит»... Так подойдет?

Удивленный, Сулла задумался на мгновение. Будет ли он любить ее, эту девчушку, которая отдалась ему этой ночью с выражением страдания на лице, а потом, на заре, когда он опять взял ее, со стоном удовольствия?

Продавец с глупой улыбкой на лице ждал ответа клиента. Послышался звон колокола, предупреждавшего о подходе баржи компании «Родания».

— Подойдет, — сказал Сулла.

Как только дверь каюты за ними закрылась, Манчиния бросилась в объятия Суллы.

— Наконец-то, — прошептала она, прижимаясь своей красивой грудью к галлу и приблизив к его губам свой рот с безупречно белыми зубами, источавший восхитительный аромат. — Она опустила веки, обрамленные длинными черными ресницами, взгляд ее затуманился. — Я умираю от любви, Сулла. У меня были только служанки последние месяцы... Я мечтала о тебе все ночи, вспоминала твой запах. Представляла, как ты, пахнущий потом, овладеваешь мной на поле, во время жатвы... — Ее рука опустилась в низ живота Суллы. И встретила там полное спокойствие. — Ну и ну! — засмеялась она, раздвигая своим острым языком губы своего попутчика. — Вчерашняя малышка опередила меня и все взяла...

Она продолжала целовать его. Сулла не сопротивлялся; тогда она расстегнула платье, обнажая грудь во всем ее великолепии.

— Я очень постараюсь, и если не моя рука, то мой язык разбудит тебя...

Сулла начал возбуждаться, но тут в дверь каюты несколько раз постучали. Манчиния прервала свои ласки.

— Кто там? — спросил галл.

— Это по поводу ужина, господин, — ответил за дверью грубоватый голос.

Сулла отодвинул щеколду, и на пороге показался нескладный юноша в тунике-униформе компании. И сразу в открытую дверь ворвался плеск воды и шум, издаваемый баржей, плывшей вниз по реке на большой скорости. Снаружи пробивался сумрачный свет. Большая волна перекатилась через борт, облив спину юноши. Он держал в руке список блюд, которые начал перечислять:

— Есть большой выбор копченой рыбы из Скандинавии. Все сорта вареной и копченой галльской ветчины, колбасы. Мы погрузили в Лионе теплые свиные вульвы, фрикадельки в соусе, птицу в вине. Все это мы держим в тепле часов до десяти. У нас имеются три вида белого и четыре красного вина. Что касается белых вин, то это безье, мозельское и битуригское[22]. Красное...

Манчиния прервала его:

— Боги, сжальтесь, разве ты, несчастный болван, не видишь, что я хочу утолить свой голод не вульвой свиньи, а другим блюдом!

— Принеси нам ветчины и холодного мяса, мозельского вина со льдом, и быстро! — перебил Сулла, который искал монету в своем кошельке, прикрепленном к поясу под туникой. — И больше не беспокой нас...

Дураковатый служащий поклонился, положил монету в карман и вышел. Он вернулся несколько минут спустя в сопровождении мальчика, оба они несли в руках, балансируя, по нескольку блюд и корзину с графинами вина и ведерком со льдом.

Каюта была заставлена различными тарелками с едой. Как только дверь закрылась, Манчиния набросилась на еду и вино, поглощая все в большом количестве. Затем, сверкая глазами и раскрасневшись от вина, она сняла платье и предстала перед своим попутчиком во всем великолепии своего дивного тела...

Сулла наслаждался этим щедрым видом итальянской красоты: выступающим холмом Венеры, украшенным черным руном, широкими и крепкими бедрами, длинными ногами.

Она оперлась обеими руками на плечи галла и снова приблизила к нему свои страстные губы.

— Ты разочарован? — прошептала она. — Неплохо, правда? — Ее рука ласкала мускулистую грудь легионера, потом начала спускаться ниже. — Посмотрим, по-прежнему ли ты нечувствителен к моим прелестям, — засмеялась она.

На этот раз желание Суллы оказалось твердым и стойким, и прекрасная римлянка закричала:

— Ах, Сулла, мой солдат! Какое же у тебя там копье! — восхитилась она, обхватывая пальцами оружие, готовое к любовной битве.

Потом она расстегнула галльские штаны Суллы и наклонилась, чтобы приблизить возбужденный рот к плоти, которую она продолжала сжимать своими пальцами.

Сулла закрыл глаза и повалился на кушетку с шерстяным матрасом в роскошной каюте баржи номер XXXVIII компании речных перевозок по Роне и Рейну, кратко называемой «Родания».

Манчиния, вцепившись ногтями в спину Суллы, громко закричала, давая выход оргазму, который сотрясал ее. Потом она внезапно обмякла, мягко осев под весом своего любовника. Счастливая улыбка осветила ее лицо, до тех пор искаженное яростным желанием, которое соединило ее с Суллой в долгом объятии, прерываемом умелыми ласками. Галл убрал руку ото рта своей спутницы, пытаясь заглушить ее крик из опасения, что их могут услышать в соседней каюте. Там, по всей вероятности, ехали две весьма важные особы, которые поднялись на борт в Лионе, то есть еще перед остановкой во Вьенне.

Сулла сам два раза изведал наслаждение в объятиях пышной красавицы брюнетки и захотел выразить ей свою признательность.

— Сегодня я сожалею о том, что раньше отвергал то, что ты мне предлагала, — прошептал он на ушко великолепной итальянке.

Тихая улыбка не сходила с лица его любовницы. Сулла приподнялся, чтобы лечь рядом с ней, изучая взглядом прекрасные черты. Но веки с длинными ресницами были опущены. Потрясенная мощным оргазмом, который лишил ее всех желаний, бушевавших в ней месяцами и не находивших утоления у Патрокла, Манчиния уснула...

Сулла улыбнулся и заложил обе руки за голову, стараясь поудобнее устроиться рядом с пылающим боком молодой женщины. Да, Венера щедро одарила ее... Вчера маленькая Хэдунна отдавалась ему с любовью, смешанной с признательностью, которую она к нему испытывала, и он познал удовольствие от узкобедрой девственницы, которая предлагала ему единственное, чем владела в этом мире. А сегодня эта крупная и красивая статуя из плоти, сраженная сейчас сном, преподнесла ему роскошный подарок... Сулла вспомнил, что приказал выгравировать на золотом браслете для молодой рабыни. Полюбит ли он ее, эту девчушку, так, как любил Маргу, сестру Тоджа, которую боги навсегда забрали у него?

Бывший офицер ощутил, как заныло сердце. Почему он оставил девушку одну на следующий же день после их первой ночи? У Менезия было достаточно дворцов, чтобы поселить их вместе. Менезий... Мысленно повторяя имя своего друга-патриция, которому он был обязан жизнью и к кому сейчас плыл, чтобы вернуть свой долг, Сулла внезапно понял, что его ухо различает, как то же самое имя произносится в соседней каюте. Звуки проходили сквозь перегородку, обшитую ценными породами деревьев, о которую он оперся головой, чтобы отстраниться от Манчинии.

И в самом деле, был слышен приглушенный разговор, иногда перекрываемый шумом волн бурной Роны, бившими о борт мощной баржи, которая и ночью продолжала плыть вниз по реке, ведомая лоцманами, знавшими все ее повороты. Иногда, напротив, часть фразы была более различима, когда говорившие подкрепляли свою речь язвительными словами.

Сконцентрировав все свое внимание, Сулла прижался ухом к перегородке.

— В этом деле Лацертий сам позволил, чтобы им управляли, — сказал один из голосов в соседней каюте.

«Кто этот Лацертий?» — спросил себя Сулла.

Голос продолжил:

— Менезию не удастся стать трибуном... Есть способ помешать ему, и им воспользуются, можете быть в этом уверены, мой дорогой...

— Не хотите ли вы сказать, что он прикажет его убить? — спросил другой голос.

Резкий удар волны о барку на секунду заглушил ответ. Прислушиваясь изо всех сил, Сулла вновь различал слова:

— Когда Руф Корбулон был убит на охоте, никому в голову конечно же не пришло делать сопоставления, но я знаю, что у него были люди в том краю. И не забывайте, что Руф любил охотиться один, со своими знаменитыми германскими гончими, которыми он так гордился и которые пригоняли ему кабанов буквально к ногам. Я не знаю, как он это сделает, но если бы я был на месте Менезия, то занимался бы своей судоходной компанией, банком и любовницами, а о должности трибуна забыл бы... Он хочет получить власть, и он ее получит любыми способами. Его люди проникли в полицию Рима, у него есть люди везде, и поверьте мне, что он...

Стук в дверь каюты прервал говорившего, и тот же голос разрешил войти. Сулла различил звон посуды и понял, что это пришли слуги, чтобы убрать остатки ужина. На этом беседа завершилась.

Потом двое мужчин, стоя на пороге каюты, пожелали друг другу доброй ночи. Один из них, тот, кто занимал обычную каюту, попрощался со своим собеседником, который, несомненно, был или префектом[23], или претором, возвращавшимся в столицу из инспекционной поездки.

У соседа установилась тишина. Сулла улегся рядом со спящей Манчинией. Он слушал шум реки, отдельные отрывистые крики лоцмана, стоявшего на носу барки, чтобы различить в свете луны водовороты; таким образом он предупреждал того, кто сзади командовал работой двух тяжелых весел, при помощи которых судно и управлялось. Так, прямо здесь, на судне, несшемся по бурной Роне, Сулла сразу окунулся в самый водоворот событий. Кто был этот он, такой могущественный человек, о котором говорил его сосед по каюте, — тот, кто не хотел видеть Менезия трибуном, и почему? Менезий, конечно, сам все расскажет Сулле в Риме при первой же встрече. Его люди проникли в полицию Рима, у него везде есть люди... Значит, именно против этих людей и против самой полиции Сулле и придется бороться, ему, никогда не видевшему столицы — с миллионным населением, десятками тысяч бродяг, воров, убийц и проституток обоих полов.

Сулла, утомленный полевыми работами и истощенный служениям Венере, которым он посвятил последние два дня, уснул рядом с пышным телом Манчинии.

* * *

— А в этот раз верить ли тебе, а, Сулла? Поклянись, что разыщешь меня у Вителлия, как только закончишь свои дела.

Пассажиры судна, плававшего по маршруту Марсель — Рим, только что сошли на причал в Остии. Манчиния, позабыв все на свете, бесстыдно прижималась к своему любовнику грудью и животом, которые все еще хранили ощущения двух безумных ночей.

— Ты действительно упрям, как галльский мул! Почему ты не хочешь ехать со мной? — продолжала она, показывая глазами на повозку, запряженную двумя лошадьми, и кучера, который ожидал распоряжений прекрасной римлянки. — Я могла бы отвезти тебя к твоему другу! Всего-то на час раньше меня ты на своей лошади будешь в Риме, но ты не знаешь города, с его сутолокой и многочисленными улицами. Боюсь, как бы ты не потерялся.

Галл покачал головой.

— Не беспокойся обо мне, — сказал он, улыбаясь.

Еще тогда, в Марселе, Сулла пересел на корабль, не принадлежавший компании Менезия, которая имела свои отделения во всех портах Средиземного моря от Испании до Палестины, чтобы никому не сообщать о цели своего путешествия. Услышанный накануне разговор послужил ему уроком. Никто, даже Манчиния, не должны узнать ни адрес Менезия, ни цель его поездки.

— Я достану карту Рима, ты же знаешь, что за долгие годы я привык пользоваться картами...

Манчиния нежно обняла его.

— Мне не о чем сожалеть... Ты был моим пленником два дня и две ночи. Но победил ты... Теперь восемь дней подряд я буду спать как убитая... — Она засмеялась. — Но когда я проснусь, снова захочу тебя... И берегись, если не сдержишь своего обещания, галльский зверь! Я пойду к колдунье и наведу на тебя порчу. Ты не сможешь заниматься любовью больше ни с кем, даже со своей маленькой рабыней-худышкой, у которой нет грудей...

Поступью богини она направилась к ожидавшей ее повозке, погрозив ему напоследок пальчиком. Один из рабов-служащих компании по найму и прокату подошел к Сулле.

— Ваша лошадь готова, господин, — сказал он тоненьким голосом.

Мальчик-раб вел за поводья лошадь, выбранную Суллой. Служащий протянул деревянную дощечку с печатью компании.

— Вы будете оплачивать наличными или чеком, господин? — спросил он с некоторым отвращением, выражая так свое отношение к деревенщине, который выбрался из своей глуши.

— Наличными, — сдержанно сказал Сулла.

— Сто сестерциев залог и три сестерция за день, — проворковал молодой раб-служащий. — Как долго вам понадобится лошадь, господин?

— Три дня, — бросил Сулла.

Он хотел побродить во владениях Менезия, поговорить с людьми, жившими поблизости, последить за тем, что происходит на соседних улицах, перед тем как предстать перед самим хозяином дома. Попади он сразу во дворец к кандидату на должность трибуна, он окажется как бы взаперти, а Сулла любил обо всем разузнавать сам.

Раб-служащий быстро написал своим стилем цифры на деревянной дощечке и объявил:

— Эта табличка будет служить вам распиской в получении денег. Вам вернут сто сестерциев, как только вы приведете лошадь в контору на улице Морена. Счастливого путешествия, господин! — закончил он, кланяясь.

— Постой, — остановил его Сулла. — Где можно найти карту города?

— В нашей конторе, что у Остийских ворот, имеется такая карта. Контора находится справа от ворот, — продолжал молодой женоподобный юноша. — У нас есть проводники, чтобы провожать вас по городу. У нас можно заказать комнату в гостинице, места на любые представления или столик в любом ресторане...

В то время как он произносил этот рекламный текст, Сулла, опершись на руки, одним движением сел в седло, проигнорировав две скрещенные руки мальчика-раба, которые должны были служить ему подножкой.

— Вы можете также заказать девушку на день или на неделю, — закончил молодой гомосексуал.

— Спасибо, парень, — с лошади бросил Сулла своим спокойным голосом. — Но меня интересуют мальчики.

Натянув поводья, офицер кавалерии пришпорил ее, и она сразу повиновалась, почувствовала знатока в верховой езде.

Стоя с раскрытым ртом, служащий смотрел ему вслед.

— Вот это мужик! — сказал мальчик-раб. — Ты видел, как он сел на лошадь? А девка, с которой он сошел с корабля совсем недавно! Ни у одной нет такой задницы...

— Представляю, какие у него мускулы! — простонал фальцетом молодой раб-служащий.

Глава 4

Под вывеской «Два жаворонка»

«Великие боги! — про себя ругался Сулла, втянув голову в плечи, когда над ним пролетели помои, выплеснутые из открытого окна. — И это город, который управляет миром?»

Он медленно продвигался на лошади между шестиэтажными домами явно сомнительной прочности. Римские улицы представляли собой узкие проходы, заполненные пешеходами, месившими грязь из центрального сточного желоба. Богачи же из дворцов, окруженных великолепными садами, передвигались в носилках или портшезах, предоставляя остальному населению сутолоку и уличную грязь под ногами. И это в самом большом и самом богатом городе вселенной.

«Ни в одной галльской деревне не жили так по-свински», — продолжал думать бывший офицер под пронзительные крики бродячих торговцев, предлагавших монотонными голосами свои услуги и товары.

Нищий с гноящимися глазами схватил ногу галла.

— Один асс, господин! Один совсем маленький асс на еду...

Сулла оттолкнул его ногой и продолжал ехать под хныканья несчастного:

— Только один асс, и боги благословят тебя...

Нищий еще некоторое время прихрамывал рядом с невозмутимым галлом, потом он остановился и плюнул, рассмешив этим прохожих:

— Деревенщина! Сквалыга! Чтоб ты сдох!

Тем временем, следуя за длинной вереницей носильщиков, согнувшихся под тяжестью огромных кувшинов, Сулла добрался до нужной улицы. По плану, который он изучил в конторе у Остийских ворот, в глубине площади, куда выходила, карабкаясь вверх, улица, располагался дворец Менезия. Так и есть: высокая стена в двадцать локтей в конце площади. В стену был вделан огромный великолепный дубовый портал, к тому же еще и навощенный и украшенный золотыми гвоздями. С каждой стороны его виднелось по маленькой двери. Над стеной возвышался и уходил в голубую синь шест. На верхушке шеста Сулла узнал зелено-белую орифламму Менезия с гербом: зубчатое колесо, два меча и корабль, отмечавшие важные этапы в жизни Менезия, военного инженера, смелого воина и богатого судовладельца. Портал охранял десяток стражников в зелено-белых ливреях, с короткими мечами на поясах. Маленькие двери время от времени открывались, выпуская кого-нибудь. Войти же было непросто: нужно было переговорить со стражей и засвидетельствовать свою благонадежность.

Галл поискал глазами вывеску постоялого двора «Два жаворонка», так как он помнил по плану, что он находится на углу улицы. Металлическая крашеная вывеска с двумя летящими жаворонками висела над крошечным газоном и сообщала о том, что здесь найдут приют конные путешественники, потому что при гостинице имеется конюшня. Гостиница представляла собой двухэтажное здание, двор и конюшню в глубине двора.

Сулла спешился. Во дворе было тихо, зал гостиницы, который был виден галлу, так как выходил одной дверью во двор, казался пустынным.

Он рассчитывал прожить здесь два-три дня. Дворец Менезия располагался как раз напротив гостиницы. В полумраке конюшни, где уже стояли две лошади, шевеля ушами, чтобы отогнать мух, Сулла различил спящего на скамье человека с оловянным браслетом раба на щиколотке.

Сулла осторожно толкнул его ногой.

— Эй! — сказал он. — Займись моей лошадью!

Раб открыл заспанные глаза, потом вскочил на ноги.

— Да, господин! Простите меня, господин, — торопливо повторял он.

— Ну ладно! — миролюбиво сказал Сулла. — Я не скажу, что ты дремал.

— Спасибо, господин, — поблагодарил раб, кланяясь.

Он начал распрягать лошадь и заменил уздечку недоуздком, привязал животное перед кормушкой и направился к глиняным кувшинам, чтобы наполнить ведро водой.

Сулла вошел в зал постоялого двора. Это была обыкновенная галльская гостиница с копчеными окороками, висевшими на балках, связками чеснока и лука, строем амфор, наполненных вином, привезенным со всех винодельческих районов Галлии.

Несмотря на низкий потолок, было достаточно свежо: воздух циркулировал между двумя дверями зала: одна выходила на площадь с дворцом Менезия, а другая — на двор.

Сулла собирался присесть за стол, когда услышал шаркающие шаги. Он обернулся и увидел мужчину с большим животом и черными усами, делящими его почти квадратное лицо пополам. Брови мужчины были такими же черными и густыми, как его усы. Это был, безусловно, арверн[24], житель суровых гор, скуповатый, когда речь шла о деньгах, и рассудительный. Такие люди, как он, заполонили Рим, открыв таверны и за каких-то десять лет отобрали у умбров двухсотлетнюю монополию на торговлю древесным углем.

Черные глаза хозяина постоялого двора, скользнув по Сулле, тут же распознали в нем галла. Бывшему легионеру почудилось, что нечто вроде улыбки появилось на усатом лице.

— Привет, — выговорил Сулла с явным вьеннским акцентом, как он делал в некоторых случаях (сейчас ему хотелось, чтобы этот арверн признал его за своего).

— Привет, — проворчал трактирщик.

— Есть свободная комната? — продолжил Сулла.

— Есть, — ответил тот. — Есть все, что надо.

Он с трудом — мешал живот — сел на скамейку по соседству с Суллой, долго смотрел на него и заключил:

— Из Вьенны?

Арверн был скуп не только на деньги, но и на слова. Сулла ответил кивком.

— Путешествуете? — продолжил хозяин гостиницы.

Новый кивок. «Мужичок хочет поговорить, — подумал Сулла. — Тем лучше».

— Приехал повидаться с римлянином. Он продает землю по соседству со мной, — соврал бывший офицер.

Арверн кивнул.

— Первый раз здесь? — спросил он.

Кивок Суллы. Усы улыбаются на самом деле, полуоткрывая хищный рот.

— Невероятно, правда? Беспорядок и грязь на улицах!

— Я думал, что увижу совсем другое, — признался галл.

— Все, кто приезжают, думают как вы. Здесь еще, — продолжал трактирщик, указывая глазами на площадь, — не на что жаловаться. Место хорошее, все из-за дворца...

— Кто хозяин? — спросил Сулла.

— Некий Менезий. Служил в армии. У него банк, корабли, земли.

Сулле и трактирщику было видно, как через левую дверь во дворец беспрестанно въезжали и входили люди. Иногда открывались ворота, чтобы пропустить важную персону в носилках. Посетители уходили через правую дверь.

— Готовится стать трибуном, — сказал хозяин, объясняя всю эту сутолоку. — Много народу... — Потом он повернулся к внушительной клепсидре в глубине зала на полке, показывавшей второй час пополудни, хлопнул в ладоши и прокричал басом: — Мирра! Хватит спать!

Зевая, показалась крупная блондинка.

— Принеси нам выпить! — продолжал хозяин «Двух жаворонков». — Что вы пьете? — Он адресовал свой вопрос Сулле. — У меня есть розовое вино из Прованса, его хорошо пить в жару. Оно стоит на льду.

— Немного рановато для вина, — осторожно сказал Сулла.

— Все в порядке! — отрезал арверн. — Я вас угощаю. Здесь так принято принимать приезжих из наших мест. Вы только приехали. И сегодня уже не будете заниматься делами. Проспите до обеда. Обед у нас стоит шесть ассов, комната — восемь ассов, а жаворонки, если они вас интересуют и если они не против, тоже восемь.

— Жаворонки? — переспросил Сулла, который не понял, о чем речь.

На этот раз усы насмешливо улыбнулись, восхищенные шуткой, которая из года в год произносилась для каждого вновь приходившего.

— Это девушки! — объяснил он. — Блондинка и брюнетка. Это они — два жаворонка.

Блондинка вернулась с двумя бокалами на длинных ножках и запотевшей бутылью вина.

— Как тебе мой друг? — спросил арверн служанку.

Она улыбнулась, не глядя на путешественника, и наполнила бокалы.

— Это говорит о том, что она согласна, — сказал хозяин. — Она не пойдет неизвестно с кем. Это же свободные девушки. Вот почему они берут восемь ассов. Конечно, если вам больше понравится брюнетка... Где Юлия? — опять обратился он к служанке с золотистыми волосами.

— Пошла купить рыбы, — сказала девушка, направляясь на кухню неторопливым шагом, при этом ее ягодицы медленно колыхались в заданном ритме.

Сулла, глядевший ей вслед, изящным жестом руки поправил волосы.

— У вас очень хорошо поставлено дело, — похвалил он хозяина, ставя свой наполовину отпитый бокал. — Вино превосходное. А почему у вас пусто в этот час? — спросил он, обегая взглядом зал.

— Работать в полдень? — бросил арверн, качая головой. — Мы же не какая-нибудь забегаловка. В этом городе люди именно вечером тратят большие деньги. Несколько месяцев подряд я кормил обедом всех головорезов из охраны Менезия. Но в конце концов отказал им...

— У него есть охрана?

— А как же, — сказал арверн. — Все особы тут имеют нечто вроде частной армии. Иначе... Легко погибнуть в этом городе. Охрана Менезия — это шалопаи. Они входили в зал горлопаня, играли в кости и дрались. Я отправил письмо их хозяину. «Купите мою таверну, — писал я, — и превратите ее в казарму для ваших солдат или запретите им ходить ко мне. Они портят воздух и калечат клиентов».

— И он ответил?

— На следующий вечер он пришел пообедать с друзьями, высокопоставленными людьми, как он сам. Я только что получил свежую гусиную печенку из Дордони. Я подал им печень вместе с битуригским белым вином, немного сладковатым, двадцатипятилетней выдержки. Потом я им приготовил петушков в вине. Настоящих петушков, понимаете, а не курочек. Мне их регулярно привозит из деревни одна славная женщина. «Я приказал своим типам больше не появляться у тебя, — сказал он мне в конце. — Сколько я тебе должен за обед?» — «Ничего, — сказал я, — вы — мой гость. Это честь для меня». — «Вы, галлы, хорошие люди! — ответил он. — Я был знаком с многими галлами в армии. Мой лучший друг — галл».

— Он так сказал? — спросил Сулла.

— Именно так! — ответил арверн, прищурив глаза под огромными бровями. Он продолжал: — Поэтому я не готовлю больше обедов, но зато вечером я подаю фирменные блюда Оверна и Дивио[25]. Все оттуда и привозится, — добавил он, бросив взгляд на ряды окороков и копченостей, подвешенных к потолку. — У меня есть знакомый колбасник из Дивио, он здесь, в Риме, и делает для меня колбасы, требуху и все то, что нельзя перевозить. Уж и вкусны его колбаски! И каждый вечер человекам двадцати отказываю. Не хватает мест. — Он поднялся с гораздо большей легкостью, чем недавно садился. — Подождите, сейчас поджарим колбаски!

— Я не хочу причинять вам беспокойство, — сказал Сулла.

— Какое же это беспокойство, — ответил арверн, наливая розового вина в бокалы.

Галл видел, что глаза у трактирщика блестели. Толстяк занимался своим делом и был рад показать приезжему из Галлии, какое у него хорошее вино и колбасы.

В этот момент Сулла услышал резкий звук рожка, доносившийся из дворца. Там снова раздались крики, вскоре рабы в ливреях открыли ворота. И Сулла увидел уходящую вдаль аллею, обсаженную кипарисами и ведущую прямо к постройкам дворца. Она была пустынна, потом появились великолепные лошади. Белые, как молоко, с заплетенными гривами, украшенные кабошонами драгоценных камней в оправе из позолоченного металла. Скакуны галопом устремились к порталу, уверенные в своей силе и ловкости. Это была четверка лошадей, запряженная парами и шедшая цугом. Проехав ворота, лошади повернули на площадь, и Сулла увидел, что они везли: это была боевая колесница на массивных серебряных колесах, со стержнями, на которые крепились острые лезвия; вожжи из белой кожи держала женщина, на вид лет двадцати восьми. Черты ее сурового лица были исполнены совершенства, как будто она надела маску богини красоты. Вожжи она держала одной рукой, а другой — длинный охотничий хлыст.

Проезжая мимо постоялого двора, она чуть придержала бег нетерпеливых лошадей, и Сулла увидел большой шрам на левой стороне ее лица. Возможно, это был след от боевого меча, но он придавал ее красоте трагический оттенок.

— Ого! — сказал Сулла. — Кто эта девушка?

— Его любовница.

— На боевой колеснице?

— Она по рождению британка[26]. Ее взяли в плен во время мятежа в Британии, когда она командовала эскадроном боевых колесниц. Римляне в тот раз расправились с англами[27]. Она была продана в Рим для боев на арене цирка, и каждый раз, когда она выступала, она убивала своего противника, будь то мужчина или женщина... Менезий выкупил ее за триста тысяч сестерциев. Построил для нее школу гладиаторов, и она там управляет. — Арверн крикнул в сторону кухни: — Мирра! Разожги угли и вынь колбаски из ледника. — Посмотрел на три четверти опустошенную бутыль розового вина. — И принеси еще вина!

* * *

Хозяин «Двух жаворонков» вытер усы тыльной стороной своей лапищи. Он раскраснелся и стал более многословен.

— Все дело в том, — он продолжал рассказывать о семейной жизни Менезия, — что, когда он служил в армии, Порфирия обманывала его направо и налево...

И пояснил, что законная жена Менезия, римлянка из известной патрицианской семьи, но порядочная шлюха, как он думает, что зовут ее Порфирия и что они уже три года ведут бракоразводный процесс. Порфирия и ее семья наняли целую армию сомнительных адвокатов, чтобы вытянуть как можно больше денег из Менезия. Трактирщик добавил:

— Ему на это наплевать. Этот парень не любит скандалов, он и сам спал с кем попало. Но я думаю, что он влюбился в Металлу после того, как увидел, как она дерется. На этот раз все было серьезно. Когда Порфирия узнала о ней, то решила этим воспользоваться и потребовала развода. Хотя захоти он, то мог бы начать процесс первым и уже давно. Но женщины все б... — Арверн прервался, наблюдая за реакцией Суллы на это последнее замечание. Про себя уверенный, что тот согласен с ним. Но Сулла продолжал молча есть свою колбасу. Немного раздосадованный, хозяин «Двух жаворонков» сделал большой глоток вина и снова заговорил: — Она добилась разрешения на раздельное проживание и уехала из дворца. Не уверен, что она выиграет дело, потому что Металла всего лишь рабыня, а если давать развод всем римлянкам, мужья которых спят с рабынями, то во всей империи не останется ни одной супружеской пары...

Сулла перестал жевать, тоже глотнул вина и спросил в свою очередь:

— А она — она его любит?

— Любит? — переспросил трактирщик, удивленный вопросом. Было видно, что это слово не подходило к теме разговора.

— Металла любит Менезия или просто спит с ним, потому что его рабыня?

Трактирщик помолчал. Он был застигнут врасплох. Кто бы мог подумать, что этого коренастого галла с квадратными плечами и натруженными руками заботили такие вещи.

— Ну, не знаю... — начал арверн. — Вы спрашиваете о таких подробностях... А почему вы меня об этом спрашиваете? — спросил он в свою очередь.

Галл подумал о маленькой Хэдунне. Любила ли она его или провела с ним ночь потому, что он купил ее?

— Просто из любопытства, — сказал галл.

— Принеси сыры, — приказал хозяин, поворачиваясь к кухне, где стояла блондинка. — Готов ли шербет?

Глава 5

Играющая на тамбурине

Сулла проснулся уже в сумерках, в комнате постоялого двора. Подошел к окну, чтобы определить, который час. Солнце только что село, а небо было затянуто тучами. Гам посетителей, заполнивших трактир, доходил и до него. Пустынный двор озарялся лишь светом масляных ламп, зажженных в зале.

Бывший офицер-легионер вернулся к кровати, открыл дорожную сумку и вынул оттуда боевой кинжал в чехле. Подвесил его на пояс под блузой. Затем достал тонкую веревку, на конце которой находился стальной крюк. Он аккуратно обернул веревку вокруг крюка так, чтобы металл не был виден и чтобы вещь занимала как можно меньше места. Потом он спрятал все это в полотняный колпак и надел его на голову.

Сулла сначала подумал выбраться на двор через окно, но потом решил, что более разумно будет выйти из гостиницы обычным путем. Он открыл дверь, выходившую в коридор, и направился к лестнице. Спустился вниз и попал в переднюю, которая выходила разом и во двор, и в зал. Зал был полон, служанки и рабы только и успевали подавать на стол блюда и вина и выполнять распоряжения хозяина и его помощника. Так что никто не обратил на него внимания, даже поваренок, бросившийся ему под ноги, второпях несясь на мойку с двумя большими корзинами грязной посуды.

Он вышел во двор. Раб из конюшни, которого он разбудил, когда приехал, тут же поднялся со своей охапки соломы и почтительно поинтересовался, не нужна ли ему лошадь. Но Сулла сказал, что нет, не нужна, и вышел со двора.

Площадь была пуста и темна. И только яркие огни факелов освещали дворец Менезия по другую сторону стены и портала. Между стеной и домами квартала находился пустырь, засаженный большими кедрами. Сулла заметил его, когда въезжал на лошади на площадь. Он представлял собой сейчас наиболее темное место. Сулла сделал вид, что спускается по улице. Пройдя несколько шагов, он пересек ее и стал подниматься к пустырю, идя как можно ближе к домам. Так он прошел несколько сот метров. Наконец, полагая, что его уже никто не видит, он направился к скоплению больших деревьев. Силуэт его быстро растворился в темноте.

* * *

Сулла неподвижно стоял, прислонившись к кедру, и ждал, поглядывая на высокую стену дворца. Кузнечики рассекали тишину своим стрекотанием. Летали светлячки, обозначая в темноте свой путь зеленоватыми сигналами. Когда патруль из двух охранников прошел по дороге, тогда Сулла приблизился к стене. Галл вычислил, что патруль делает обход приблизительно каждые пятнадцать минут и что должен пройти другой или тот же патруль.

Он подождал еще пять минут. Два стражника, громко смеясь, прошли мимо. «Ну и бардак у них», — подумал Сулла. Будь он их начальником, им не миновать двадцати ударов кнутом, чтобы приучить их к порядку. И другим наука. Они шли вдоль стены, но было так темно, что Сулла не смог различить и тем более запомнить их лица. Возможно, потом он попросит дать ему график дежурств на эту ночь, чтобы наказать этих двух остолопов. «А есть ли у них график дежурств?» — спросил себя бывший офицер-легионер.

Два стражника теперь уже были далеко. Сулла приблизился к стене. Снял колпак с головы, вынул оттуда веревку с крюком. Снова надел головной убор и забросил крюк. Он не делал этого движения много лет, но крюк тем не менее вошел именно туда, куда нужно, веревки как раз хватило. Крюк с первого раза зацепился за верхний край ограды.

"Вот удача, — подумал Сулла, который теперь испытывал необычайную легкость. — Если бы только не было Хэдунны... " Если бы не было Хэдунны, он бы не колеблясь оставил ферму и принял участие в борьбе Менезия за получение должности консула. Или даже в завоевании империи. А почему нет? Менезий был популярен в армии. С помощью этой силы решалась судьба империи.

Галл прислушался к ночной тишине. Никаких шагов, нельзя было терять ни минуты. Он подтянулся на руках, опираясь сандалиями о камни ограды, и легко влез наверх. Сидя наверху, сбросил веревку и крюк в сад дворца, затем спрыгнул сам. Подумал, что любой убийца ночью мог проникнуть сюда с легкостью, несмотря на охрану из шестидесяти человек.

Луна внезапно появилась из-за туч, и ее свет щедро залил аккуратно расчищенные аллеи имения. Из предосторожности галл снял свои кожаные сандалии и привязал их к поясу. Еще издалека ухо его уловило лошадиный топот. На песчаной дорожке, тянувшейся вдоль ограды, появились два всадника, вооруженные копьями. Они проехали совсем рядом с Суллой. Он стоял затаив дыхание.

«У них нет даже собак», — подумал Сулла. Какая глупость. Завтра он выпишет догов из лучшей псарни Рима. Если бы у охранников были псы... Сулла направился к дворцу, купол которого освещался желтым светом факелов, горевших во внутреннем дворике, в котором, без сомнения, Менезий принимал своих гостей.

Галл уловил сначала запах апельсинового дерева. А вскоре и сам проник в оранжерею, останавливаясь то у одного, то у другого дерева. Он должен первым заметить стражников.

Легкий теплый ветер донес до него голоса. Он пошел в этом направлении и увидел двух охранников, сидевших на каменной скамье, укрытой со всех сторон кустами жасмина. Сулла их обошел и направился вправо. Там за рядами кипариса он явно различал журчание воды. Перед его взором открылась огромная площадка и на ней цепочкой два ряда беломраморных бассейнов. Центральные ступеньки между бассейнами были облицованы черным лавовым камнем. Сулла подошел к ближайшему бассейну и наклонился. Чего там только не было: карп, угри, щуки, форель — каждый вид отделялся от другого передвижными сетками. Из бронзовых уст косматых тритонов вода переливалась из одного бассейна в другой. Сулла стал подниматься по ступенькам, все время оставаясь в тени кедров. Он быстро понял, что все бассейны с левой стороны были заполнены пресной водой, а в симметрично расположенных бассейнах с другой стороны центральной лестницы была морская вода... Галл осмелел до того, что пересек голое пространство, освещаемое луной, и полюбопытствовал, что содержалось в самом ближайшем морском садке. Там ползали в огромном количестве лангусты и крабы. «Какая роскошь!» — подумал галл, разглядев омаров, которые водились только в Атлантическом океане.

Шесть лошадей перевозили все время бочки между Остией и Римом, беспрестанно обновляя морскую воду бассейнов. Рыбаки-рабы, выходившие в море на зелено-белых барках с гербом своего хозяина, пополняли их ежедневно своим уловом...

Сулла чуть было призадумался о могуществе Менезия и слишком поздно заметил двух стражников, появившихся вдруг из-за кедров, там, где находился проход к садкам. Один из них остановился и посмотрел в его сторону, а другой, с коротким мечом в руке, стал приближаться...

Сулла не торопясь направился к постройке у самых кедровых деревьев. В ней, по всей вероятности, рабы, занимающиеся садками, складывали свой рабочий инструмент. Дверь в помещение могла быть открыта или же закрыта. Сулла подошел к ней. Повезет или... Она была открыта... Вошел в сарай и наугад взял сачок на длинной ручке и большую плетеную вершу. На пороге он столкнулся нос к носу со стражником. В нахлобученном на голову колпаке галл мог сойти за одного из тех рабов, которые выполняют ночные работы.

— Что тебе понадобилось среди ночи? — спросил стражник.

Сулла отвечал с безмятежным видом, на плохой латыни и с явным акцентом галльского крестьянина:

— Должон принесть двац'четыре лангуста на кухню на лассвете... Подумал поймать их сичас...

Потом он подошел к бассейну с ракообразными и со знанием дела погрузил свой сачок в прозрачную воду.

— Ну, клепыши, кто хочет на кухню! — начал он с глуповатым видом, не глядя на своего собеседника, чувствуя, что он еще не совсем ему доверяет.

Сулле удалось поймать огромного лангуста и перевалить его в вершу.

Размеренно и неторопливо он продолжал заниматься ловлей, надеясь тем самым успокоить стражника.

А тот, подумав, спросил вполголоса с заговорщицким видом:

— А может, выловишь на три-четыре больше?

Сулла сразу ничего не ответил, а потом коротко бросил:

— Лазолисся на выпивку?

Охранник сунул руку под тунику, где висел кошелек, и вынул бронзовую монету.

Сулла на секунду прервал свою рыбную ловлю и положил монету в карман.

— Плинеси колзину из салая, — сказал он, указывая на постройку кивком.

Тот вошел в сарай. Сулла бросил взгляд на второго стражника, который следил за ними издалека, оставаясь в проходе, обеспечивая спокойное проведение задуманной операции. Им было не внове обделывать подобные делишки: стражники договаривались с рабами за выпивку, а потом жарили в своей казарме лангустов и рыбу. Хозяин «Двух жаворонков» был прав. Среди стражников Менезия царил полный кавардак.

Сулла подождал, покуда первый стражник выйдет из сарая. Он держал в руке кинжал, ткнул в тунику противника на уровне сердца.

— При малейшем шуме, — сказал Сулла отрывистым голосом и на этот раз без акцента, голосом офицера, отдающего приказания, — и с тобой все будет кончено...

— Ты спятил, что ли?.. — пробормотал стражник. — Что ты дела...

Но тут стальные руки галла схватили его шею так, что он стал хватать ртом воздух. Кинжал расцарапал кожу и был готов вонзиться глубже. Стражник не сопротивлялся. Тогда галл срезал с потолка одну из свисавших с него многочисленных веревок и крепко стянул ему запястья за спиной. Потом заткнул ему рот куском материи, повалил на груду сетей и быстро снял с него кожаный шлем, надев себе на голову поясной ремень и меч. После этого Сулла вышел к садкам в этом облачении и с корзиной в руке, в которую он положил лангустов.

Он направился к второму стражнику, которого заприметил между двумя кедрами. Издалека показал корзину с лангустами. Второй стражник вышел к нему посмотреть на содержимое, и, когда он приблизился вплотную, Сулла нанес ему сокрушительный удар кулаком в живот. Стражник согнулся пополам, и у него перехватило дыхание. Второй удар пришелся в подбородок, тот упал. Сулла поволок его по мрамору вдоль бассейнов до сарая, где и закрыл вместе с его напарником.

— Мерзавцы! — шептал галл, отходя от садка, куда он обратно бросил лангустов. — Воровать они умеют, а нападают на них, так даже не пытаются драться.

Этих двух типов он отправит на одну из галер Менезия. Пусть погребут год-другой. Авось останутся приятные воспоминания.

Укрывшись за цоколь статуи Марса в каске, стоявшей на аллее, залитой лунным светом, прямо напротив статуи Венеры с венком на голове, Сулла осмотрел эту аллею. Она также была выложена черным лавовым камнем и вела прямо к великолепному портику с дорическими колоннами, чрезмерно увитую растениями. Яркий свет поднимался к небу от зажженных ламп, в воздухе разливалась нежная музыка флейт, умело ведущих ансамбль.

Подойдя к портику, Сулла восхитился тем, как архитекторы использовали вершину холма, на котором возвели дворец патриция. Между колоннами портика проходила стена такой же высоты и раскрашенная таким образом, что ее не было заметно. Она скрывала от взоров то, что находилось по другую сторону. А по другую сторону располагалась эспланада, с которой открывался вид на Рим, раскинувшийся на холмах, и с которой можно было многое видеть, не будучи увиденным. Теплыми летними ночами эта терраса, нависавшая как балкон над панорамой Вечного города, освещенного там и сям, представляла собой салон Менезия.

Сулла снял свой колпак и снова размотал веревку с крюком на конце. По-прежнему была хорошо слышна музыка флейт, сопровождаемая время от времени звоном колокольчиков и глухим звуком тамбурина. Менезий был там, наслаждаясь картиной Города, который он хотел завоевать...

Крюк полетел на верх портика и тихо зацепился за край карниза. Сулла стал карабкаться вверх, опираясь на колонну. Этот акробатический номер дался ему труднее, чем преодоление ограды. Офицер-легионер достиг цели, весь обливаясь потом. Он вскарабкался на сам портик, стараясь при этом слиться с ним, и добрался наконец до его угла, откуда он смог бы рассмотреть элегантную обстановку, в которой отдыхал его друг.

И Сулла увидел: на скамейке из ценных пород дерева сидели две красивые флейтистки, которым аккомпанировала девочка-подросток, игравшая на тамбурине и медных колокольчиках. Они продолжали исполнять ту же мелодию. Освещенный город служил декорацией этой прекрасной картине: небо синего шелка было усеяно блестками, мелькавшими под чередой облаков, проплывавших мимо луны и иногда закрывавших ее. И наконец, на кровати из эбенового дерева, с изящно выточенными и инкрустированными перламутром спинками возница Металла, обнаженная, с крепкими ляжками, отдавалась хозяину дома, тоже обнаженному, который брал ее мощными движениями взад и вперед своих бедер, движениями, которые ансамбль подростков сопровождал музыкой в том же темпе, импровизируя в зависимости от жестов и ощущений влюбленной пары...

Сулла добрался до своего друга Менезия, обманув его охрану, и нашел его занимающимся любовью с рабыней...

Мускулистое тело Металлы содрогалось от быстрых судорог. С полузакрытыми глазами, с запрокинутой головой, рассыпавшимися светлыми волосами, выбившимися из шиньона, возница с силой прижимала свои груди к такой же мускулистой груди своего партнера. У нее вырвался стон удовольствия, означавший оргазм, и музыкантши поняли это. Они усилили и этот стон, и последующие таким же отзывом своих инструментов, которые звучали вплоть до заключительных судорог, вырвавших у прекрасной воительницы долгий крик. Музыка резко оборвалась, как только молодая женщина замолчала и, уставшая, молча откинулась назад. На глазах Суллы, который сожалел теперь о своем безрассудстве и нескромности, любовники, на некоторое время замерев, медленно разъединились. Металла привстала, села на кровать и собрала волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Великие боги! — проговорила она, иронически скривив свой красивый и суровый рот. — Какое счастье, что есть любовь... — Ее лицо, которое, как видел Сулла, смягчилось после оргазма, снова стало суровым. — Могу ли я оставить теперь своего хозяина? — спросила она.

Менезий, казалось, не обращал внимания на тон ее вопроса, в котором был заключен вызов. Она только что отдалась ему. И получила от этого сильнейшее удовольствие. Он овладел ею в полном смысле этого слова, потому что она была его рабыней. Но Сулла чувствовал ее напряженное состояние и натянутость, без сомнения существовавшую между ними, даже если Менезий был бесстрастен по отношению к ней. Галл вспомнил, о чем ему сегодня рассказывал арверн. Она принадлежала ему, как предмет или животное... Она продолжала рисковать своей жизнью, выступая на арене, в то время как ее хозяин уже давно ей предлагал закончить выступления.

— Я должна завтра рано вставать, — сказала она. — Лошади, которых ты заказал из Бретани, сегодня прибыли, и мы завтра на заре погоняем их.

Менезий сделал жест рукой в направлении двери, расположенной под противоположным портиком, которую Сулла, неудобно лежавший на карнизе, не мог хорошо разглядеть со своего места. Показался раб.

— Принеси немного вина, — приказал хозяин дома, который все еще лежал обнаженным, тогда как Металла не спеша надевала перед рабом шелковую тунику.

— Выпей немного вина перед уходом, — сказал патриций, — будешь лучше спать...

Гладиатриса покачала головой:

— Нет, спасибо, правда... Я слишком много пью последнее время, а ты знаешь, что такие, как я, которые пьют, не доживают до старости...

— Ты права, — сказал Менезий, — я не должен предлагать тебе пить. Но ты же хорошо знаешь, что я хочу, чтобы ты закончила выступления раз и навсегда. Когда ты, наконец, перестанешь бороться и против других, и против меня... Почему не хочешь, чтобы у тебя был ребенок?

Лицо молодой женщины помрачнело, и шрам, пересекавший ее щеку, обозначился со всей своей ужасностью.

— Ребенок убийцы? — спросила она с горькой усмешкой. — Ты думаешь, что я создана для того, чтобы давать жизнь, это я-то, которая подружилась со смертью?

— Только от тебя зависит прекратить такую жизнь, — сказал Менезий.

Она покачала головой:

— Что будет со мной без лошадей, без возгласов с арены, без ощущения опасности? А ты как будешь смотреть на меня, когда я стану женщиной, жиреющей от сытости и скучающей в доме? Не искушай богов, не проси у них, чтобы они сделали меня другой, не такой, какая я есть...

Раб наполнил кубок, который, как видел Сулла с высоты своего насеста, запотел, так как вино хранилось на льду, и протянул его своему хозяину.

Менезий молчал. Он выпил большой глоток молодого вина. Сулла понял, что отношения возницы и патриция упирались в стену упрямства, которой отгородилась молодая женщина.

— До завтра, — сказала она. — И забудь, что я не такая, как бы тебе хотелось, — добавила она, направляясь к двери, откуда недавно появился раб.

Флейтистки поднялись со скамейки, спрашивая хозяина взглядом: нужны ли они еще? Менезий дал им знак удалиться. Девушка, игравшая на тамбурине, вышла из буфетной, куда незадолго до этого вошла. В руках у нее была чаша и губка. Подошла к хозяину, провела губкой по бедрам и члену, который после этого взяла в руку и помогла хозяину помочиться в чашу. Когда все было закончено, она улыбнулась, опустила голову и ушла в буфетную. Менезий теперь был один.

«Как он одинок», — подумал Сулла, который понял теперь, почему патриций позвал его. Жена его обманывала и боролась против него, любовница была заложницей своего ужасного положения, из которого она никогда не смогла бы выбраться. И наконец, у Менезия не было сына, которому он мог бы завещать свое состояние и все то, что он создал за свою жизнь в боях и сражениях...

Сулла был растроган. Его одинокий друг Менезий позвал его. У римлянина-патриция был на всем свете, быть может, только один друг, на которого он мог рассчитывать, — бывший галльский офицер, вместе с которым он много раз рисковал своей жизнью. Армия! В этом прогнившем романском обществе только армия сохраняла свою чистоту...

Сулла увидел, как Менезий поставил на край эбеновой кровати кубок, который он осушил, и вскоре заснул. Он лежал теперь на боку, повернувшись спиной к галлу, который с высоты своего наблюдательного пункта не мог видеть его лица.

* * *

Лежа на верхушке портика, Сулла понял, что сам заснул, по крайней мере на несколько минут. Он выругал себя за это. Если стража была не способна помешать чужаку пробраться в поместье, то тогда ему, Сулле, надо было следить за тем, чтобы никто не напал на патриция во время его сна. Если убийца доберется до кровати Менезия, Сулла сможет спрыгнуть с портика с кинжалом в руке...

Галл увидел, что небо на востоке начало бледнеть. Близился рассвет. Менезий не должен долго спать, как все те, кто вел походную жизнь, а теперь ворочает крупными делами; скоро он проснется. И обнаружит своего друга стоящим перед его кроватью.

Сулла снова взял крюк, лежавший рядом с ним, зацепил его за выступ и спустился по веревке. Он хотел оказаться внизу к тому моменту, когда спящий откроет глаза и поймет, что галл следил за его поступками и жестами с высоты портика. Оказавшись на полу, Сулла сорвал крюк и поймал его на лету, чтобы он не ударился о мраморные плиты. Потом он обошел эбеновое ложе, на котором по-прежнему спал хозяин дома, уткнувшись лицом в шелковую подушку, и прошел в буфетную, где весь вечер находился раб с едой и освежающими напитками.

Галл спустился на несколько ступенек и попал в комнату, где на полках рядами стояли кубки и тарелки, в которых подавали вина и угощения, стопками лежали салфетки. В огромном леднике, выточенном из куска черного мрамора и снабженном пробковой крышкой, покрытой до блеска начищенной медью, хранились напитки и все то, что должно стоять на холоде.

Раб, подросток семнадцати лет с курчавыми волосами, спал на спине с открытым ртом на широкой низкой банкетке, придвинутой к стене. Рядом с ним, сраженная сном, лежала музыкантша, игравшая на тамбурине, которая совсем недавно мыла Менезия.

Комната была плохо освещена, и Сулла сразу не заметил, что глаза раба были широко открыты. Но потом взгляд Суллы отметил эту странность, и он, уже собравшись выйти, вернулся обратно, чтобы рассмотреть спящего поближе. Его широко открытые глаза были устремлены в пустоту, рот тоже был широко открыт — это был образ смерти. Сулла, поднаторевший в сражениях, не мог ошибиться. Его нога наткнулась на графин — пустой, валявшийся на полу, — он видел его в руках у подростка, когда тот наливал вино Менезию. Галл внезапно осознал, что находится в самом центре катастрофы, и быстро приложил ухо к груди молодого раба. Сердце не билось. Он грубо стал трясти молоденькую девушку, которая тоже не проснулась. Сулла бросился через сводчатый проход к эбеновой кровати, на которой лежал Менезий. Он схватил друга, который по-прежнему лежал уткнувшись лицом в подушку, за плечо, чтобы повернуть его на спину, изо всех сил надеясь, что спящий внезапно проснется и закричит: "Сулла! Слава богам, ты здесь... " Но он уже хорошо знал, что Менезий, к несчастью, никогда не проснется, судьба его была предрешена, что Сулла приехал слишком поздно и что Менезий был отравлен. Отравлен на глазах своего друга, который, видев, как тот выпил кубок вина, содержащий яд, не понимал еще, что происходит, и все осознал только тогда, когда увидел тела раба и музыкантши, игравшей на тамбурине, застывших во сне, после которого не просыпаются.

Подросток и музыкантша выпили охлажденного вина, приготовленного для Менезия, вина, от которого отказалась Металла...

С полуоткрытым ртом, с желтоватой пеной в уголках губ, застывшее лицо патриция напомнило Сулле каменные лица статуй на центральной площади города — статуй консулов, среди которых Менезию никогда не бывать...

Галл пальцами приподнял одно из век патриция, приоткрывшее взгляд, устремленный в потусторонний мир...

Глава 6

Труп в ларе для зерна

Префект ночных стражей удобно расположился в большом атрии дворца Менезия и даже велел принести столы для своих; он не отпускал от себя Суллу. Сулла понял теперь, какую глупость совершил. Обнаружив своего друга отравленным, ему нужно было, ничего ни у кого не спрашивая, немедленно покинуть дворец Менезия. Перелезть обратно через стену, используя свой крюк, или незаметно затеряться в сутолоке, которая поднялась после обнаружения убийства. Но он испытал такое сильное потрясение, что оно заслонило собой все остальное, а теперь нужно было выпутываться.

— Да, дела... — сказал префект, — но мы все еще не знаем, как ты проник сюда. Ты переполошил всех, увидев, что Менезий мертв, орал и требовал хирурга. Может, ты сам все это и подстроил? Ты был последним и один на один оставался какое-то время около покойного и, стало быть, очень просто сам мог подсыпать яд...

Префект произносил все это выпятив отвислую нижнюю губу: его нижняя губа была явно больше, чем верхняя. А еще у него был бегающий взгляд, и он не смотрел прямо в глаза Сулле. Его манеры только усилили тревогу галла, сразу же возникшую при виде этого человека, явившегося удостоверить смерть и начать расследование. Он не опечатал напитки, налитые в графины и стоявшие в буфетной, где Сулла обнаружил молодого курчавого раба и его подружку по любовным играм, сраженных ядом. Он не расспросил рабов по отдельности, как сделал бы тот, кто хотел во что бы то ни стало обнаружить истину. Совершенно очевидно, что этот человек хотел затратить минимум усилий и закончить все как можно скорее. Сулла вспомнил слова, которые были произнесены в соседней каюте на барже, спускающейся по Роне: «У него куплена вся полиция, у него везде свои люди». Префект приехал через десять минут после того, как его оповестили, как будто он только и ждал сигнала, чтобы отправиться во дворец Менезия и как можно быстрее запутать все следы.

Но его ждала неожиданность: Сулла. Префект попытался сделать из свидетеля виновного. Это было нетрудно. Ни один из стражников не подтвердил того факта, что Сулла проходил через ворота поместья днем или ночью, никто из окружения хозяина дома никогда не видел их вместе — ни сегодня, ни раньше...

Сулла приготовился разыграть свою последнюю карту: табличка, которую Менезий переслал через своего друга, консула Руфа Вецилия Страбона, и в которой он просил его срочно приехать, чувствуя угрозу своей жизни. Табличку он хранил во внутреннем кармане своей туники и уже собирался вынуть, как у входа в атрий послышался какой-то шум. Префект повернул в ту сторону разгневанное лицо. Кто позволил себе прервать его допрос?

Появились два стражника, которых Сулла запер в сарае у садков, предварительно оглушив и заткнув рты кляпами. Один из них, с распухшим лицом (так как получил удар по подбородку), при виде Суллы закричал:

— Это он! Вот этот негодяй!

— Что он сделал? — спросил префект.

— Он напал на нас около садков. Мы приняли его за раба, а он нас избил и закрыл в сарае...

Сулла пожал плечами.

— Что ты ответишь на это? — спросил префект, выпячивая нижнюю губу.

— Я могу сказать лишь то, что если их было двое, вооруженных мечами, то как они смеют жаловаться, что один человек смог их избить, в то время как в сотне метров убивали их хозяина.

— Так не ты их избил? — настаивал на своем вопросе префект.

Сулла отрицательно покачал головой, даже не давая себе труда отвечать.

— Так кто же это был? — вновь спросил префект.

— Это ты должен установить, префект, — спокойно сказал галл, — ведь это они должны ловить чужаков, проникающих ночью во владения их хозяина, а не позволять кому-то избивать себя.

Видя, что он имеет дело с сильным противником, префект, немного подумав, бросил:

— Ты не находишь странным все то, что произошло сегодня ночью?

— Нет, — спокойно ответил Сулла. — Потому что я был предупрежден об этом Менезием.

— Предупрежден? — с иронией спросил префект.

— Прочти вот это, — предложил галл, достал из туники табличку и протянул одному из писарей, сидевшему около префекта, чтобы тот передал ее самому префекту, восседавшему в кресле из слоновой кости.

Префект ночных стражей прочел табличку, в которой Менезий сообщал своему другу Сулле о том, что его жизнь находится в опасности, и просил срочно приехать к нему в Рим.

Раздражение, которое не скрывал префект после прочтения послания, не удивило галла.

— Ну хорошо, — сказал он после длительного молчания. Поскреб подбородок под отвислой нижней губой. — Ты знаком с Менезием по армии? — Он вновь приступил к расспросам.

— Я состою в первом резерве, и ты можешь арестовать меня, только получив разрешение военного претора, — сказал Сулла, не считая нужным отвечать на вопрос, поставленный префектом.

Последний протянул табличку писцу, сидевшему слева. Сулла спросил:

— Можешь ты вернуть мне эту табличку, которой я очень дорожу?

Префект, улыбаясь, покачал головой:

— Не могу. Она является вещественным док


Содержание:
 0  вы читаете: Дикари : Роже Мож  1  Глава 1 Жнецы Суллы : Роже Мож
 2  Глава 2 Таблички Менезия : Роже Мож  4  Глава 4 Под вывеской Два жаворонка : Роже Мож
 6  Глава 6 Труп в ларе для зерна : Роже Мож  8  Глава 8 Завещание Менезия : Роже Мож
 10  Глава 10 Старый германский пес : Роже Мож  12  Глава 12 Парик Нестомароса : Роже Мож
 14  Глава 14 Наказывайте ваших непокорных рабов : Роже Мож  16  Глава 16 Любитель молоденьких мальчиков : Роже Мож
 18  Глава 18 Корчма Лиса и виноград : Роже Мож  20  Глава 20 Еврейская девственница : Роже Мож
 22  Глава 22 Секрет Алии : Роже Мож  24  Глава 24 Кровь в носилках : Роже Мож
 26  Глава 14 Наказывайте ваших непокорных рабов : Роже Мож  28  Глава 16 Любитель молоденьких мальчиков : Роже Мож
 30  Глава 18 Корчма Лиса и виноград : Роже Мож  32  Глава 20 Еврейская девственница : Роже Мож
 34  Глава 22 Секрет Алии : Роже Мож  36  Глава 24 Кровь в носилках : Роже Мож
 38  Глава 26 Гонорий у угольщиков : Роже Мож  40  Глава 28 Человек из сполетария : Роже Мож
 42  Глава 30 Побежденная любовью : Роже Мож  44  Глава 25 В прихожей у Цезаря : Роже Мож
 46  Глава 27 Металла у бестиариев : Роже Мож  48  Глава 29 Суп за четыре асса для Гонория : Роже Мож
 50  Глава 31 Сражение возниц : Роже Мож  52  Глава 33 Старуха под секвестром : Роже Мож
 54  Глава 35 Мой друг Палфурний : Роже Мож  56  Глава 37 Встреча в Геркулануме : Роже Мож
 58  Глава 39 Страсть Хэдунны : Роже Мож  60  Глава 41 Везувий захватывает власть : Роже Мож
 62  Глава 43 Курс меняется в море : Роже Мож  64  Глава 45 Атака на префектуру : Роже Мож
 66  Глава 47 К Цезарю входят через кухни : Роже Мож  68  Послесловие : Роже Мож
 70  Глава 33 Старуха под секвестром : Роже Мож  72  Глава 35 Мой друг Палфурний : Роже Мож
 74  Глава 37 Встреча в Геркулануме : Роже Мож  76  Глава 39 Страсть Хэдунны : Роже Мож
 78  Глава 41 Везувий захватывает власть : Роже Мож  80  Глава 43 Курс меняется в море : Роже Мож
 82  Глава 45 Атака на префектуру : Роже Мож  84  Глава 47 К Цезарю входят через кухни : Роже Мож
 86  Послесловие : Роже Мож  87  Использовалась литература : Дикари
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap