Приключения : Исторические приключения : Рауль, или Искатель приключений. Книга 2 : Ксавье Монтепен

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  6  12  18  24  30  36  42  48  54  60  66  72  78  84  90  96  102  108  114  120  126  132  138  144  150  156  162  168  174  180  186  192  198  204  205  206

вы читаете книгу

Эта книга служит продолжением первого тома приключений молодого бретера и картежника, жившего во Франции в середине XVIII века. И несмотря на то, что образ его жизни и занятий не может служить примером подрастающему поколению, но его благородство и нежное влюбчивое сердце полностью искупляют его грехи.

Часть четвертая. ПЕРВЫЙ БРАК

I. Старые знакомые

Где происходили происшествия, которые мы представим глазам наших читателей? Достаточно будет сказать, что это было в южной провинции Франции, через два года после событий, завершающих последнюю главу предыдущей части.

Было около десяти часов вечера. Та самая повозка, которую мы уже знаем, с труппой акробатов медленно ехала по гористой, неровной дороге. На кляче, запряженной в эту повозку, были только кожа да кости; казалось, она вот-вот готова была испустить последний вздох. Напрасно возница хлестал несчастную лошадь, напрасно ругался. Повозка еле двигалась, и путешественники едва ли делали в час четверть лье. Наконец повозка достигла вершины большой горы. Оттуда виднелись огни в деревне. Лошадь, без сомнения, поняла, что ее там ожидают ужин и ночлег, и сама прибавила шагу, чего нельзя было ожидать от ее исхудалых мослов.

Через четверть часа повозка остановилась перед гостиницей плохой наружности. Из повозки вышли трое; первым – тот худощавый мужчина, которого звали Эшине; потом толстая женщина, называвшаяся Рогомм, наконец, худенькая и бледненькая девочка, которую мы представили читателю под именем Венеры.

Большая перемена произошла в наружности этих трех особ. Необыкновенная худоба Эшине приняла такие размеры, что его огромное тело сделалось будто прозрачным. Напротив, толщина Рогомм перешла в настоящую тушу. Румяные щеки приняли темно-фиолетовый оттенок, а раздутое лицо этой чудовищной женщины дышало пороком и преступлением еще более, чем два года назад. Прелестное личико бедной Венеры, побледневшее от лишений и дурного обращения, выражало страдание и отчаяние.

– Эй! Хозяин! – закричал Эшине хриплым голосом.

Хозяин прибежал.

– Ужинать! – вскричал акробат. – Мы умираем с голода.

Что у вас есть? – Ветчина и яйца.

– Ну нам и не нужно ничего другого… Разумеется, к этому необходимы вино и коньяк…

– Стало быть, вам надо сделать яичницу с ветчиной?

– Да, яичницу из сорока восьми яиц.

Хозяин бросил странный взгляд на трех путешественников, Вероятно, их экипаж и наружность внушили ему какие-то опасения, потому что он сказал:

– Я имею привычку получать вперед.

– Вот как? Странная привычка.

– Да.

– Так вот как вы обращаетесь с людьми, приезжающими к зам в экипаже. Прекрасно!

– Уж так я привык; а те, которые недовольны, могут отправляться в другое место.

– Вы заслуживали бы этого… Но так как я уже здесь, то остаюсь и не хочу спорить с вами…

– Стало быть, вы заплатите?

– Вот шесть ливров в задаток.

Хозяин взял серебряный экю, повертел его в руках, чтобы удостовериться, настоящий ли в нем вес, и, довольный осмотром, сказал:

– Хорошо. Я приготовлю еду… Эй! Марготон, – закричал он, обернувшись к кухне, – отведи на конюшню лошадь этого господина…

– Да хорошенько позаботься о ней, – заметил Эшине серьезным тоном, – эта лошадь дорогая.

Через пять минут Эшине, Рогомм и Венера сидели за столом в зале трактира. Яркий огонь трещал в высоком и широком камине. На скатерти сомнительной белизны стояли три выщербленные тарелки, три невыполосканных стакана, бутылка с гасконским вином, небольшая кружка с водкой и лежали три железные вилки и огромная краюха черного хлеба.

– Вот ваша яичница, – сказал хозяин, подавая блюдо на стол.

Путешественники тотчас же принялись уписывать еду, и несколько минут слышался только звук вилок и челюстей. Менее чем через десять минут яичница исчезла и бутылка была опорожнена. Эшине и Рогомм готовились приняться за водку, как вдруг новое лицо появилось в зале.

Это был человек подозрительной наружности и на редкость безобразный. Глубокие шрамы прорезали его лицо. Одного глаза совсем не было; другой, бледно-серый, имел подлое и зловещее выражение. Одежда этого человека состояла из грязных лохмотьев.

При виде незнакомца Венера не могла удержаться от вскрика ужаса, что принесло ей один удар ногой от Эшине и другой от Рогомм. Вошедший обвел залу своим единственным глазом и, приметив Эшине, немедленно сел возле него. Акробат принял его гримасой, походившей на улыбку, и дружеским пожатием руки, Рогомм сделала то же.

– Не хочешь ли стаканчик водки? – спросил Эшине.

– Разве можно отказать?

С этими словами незнакомец осушил полный до краев стакан, который подал ему акробат, и потом сказал:

– Я ждал вас целый час на дороге; я уже думал, что вы не приедете сегодня…

– Лошадь виновата, – заметила Рогомм.

– Впрочем, нет никакой беды, если б вы приехали и позже…

– Как можно не сдержать слова, данного другу! – закричал Эшине. – Никогда!

Потом, наклонившись к кривому, он спросил его шепотом:

– Все по-прежнему?

– Еще бы! – отвечал кривой тем же тоном.

Акробат потер руки с веселым видом, потом прибавил:

– Когда же?

– Завтра вечером.

– Без отлагательства?

– Да… Все как условленно…

Кривой хотел продолжать, но взглянул на Венеру и остановился.

– Ну? – спросил Эшине.

II. Преступления

Кривой выразительно указал на нее и спросил:

– А девочка?

– О! – отвечал акробат, – ее нечего опасаться; при ней можно говорить свободно; она дремлет и притом ничего не понимает… Отведи ее спать, – прибавил он, обращаясь к Рогомм.

Толстая женщина велела трактирщику отвести себе спальную и ушла с девочкой. Через пять минут она вернулась.

– Ребенок спит, – сказала она, – будем говорить…

На другое утро Эшине сделал необычные приготовления.

Он продал за пятьдесят пять ливров свою чахлую клячу, вместе с упряжью и повозкой, и купил за двести ливров двух лошадей небольших, но молодых и сильных. Из всей своей поклажи Эшине и Рогомм оставили только холщовый мешок и, кроме того, гитару, на которой за эти годы они бранью и побоями выучили Венеру играть несколько песен.

К шести часам вечера лошади были взнузданы. Рогомм села на одну и поставила перед собой холстинный мешок с бельем и одеждой. Позади себя посадила она Венеру. На девочке была надета через плечо гитара. Эшине сел на другую лошадь, и все трое выехали из деревни, где провели ночь и часть дня.

Ехали они около двух часов. Как только стемнело, Эшине повернул свою лошадь, сделал Рогомм знак сделать то же самое, и оба воротились назад по той самой дороге, которую проехали. Только вместо того, чтоб ехать по большой дороге, как ехали до сих пор, они проехали по полю, вдоль забора. Скоро во мраке заблистали огни деревни, из которой они выехали два часа тому назад. Эшине повернул налево и пустил лошадь в галоп. Рогомм сделала то же. Через несколько минут они въехали в лес. Венера, убаюканная ровным шагом лошади, мало-помалу заснула.

Вдруг лошади остановились. Акробаты находились посреди чащи, на ружейный выстрел от границы леса. Эшине сошел с лошади. Рогомм тоже. Потом она сняла Венеру. Девочка, вдруг пробудившись от сладкого сна, протерла глаза, чтобы удостовериться, не во сне ли она видит это.

Внезапный крик заставил ее вздрогнуть. Эшине сорвал с дерева, под которым остановился, листок, согнул его особенным образом, приложил ко рту и три раза прокричал по-совиному. С минуту было тихо. Но скоро подобный же крик три раза ответил на этот сигнал. Через несколько секунд в чаще захрустели сухие листья, осторожно раздвинулись ветви и кто-то подошел к акробатам.

– Кто идет? – спросил Эшине шепотом.

– Друг.

Венере показалось, что она узнала этот голос. В тени обрисовалась фигура вчерашнего кривого.

– Кум, – сказал он, – все идет хорошо. Ночь мрачная. Сорока в гнезде. Пойдем!

– Пойдем! – повторил Эшине. – Стереги лошадей, – прибавил он, обращаясь к своей толстой подруге. – А ты, малютка, ступай за нами, или я поколочу тебя…

И Эшине взял Венеру за руку. Девочка задрожала. Эшине продолжал:

– С тобой гитара?

– Вот она, – отвечала бедная девочка.

Эшине потащил ее. Они вышла из леса и несколько минут шли по лугам, влажным от вечерней росы. Через десять минут кривой сказал:

– Стой!

Остановились. Темнота была не так глубока, как в лесу. По обе стороны шел забор в пять футов вышины. Сквозь этот забор светился слабый свет. Эшине наклонился к Венере и сказал:

– Останься здесь.

– Одна? – спросила дрожащая девочка.

– Да.

– Я боюсь…

– Стой на месте, – повторил Эшине грозно, – или я тебя

– Останусь… Останусь, – пролепетала Венера.

– Если кто-нибудь подойдет, если ты услышишь малейший шум, играй на гитаре и пой.

– Хорошо.

– И помни, малютка, что если ты не исполнишь в точности моих приказаний, я убью тебя без милосердия!

С этими грозными словами Эшине сильно сжал руку Венеры. Девочка оставалась неподвижна и не отвечала ничего: страх сковал ее.

– Скорее! – сказал кривой. – Давно пора.

– Я готов.

И оба подошли к забору. Несколько досок, без сомнения подпиленных заранее, немедленно отделились и открыли довольно широкое отверстие. Эшине с товарищем исчезли впотьмах, в чаще деревьев.

Прошло несколько секунд. Скоро до ушей Венеры долетели звуки совершенно различного рода. Один звук был едва слышен и походил на визжанье пилы, вгрызающейся в железо. Он раздавался от того места, куда отправились акробат и кривой. Другой звук доносился с большой дороги. Это был тяжелый топот лошади. Всадник напевал монотонную песню. Венера вспомнила приказания Эшине и то, чем угрожали ей, если бы она не исполнила их в точности. Дрожащими руками дотронулась она до расстроенных струн гитары и голосом, срывающимся от страха, начала петь старинную народную песню, трогательную и невинную мелодию – странный аккомпанемент ужасной драмы!

III. Убийство

При первых звуках песни визжание пилы прекратилось. Мало-помалу топот копыт становился все слабее и слабее и скоро совершенно затих вдали. Всадник проехал. Венера перестала петь. Глухое визжанье пилы возобновилось. Это продолжалось не долго. Через две минуты наступила тишина. Небо было мрачно. Большие черные тучи, пробиваемые время от времени лунными лучами, неслись по небу. С Венерой сделалось какое-то странное головокружение. В ушах ее раздавался шум, грудь тяжело поднималась. Чтобы успокоиться и преодолеть головокружение, все более и более овладевавшее ею, она упорно устремила взор на слабый свет, сиявший все на одном и том же месте между деревьями.

Вдруг этот свет погас. В то же время Венера услышала душераздирающий, ужасный, отчаянный крик! Холодный пот выступил на лбу девочки. Она выронила из рук гитару, которая разбилась с хриплым звуком, подобным хрипу умирающего. Венера хотела бежать, но ноги ее подгибались. Ей показалось, что земля вертится вокруг нее, и хотя девочка не имела ясного понятия о смерти, она решила, что умирает.

Шум быстрого бега вывел ее из этого состояния. Эшине и кривой перепрыгнули через забор, как два лютых зверя. Акробат схватил Венеру за руку и потащил, говоря задыхающимся голосом:

– Скорее!.. Скорее!..

Девочка не могла бежать: колени ее подогнулись и она упала. Эшине подавил в себе ругательство или угрозу, взял Венеру на руки и побежал к лесу.

– На лошадей!.. – закричал он глухим голосом, добежав до Рогомм,

Старуха посадила Венеру на лошадь, и в эту минуту девочка услыхала металлический звук, который издал мешок, полный монет. Лошади поскакали с фантастической быстротой. Такие сильные волнения в такое непродолжительное время были выше сил ребенка. Венера лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, акробаты находились уже в другом лесу, гораздо глуше вчерашнего. Был день. Лошади, изнуренные усталостью, лежали в высоком папоротнике, уже поблекшем от холодных осенних ветров. Рогомм развела огонь из сухих ветвей и жгла одежду, которая, как показалось Венере, была запачкана кровью. Эшине, сидевший поодаль под старым дубом, считал золотые монеты. Актеры переоделись так, что Венера с трудом узнала их. Они сменили свою обыкновенную одежду костюмами лангедокских крестьян. Венеру также одели крестьянской девочкой.

Когда наступил вечер, они бросили лошадей, которые не могли продолжать путь, и пешком дошли до ближайшей деревни. Там они остановились в трактире.

На другое утро Эшине вышел купить других лошадей. Рогомм и Венера остались ожидать его в низкой зале, окна которой выходили с одной стороны на двор, а с другой в сад. За садом виднелась поляна.

Отсутствие Эшине продолжалось необыкновенно долго. Венера заметила, что Рогомм начала терять терпение и даже выказывала беспокойство. Обе сидели у окна.

Вдруг Рогомм с ужасом вскрикнула. Это восклицание повторила и Венера. Они увидели Эшине, входившего во двор в сопровождении двух жандармов. Руки его были скованы за спиной железной цепью. Глаза смотрели дико, и ничто не могло сравниться с ужасом, какой внушало его лицо, покрытое смертельной бледностью. Зрелище это, впрочем, было непродолжительно. Рогомм, не теряя ни секунды, отворила окно в сад и, несмотря на свою толщину, поспешно выпрыгнула в него. Окно было не высоко от земли. Венера, которой Рогомм сделала повелительный знак, бросилась за ней!

Через несколько минут, под прикрытием живых заборов, которыми была покрыта вся страна, Рогомм и Венера добрались до поляны. Вечером они спрятались в лесу. С этих пор для них наступила странная и ужасная жизнь. Два месяца жили они без убежища, спали под открытым небом в самых уединенных местах, ели дикие плоды, а иногда черный хлеб, купленный у пастухов. В этот год зима была жестокая, даже в южной Франции. Рогомм чувствовала необходимость приблизиться к жилью и спрятаться в каком-нибудь городе. Сначала они шли по ночам, чтобы не привлекать внимания своей ветхой одеждой. Наконец, мало-помалу, покупая здесь соломенную шляпку, тут юбку, там платок, они успели одеться почти приличным образом и осмелились путешествовать днем.

Было семь часов утра, когда они дошли до Монпелье. Толпа покрывала улицы и площади и, казалось, была взволнована ожиданием какого-то важного происшествия. Эта толпа увлекла за собой Рогомм и Венеру, которые, сами не зная куда идут, очутились вдруг на большой площади. Там, под ослепительно блестящим небом, высились зловещие и черные профили двух виселиц. Очевидно, была назначена казнь. Рогомм и Венера хотели уйти, но массы зрителей, стекавшихся со всех сторон, принудили их остаться на месте.

Вдруг страшный шум поднялся в толпе, удерживавшей их в плену. Вой, проклятия раздавались безостановочно. В то же время волны народа быстро раздались. Появилась тележка в сопровождении конвоя. В этой тележке везли к эшафоту преступников, осужденных на смерть. Народ бросал в них грязь, камин, провожал их ругательствами. Венера хотела сначала отвернуться, но никак не могла. Непреодолимое любопытство принудило ее посмотреть на осужденных.

Она узнала их.

IV. Бродяжничество

Один из этих негодяев, которым оставалось жить несколько минут, был тот страшный кривой, которого Венера видела два раза. Другой… Другой был приятелем Рогомм, господином Венеры, акробатом Эшине.

Преступники вышли из роковой тележки у виселиц-близнецов. Покрытые смертельной бледностью и трепетавшие от ужаса, они едва держались на ногах. Палач со своим помощником овладели осужденными. Венера потупила голову и закрыла глаза. Новый шум в толпе заставил ее раскрыть их. Человеческое правосудие было удовлетворено… Повешенные качались на веревках. Агония искривила их лица, и от последних конвульсий трепетали их мышцы.

Эта ужасная сцена произвела страшное впечатление на юное воображение ребенка. Долго еще после этого Венера просыпалась по ночам, орошенная холодным потом, с душераздирающим криком, представляя себе эти бледные лица с искривленными губами, с расширившимися зрачками, которые, как ей казалось, были пристально устремлены на нее. Тогда Рогомм била девочку, чтобы заставить ее замолчать, и осыпала ее грубыми ругательствами. Венера сдерживала рыдания и тихо плакала.

Золотые монеты, плоды преступления, искупленного акробатом на виселице, остались в руках Рогомм. Это золото быстро приходило к концу. Рогомм их не берегла. Эта достойная женщина пила водку и другие крепкие напитки не только в течение целого дня, но и по ночам.

Рогомм и Венера направились из Монпелье к границам Италии. Рогомм купила Венере акробатический костюм, вышитый медными блестками, гитару и бубен. Девочка опять стала странствующей певицей и танцовщицей. Они медленно прошли всю южную Францию, живя довольно хорошо, благодаря деньгам, которые Венера зарабатывала своими танцами и песнями.

Теперь мы можем оставить без внимания целые семь лет, за которые с нашими действующими лицами не случилось ничего достойного упоминания. Они прошли Пьемонт, Неаполитанское королевство, Тоскану, Ломбардию, Тироль, Иллирию, повсюду ведя странствующую и жалкую жизнь, хотя и не терпели нужды.

Между тем Венера росла. Из ребенка она превратилась в красивую девушку. С удивлением, смешанным с удовольствием, замечала она, что взоры мужчин часто останавливались на ней, и в этих взорах она видела выражение еще ей неизвестное.

Теперь, читатель, то, что мы скажем вам, конечно, покажется странным, невероятным, но между тем это будет совершенная истина.

Венера, уличная певица, воспитанная презренной тварью, известной нам, не ведавшая ни правил, ни даже инстинктов нравственности, привыкшая с детства слышать беспрестанно неприличные слова и петь непристойные песни, эта девушка, говорим мы, сохранила совершенную чистоту сердца и воображения. Эротические образы, находившиеся постоянно у нее перед глазами, не имели для нее ни привлекательности, ни значения. Врожденная стыдливость окружала ее душу густым покровом и сохраняла ее от осквернения. Но так же, как и счастье ее юных лет, этот покров должен был разорваться.

Странствующая жизнь привела их зимой в Польшу. В то время Венере было уже восемнадцать лет. Четыре дня уже девушка со своей спутницей шли по глухим заснеженным лесам, в которых не встретили ни одной живой души. Положение их было ужасным и почти отчаянным. Обе страдали от холода и голода, так что им оставалось только выбирать из двух родов смерти, одинаково ужасных.

К концу пятого дня в ту минуту, когда, разбитые усталостью и отчаянием, они упали, может быть, затем, чтобы не подняться более, последние лучи заходящего солнца показали им в конце длинной прогалины в лесу величественную громаду замка. Вид этот возвратил им силы, и скоро они дошли до опущенного подъемного моста, который вел на двор, находившийся посреди нескольких флигелей, возле главного здания. Очевидно, путницы имели перед своими глазами одно из тех феодальных жилищ, в которых никогда не отказывают просящим приюта.

У моста стоял человек с бичом в руке, Венера подошла к нему и на ломаном польском языке, которому кое-как научилась по дороге, спросила его, указав на замок, позволят ли им в нем переночевать. Скажем мимоходом, что в своей странствующей жизни Венера приобрела изумительную способность учиться языкам различных стран, через которые она проходила. Даже Рогомм в короткое время научилась довольно сносно объясняться с окружающими.

Человек, к которому обратилась Венера, с любопытством осмотрел обеих женщин с ног до головы. Потом, указав на подъемный мост, он сделал им знак, выражающий: «Ступайте!»

Женщины прошли через мост на большой двор, где были встречены сначала насмешками толпы слуг в странных ливреях, обшитых бесчисленным множеством позументов и шнурков. Но когда эти люди рассмотрели обеих женщин, лицо Венеры произвело на них благоприятное впечатление. Насмешки тотчас прекратились. Один из слуг проводил путешественниц в кухню. Там их посадили перед большим огнем, над которым вертелось несколько вертелов с говядиной и дичью разного сорта.

Через несколько минут тот же слуга принес старухе и девушке есть и пить. Скоро голод Венеры был утолен, приятная теплота огня возвратила гибкость ее членам, оцепеневшим от холода и ослабевшим от усталости и голода. Она встала, взяла гитару и, сделав несколько аккордов, запела приятным и чистым голосом французскую песню, которая произвела на ее слушателей изумительный эффект, хотя они и не поняли ни одного слова. Когда Венера перестала петь, она схватила свой бубен, висевший у нее на поясе, и станцевала прелестный танец. Восторг слуг превзошел все ожидания. Восхищенные лакеи не знали, как выразить удовольствие, которое Венера доставила им своими талантами.

Без сомнения, слабые звуки гитары или бубна долетели до ушей владельца замка; а может быть, и услужливый слуга выставил перед ним в благоприятном свете искусство молодой девушки в пении и танцах.

V. Пан

Позже вечером дворецкий пришел за Венерой и повел ее к пану.

Пан – так слуги называли своего господина – хотел видеть и слышать молодую гостью. Рогомм хотела идти с Венерой, но ей велели остаться в кухне. Слуга повел Венеру по огромным комнатам, которые походили более на галереи и не имели других украшений, кроме оружия и охотничьих трофеев. Наконец они вошли в четырехугольную залу, стены и пол которой совершенно исчезали под черно-бурыми лисьими мехами, что производило странный, но довольно живописный эффект. Яркий огонь сверкал в высоком камине, на котором стоял серебряный кубок.

У этого камина сидел или скорее лежал в огромном кресле пан. Без всякого сомнения, ему уже было более шестидесяти лет, и Венере он показался скорее низкого, нежели высокого роста. Впрочем, он прекрасно сохранился и, казалось, несмотря на лета, был одарен крепостью и бодростью. Костюм его состоял из серого суконного кафтана и панталонов того же цвета, обшитых галунами, как и кафтан.

Никакими словами нельзя выразить то впечатление, которое произвело на Венеру лицо этого старика. Цвет лица его был красен как кирпич и казался еще темнее от ослепительной белизны усов и волос, остриженных под гребенку; длинный крючковатый нос походил на клюв хищной птицы; маленькие глаза, иссиня-зеленые, чрезвычайно смелые, зоркие и хитрые, дополняли эту физиономию, поистине не имевшую ничего привлекательного.

Пан курил коротенькую черную трубку, облокотившись локтем на дубовый резной столик, на котором стояла большая хрустальная ваза, наполненная вином с пряными кореньями, и рядом лежала пара пистолетов, оправленных в серебро.

Когда Венера вошла, старик устремил на нее холодный взгляд, похожий на кошачий. Смущенная девушка остановилась на пороге. Он сделал ей знак подойти.

– Молодая красавица, – спросил он ее по-польски, – из какой вы страны?

Венера сначала не поняла. Старик повторил вопрос.

– Я родилась во Франции, – отвечала тогда девушка.

Старик продолжал на плохом французском языке:

– Как вас зовут?

– Венерой.

– Сколько вам лет?

– Кажется, шестнадцать.

– Кажется, говорите вы?

– Да.

– Стало быть, вы не знаете точно?

– Нет.

– Как же это могло случиться?

– Я никогда не знала моих родителей, и потому мне не известно, сколько мне лет…

– Стало быть, женщина, с которой вы пришли, вам не мать?

– Нет!

– Почему же вы живете вместе?

– Потому что она меня воспитала, а теперь я достаю ей пропитание.

– Каким образом?

– Пою, танцую… И нам везде дают пищу и гостеприимство.

Наступила минута молчания. Потом старик продолжал:

– Спойте и станцуйте мне. Я так хочу.

Венера тотчас повиновалась. Она начала петь, аккомпанируя себе на гитаре, потом схватила бубен и со странной энергией протанцевала очень живой танец, которому выучилась на границах Бискайи. Пока она танцевала и пела, старик не спускал с нее глаз. Даже когда Венера не смотрела на него, ей чудился блеск его бледных зрачков. Окончив танец, она поклонилась старику.

– Хорошо, – сказал он лаконично, – я доволен.

Потом он ударил по столу пистолетом. Явился дворецкий.

– Что прикажете? – спросил он.

– Уведи эту девушку, – отвечал пан, – дай ей постель и той женщине, которая с нею; пусть они не уходят из замка. Ступай…

Дворецкий почтительно поклонился, взял Венеру за руку и отвел ее в кухню.

Рогомм ожидала Венеру с величайшим нетерпением и принялась расспрашивать ее.

VI. Кошелек

Когда Венера рассказала ей все, от странного взгляда пана до приказания, отданного им, не отпускать их без его ведома, девушка увидела, как глаза мегеры заблистали адской радостью, причину которой она поняла только впоследствии.

– Ах, как ты счастлива, малютка! – вскричала Рогомм.

– Счастлива? – повторила Венера. – Почему?

Старуха пожала плечами с презрительным видом.

– Почему? – повторила Венера.

Рогомм повернулась к ней спиной, и зловещая улыбка заиграла на ее толстых губах.

Дворецкий отвел обеих женщин в просторную комнату, где стояла широкая кровать, на которой могло поместиться человек восемь. Им дали свечку, потом принесли ужин и вина, которого спросила Рогомм, без сомнения, затем, чтобы удостовериться в начинающейся милости для Венеры.

Скоро они улеглись, и Венера, изнуренная усталостью, почти тотчас же заснула.

На другой день дворецкий опять пришел за Венерой, но на этот раз велел идти и Рогомм. Обе прошли по тем же галереям, вошли в ту же залу и нашли старика на том же месте и в той же позе, как вчера.

Когда они вошли, старик встал; Рогомм низко поклонилась ему. Он сделал ей знак отойти с ним в амбразуру окна. Там они принялись разговаривать шепотом. Разговор их был продолжителен, тем более что оба собеседника с трудом объяснялись на одном и том же языке. Часто они взглядывали на Венеру, а порой даже указывали на нее. Девушка поняла, что речь шла о ней. Она оставалась возле камина.

Когда таинственный разговор кончился, старик растворил небольшой шкаф, сделанный в стене, вынул оттуда стопку золотых монет, положил их в кошелек и бросил его Рогомм. Старуха подхватила кошелек на лету, спрятала его в карман, отвесила старику низкий поклон, подошла к Венере и поцеловала ее в лоб с притворной нежностью, которая причинила девушке невыразимый страх.

– Мы уходим? – спросила Венера.

– Да… – отвечала Рогомм, – то есть ухожу я одна…

– И я с вами!

– Нет…

– Как нет?.. – вскричала Венера.

– Ты останешься… Но не надолго… Я вернусь за тобой через несколько дней… А пока будь умницей, то есть не отказывай ни в чем этому достойному господину… Он желает тебе добра и… О! Много, много добра…

– Значит, вы бросаете меня одну? – прошептала Венера с испугом.

– Нет, этот господин примет в тебе участие…

– Нет, нет… – перебила Венера с отчаяньем в голосе, – я не хочу здесь оставаться!

– А я говорю, – возразила Рогомм с дьявольским хладнокровием, – что ты должна остаться непременно, а то нас обеих повесят, как твоего отца, Эшине!..

И гнусная мегера, воспользовавшись остолбенением Венеры, быстро пошла к двери и исчезла. Несколько минут девушка оставалась неподвижной, напрасно стараясь объяснить себе, что с ней случилось. Мало-помалу каким-то смутным инстинктом она поняла опасность своего положения. Она хотела броситься к двери, но старик как будто предвидел это. Он схватил Венеру за руку, и несмотря на все свои усилия, она никак не могла вырваться от него.

– Пустите меня!.. Я хочу уйти!.. – вскричала Венера, топнув ногой почти с детским гневом.

– А я хочу, чтобы вы остались! – возразил старик, сжимая ее руку с неимоверной силой.

– Вы мне не господин!.. Я вас не послушаюсь…

– Ошибаетесь, милое дитя!..

– Как? Разве вы господин… Мне? По какому праву?

– Я купил вас…

– Купили!.. – повторила Венера с изумлением, отвращением и ужасом.

– Вы это знаете так же хорошо, как и я, потому что только что видели, как я платил золотом…

Лишь тогда Венера поняла, какой гнусный торг заключила Рогомм, и зарыдала горькими слезами.

И все-таки она еще слишком была далека от того, чтобы предвидеть в эту минуту все несчастья, которые должны были обрушиться на нее.

VII. Подслащенное винцо

– Я не люблю слез, – сухо сказал старик, – ступайте, я увижусь с вами после, когда вы станете благоразумнее.

Он ударил по столу прикладом пистолета. Тотчас вошел дворецкий.

– Уведи эту девушку, – сказал старик.

Доверенный слуга отвел ее в большую комнату, обтянутую темно-красным, будто кровавым, штофом. Всю мебель этой комнаты составляли кровать, стол, кресло и зеркало. В камине горел огонь. Дворецкий оставил Венеру одну; но когда он вышел, девушке показалось, что он запер за собой дверь на ключ. Она побежала к двери и убедилась в этом. Итак, она была пленницей! Девушка упала в кресло. Рыдания ее усилились, перейдя в припадок. Когда этот пароксизм несколько уменьшился, Венера начала обдумывать свое положение. Она сказала себе, что плен ее не может быть продолжителен, что, наконец, невозможно, чтобы женщина, которая заботилась о ней с детства, продала ее навсегда за несколько золотых монет. Она убедила себя, что Рогомм скоро придет за ней, и рассудила, что во всяком случае для нее выгоднее казаться покорной и воспользоваться первым представившимся случаем, чтобы убежать. А этот случай, по ее мнению, должен был представиться рано или поздно.

Эти мысли привели Венеру в спокойное расположение, тут дверь ее комнаты вдруг отворилась. Лакей, в сопровождении дворецкого, принес ей обед. Она села за стол и попробовала несколько блюд; но все они были так сильно приправлены пряными кореньями, что их едкий вкус щипал ей горло. Тогда она налила из хрустального графина неполную рюмку вина топазового цвета и выпила, чтобы утолить жажду.

После первого глотка она почувствовала странное ощущение: какое-то тяжелое и непреодолимое оцепенение, могущественнее самого сильного сна, постепенно начало овладевать ее телом и умом. Она легла и заснула, или скорее лишилась чувств.

По всей вероятности – и мы со своей стороны в этом не сомневаемся – в вине, принесенном ей, было какое-то наркотическое средство.

Ночью странный шум вывел Венеру из оцепенения. Она раскрыла глаза. Было темно. Она вскочила и хотела спрыгнуть с постели. Вдруг кто-то схватил ее за руку. Она хотела закричать, но голос ее замер. Притом, кто услышал бы ее крик? Кто заступился бы за бедную брошенную девушку в этом замке, где жили только презренные рабы и неутолимый деспот?..

Венеру могло спасти только одно чудо. Девушка сделала последнее усилие, в котором жизнь, готовая оставить ее, сосредоточилась вся! Слабая рука ее, поднятая к небу с мольбою о защите, вдруг наткнулась впотьмах на тяжелые складки длинного штофного занавеса. Венера машинально ухватилась за него, приподнялась и почувствовала, что висит в пустом пространстве.

Вдруг она услыхала падение какого-то тяжелого тела, потом сдавленное ругательство… Глухой стон… Хрипение… Потом все смолкло!

Упав на ковер, Венера не ушиблась. Только страшное волнение и ужас отняли у нее ясность мыслей.

Мало-помалу она опомнилась и тогда только могла отдать себе отчет в том, что случилось. Она лежала на полу. Глубокое безмолвие и полная темнота царили вокруг нее. Только в угасающем камине горели еще уголья. Она ощупью добралась до камина, раздула угли и зажгла лампу. Через несколько секунд комната была освещена.

С трепетом, но и решимостью подошла Венера к алькову. Ужасное, неожиданное зрелище представилось ее взору. Судорожное и отчаянное усилие, которому она была обязана своим освобождением, вырвало железное кольцо, которым был прикреплен к потолку балдахин кровати. Кольцо лежало на голове старика, седые волосы которого были окровавлены. Кровь, просачиваясь сквозь широкую и глубокую рану, текла на щеки и орошала густые длинные усы.

Венера в страхе отступила.

VIII. Побег

Умер ли старик? Венера этого не знала. Но умер он или был только без чувств, положение девушки было одинаково ужасно. В первом случае ее непременно обвинят в убийстве, и тогда она окончит свою жизнь подобно несчастному акробату, как предсказывала Рогомм. Во втором – ей предстояло спасаться от бешеной ярости и мести старика. Ей оставалось только одно: побег.

Но как бежать? Найдет ли она дорогу в лабиринте коридоров и комнат, через которые проходила до этой роковой комнаты? Притом она помнила, что замок защищается подъемным мостом, который поднимали каждый вечер, Дожидаться дня? Но слуги считали ее пленницей и потому, наверно, не выпустят ее без приказания своего господина. Что же будет с нею, когда они узнают о происшествии, случившемся ночью? Венера видела опасность повсюду. Мысли ее мутились. Она думала, что сходит с ума, и смотрела на потерю своего рассудка как на единственное оставшееся ей счастье.

Машинально подошла она к окну и растворила его, чтобы освежить свою пылающую голову холодным ночным воздухом. Луна не сияла; но небо было чисто и блестяще, как часто бывает на севере зимой. Скоро утомленные глаза девушки привыкли к темноте. Она приметила, что окно возвышалось надо рвом, находившимся под ним, не более чем футов на двадцать. В то же время Венера вспомнила, что в этом рве не было воды. Ей тотчас пришло в голову, что таким образом она сумеет убежать из этого проклятого дома. Она решилась испытать это крайнее средство. Венера осмотрела комнату, и ей пришло в голову, что шелковые занавески, упавшие на кровать, могут заменить веревки. Но эти занавески были окровавлены: чтобы взять их и разорвать, надо было запачкать руки этой кровью; надо было приподнять отвратительный труп, один вид которого наполнял Венеру непреодолимым ужасом. Долго чувство отвращения мешало ей исполнить это. Несколько раз она хотела даже отказаться от этого и решилась было предоставить себя воле случая.

Между тем время уходило. Венере уже казалось, что небо начало бледнеть, уже ей слышался в замке легкий шум. Венера говорила себе, что некоторые слуги, вероятно, должны были вставать очень рано. Тогда она снова возвращалась к своим планам и отказывалась от них через минуту. Наконец, между страхом остаться в этой ужасной комнате и отвращением приблизиться к окровавленной постели, на которой лежал труп, она решилась выбрать последнее. Она подошла к кровати, приподняла трепещущей рукой безжизненное тело старика и высвободила из-под него занавески. Самое страшное было сделано. Венера не остановилась на этом. Зубами и ногтями разорвала она занавески на четыре части, связала их так крепко, как позволяли ее истощенные силы, и сделала нечто вроде веревки футов в тридцать длины. Потом, наскоро одевшись, она дотащила до окна стол и привязала один конец занавески к его ножкам. Затем Венера надела на себя бубен и гитару, поручила свою душу Богу, ухватилась обеими руками за занавеску и вылезла осторожно из окна. Ни жива ни мертва опустилась она на землю, но благополучно, без малейшего ушиба. Через несколько секунд она выбралась из рва в чистое поле и побежала со всех ног, сама не зная куда. Впрочем, Венера была уверена, что удаляется от проклятого замка.

IX. Ворожея

Когда рассвело, Венера, истощенная усталостью, упала возле сосны. Она осмотрелась и узнала дорогу, по которой шла с Рогомм несколько дней назад. Но тогда у них были деньги, провизия, наконец, их было двое, а теперь она была одна, без денег, в запачканном и разодранном платье. Кроме того, она забыла в проклятой комнате свою шляпку и на голове у нее не было ничего. Положение девушки было ужасно. Она видела это без малейшей обманчивой мечты и горько заплакала. Слезы принесли ей облегчение; ей показалось, что она может продолжать дорогу, и она вновь пустилась в путь.

Венера шла до вечера. При наступлении ночи силы оставили ее совершенно, и она упала на землю и лишилась чувств. Несколько часов оставалась она в этом положении. Прикосновение чьих-то грубых рук вывело ее из обморока. Она раскрыла глаза и увидела, что окружена толпой мужчин, из которых многие были в ливреях пана. Все яростно кричали.

Венера была в плену. Не обращая внимания на ее слабость, которая делала невозможными всякие попытки к побегу, ей связали руки и ноги и бросили на телегу, которая тотчас же быстро покатилась. Лежа на соломе, при страшной тряске тяжелой телега, Венера впала в глубокое оцепенение, прекратившееся только у ворот тюрьмы ближайшего города. Была ночь. Девушке развязали руки и ноги и отвели ее в темную и вонючую тюрьму.

На другое утро тюремщик принес ей кусок черного хлеба и кружку воды и вышел, не говоря ни слова. Днем тюремщик возвратился.

– Ступайте за мной, – сказал он.

– Куда вы меня ведете? – спросила Венера.

– В общую тюрьму.

Тюремщик повел ее по темным и грязным коридорам и вскоре отворил низкую дверь, окованную железом, Как только дверь эта повернулась на скрипучих петлях, послышались ругательства, проклятия, хохот, рыдания. Этот зловещий шум испугал Венеру, которая спрашивала себя, в какой ад привели ее?

– Проходите, – сказал тюремщик.

Венера вошла. Дверь затворилась за ней. Несчастная девушка очутилась в довольно обширной низкой зале со сводами. Вокруг шли деревянные скамейки, почерневшие от времени; но кроме этих скамеек, не было никакой другой мебели. Восемь или десять женщин находились в зале: одни сидели, другие стояли, третья расхаживали большими шагами. Почти все эти женщины представляли собой отвратительные типы порока и преступления, в самом гнусном их безобразии.

В ту минуту, когда вошла Венера, все умолкло. Заключенные начали рассматривать ее с неприязненным любопытством. Ее молодость и красота заставляли их ненавидеть ее.

– Что она сделала?.. – спрашивали некоторые. – Воровка она, что ли?

– Я знаю, – отвечала одна женщина, приведенная в тюрьму в это утро. – Эта негодяйка перерезала горло одному старому господину, в которого она была влюблена… Мне сказал это тюремщик… Он мне приятель…

– Ее повесят… Повесят!.. – закричали две или три мегеры. – На виселицу красавицу!..

И все, или почти все, повторили с ужасным единодушием:

– На виселицу ее!.. На виселицу!..

– Ах, – сказала одна горбунья, которая убила бедную старуху, чтобы отнять у нее несколько жалких серебряных монет. – Еще не далее как вчера эта красавица стала бы смотреть на нас с высоты своего величия… потому что она молода и нравится мужчинам; она считает, что ей все позволено…

– Она презирала бы нас! – подхватила другая.

– Наплевала бы на нас! – прибавила третья.

– А все-таки сегодня она с нами! – пробормотала горбунья.

– И ее будут судить!

– И приговорят к смерти!

– И повесят!

И заключенные опять закричали со свирепой яростью:

– На виселицу!.. На виселицу красавицу!..

Несчастная девушка, испуганная этим неожиданным нападением, обезумела от страха. Дрожа, вне себя, она хотела спрятаться в темный угол залы, куда почти не проникал свет.

Но едва она сделала несколько шагов в этой темноте, как пронзительно вскрикнула. Она почувствовала, что чья-то рука схватила и сильно сжала ее руку. Ноги Венеры подогнулись, голова ее закружилась, и она думала, что падает в обморок.

Однако этого не случилось. Женщина, до сих пор сидевшая на скамейке в самой темной части нижней залы, медленно встала и привела Венеру к свету, выходившему из узкого окна с железной решеткой. Там она устремила на девушку пристальный и пронзительный взгляд.

Венера, в свою очередь, подняла глаза на нее. Это была женщина очень высокого роста и необыкновенной худобы. Может быть, некогда и она была хороша, но теперь лицо ее походило на истертый пергамент, а профиль напоминал хищную птицу. Красный платок на голове имел форму тюрбана. Черное, очень широкое платье вместо пояса было подвязано веревкой.

Заключенные замолчали, но не надолго.

– Посмотрите! – вскричала одна. – Ворожея-то рассматривает висельницу.

– Пусть Молох поворожит ей!

– Да!.. Да! – отвечало несколько голосов. – Пусть поворожит!..

Венера дрожала всем телом.

– Молох, – начала горбунья, – скажи ей, через сколько дней она будет качаться на веревке, высунув язык…

– А она даст тебе за труды кусочек своей веревки… Это принесет тебе счастье…

– Пока еще тебе дадут целую и совсем новую веревку…

– Веревку Молох! – возразила горбунья. – Что это вы?

– А то как же?

– Веревку? Вы хотите сказать, костер! Ворожей не вешают, а жгут!

– Правда!.. Правда!

– На костер Молох!.. На виселицу красавицу! – подхватили заключенные хором.

Высокая и худощавая женщина, которую называли Молох и ворожеей, сделала два шага вперед, нахмурила брови, взглянула с угрожающим видом на окружавших ее женщин и протянула руку. Колдовство внушало в ту эпоху такой сильный ужас, что все заключенные, опасаясь какой-нибудь порчи, отступили и замолчали. Молох хотела заговорить, но в это время четыре тюремщика вошли в залу. Настал час разводить заключенных по камерам, где они ночевали вместе по двое и по трое.

До этого дня Молох была одна. Венере, как прибывшей последней, было назначено разделять ее камеру. Мысль остаться одной, в глубокой темноте, с этим ужасным существом показалась молодой девушке во сто раз хуже смерти. Она просила, чтобы ее отвели в любую темницу, плакала, умоляла, но все было напрасно. Ей отвечали грубо и с насмешливым хохотом заперли вместе с ворожеей.

X. Побег

Глубокая темнота царствовала в тюрьме, в которую заперли ворожею и Венеру. Молодая девушка, трепеща от ужаса, как будто бы находилась в клетке с каким-нибудь лютым зверем, прижалась в угол.

Прошел час. В тюрьме не было слышно ничего, кроме биения сердца Венеры и отрывистого дыхания Молох. Вдруг Венера вздрогнула. Бледный свет, блеск которого увеличивался с каждой секундой, засиял из угла, противоположного тому, в котором приютилась Венера. Скоро вся камера ярко осветилась, Венера от удивления не могла выговорить ни слова. Чему, в самом деле, приписать то, что она видела, если не волшебной силе ворожеи и ее адским заклинаниям? Однако Молох просто-напросто зажгла небольшую медную лампу, добыв огня из какого-то неизвестного вещества. Потом она поставила эту лампу на сырой камень, выдавшийся из стены.

Взглянув на бледную Венеру, Молох увидела, как она испугана. Сострадание, видимо, овладело ее сердцем, потому что она сказала:

– Разве вы боитесь меня?

– О! Да… – пролепетала Венера. – Очень боюсь.

– Отчего?

– Сама не знаю. Но эти женщины говорили… Сейчас… – Венера остановилась.

Молох окончила:

– Эти женщины называют меня ворожеей; и это вас пугает?

– Признаюсь…

– Ну! Не бойтесь же ничего… Ворожея я или нет, но я не желаю вам никакого зла и, может быть, еще смогу сделать вам много добра.

Венера взглянула на Молох с удивлением.

– Какое добро можете вы сделать мне? – спросила она. – В том положении, в каком я нахожусь, мне нельзя ждать помощи ни от кого… И не на что надеяться…

– Откуда знать?

Венера не отвечала. Молох продолжала:

– Доверьтесь мне.

– Как я могу доверять незнакомой женщине… которую встречаю в таком месте…

– Вы хотите сказать – в тюрьме?

– Да.

– Но ведь и вы сами здесь?

– Это правда.

– Во всяком случае, чем вы рискуете?

– Это опять-таки правда…

– Кстати, мне легко доказать вам, что я имею право на ваше доверие…

– Каким образом?

– Дайте мне вашу руку.

– Зачем?

– Затем, чтобы, говоря о прошлом, показать вам, что ни настоящее, ни будущее не имеют для меня тайн.

Венера колебалась, однако после минутного размышления протянула старухе свою руку. Молох схватила эту белую исхудавшую руку и долго-долго смотрела на линии, начертанные на ней.

– Вы уже много страдали, – сказала она наконец. – Я это вижу.

– Много! – прошептала Венера.

– Звезда, под которой вы явились на свет, несчастна. В час вашего рождения была пролита кровь…

Венера сделала движение ужаса.

– Разве вы этого не знали? – спросила старуха.

– Нет.

– Я вижу в вашей жизни много пролитой крови.

Бледность Венеры увеличилась. Молох продолжала:

– В детстве вы были невольной и невинной сообщницей убийства. Вызовите самые отдаленные ваши воспоминания… Правда ли это?

– Правда, – пролепетала Венера.

– С тех пор в одну гибельную ночь рука ваша пролила потоки крови, но это было справедливостью, а не преступлением… Правда ли это опять? Вы убили, но вы не виновны в этом убийстве?

– Вы это видите? – вскричала Венера.

– Для меня это так же ясно, как солнечные лучи.

– Но если так, то меня, верно, оправдают? Не правда ли? Не правда?

– Нет.

– Стало быть, я буду осуждена?

– Вы уже осуждены.

– Осуждена! – повторила Венера.

– Да, и приговорены к смерти.

– О! Боже мой!

Венера с отчаянием начала ломать руки и судорожно рыдать.

– Стало быть, я погибла? – продолжала она.

– Нет.

– Кто же спасет меня?

– Я.

После того, что сказала ей старуха, Венера не имела права сомневаться в справедливости ее слов. Она несколько успокоилась, но все еще была в ужасе от страшных слов старухи. Та поняла волнение девушки.

– Спите, – сказала она только, – и постарайтесь собраться с силами, потому что скоро они вам понадобятся…

Молох погасила лампу, и во всю ночь темнота и безмолвие царствовали в тюрьме.

На другой день, как обычно, Молох и Венеру отвели в общую залу. Как и накануне, они обе были осыпаны грубыми насмешками и гнусными шутками других заключенных. Только за несколько секунд до той минуты, в которую тюремщики должны были прийти и развести заключенных по их тюрьмам, Молох шепнула Венере:

– Сейчас же, как только я произнесу эти слова: «Ночь, которая начинается, будет длинна…» и так далее – закройте носовым платком свое лицо и не дышите, даже рискуя задохнуться.

– Я сделаю так, как вы хотите.

– Хорошо.

Тюремщики вошли, взяли заключенных и повели их в камеры. Дойдя до конца подземной галереи и в ту минуту, когда тюремщик уже вкладывал ключ в замок, Молох ясно произнесла:

– Ночь, которая начинается, будет длинна.

В то же время она поднесла к лицу тюремщика ящичек, из которого выходил чрезвычайно тонкий и сильный запах. Венера тотчас закрыла носовым платком ноздри и рот и старалась не дышать.

Тюремщик глубоко вздохнул, протянул руки, зашатался, как пьяный, и упал. Молох наклонилась к нему, сняла с пояса связку ключей, потом схватила Венеру за руку и шепнула ей:

– Пойдемте!.. Пойдемте!..

Венера машинально повиновалась. Через несколько шагов старуха прибавила:

– Теперь вы можете отнять ваш платок и дышать… Опасности более нет.

– Ах! – прошептала Венера. – Вы меня обманули!..

– В чем?

– Вы мне клялись, что преступления не будет!.. А человек этот умер!

– Нет.

Венера обернулась и взглянула на тело, распростертое на земле.

– Однако… – начала она.

– Он не умер, – перебила старуха, – и даже не болен. Он только лишился чувств, вот и все. Но молчите и идите. Идите скорее…

XI. Спасение

Вместе пробежали они коридоры, в которых Венера заблудилась бы раз сто, но старуха, по-видимому, превосходно знала все повороты. Очевидно, тюрьма была ей хорошо знакома. Венера не могла не обратить на это внимания. По пути они не встретили никого и добежали таким образом до небольшой двери, окованной железом, как все двери этого печального обиталища. Молох перепробовала несколько ключей из связки и насилу нашла нужный. Дверь растворилась. Ночной воздух, свежий и чистый, пахнул Венере в лицо и произвел на нее необыкновенно приятное воздействие.

– Мы свободны? – спросила она.

– Нет еще, – отвечала старуха, – но скоро…

В эту минуту беглянки находились на небольшом дворе, окруженном очень высокой стеной. В стене видна была калитка, выходившая на улицу, но растворить эту калитку старухе было гораздо труднее, чем она предполагала. Замок был заржавлен. Ключ скрипел, но не отпирал. Прошло несколько минут в бесполезных усилиях, и эти минуты, невыразимо ужасные для Венеры, показались ей веком. Она видела себя снова пленницей, отведенной в тюрьму, а потом на казнь. Что она выстрадала, мы не сумеем сказать. Наконец дверь отворилась. С другой стороны была улица, а значит, свобода. Молох схватила за руку Венеру и потащила ее, говоря:

– Я вас предупредила, что вам понадобятся все ваши силы. Вооружитесь же мужеством, потому что здесь мы еще не в безопасности. Мы должны идти целую ночь…

– Не бойтесь, – возразила Венера. – Я найду в себе мужество и силу, я вам обещаю.

Молох молча отправилась в путь, избегая многолюдных улиц, по лабиринту переулков, составлявших вокруг мрачного здания тюрьмы запутанную сеть. Мало-помалу дома становились реже и наконец совсем исчезли.

Хотя беглянки уже вышли из города, Молох не замедляла своих шагов. Они вышли на проселочную дорогу, узкую и извилистую, на которой трудно было бы не заблудиться даже днем; но она все шла прямо, с твердостью и уверенностью. Несчастная Венера, напротив, спотыкалась каждую минуту. Она упала бы раз сто, если бы Молох не поддержала ее с непонятной силой.

Наконец часа через два Венера почувствовала, что силы совершенно оставили ее. Оцепеневшие ноги не только не могли идти далее, но даже отказывались поддерживать ее. Она упала на колени, пролепетав:

– Простите меня… Я не могу идти…

Молох остановилась и спросила:

– Вы выбились из сил?

– До такой степени, что умираю…

– Вы считаете себя не способной к последнему усилию?

– Увы! Да… Но умоляю вас, не беспокойтесь о том, что будет со мной… Бегите… Оставьте меня… Я все-таки останусь признательна вам до последней минуты моей жизни за то, что вы сделали для меня.

– Вас бросить! Нет…

– Это необходимо.

– Я окончу то, что начала!

– Повторяю вам, что я не могу более идти…

– Вам это кажется, но я найду средство доказать обратное.

Венера отвечала только стоном. Она почти лишилась чувств.

Молох отнесла или, лучше сказать, дотащила свою спутницу до холмика, покрытого травой, и усадила ее.

– О! Если бы я могла напиться! – прошептала Венера.

– Я знаю ручеек по пути за пол-лье отсюда.

– Пол-лье!.. Да я умру прежде, чем дойду до него!

– Может быть… Но послушайте… Я сделаю для вас то, что вряд ли сделала бы для моей родной дочери.

Молох вынула из кармана небольшую скляночку из блестящего металла, на которой тотчас же мелькнул бледный луч луны, затерявшейся между тучами.

– Послушайте, – повторила старуха, – каждая капля того, что я вам дам, составляет несколько недель моей жизни… Может быть, несколько месяцев… Даже, может быть, лет…

– Что же это такое?

– И жизнь и смерть…

Молох поднесла склянку к губам Венеры к продолжала:

– Выпейте несколько капель, слышите… Две-три, не более… Две-три капли… Это сила, это жизнь. Целый глоток – смерть… Смерть скоропостижная… Так будьте осторожны…

Венера с трепетом исполнила приказание старухи. Едва она проглотила две капли странной жидкости, с ней тотчас произошло нечто необыкновенное. Ей показалось, будто кровь горячее потекла в ее жилах. Какое-то неописуемое блаженство охватило все существо ее. Усталость и страдания исчезли, словно по волшебству. Она встала, вскричав:

– Вы правы, пойдемте… Благодаря этому чудному напитку я теперь чувствую себя сильнее.

– Я вам говорила, – прошептала Молох, спрятав драгоценную склянку, – говорила, что в этих каплях заключается жизнь!

Беглянки опять стремительно побежали. Скоро они достигли ручейка, о котором говорила Молох.

– Если вам еще хочется пить, – сказала старуха, – напейтесь…

Но Венере уже не хотелось пить. Ока все еще наслаждалась неизъяснимым блаженством, которое погрузило ее в какое-то приятное оцепенение, В ту минуту, когда Молох остановилась, звезды уже бледнели на горизонте. На востоке от темного неба начала отделяться полоса бледного света. Приближался рассвет. Обе женщины шли всю ночь. Они находились в эту минуту на вершине скалистой горы, невысокой и покрытой лесом. На вершине этой горы высилась груда огромных скал, покрытых плющом, мхом и разными ползучими растениями. Молох подошла к одной из скал, раздвинула ветви, сняла несколько камней и открыла узкое и низкое отверстие, в которое не сложно было пройти человеку среднего роста.

– Ступайте за мной, – сказала старуха.

Девушка, все еще поддерживаемая волшебным напитком, не колеблясь последовала за ней. В подземелье было темно, но Венера чувствовала, что ноги ее ступают по мягкому мху. Через секунду Молох зажгла факел точно таким же образом, как зажигала лампу в тюрьме. Тогда Венера смогла осмотреться. Она находилась в высоком гроте с блестящими сталактитовыми стенами. В глубине виднелась постель из мха и сухих листьев. Эта постель и несколько сельских скамеек составляли всю мебель в гроте.

– Вы у меня в доме, – сказала Молох, – и я могу поручиться, что здесь нас никто искать не будет.

– В вашем доме? – повторила Венера.

– Да.

– Как? Разве вы живете здесь?

– Часто.

XII. Грот

– Да, – продолжала старуха. – Часто… Почти всегда! Здесь веду я жалкую жизнь, если не странствую или не сижу в тюрьме…

– В тюрьме! – повторила Венера. – Зачем же в тюрьме?

– Затем, что на пропитание я могу зарабатывать только на стыке двух таинственных наук, которые называются ворожбой и магией… Я рассказываю прошлое, предсказываю будущее; но губы мои не умеют произносить ложь… Когда меня спрашивают, я отвечаю истину… А правда, как вы знаете, часто обманывает надежды, оскорбляет тщеславие… На меня порой сердятся и бросают в тюрьму…

– Зачем же вы продолжаете это жалкое ремесло?..

– Но теперь я решилась на одно предприятие, которому и вы не чужды, Видите ли, мое намерение состоит в том, чтобы немедленно оставить здешний край и взять вас с собою.

– Вы хотите взять меня с собой? – спросила Венера с удивлением.

– Да, если только вы не откажетесь… А сказать по правде, я не вижу, как вы можете отказаться, находясь в таком положении.

– Куда же вы намерены отправиться?

– В такую страну и в такой город, где мы легко найдем средства к жизни.

– Куда же это?

– Во Францию, в Париж.

– В Париж? – повторила Венера. – Что же мы будем делать там? – прибавила она.

– То же, что я делала и здесь – мы будем ворожить… Вы назоветесь моей дочерью. Я научу вас читать, как в открытой книге, в линиях руки. Вы молоды и хороши; вы заработаете много, много золота… И мы будем счастливы!..

Произнося эти последние слова, старуха оживилась, и мрачный огонь алчности засверкал в ее глазах.

– Но, – возразила Венера, попробовав последнее возражение, – вы сами мне говорили, что здесь вы умирали почти с голода, несмотря на ваши знания…

– Здесь, это правда, но в Париже будет не то. Париж – это город, где чудесное нравится более всего, где тайны, открываемые моим искусством, дорого ценятся…

Венера не совсем была в этом уверена, но у нее не было других средств к жизни, и она вынуждена была принять предложение старухи.

– Я пойду с вами, – сказала она.

– Хорошо, – отвечала Молох, – я была в этом уверена…

– Когда же мы отправимся?

– Через неделю.

– Не раньше?

– Невозможно.

– Почему так поздно?

– Потому что этого требует благоразумие. Подумайте, что теперь уже обнаружили наш побег… Мой не важен, но ваш!.. Родные того, кого вы убили, потребуют вашей смерти, считая ее справедливым мщением, а они – люди могущественные… Вся полиция на ногах… Если мы пустимся в путь теперь, нас легко опознают и тотчас же поймают.

Венера поняла, как основательно было это рассуждение, и не настаивала.

– Как вас зовут? – спросила старуха.

– Венера.

– Ну, Венера, отдохните, пока я схожу за провизией в соседнюю мызу, жители которой меня знают и не изменят мне. Впрочем, я ненадолго.

Начинало рассветать. Слабый свет, проникнув в отверстие грота, заставил побледнеть факел, зажженный старухой. Молох погасила факел и вышла. Венера бросилась на постель из сухих листьев, и через несколько секунд глубокий сон овладел ею. Она спала несколько часов. Когда она раскрыла глаза, солнечный луч светлой полосой проникал в грот. Было около полудня. Молох, сидя в углу, поджидала пробуждения девушки.

– Вы голодны? – спросила она.

– Кажется, да, – ответила Венера.

– Ну вот вам хлеб и плоды… Больше я ничего не могла достать.

Мы пропустим неделю, которую Молох и Венера прожили в гроте. В эту неделю не случилось ничего, достойного быть упомянутым в этом рассказе. Венера привыкла называть старуху «матушкой». Молох научила ее, как обещала, читать будущее по линиям руки. Венера имела сильную наклонность к сокровенным наукам. Уроки были ей чрезвычайно интересны. Эта неделя прошла скоро.

Однажды Молох объявила, что они отправляются в путь в этот же вечер, как только стемнеет. Она вынула из принесенного ей узла мавританский костюм, украшенный медными позолоченными цехинами, небольшой кинжал и бубен. Она велела Венере надеть этот костюм и потом вымазала ей лицо настоем из каких-то трав, собранных на горе и настаивавшихся два дня. Настой придал лицу Венеры вместо необычной бледности смуглый цвет, похожий на цвет лица цыганок, родившихся под знойным испанским небом.

– Теперь вы совершенно изменились, – сказала старуха. – Даже если бы вас поймали, вас не узнают.

Молох несколько изменила также и свой костюм. Она достала из-под камня кошелек с деньгами и положила его в карман. Потом завязала в узел остатки хлеба и плодов, составлявших целую неделю всю их пищу, и прицепила этот узел к сучковатой палке. Окончив эти приготовления, Молох подождала, пока стемнеет, и сказала Венере:

– Теперь отправимся в путь.

Они вышли из грота, служившего им убежищем. Венера заткнула кинжал за пояс, а бубен несла в руках.

После довольно продолжительного путешествия обе женщины достигли границ Франции, не подвергнувшись никаким опасностям. Их везде свободно пропускали, им указывали путь. Давно уже были истрачены деньги, составлявшие единственный ресурс путешественниц. Венера иногда занималась своим прежним ремеслом, пела в деревнях, аккомпанируя себе бубном. Немногие деньги, добываемые ею, позволяли ей и ее спутнице не умирать с голода.

XIII. Гостиница «Армейская свинья»

Однажды вечером, за шестьдесят лье от Парижа, Венера и Молох пришли в деревню и остановились перед гостиницей довольно жалкой наружности. Над дверью качалась вывеска, расписанная, вероятно, каким-нибудь странствующим художником. На этой вывеске было представлено животное почти фантастическое, не то кабан, не то свинья, которое, в блестящем вооружении, стояло на задних лапах и махало обнаженным мечом. Внизу большими буквами написаны были следующие слова:

АРМЕЙСКАЯ СВИНЬЯ

Хорошее помещение

Венера ударила в бубен и начала петь. Полдюжины женщин и детей, два-три мужика вышли из соседних домов и окружили певицу. Когда она кончила, никто из слушателей не вынул из кармана даже медной монеты. Венера не собрала ничего. Тогда Молох предложила поворожить за самое малое вознаграждение, но все крестьяне тотчас разошлись.

– Дурно поужинаем мы сегодня! – прошептала Венера с печальной улыбкой. – Сколько денег осталось у нас, матушка?

– Тридцать су, – отвечала Молох.

– За эти деньги нам дадут немножко хлеба и сыра и две связки соломы, на которых мы все-таки уснем…

Молох и Венера вошли в гостиницу. Хозяин гостиницы был низенький и толстенький человечек самой зловещей наружности. Два широких шрама перерезали его лицо и еще более усугубляли его отвратительное безобразие. Первый шрам разделял на две части левую щеку, второй шел от одного уха к другому, под носом. Верхней губы совсем не было, и в черных деснах виднелись зубы, редкие и острые как у волка.

– Чего вам нужно? – грубо бросил он.

– Можно у вас переночевать и поужинать? – сказала Молох.

– Можно, если заплатите.

– Сколько вы возьмете?

– Это зависит от того, что вы спросите и где будете ночевать.

– Вот все, что у нас есть, – сказала старуха, подавая трактирщику медные монеты.

Трактирщик сосчитал их с презрительным видом, сделал значительную гримасу и засунул деньги в карман.

– Вас накормят и поместят сообразно плате, – сказал он потом.

Он взял длинный нож, отрезал большой кусок черствого хлеба, маленький кусочек прогорклого сала и положил все это на стол; потом поставил кружку воды и сказал:

– Вот вам ужин… А вот и ваша комната…

Он растворил дверь черной и грязной каморки, в которой лежало несколько вязанок соломы. Две курицы с испугом выбежали оттуда. Разбитое окно выходило на задний двор.

Венера и Молох печально съели жалкую пищу, предложенную им, и, утолив голод, вышли на улицу. Вечер был великолепный. Они сели на каменную скамейку у ворот гостиницы. Не прошло и пяти минут, как показалась группа, состоявшая из двух человек и одной лошади. Лошадь была старая, очень тощая и в странной упряжи. На шее у нее висело несколько колокольчиков. На ней сидела женщина, лица которой нельзя было рассмотреть, потому что оно совершенно исчезало под длинными складками толстого покрывала. За спиной этой женщины был крепко привязан кожаный чемодан.

Трудно было вообразить что-нибудь страннее наружности человека, который вел лошадь за узду. Это необыкновенное существо походило на одного из гномов – хранителей сокровищ, которыми средневековые легенды населяли подземные царства. Этот странный человек имел не более четырех футов роста и был горбат и спереди и сзади. Его угловатое лицо, желтое как лимон, маленькие серые глазки, беспрестанно мигавшие, и широкий рот выражали попеременно то удовольствие и веселость, то испуг и беспокойство. Совершенно плешивый череп составлял удивительный контраст с рыжей и густой бородой, перемешанной с белыми прядями и падавшей на грудь. На нем был очень простой дорожный костюм, который никоим образом не мог привлечь к. нему внимание. Этому странному человеку могло быть от шестидесяти до семидесяти лет. Он остановил лошадь прямо перед гостиницей.

– Эй! Хозяин! – закричал он. – Хозяин!

Голос его был пронзителен и отличался резким итальянским акцентом.

Трактирщик показался на пороге.

– Чего вам нужно? – спросил он.

– Можно у вас остановиться?

– Вы же видите, что это гостиница!

– А поужинать?

– Если вы не слишком прихотливы.

– А поставить лошадь в конюшню?

Трактирщик пожал плечами и не отвечал. Старичок продолжал:

– Мне нужны две комнаты. Одна для моей дочери. Другая для меня. Мне дайте какую хотите, хоть настоящую конуру, лишь бы дочери было хорошо.

– Я отведу вам две комнаты, и обе хорошие.

– А ужин?

– Вам дадут кусок жареной говядины.

– Не можете ли вы заколоть цыпленка для моей дочери?

– Могу.

– И все это, надеюсь, будет стоить не слишком дорого?

– Я с вас возьму как положено.

– Именно это я и хотел сказать; поступайте с нами как честный человек.

– А я и есть честный человек, господин путешественник, слышите ли вы?!

– Э! Господин трактирщик, я никогда в этом и не сомневался. Где конюшня?

– Налево.

– Я сам отведу туда лошадь, а вы пока проводите мою дочь в ее комнату.

– Вашу лошадь отведут.

– Нет, нет, – живо сказал старик, – я сам хочу поставить ее в конюшню. Эта лошадь хорошая, и я очень ею дорожу.

– Однако она не стоит и десяти экю, – пробормотал хозяин довольно громко.

Старик не отвечал. Он подошел к дочери и сказал ей:

– Дебора, дитя мое, обопрись о мое плечо и сойди на землю.

Дебора скорее сделала вид, что облокотилась, и легко спрыгнула с лошади. В эту минуту складки ее покрывала раздвинулись, и Венера увидала лицо чудной красоты.

XIV. Конюх

Тем временем странный старичок повел свою лошадь в конюшню. Задний двор гостиницы содержался не лучше всего остального. Кучи навоза и лужи грязи почти не оставляли свободного прохода. Чтобы дойти до конюшни, надо было пройти по черной и вонючей грязи. Старик, выполняя этот трудный переход, бранился, ругался, но наконец добрался до конюшни. Корова и осел, стоявшие рядом по колена в нечистотах, с печальным видом предавались размышлениям перед пустыми яслями. Неподалеку от них храпел на соломе высокий парень. Проснувшись от прихода гостей, он встал и сделал несколько шагов вперед. Это был молодой человек с наружностью не многим привлекательнее хозяйской. Оспа совершенно его обезобразила, и на лице его виднелись красные пятна, такие же мерзкие, как и на лице его хозяина.

– Подождите, – сказал он, – я вам помогу.

– Нет… Нет! Не беспокойтесь, – с живостью вскричал старик. – Я один справлюсь. Принесите мне только сена и овса.

Но конюх, не обратив никакого внимания на эти слова, подошел к лошади и начал расстегивать подпругу. Старик обнаружил очевидные признаки нетерпения.

– Пожалуй, разнуздайте ее, если уж непременно хотите, – сказал он с неохотой.

– Я сначала сниму чемодан, – возразил конюх.

Старик побледнел.

– Не дотрагивайтесь до него! – вскричал он.

– Почему?

– О! Так… Я хотел сказать: не к чему торопиться…

Но конюх уже отвязал ремни, которыми чемодан был прикреплен к седлу. Волнение старика достигло крайней степени. Он хотел взять чемодан, но конюх уже приподнял его.

– Эге! – сказал он с удивлением. – Как тяжело! Здесь, по крайней мере, фунтов пятьдесят!..

– А! Вы шутите, друг мой. Пятьдесят фунтов! Полноте!

– Если в нем деньги, то сумма должна быть очень порядочная!

– Деньги?! Бог Авраама, Исаака и Иакова!.. Что вы, какие деньги!

И старик попытался рассмеяться; но смех его был вынужденный, если не сказать, судорожный. Он продолжал:

– Деньги! Ах, хотелось бы мне иметь их в этом чемодане! Был бы я богаче, нежели теперь!

– Что же здесь такое?

– Свинец, мой добрый друг. Жалкие слитки свинца, олова… Все это стоит не больше каких-нибудь четырех экю!

– Неужели? – осведомился конюх с насмешливым видом.

– Это так же справедливо, как и то, что меня зовут Эзехиель Натан!

– А! Вы еврей?

– Я поклоняюсь Богу моих отцов, и хотя он оставляет служителя своего в нищете, я все-таки соблюдаю его заповеди… Мой добрый друг, отдайте мне, пожалуйста, этот чемодан…

– Берите, – сказал конюх.

Старик протянул руки. Конюх бросил ему чемодан так, что тот согнулся под его тяжестью. При этом из чемодана раздался металлический звук. Бледность жида приняла синеватый оттенок; но конюх, по-видимому, не обратил никакого внимания на все это.

– Чего дать вашей лошади? – спросил он.

– Сена и овса, мой добрый друг. Дайте ей столько, чтобы восстановить силы животного. Но пожалейте мой бедный кошелек.

– Будьте спокойны, возьмем не дорого.

– Если вы хорошенько позаботитесь о моей лошадке, – продолжал жид, – завтра утром вы получите кое-что.

– А! Вы здесь ночуете?

– Конечно.

– В таком случае спите спокойно. Лошадь ваша не будет иметь недостатка ни в чем.

После этого разговора Эзехиель Натан вынес чемодан из конюшни, пробрался через двор и вошел в гостиницу. Венера и Молох все сидели на скамейке у ворот.

Комната, которую трактирщик отвел Деборе, была довольно велика, хоть и запущена, и сообщалась со второй комнатой узкой дверью. Пол, растрескавшийся во многих местах, дрожал под ногами. Кровать, покрытая жалким тюфяком и простыней сомнительной белизны, стояла под балдахином, с которого спускались разодранные занавеси. Старинный комод, разломанный и без одной ножки, и два кресла, угрожавшие развалиться, дополняли меблировку комнаты. Впрочем, ко всему этому надо прибавить еще два мешка с орехами и бутылку, исполнявшую роль подсвечника. В нее была воткнута сальная свечка.

Дебора сидела у окна в том кресле, которое было покрепче, и ждала отца, устремив на черные и закопченные бревна потолка рассеянный и несколько задумчивый взор. Покрывала уже не было на лице ее, и среди жалкой нищеты, описанной нами, она походила на королеву. Заимствуя у искусства сравнение, которое кажется нам верным, мы скажем, что это была великолепная рафаэлевская головка в плохой, покрытой паутиной раме.

Дверь растворилась, и Эзехиель Натан, прижимая к груди драгоценный чемодан, показался на пороге. Перед ним шел трактирщик. При виде лучезарной красоты девушки он был словно ослеплен. Потом глаза его засверкали, молния сладострастия брызнула из глаз. Несколько секунд лицо толстяка походило на лицо Сатира; но ни Натан, ни Дебора не обратили на это внимания.

– Когда вы хотите ужинать? – наконец спросил трактирщик.

– Когда ужин будет готов? – осведомился Натан.

– Через час, не раньше. Скоро ли еще поймаешь цыпленка? Потом надо заколоть его, изжарить…

– Хорошо, через час так через час.

– Здесь будете ужинать или внизу?

– Здесь! Здесь! – живо отвечал Натан. – Я не хочу, чтобы дочь моя входила в общую залу.

– Как вам угодно. Сейчас накроют на стол.

И трактирщик, бросив последний взгляд на Дебору, вышел из комнаты и затворил за собой дверь. Натан подошел к кровати, поднял чемодан и осторожно положил его на тюфяк.

XV. Хозяин и слуга

Переведя дух, еврей подошел к дочери и, поцеловав ее прекрасный лоб, сказал:

– Как он испугал меня!..

– Кто, батюшка? – спросила Дебора.

– Конюх, который помог мне разнуздать Робоама… Представь себе, он непременно захотел сам снять чемодан. Заметил, как он тяжел, и сказал, что в нем должна быть большая сумма.

– Он, кажется, прав.

– Именно потому-то я и испугался! Подумай! Двадцать тысяч экю золотом, не считая вещей! Как неблагоразумно путешествовать с таким богатством!

– Что же вы отвечали ему?

– Я сказал, что в чемодане только слитки олова и свинца…

– И он поверил?

– Конечно.

– Значит, вам нечего бояться?

– Конечно, нечего, но вместо того, чтобы подать чемодан осторожно, он вздумал бросить его мне на руки, и при этом золото издало звук, в котором нельзя ошибиться тому, у кого чуток слух.

– Как жаль, – сказала девушка с самым равнодушным видом.

– К счастью, – продолжал Натан, – он не слыхал. Но клянусь тебе Богом Авраама, Исаака и Иакова, что я буду очень рад, когда все эти деньги будут заперты в сундук у нас на квартире…

– Сколько нам ехать еще до Парижа?

– Пять дней.

– Мне тоже хочется поскорее вернуться домой; путешествовать верхом очень утомительно.

– Ты сама хотела ехать со мною!

– Это правда. Кроме того, что я боялась оставаться одна в Париже, мне казалось, что без меня с вами может случиться какое-нибудь несчастье.

– Милая моя! – сказал Натан и опять поцеловал Дебору с родительской нежностью.

В эту минуту пришла служанка накрывать на стол. Когда она окончила, Натан подошел к двери посмотреть, как она запирается изнутри. Осмотр его не очень удовлетворил. Испорченный замок держался не крепко, но была еще маленькая задвижка. Потом жид осмотрел вторую комнату. Она была в таком же запущении, как и первая, только в ней не было другой двери.

– Возьми эту комнату себе, Дебора, – сказал Натан.

– Хорошо, батюшка, – отвечала она.

– По крайней мере, таким образом до тебя невозможно будет добраться, не пройдя мимо меня, а на случай опасности у меня есть два товарища, которые шутить не любят. – И он вынул из карманов небольшие пистолеты.

Подали ужин, состоявший из яиц, жареной говядины, цыпленка, хлеба и вина. Яйцам было недель шесть. Говядина походила на подошву, а старый петух отвечал за цыпленка. Хлеб был черствый, а вино кислое. Натан и Дебора едва дотронулись до всего этого.

– Ах, разбойники!.. – бормотал жид. – Ну и ужин! Если они накормят Робоама таким же образом, несчастная лошадь завтра не сможет везти тебя! И ведь это не помешает им взять с нас дорого! Да будут они прокляты до четырнадцатого колена!

Дебора старалась успокоить отца, утверждая, что у нее нет ни малейшего аппетита и что ее единственное желание немножко отдохнуть. Она ушла в свою комнату, а Натан занялся приготовлениями на ночь. Они были очень просты. Жид поставил чемодан под изголовье и таким образом, пока он спал, голова его покоилась на его сокровище. Он подтащил к кровати стол, на котором они ужинали, осмотрел старательно пистолеты, положил их на стол возле себя, лег и погасил свечу. Но вместо того, чтобы заснуть, он принялся размышлять, как лучше употребить полученный им капитал.

Сон со своей свитой веселых сновидений уже спустился на веки Деборы.

По мере того, как ночь сменяла сумерки, вечерняя свежесть увеличивалась. Скоро она дошла до такой степени, что Венера и Молох должны были оставить каменную скамейку, на которой сидели, и вошли в гостиницу. Трактирщика не было в кухне. Служанка мешала что-то на сковороде деревянной ложкой и не обратила ни малейшего внимания на вошедших женщин.

Венера и Молох вошли в каморку, которая отведена была им для ночлега, затворили за собой дверь и, дрожа от холода, легли на солому и скоро заснули. Так прошло несколько часов. Вскоре холод так усилился, что разбудил Венеру. Было уже поздно. Луна бросала свои бледные лучи в разбитое окно. К этому свету примешивался другой свет, более яркий; он выходил из кухни, пробираясь в каморку сквозь щели.

Слышался однообразный гул приглушенных голосов. Венера встала, машинально приложила глаза к щели и увидала при свете яркого пламени камина двух человек, сидевших у огня. Они пили вино, наливая его из большого кувшина, и разговаривали, близко наклонившись друг к другу. Это были трактирщик и конюх. Они говорили шепотом; но известно, как глубоко ночное безмолвие и как ясно человеческий голос слышится среди тишины спящей природы. Венера начала прислушиваться и вот что услышала:

– Уверяю тебя, – шептал хозяин, – что этот старый горбатый жид беден, и хорошо, если он заплатит мне завтра по счету. Если бы у него были деньги, разве он стал бы путешествовать таким образом, да еще с дочерью? Лошадь его не стоит и трех пистолей.

– Стало быть, вы не видали чемодана? – спросил слуга.

– Черного кожаного? Видел.

– И держали его в руках?

– Нет.

– Ну, то-то и оно! А он так тяжел, что я едва смог удержать его.

– Что же в нем может быть?

– Я нарочно спросил об этом у горбуна. А он заявил, что в чемодане свинец и олово.

– И, наверно, сказал правду.

– А я дам голову на отсечение, что солгал. Во-первых, он ужасно боялся, чтобы я не дотронулся до этого чемодана.

– Ну и что?

– А во-вторых, кинув ему чемодан, я ясно слышал звук золотых луидоров и серебряных экю.

XVI. Разговор у камелька

Минутное молчание последовало за последними словами слуги. Потом хозяин спросил:

– Ты точно слышал звук золота?

– Точно ли? Да я готов поручиться головой, что чемодан набит одними деньгами.

– Стало быть, их очень много?

– Еще бы! Можно выстроить три такие гостиницы, как эта.

– Если бы у меня было столько денег, я был бы богат, – прошептал хозяин,

– Вы хотите сказать: мы были бы богаты, – возразил слуга.

– Как: мы? Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что если бы такая благодать свалилась к вам с неба, то по необыкновенной доброте вашего сердца вы непременно разделили бы ее со мною.

– Может быть; но так как подобной благодати мне не видать…

– Как знать? – перебил слуга.

– Откуда же ей взяться?

– Вы можете получить наследство.

– От кого?

– От ваших родственников.

– У меня их нет.

– Вы думаете?

– Я в этом уверен.

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– Неужели ты знаешь мою родню лучше меня?

– Лучше.

– Какой вздор!

– Уверяю вас.

– Кто же эти родственники? Говори же!

– Вам родия старый горбатый жид, хоть как его зовут, я не знаю. Он ночует у вас сегодня.

– Ты бредишь!

– Он вам родня, и вы получите от него наследство. Это случится скоро, потому что он очень болен…

– Болен?

– Ужасно.

– Чем?

Слуга осмотрелся вокруг, потом наклонился к своему хозяину и сказал ему тихим и зловещим голосом:

– У него кровотечение. От удара ножом. Это мы ему организуем.

Трактирщик задрожал.

– Несчастный! – пролепетал он. – Подумал ли ты о том, что предлагаешь мне?

– Подумал ли? Разумеется! И вы так же думаете об этом, хозяин; вам надоела бедность. Это единственное средство обогатиться. Дело верное и не представляет ни малейшей опасности. Жидок стар и слаб. Он не будет защищаться.

– А дочь?

– И ее придется…

– Она так хороша! – прошептал трактирщик.

– Правда?

– Я никогда не видал такой прелестной женщины!

– Она вам приглянулась?

– Я отдал бы половину того, что находится в чемодане отца, лишь бы дочь принадлежала мне.

– Боюсь, что не получится. Она раскричится и наделает нам хлопот. Я берусь за нее.

Опять наступило молчание, продолжавшееся несколько секунд.

– Я придумал… – сказал вдруг трактирщик.

– Что?

– Что мне делать с деньгами.

– Это вас затрудняет?

– Но мне кажется…

– Ничего не может быть проще…

– А куда девать тела?.. Как объяснить наше неожиданное богатство?..

– Послушайте, когда чемодан будет в наших руках, когда мы раскроем его, разделим деньги поровну и разбогатеем – что будет удерживать нас здесь?

– Ничего.

– Ведь вы разорились?

– Совершенно.

– Гостиница вся развалилась.

– Это видно.

– И у вас нет ни охоты, ни денег подправить ее?

– Вот именно, ни денег, ни охоты.

– Поэтому лучше всего сразу после дележа поджечь гостиницу со всех четырех сторон… Пожар объяснит, куда девались путешественники, а мы в это время уберемся в другие места.

– Кажется, твой план хорош.

– Еще бы! Мало того, он превосходен! Мы поедем в Париж. Я много слышал о Париже и горю нетерпением повидать его… Решено?

– Да.

– Ну и прекрасно! В какие комнаты поместили вы горбуна и его дочь?

– В первый и второй номера.

– Двери запираются изнутри?

– Замок дрянной, но есть задвижка.

– Ее легко сломать, нажав плечом. Старик будет застигнут в первом сне; вы бегите к его кровати, а я займусь дочерью… Где ножи?

– Там.

Слуга отворил шкаф, вынул оттуда два длинных ножа, которыми разрезали сырую говядину, и принялся рассматривать их с видом знатока, пробуя на пальце острие, потом покачал головой с недовольным видом:

– Концы сломаны! Зазубрин пропасть, – пробормотал он. – Как прикажете работать с таким инструментом!

Он опять порылся в шкафу, вынул оттуда точильный камень серого цвета, полил его вином и начал точить на нем ножи.

Как только Венера услыхала и поняла первые слова этого зловещего разговора, она наклонилась к Молох и, зажав ей рот рукой, чтобы та не вскрикнула, осторожно разбудила ее. Потом взяла ее за руку, подвела к двери и шепнула:

– Слушайте!..

Молох прислушалась.

– Что делать? – прошептала Венера чуть слышным голосом, когда планы злодеев стали ясны.

– Бежать.

– А эти несчастные? Неужели мы допустим, чтобы их убили? Их надо предупредить.

– Рисковать нашей жизнью! Притом каким образом можем мы предупредить их? Разве ты знаешь, где они?

– Знаю. Я видела огонь в их окнах.

– Но как к ним подойти, не проходя через эту комнату?

– Я попробую.

И присоединяя действие к словам, Венера навалила соломы перед разбитым окном, взобралась на эту груду, растворила раму и без малейшего шума выпрыгнула во двор. Луна проливала на землю свой бледный свет. Венера увидала разломанную лестницу, валявшуюся в грязи возле сарая. Она подняла ее, приставила к окну первого этажа и полезла. Две ступеньки сломались под тяжестью ее тела, но она не потеряла бодрости: ухватившись за следующие, она добралась до окна и легонько постучала пальцем в стекло. Сначала этот шум не привлек ничьего внимания. Однако Венера не ошиблась: она постучалась в окно той комнаты, в которой ночевал Эзехиель Натан.

XVII. Венера действует

Наконец в комнате послышалось легкое движение. Кто-то подошел к окну, и голос, дрожащий от страха, спросил:

– Что вам нужно?

– Отворите, – с живостью отвечала Венера. – Только смотрите, не делайте шума.

Окно немного растворилось. Жид, весь дрожа от страха, пролепетал:

– Кто вы?

– Женщина, – отвечала Венера, – которая хочет спасти вас. Деньги, которые вы везете с собой, соблазнили двух негодяев!.. Через несколько минут они придут убивать вас.

Услыхав эти ужасные слова, Эзехиель открыл окно.

– Войдите… – сказал он Венере, протянув ей руку. – Войдите и объяснитесь…

Венера прыгнула в комнату. В нескольких словах рассказала она жиду то, что слышала. Эзехиель Натан дрожал всеми членами.

– Мы погибли… – бормотал он.

– Нет, потому что вы предупреждены об опасности.

– Что же делать?

– Разве с вами нет оружия?

– Есть пистолеты.

– Тогда защищайтесь!

– Я думаю, лучше бежать…

– Это невозможно.

– Отчего?

– Лестница, по которой я влезла сюда, не выдержит тяжести вашего тела. К тому же эти люди сейчас придут, а ваша дочь не готова к бегству.

– Вы говорите правду!.. Надо разбудить Дебору, а там посмотрим.

Наган побежал в комнату дочери. Девушка проснулась при шуме растворившегося окна, услыхала голоса и, догадавшись, что происходит нечто необычное, одевалась в темноте.

– Боже!.. Боже!.. – лепетал Натан, – Что с нами будет?.. Что могу сделать я, слабый и тщедушный, один против этих бандитов?..

– Нас двое, – возразила Венера, – вы вооружены, и у меня тоже есть кинжал… Не пугайтесь, – прибавила она, обращаясь к Деборе, – мы с вашим отцом сумеем защитить вас…

Дебора схватила за руку Венеру, с жаром пожала ее и прошептала:

– О! Благодарю вас! Благодарю!..

Прошло несколько секунд. Венера прислушалась…

– Тише! тише!.. – шепнула она чуть слышно. – Вот они…

На лестнице послышался легкий шум тихо приближавшихся шагов. Зубы жида стучали.

– Заряжены ваши пистолеты? – спросила Венера.

– Да.

– Пойдемте же…

Венера взяла Натана за руку, поставила его возле самой двери и потом, наклонившись к самому его уху, шепнула:

– Они сговаривались выбить дверь и тотчас броситься один к кровати, на которой, как они думают, вы спите, а другой – в комнату вашей дочери. Подождите, пока они войдут, не торопитесь и стреляйте в упор.

Натан не мог говорить, но сделал знак согласия. На лестнице шум прекратился. Воцарилось глубокое молчание, продолжавшееся с минуту, но показавшееся целым годом трем действующим лицам этой сцены. Потом послышалось легкое царапанье в дверь. Очевидно, злодеи отыскивали замок. Замок наконец был ими найден, и дверь стала тихо отодвигаться; но так как она была заперта изнутри задвижкой, то не отворилась.

Венера дотронулась до руки Натана, чтобы напомнить ему, что решительная минута приближается. Опять наступила тишина. Потом раздался сильный удар. Дверь затрещала и растворилась. Двое мужчин, из которых один держал в левой руке прикрытый фонарь, прыгнули в комнату, как ягуары. При мерцающем свете фонаря они приметили Натана, державшего по пистолету в каждой руке. Трактирщик дико вскрикнул и хотел броситься назад; но было уже поздно. Натан выстрелил. Пуля поразила толстяка в голову, и тот упал.

После этой неожиданной катастрофы слуга бросился назад на лестницу; но Натан, видя, что опасности уже не было, расхрабрился и бросился за ним в погоню. Конюх пробежал уже ступеней десять. Страх придавал ему прыти. Натан выстрелил из второго пистолета к убил его наповал.

– Спасены! – вскричал он с восторгом. – Спасены!.. Спасены!.. Да будет благословен Бог Авраама, Исаака и Иакова!.. Обе мои пули попали в цель!..

– Да, спасены! – повторила Дебора, бросившись на шею к Венере и прижимая ее к сердцу. – Спасены, но благодаря вам!.. Хотите быть моей сестрой?..

– Вашей сестрой!.. – отвечала Венера. – О! Да… И я буду любить вас всей душой!.. Теперь не будем терять времени, – прибавила она, освобождаясь из объятий Деборы. – Весь этот шум может поднять тревогу в деревенских домах, и хотя мы только защищались, но нас могут обвинить в убийстве… И Богу известно, что нелегко оправдываются несправедливо обвиненные!.. Воспользуемся ночной темнотой… Возьмем мать мою, она там внизу, и отправимся…

– Да!.. Да… – подтвердил Натан. – В путь!

Жид взвалил чемодан на плечо; Венера и Дебора прошли первые, перешагнули на лестнице через окровавленный труп конюха и вошли в кухню. Вслед за ними вошел и Натан. Огонь все еще горел в камине. Медная лампа, стоявшая на столе, еще не погасла.

Венера позвала Молох, которая, дрожа от страха, вышла из своего убежища. Натан побежал в конюшню, наскоро взнуздал Робоама и привязал драгоценный чемодан на место. Затем путешественники поспешно удалились из деревни.

Впрочем, им нечего было опасаться преследования: крестьяне спят крепко. Пистолетные выстрелы никого не разбудили. Служанка же, жившая в гостинице, хотя и слышала их, но страх удержал ее в каморке, дверь которой она загромоздила всем, что только попалось ей под руку. Через несколько часов, уже днем, она решилась растворить дверь. Известно, какое зрелище поразило ее взоры. Она раскричалась, начала звать на помощь, собрала всю деревню. Оба трупа уже окоченели. Тотчас послали за уголовным судьей в ближайший город.

Судья и присяжные приехали в полдень и без труда удостоверились, что слуга и хозяин получили по пуле после того, как выломали дверь постояльцев. Длинные ножи, найденные при убитых, не оставляли никакого сомнения относительно их намерений. К тому же господин и слуга слыли отпетыми мошенниками, и вся деревня обрадовалась, что освободилась от них. Вследствие этого суд решил, что беглецов нечего преследовать.

– Куда вы идете? – спросила Дебора Венеру, когда маленький караван пошел медленнее.

– В Париж, – отвечала молодая девушка.

– И мы также.

– Если вы согласны, давайте путешествовать вместе.

– Если мы согласны!.. Разве вы забыли, что я вас просила быть моей сестрой?..

– Такое не забывается.

И девушки снова обнялись.

– Как вас зовут, сестрица? – спросила жидовка.

– Венера.

– Какое прелестное имя!

– А вас, сестрица?

– Дебора.

XVIII. Взгляд назад

Как и прикидывал Натан, путешествие до Парижа продолжалось пять дней.

В это время девушки подружились. Дебора расспросила Венеру о ее прошлом и настоящем положении. Рассказ Венеры заинтересовал Дебору чрезвычайно и придал новую силу ее рождающейся привязанности. Ей хотелось не расставаться с Венерой и поместить ее в дом отца. Она заговорила об этом с Натаном, но он, несмотря на слепую любовь к дочери, не согласился. Он был ростовщиком, и его темные занятия не позволяли ему вводить в свой дом никого постороннего. Дебора несколько утешилась при мысли, что Венера будет приходить к ней часто, почти каждый день. Разумеется, Венера обещала.

Хоть Натан был жидом и, следовательно, скупым, но выказал свою признательность за огромную услугу, оказанную ему девушкой. Расставаясь с Молох и Венерой по приезде в Париж, он сунул в руки старухи кошелек с двадцатью золотыми монетами. Венера этого не знала; иначе гордость ее оскорбилась бы при виде этих денег.

Старуха скоро нашла в улице Прувер маленькую квартирку, в которую, благодаря щедрости Натана, она смогла поставить необходимую мебель, купленную по случаю на вещевом рынке.

Прошел год. Положение наших действующих лиц не изменилось. Молох, как мы уже знаем, мечтала составить себе состояние в Париже ворожбой; но эта мечта ее мало-помалу рассеялась. Хотя ее слава как ворожеи распространилась и упрочилась в квартале, клиенты тут были редки и по большей части так же бедны, как она сама, и плохо платили ей за предсказания. Время от времени, проходя по улице, Молох слышала, как ее называли колдуньей и угрожали смоленой рубашкой и костром.

Венера слыла ее дочерью. Насмешники прибавляли, смеясь, что такая хорошенькая девушка, родившись от престарелой колдуньи, могла иметь отцом только дьявола. Эти сплетни понемногу распространились, и Венера получила прозвище Люцифер. Она знала это, и ей нравилось это имя. Даже Натан и Дебора называли ее так.

Читатели наши, вероятно, помнят, в каком положении оставили мы героя этой истории, Рауля де ла Транблэ?

В бесчувственной девушке, перед которой Дебора стояла на коленях, Рауль узнал Люцифер!..

Нужно ли объяснять это обстоятельство? Оно говорит само за себя. Венера со своим женским инстинктом, с опытом странствующей жизни поняла, что Дебора любила того таинственного молодого человека, который два раза приходил к Натану и на гербе которого красовалась золотая осина в красном поле. Это она, по просьбе жидовки, достала гербовник. Но Венера и сама любила. Она любила прекрасного незнакомца, с которым столкнулась на углу улицы Ришелье и которого спасла от смерти в своем смиренном жилище на улице Прувер. И теперь в кавалере де ла Транблэ, которого любила Дебора, Венера узнала молодого человека, которому тоже отдала свое сердце! Дебора была ее соперницей!.. Но она к тому же была богаче, прелестнее и потому непременно должна была одержать верх в борьбе, которая могла начаться между ними!..

Вот почему Венера упала в обморок. Этот обморок некоторым образом был первой сценой ужасной драмы, готовившейся разыграться между двумя девушками.

Присутствие в комнате Деборы гербовника, открытого на странице, заключавшей генеалогию маркизов де ла Транблэ, имя которых Рауль носил, все объяснило ему. Он понял, что был любим прелестной жидовкой, и это убеждение еще более утвердило его в планах обольщения. Но в то время, как он решился достичь своего, он с первого шага встретил непреодолимые препятствия. Дебору стерегли лучше, чем одалисок в гареме турецкого султана, лучше, нежели классические яблоки в Геспеидском саду. В доме Натана не было Цербера, которого было бы можно усыпить, бросив ему медовый пирожок. Хотя Эзехиель Натан был существо смешное, да сверх того неутомимый кредитор, он имел отцовское сердце. Нежность его к Деборе доходила до обожания; но эта нежность не делала его слепым. Начинающаяся страсть дочери к красивому дворянину не укрылась от него; а так как он считал невозможным брак маркиза с наследницей проклятого рода, то понял, что Рауль будет стараться обольстить Дебору. Скажем к похвале Натана, что он охотнее отдал бы свою кровь, свою жизнь, даже свое золото, чем стал бы торговать честью дочери. Поэтому он окружил Дебору надзором, который расстроил все попытки Рауля. Напрасно молодой человек расточал золото и с княжеской щедростью подкупал самых хитрых и ловких агентов, ни один из них не смог даже переступить через порог дома Натана, а не то что обменяться хоть одним словом с Деборой или передать ей записку. Рауль убедился, что это ему не удастся. Он узнал, кроме того, что Натан, несмотря на свою внешнюю бедность, был одним из крупнейших банкиров и что его богатство без преувеличения оценивалось в несколько миллионов экю.

XX. Решительное намерение

Бросьте в самый узкий поток воды обломок скалы, который помешал бы его течению, и вы увидите, что, спокойное и правильное доселе, оно сделается бурным и беспорядочным.

Точно так бывает и с любовью. Попытайтесь остановить ее препятствиями, и вы увидите, что из этого выйдет. Прихоть превратится в страсть. Рауль действительно сначала имел к Деборе мимолетную склонность. Если бы девушка сделалась его любовницей, кто знает, сколько времени продолжалась бы эта фантазия? Но с того дня, как Рауль приобрел уверенность, что жидовка не будет принадлежать ему никогда, каприз превратился в сильнейшую любовь. Напрасно Рауль старался бороться с этой любовью; он увидел себя побежденным. Лучезарный образ Деборы овладел его сердцем и мыслью. Мы говорим: его сердцем… Может быть, следовало бы сказать: рассудком, потому что страсть эта скорее заключалась в его голове, чем в сердце. Но он постоянно думал о девушке. Днем она представлялась ему в каждой женской фигуре, попадавшейся ему навстречу; ночью он видел ее в кратких сновидениях прерывистого сна. Он потерял аппетит, начал бледнеть, худеть, словом, заметно изменялся.

Часто проводил он день, стоя неподвижно напротив дома на улице Сент-Онорэ. Он знал, что Дебора не покажется; но чувствовал себя ближе к ней, и это было облегчением его страданий.

Подобное положение не могло долго продолжаться. Пришла пора выходить из него во что бы то ни стало. Когда состояние больного безнадежно, доктора обычно употребляют то, что называют сильнодействующими лекарствами. Рауль решился сделать то же, а от любовных болезней есть только одно лекарство – обладание. Чтобы обладать Деборой, надо было жениться на ней. Рауль задумался о женитьбе. Когда мысль дать жидовке свое имя в первый раз пришла ему в голову, гордость его сначала возмутилась. Надеть на плебейское плечо дочери ростовщика маркизскую мантию старинного рода де ла Транблэ казалось ему почти святотатством. Но дальнейшие размышления успокоили эту аристократическую горячку.

Во-первых, Рауль вспомнил – а он часто забывал об этом – что имя, которым он так гордился, не принадлежало ему. Титул он носил самозванно, что, может статься, и было оправдано прежними обстоятельствами, но оно все-таки не могло выдержать серьезного исследования. Настоящее имя его, браконьера Риго, не могло быть запятнано союзом с родом Натана.

Конечно, Дебора была другой веры; но религиозные предрассудки не могли быть важным препятствием Раулю, потому что он к религии испытывал полное равнодушие. К тому же миллионы Натана придавали обольстительный блеск прекрасному личику Деборы. Благодаря огромному приданому, которое Натан, наверное, даст за дочерью, Рауль мог до конца дней своих вести роскошную и тщеславную жизнь, которую он любил более всего на свете,

Короче, однажды утром Эзехиель Натан получил записку, на печати которой красовалась Золотая Осина. Записка эта была принесена высоким лакеем в ливрее маркиза де ла Транблэ. Вот что заключалось в ней:

«Милостивый государь!

Прошу вас назначить мне свидание. Я должен говорить с вами о некоем чрезвычайно важном предмете. Дело идет об одной надежде, в которую я вложил все счастье моей жизни. Так как прежде чем я вас увижу, я не буду знать, жить я должен или умереть, то прошу вас назначить мне свидание как можно скорее.

Жду вашего ответа с нетерпением и прошу вас не сомневаться в совершеннейшем уважении и преданности вашего покорнейшего слуги

Рауля де ла Транблэ».

Когда принесли записку, Дебора сидела у него в комнате. Натан отвечал устно, что будет ждать кавалера де ла Транблэ целый день.

– Чего хочет от меня этот молодой человек? – спросил он дочь, когда ушел лакей.

– Откуда мне знать? – прошептала Дебора в чрезвычайном волнении.

– Что за странный слог его письма… Не думаю, чтобы он писал мне в таких выражениях затем, чтобы просить у меня денег. Но подождем – увидим!..

Выражая свое удивление, Натан не притворялся. Никогда не пришло бы ему в голову, что дворянин старинного рода может думать о союзе с его презираемой кастой. Дебора со своим инстинктом любви смутно поняла, что на этом свидании, которого просил Рауль, речь пойдет о ней. С трепещущим сердцем, с мучительным и вместе с тем приятным волнением оставила она отца и ушла в свою комнату. Она нашла там Венеру, которая ждала ее.

Люцифер тотчас же приметила волнение Деборы. Ничто не укрылось от нее, ни влажные и блестящие глаза девушки, ни бледность щек, которая время от времени заменялась ярким румянцем.

– Боже мой, милая Дебора, – спросила Венера с живостью, – что с вами?

– Что со мной?.. – сказала жидовка, силясь преодолеть свое волнение. – Ничего… Что может быть со мною?..

– Только что вы были бледны, теперь лицо ваше горит… Вы нездоровы?

– Клянусь вам, я здорова.

– С вами, верно, случилось что-нибудь… Я это вижу… Я в этом уверена. Зачем вы скрываете от меня? Разве я уже вам не друг? Не сестра?

– О! Да, да! По-прежнему мой друг, моя добрая сестра! – вскричала Дебора с нежностью, целуя Венеру. – Я обязана вам жизнью. Как же мне не доверять вам? Я вам скажу, что я чувствую, хотя, сказать по правде, я сама не совсем понимаю.

Переполненному сердцу Деборы требовалось излиться в другое сердце.

– Да, да, милая сестра… – живо сказала Венера, – говорите, я вас слушаю.

Девушки сели рядом на диван. Венера обвила рукой шею Деборы. Та потупила глаза. Подруга обратила на нее пристальный взор, исполненный жадного любопытства. Но в этом взоре не было уже привязанности, а была только жгучая, страшная ревность, тем более опасная, что она была хорошо скрываема.

– Что я чувствую… – медленно продолжала Дебора, ища слова, чтобы растолковать происходившее в ней. – Я чувствую какое-то необъяснимое волнение… Что-то такое, чего я никогда не чувствовала до сих пор… Сердце мое бьется так сильно, что это ощущение почти болезненно, но оно мне нравится… Я тревожусь, я озабочена, а между тем мне хорошо… Мне кажется, что мне предстоит какая-нибудь неожиданная радость.

Дебора остановилась.

– Но все, что вы мне сказали, сестрица, – спросила Венера, – должно иметь причину, не правда ли?

– Конечно… – прошептала девушка.

– И эта причина, – продолжала Венера, удерживая дыхание, чтобы лучше расслышать ответ Деборы. – Эта причина… Какая же?

Яркий румянец покрыл грудь и плечи прелестной жидовки и даже ее ясное девственное чело. Помолчав несколько секунд, она прошептала:

– Он придет.

– Он, – повторила Венера. – Кто?..

– Он… Тот красивый молодой человек… Маркиз де ла Транблэ…

Венера помертвела. По руке, обвивавшей шею Деборы, пробежала судорога, словно Венера хотела задушить свою соперницу, и, может быть, ей действительно приходила эта мысль. Но нескольких секунд ей было достаточно, чтобы возвратить всю власть над собой.

XXI. Линии руки

– Вот как? – сказала наконец Венера голосом спокойным и не обнаружившим никакого волнения. – Кавалер де ла Транблэ придет…

– Да.

– К вам, Дебора?

– К батюшке.

– Откуда вы это знаете?

– Он писал.

– И вы читали его записку?

Дебора сделала утвердительный знак.

– Без сомнения, он придет затем, чтоб занять денег у вашего отца, – продолжала Венера.

– О! Нет, не то, – с живостью возразила Дебора, – теперь кавалер де ла Транблэ богат и не имеет нужды ни в ком… Притом выражения его письма ясно показывают, что при свидании, которого он просит, не может быть и речи о деньгах.

– Вы помните эти выражения, Дебора? – спросила Венера.

– Конечно!

– Хотите повторить их мне?

– Хорошо… Слушайте…

Натан прочитал Деборе записку Рауля только один раз… И тем не менее – странный феномен памяти, одержимой любовью – Дебора не забыла ни одной фразы. С первого слова до последнего она повторила записку буквально. Венера слушала и дрожала. Дебора, окончив, начала разбирать каждую фразу.

– Понимаете ли вы, милая сестрица, – сказала она, – что значат эти слова: дело идет об одной надежде, в которую я вложил все счастье моей жизни!.. И сразу после этого: так как, прежде чем я вас увижу, я не буду знать, жить ли я должен или умереть… Спрашиваю вас, какая это надежда, в которую человек вкладывает все счастье своей жизни?.. Что это за неизвестность, заставляющая вас сомневаться, жить вы должны или умереть?.. Не ясно ли, не очевидно ли, что дело идет о любви и что кавалер де ла Транблэ хочет говорить с отцом моим обо мне?..

– Итак, – спросила Венера, с трудом переводя дыхание, – вы предполагаете, что маркиз де ла Транблэ намерен на вас жениться?..

– Он не может обладать мною иначе, и если он меня любит, он это сделает…

– А вы думаете, что он вас любит?

– Мое сердце подсказывает мне это… И я думаю, что оно не обманывается.

Венера чуть было не изменила себе. Она уже почти раскрыла губы, чтобы излить свой гнев или, лучше сказать, свою ревнивую ярость. Она хотела подавить Дебору всей тяжестью своего презрения. Она хотела назвать ее жидовкой, а даже в ту эпоху это прозвище считалось оскорблением. Она хотела закричать ей, что французские дворяне никогда не смешивают своей крови с нечистой кровью иудейских дев и что если иногда они берут их в любовницы, то никогда не избирают в супруги. Но с всемогущей энергией воли она удержала себя. Внутренний голос подсказывал, что лучше остаться другом Деборы и что того, кто доверяет, легче обмануть. Поэтому после некоторого молчания она продолжала:

– И вы с гордостью и с блаженством примете такое знатное имя, не правда ли?..

– С гордостью!.. С блаженством! – отвечала Дебора. – О! Да!.. Но не оттого, что я буду носить знаменитое имя… Я буду гордиться, буду счастлива тем, что он выбрал и любит меня!.. Какое мне дело до его предков и до его герба?.. В нем я вижу только его самого.

– Значит, Дебора, вы очень любите его?

Жидовка взяла Венеру за руку и приложила ее к сердцу.

– Люблю ли я его?.. – отвечала она потом. – Люблю ли? Чувствуете ли вы, как мое сердце бьется, когда я произношу это сладостное имя: Рауль!

Венера тихо высвободила свою руку, встала с дивана, отошла в амбразуру окна, закрыла лицо руками и заплакала. Несколько секунд Дебора была погружена в самое себя и не замечала того, что происходило вокруг нее; но наконец рыдания Венеры вывели ее из любовного экстаза. Она задрожала и, вскочив с дивана с чрезвычайным беспокойством и изумлением, подбежала к своей подруге,

– Милая сестрица! – сказала она, обнимая ее. – О! Боже мой! Вы плачете! Отчего? Что с вами? Умоляю вас, скажите мне, чем огорчены вы? Я сейчас показала вам свое доверие, вы в свою очередь скажите мне… Откройте скорее тайну, заставляющую вас плакать…

Венера покачала головой.

– Не расспрашивайте меня, – сказала она.

– Отчего?

– Оттого, что я не могу… Оттого, что не хочу ответить…

– Если вы не доверяете мне, я настаивать не стану.

– Я не доверяю?.. Неужели вы думаете, что если причина моих слез касалась бы меня одной, я утаила бы ее от вас?..

– Уж не обо мне ли вы плачете? – спросила Дебора, Венера кивнула. – Но разве мне угрожает несчастье?

– Да!.. – прошептала Венера.

– Друг мой, сестра моя, – сказала тогда Дебора, – именем привязанности, которую я внушаю вам и которую чувствую к вам!.. Именем той жизни, которую вы спасли, говорите со мною откровенно, не оставляйте меня в этой страшной неизвестности!.. Знать, что мне угрожает большая опасность, и не знать, какого она рода, это и слишком много, и слишком мало!.. Надо было или не говорить мне ничего, или теперь не скрывать от меня ничего…

– Вы этого хотите?

– Да, хочу или, лучше сказать, умоляю вас!..

– Помните ли, что было между нами в этой самой комнате несколько дней тому назад?

– О! Помню как нельзя лучше.

– Ваша настойчивость, милая сестра, восторжествовала над моим отвращением; я взяла вашу руку и сказала вам: «Что вы хотите узнать?» – «Я хочу узнать, люблю ли я?» – отвечали вы мне. «Да, вы будете любить», – сказала я. «Много?» – «Всей вашей душой». – «А буду ли я любима?» – «Конечно». – «Столько же, сколько буду любить сама?» – «Я так думаю». Вы видите, что малейшие подробности этой сцены остались в моей памяти. Я не забыла ни одного слова из ваших вопросов и моих ответов.

– Это правда, – прошептала задумчиво Дебора.

– Я хотела остановиться на этом, – продолжала Венера, – я умоляла вас не расспрашивать меня; но вы хотели узнать больше… Мои просьбы были тщетны, и вы меня спросили: «Выйду я за того человека, которого полюблю и который тоже меня полюбит?» Я должна была отвечать вам то, что прочла на вашей руке, и сказала: «Нет». Вы задрожали… Потом вы спросили меня, уверена ли я в том, что предсказываю вам. «Да, – отвечала я, – уверена, если только мои наблюдения не обманывают меня и мои расчеты не ошибочны»… Но сейчас сомнений у меня нет, потому что на другой день матушка по моей просьбе совещалась со звездами и звезды согласились с линиями вашей руки…

– В таком случае, – перебила ее Дебора, – надо будет верить всем предсказаниям, которые вы мне сделали г тот день!..

– Конечно, надо.

– Вы мне сказали, что человек, которому я отдам свое сердце, существо странное, таинственное, необъяснимое…

– И опять говорю…

– Вы видели в будущем ужасное соперничество…

– Да.

– Постыдное вероломство.

– Да.

– Неизбежную измену.

– Да.

– Наконец, страшную развязку, насильственную и преждевременную смерть, убийство…

– Правда, – отвечала Венера мрачным голосом, – я видела все это, потому что все это справедливо… И я плакала о вас, потому что, узнав сейчас, что вы любите того неизвестного дворянина, этого Рауля де ла Транблэ, я вспомнила неумолимый приговор судьбы и сказала себе, что эта роковая любовь должна навлечь на вашу голову угрожающее вам несчастье…

– Итак, милая Венера, – спросила Дебора, нежно целуя свою подругу, – это единственная причина горьких слез, которые вы проливали сейчас?

– Да, это так… – прошептала Венера.

– Ну, добрая сестрица, успокойтесь, потому что, по моему мнению, все эти опасности существуют только в вашем воображении… Не то чтобы я сомневалась в непогрешимости вашей науки, но мне кажется, что никакое несчастье не может постигнуть влюбленное сердце и что уже сама любовь служит ему защитой!.. Кроме того, я люблю кавалера де ла Транблэ больше жизни и для того, чтобы избегнуть смерти, не откажусь от этой любви…

– Может быть, вы и правы, милая сестра… Может быть, я и ошибаюсь… Дай Бог, чтобы наука моя была лжива и предсказание ее ложно!.. С какой радостью я стала бы презирать ее, тем более что дело идет о вашем счастье…

Но Венера про себя прибавила:

«Я знаю, я чувствую, я вижу, что предсказание справедливо!.. Ужасная и вероломная соперница твоя – это я!.. Рука, которая поразит тебя во мраке, будет моя! Зачем бороться? Судьба нас обеих написана там! Надо покориться велениям рока…»

Понятно, что с этой минуты разговор между молодыми девушками не мог более продолжаться. Люцифер сослалась на нужные и важные занятия. Она простилась с Деборой, обещав ей прийти на другой день.

XXII. Отказ

Получив ответ Натана, Рауль де ла Транблэ тотчас отправился на улицу Сент-Онорэ, нарядившийся великолепным образом, чтобы возвысить свои природные преимущества, которыми, как мы знаем, он был щедро одарен. Он надел синий бархатный кафтан с чудными золотыми вышивками. Венецианские кружева красовались на его жабо и манжетах. Ажурные тонкие шелковые чулки обрисовывали его ноги, чрезвычайно стройные. Эфес шпаги сверкал рубинами и бриллиантами, Рауль надел на безымянный палец левой руки солитер в десять тысяч экю и велел запрячь буланых лошадей в парадную карету. Три высоких лакея в галунах по всем швам встали на запятках великолепного экипажа, и молодой человек приказал ехать к дому Натана. Маленький негр, о котором мы уже говорили раньше и который составлял всю мужскую прислугу ростовщика, растворил дверь Раулю и ввел его в тот странный капернаум, который он посещал уже несколько раз.

Предвидя, что свидание будет торжественно, Натан тоже несколько принарядился. Черный, поношенный бархатный кафтан со стальными пуговицами сменил широкий балахон, в который он обычно одевался. Этот кафтан, слишком широкий для карлика, складками лежал на его двойном горбу. Прибавим к этому, что Натан усиливался придать важное и исполненное достоинства выражение своему лицу, обыкновенно отмеченному саркастической иронией или комической веселостью. Он низко поклонился, когда Рауль вошел в его кабинет.

– Чему должен я приписать милость, которой вы удостоили меня, прося о свидании, которое вы всегда могли получить и без просьбы?

– Господин Натан, – возразил Рауль, – мне нужно поговорить с вами о многом… Позвольте мне сначала сесть, а потом мы начнем разговор.

Жид поспешил придвинуть к своему гостю большое и старое кресло, должно быть, последний остаток великолепия какой-нибудь падшей фамилии.

– Прошу вас, – сказал он, – отбросить все церемонии и быть у меня как дома… Вы окажете мне этим величайшее удовольствие. – Рауль сел. – Я вас слушаю, – продолжал Натан, – слушаю со всем вниманием и уважением…

– Как я вам уже писал, – начал Рауль, – разговор наш будет очень серьезен… От него зависит счастье или несчастье всей моей жизни. Все мои надежды в ваших руках… Вы можете осуществить их или безжалостно отвергнуть.

Рауль остановился на минуту, желая, чтобы слова его успели произвести эффект.

– До сих пор я еще не понимаю, чего вы желаете от меня, – сказал Натан.

– Терпение!.. Прошу вас, имейте терпение… Позвольте мне изложить все дело по моему усмотрению…

– С удовольствием, с величайшим удовольствием. Мой долг слушать вас, пока вам будет угодно говорить…

– Но сначала несколько предварительных и совершенно необходимых замечаний…

Натан сделал жест, означавший совершенное согласие. Рауль продолжал:

– Вы знаете, кто я?

– Знаю, – отвечал Натан, – вы называетесь кавалером Раулем де ла Транблэ…

– Я уже говорил вам, что я – последний в моем роде, – продолжал Рауль, – а это род знаменитый и доблестный!..

– Знаю и это также, – подтвердил Натан.

– Я молод, – продолжал Рауль, – и многие находят, что у меня неплохая внешность…

– Слишком скромное выражение! – вскричал Натан. – Вы неоспоримо один из очаровательнейших молодых людей, какие только мне известны.

– Не хочу льстить себе, – продолжал молодой человек, – но даже мои враги соглашаются, что я в общем-то не глуп…

– Даже более того, вы очень, очень умны!..

– Я не говорю уже о храбрости, великодушии, благородстве чувств… Если б я не имел этих качеств, я не был бы дворянином!..

«Хорошо, – подумал Натан, – что он не считает еще и скромность в числе своих добродетелей!»

– Что касается состояния, – продолжал Рауль, – то оно пока еще не велико; у меня тысяч четыреста франков, не более… но я имею надежды, которые скоро осуществятся… Дядя мой, маркиз де ла Транблэ, которого я единственный наследник очень стар… Вот в нескольких словах верное изложение моего положения…

– Оно великолепно! – вскричал Натан. – Вы молоды, знатны, хороши собой, остроумны, богаты уже теперь и вскоре будете еще богаче… Кто не позавидует вам?

– Так вы полагаете, что в тот день, когда я посватаюсь к какой-нибудь молодой девушке, мне не откажут?

– Вам? Ни в коем случае!

– Стало быть, если бы я сделал подобное предложение вам…

– Мне?

– Да, вам…

– Я не могу отвечать на ваш вопрос… Это предположение до такой степени невероятно!

– Речь идет не о предположении.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что я страстно влюблен в вашу дочь Дебору и имею честь просить у вас ее руки.

Казалось, одно это предложение, так ясно выраженное, могло раскрыть глаза Натану и заставить его понять, о чем идет речь. Он подпрыгнул на стуле, как подвижная кукла, до пружины которой дотронулись, и вскричал:

– Вы любите Дебору?! Бог Авраама и Исаака!.. Вы хотите жениться на Деборе?! Бог Исаака и Иакова! То ли я слышу? Мои старые уши не обманывают ли меня?

– Нет, вы не ослышались… Я это сказал и повторяю.

– Такое неожиданное предложение!.. Такая честь!..

– Вам нечему удивляться! Красота Деборы сделала ее царицей; ее лучезарное личико драгоценнее всех старых гербов!

– Не знаю, в каких выражениях изъявить вам мое удивление… Мое волнение… Мою признательность за подобный поступок.

– Поступок весьма естественный и внушенный мне сердцем…

– Конечно, если бы мне сказали, что солнце остановилось в своем движении, я удивился бы менее, чем такому удивительному предложению!

– Принимаете ли вы его?

– Увы! Нет, не принимаю… Напротив – отказываю.

Пришла очередь Рауля подпрыгнуть на старинном кресле.

– Отказываете?! – вскричал он.

– Увы, да!

– Вы говорите серьезно?

– Конечно, я не позволю себе шутить с вами…

– Вы отказываете мне в руке вашей дочери? – Жид поклонился. – Но почему… Почему? – спросил Рауль.

– Потому что я дорожу на свете только одним…

– Чем?

– Счастьем моей дочери! А выйдя за вас, должен сказать вам откровенно, она не сможет быть счастлива, решительно не сможет!

– Это оскорбление, господин Натан?

– Вовсе нет.

– Объяснитесь…

– Очень охотно… Вы говорите, что любите мою дочь?

– Всей душой!

– А все-таки вы думаете, предлагая ей свою руку, давая ей имя де ла Транблэ, словом, возвышая ее до вас, вы думаете, говорю я, что оказываете ей несказанную честь.

– Я вам сказал уже, – перебил Рауль, – что красота делает ее царицей…

– Позвольте мне продолжить, и вы увидите, что она царица не по одной красоте. Если вы женитесь на ней, вся ваша горделивая каста восстанет против вас с самым презрительным негодованием и бросит вам в лицо, в особенности же в лицо вашей жены, слова «неравный брак»!..

– Я сумею заставить молчать тех, которые осмелятся произнести эти слова!.. – перебил с жаром Рауль.

– Вы не сможете этого сделать…

– Как?

– Говорю вам, не сможете, тем более что они будут правы… Это действительно будет неравный брак, только не с вашей стороны!..

– Я вас не понимаю… – сказал Рауль с изумлением.

– Вы носите старинное имя, – продолжал жид, – вы последняя поросль доблестного и могущественного рода, кто может в этом сомневаться?.. Но в жилах Деборы течет кровь рода царского…

– Царского? – перебил Рауль, остолбенев.

– Кровь рода Давидова… – продолжал жид. – Что значит ваше дворянство в сравнении с этим?..

Рауль не мог и слова сказать от изумления.

Натан продолжал:

– Но это еще не все: богатство Деборы огромно, но как бы ни было оно велико, если оно попадет к вам в руки, вы растопите его в пожирающем тигеле самой адской из всех страстей…

– Какой?..

– Игры… Вы игрок, а игрок… Если бы он был даже сын царя и доставил Деборе трон иерусалимский, никогда не будет ее супругом…

– Но если я дам обязательство не брать в руки карт во всю жизнь?

– Я не поверю…

– Если я свяжу себя самой священной клятвой?..

– Таких клятв никогда не держат… Я не поверю…

– Вы безжалостны!.. – прошептал Рауль.

– Нет. Напротив, я очень сожалею о вас, если вы и вправду любите Дебору. Ваше предложение делает нам величайшую честь. Но счастье моей дочери выше всего.

– Когда так, мне остается только умереть! – вскричал Рауль с отчаянием.

– Вы не умрете! Я очень стар, однако, признаюсь, никогда не видал, чтобы стрелы божка Купидона наносили смертельные раны!

Рауль ушел. Натан непременно хотел проводить его с самым услужливым раболепством до дверей. Может быть, ему также хотелось самому затворить дверь за молодым человеком и удостовериться, что он вышел, не обменявшись с Деборой ни словом, ни взглядом. Воротившись в свой запыленный капернаум, жид сказал:

– На земле не существует человека, достойного обладать моей Деборой!..

Потом он раскрыл свою счетную книгу и начал считать, до скольких миллионов простирается приданое его дочери.

Между тем Рауль сел в карету и приказал ехать домой. Сильное горе и чрезвычайная досада раздирали его сердце. Горе происходило от того, что, как мы знаем, он был страстно влюблен в Дебору; досада же происходила от мысли о той огромной жертве, которую Рауль, как ему казалось, принес своей любви, решившись на неравный брак, жертвы, результаты которой были так неблагоприятны. Несколько миллионов Деборы, на которые он имел притязания, как на легкую добычу, ослепительный мираж, слишком скоро исчезнувший, немало способствовали к тому, чтобы погрузить его в меланхолические мысли.

Прибавим, что, сам не зная почему и по какому-то инстинкту, Рауль, несмотря на этот решительный урок, не считал игру проигранной безвозвратно и не отчаивался в победе. Откуда могла явиться эта победа? Кто ему доставит ее? Какие союзники придут к нему на помощь? Рауль этого не знал, но надеялся, вопреки всякой надежде, и этого было уже много.

XXIII. Отчаяние

Венера пришла на другой день, как обещала Деборе, ожидая, что свадьба Рауля де ла Транблэ с жидовкой решена. Она вооружила свое сердце тройной броней, надела на лицо маску бесстрастия, чтобы не обнаруживать ни трепета, ни бледности, когда первые слова Деборы, подтверждая ее предчувствия, поразят ее как громом. Каково же было ее удивление, когда, войдя в нижнюю залу, она нашла Дебору в траурной одежде, с распущенными волосами, распростертую на диване, уткнув лицо в подушки и орошая их своими безмолвными слезами.

Когда пришла Венера, девушка подняла голову. Жалко было смотреть на ее прекрасное лицо, покрытое смертельной бледностью. Большие черные глаза были обведены широкими синими кругами. Слезы текли по щекам как два неиссякаемые источника крупных жемчужин. На бледных губах обрисовалась печальная улыбка.

Дебора протянула Венере свою горячую руку. При виде этого горя Люцифер забыла на несколько секунд и свою любовь к Раулю, и ревнивую ненависть к дочери Натана. Она растрогалась и вскричала из глубины сердца и с искренним участием:

– О! Сестра моя!.. Ради Бога! Что с вами случилось? Зачем вы плачете? Отвечайте мне… Отвечайте скорее: я умираю от беспокойства…

– Сестра моя… – прошептала Дебора, – я очень несчастна и желала бы умереть!..

– Умереть?..

– И благословила бы Бога отцов моих, если бы Он призвал меня к себе!.. – продолжала жидовка.

– Но зачем вы отчаиваетесь таким образом?.. Какое несчастье поразило вас?..

– Величайшее…

– Говорите…

– Кавалер де ла Транблэ приезжал…

– И он не любит вас… Он не просил вашей руки?.. – вскричала Венера с жадностью.

– Напротив, он меня любит, – возразила Дебора, – любит страстно и просил моей руки… но… Отец мой отказал кавалеру де ла Транблэ.

– Отказал?!

– Да, и не оставил ему никакой надежды!

Венера ожила, однако спросила:

– Что же за причины этого отказа?

– Причины самые нелепые. Батюшка уверяет, что я буду несчастна с Раулем!.. Как будто можно быть несчастной с любимым и любящим мужем! Он уверяет, что со мною как с жидовкой будут обращаться с презрением в высшем свете, к которому принадлежит кавалер де ла Транблэ! Какое мне дело, только бы он любил меня! Батюшка говорил о крови Давида и о многом другом, чего я не помню… Он говорил также, что Рауль игрок и проиграет все мое состояние!.. Но не лучше ли разделять бедность с ним, нежели богатство с другим?.. О! Отцы!.. Отцы!.. В своем мнимом благоразумии они хотят решать счастье своих детей и осуждают их на вечное отчаяние… Осуждают их на смерть: я чувствую, что скоро умру…

Сказав это с чрезвычайным одушевлением, Дебора замолчала и рыдания ее увеличились. Венера, увидев гибель всех надежд своей соперницы, вдруг перестала ревновать и искренне сожалела о ней. Она взяла Дебору за обе руки, прижала их к сердцу и смешала свои слезы с ее слезами. Мало-помалу жидовка успокоилась, рыдания ее прекратились, слезы перестали литься. Ока осталась погруженной в мрачную и глубокую печаль, сосредоточившуюся в себе самой и поэтому казавшуюся гораздо ужаснее шумного горя. Венера не старалась утешать Дебору. Она знала, что есть раны, которые залечиваются медленно и до которых не надо дотрагиваться, если не хочешь, чтобы они заныли болезненнее прежнего.

Видала ли вы когда-нибудь между царями оранжереи цветок самый редкий между самыми блестящими и самыми душистыми? Он яркого живого цвета. Он возвышает над другими свою горделивую чашечку. Он вдыхает воздух и свет всеми порами. Вдруг цветок этот блекнет и увядает. Стебель его сгибается, лепестки бледнеют, запах исчезает, и венчик быстро вянет. Напрасно солнце обливает его своими теплыми лучами. Напрасно его окружают заботами. Бедный цветок умирает, и лишь тогда отыскивают причину болезни – червь подтачивал его корень!

С Деборой случилось то же самое.

С того самого дня, как Натан отказал Раулю, Дебора начала увядать. Мрачная меланхолия, овладевшая ею, уже не оставляла ее. Ее прекрасный арабский цвет лица, такой чудной бледности, принял свинцовые оттенки. Синие круги обрисова


Содержание:
 0  вы читаете: Рауль, или Искатель приключений. Книга 2 : Ксавье Монтепен  1  I. Старые знакомые : Ксавье Монтепен
 6  VI. Кошелек : Ксавье Монтепен  12  XII. Грот : Ксавье Монтепен
 18  XVIII. Взгляд назад : Ксавье Монтепен  24  XXV. Десять луидоров за яд : Ксавье Монтепен
 30  XXXI. Сказка Лафонтена : Ксавье Монтепен  36  XXXVII. Магическая комната : Ксавье Монтепен
 42  V. Честолюбие мещанина : Ксавье Монтепен  48  XI. Полицейский чиновник : Ксавье Монтепен
 54  XVII. Предложение : Ксавье Монтепен  60  XIII. Господа : Ксавье Монтепен
 66  XXIX. Часы : Ксавье Монтепен  72  XXXV. Легенда : Ксавье Монтепен
 78  XLI. Праздник мертвых : Ксавье Монтепен  84  VI. Аудиенция : Ксавье Монтепен
 90  XII. Отъезд : Ксавье Монтепен  96  XVIII. Путешествие : Ксавье Монтепен
 102  XXIV. Кавалер де Жакмэ : Ксавье Монтепен  108  XXX. Эмрода : Ксавье Монтепен
 114  XXXVI. Любовь : Ксавье Монтепен  120  Часть шестая. ПАЛЕ-РОЯЛЬСКИЕ НОЧИ : Ксавье Монтепен
 126  VII. Ла-Вуазен : Ксавье Монтепен  132  XIII. Вторые обои : Ксавье Монтепен
 138  XIX. Жанна и Рауль : Ксавье Монтепен  144  XXV. Странный допрос : Ксавье Монтепен
 150  XXXI. Два старых воина : Ксавье Монтепен  156  XXXVII. Человек с галунами : Ксавье Монтепен
 162  XLIII. Все хорошо, что хорошо кончается : Ксавье Монтепен  168  VI. Ужин : Ксавье Монтепен
 174  XII. Первые обои : Ксавье Монтепен  180  XVIII. Матьяс Обер и Жан Каррэ : Ксавье Монтепен
 186  XXIV. Объяснения и предчувствия : Ксавье Монтепен  192  XXX. Отъезд : Ксавье Монтепен
 198  XXXVI. Четырехугольная башня : Ксавье Монтепен  204  XLII. Рауль и Венера : Ксавье Монтепен
 205  XLIII. Все хорошо, что хорошо кончается : Ксавье Монтепен  206  Использовалась литература : Рауль, или Искатель приключений. Книга 2
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap