Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 35 : Юрий Никитин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  62  63  64  66  69  72  75  78  81  84  87  90  93  96  97

вы читаете книгу




ГЛАВА 35

Он по-прежнему вставал в четыре часа утра, а ложился в двенадцать ночи. Однако, чтобы успевать справляться со своими обязанностями, пришлось изменить режим. Сначала сократил утренние процедуры и гимнастику. В освободившееся время успевал просматривать иностранные журналы по математике, физике и химии. Затем пришлось отказаться от вечерней гимнастики, в это время он составлял краткий план работы на следующий день.

Засядько понимал, что делает непоправимую ошибку. Час-полтора физических упражнений заряжали его организм энергией и высокой работоспособностью вплоть до последней минуты перед сном. Полтора часа добавочного времени положения не спасут. Постепенно работоспособность организма будет падать, и он потеряет часы там, где сэкономил минуты.

«Это на время, – утешал он себя. – Пока запас сил велик. Продержусь на накопленной энергии, а там снова возьмусь за гимнастику, установлю контроль над телом».

В тот момент он твердо был убежден, что так и будет. Разделается с делами, снова начнет заниматься упражнениями, тело помолодеет и нальется силой… Он не предполагал, что обязанности его будут не уменьшаться, а расти, и времени будет оставаться все меньше и меньше.

Оля приучила прислугу поднимать ее еще раньше, чем поднимется муж. Сама готовила ему турецкий кофе. Засядько сперва возражал, у нее и своих хлопот хватает, дети растут, но Оля мягко настояла на своем. И когда он работал в кабинете, часто устраивалась либо на диване, забравшись на него с ногами и укрывшись пледом, либо в теплые дни – на подоконнике. Оттуда можно было видеть и ее героя за работой, и Невский проспект с его гуляющими парами.

Однажды она долго наблюдала, как длинные колонны солдат тянутся к выходу из города.

– Не понимаю, – сказала она наконец в великом недоумении. – Солдаты в голубых мундирах идут многодневным маршем из Польши в Петербург. Солдаты в красных мундирах идут из Петербурга в далекую Варшаву. Сколько сапог истреплют, сколько по дороге бесчинств сотворят!.. Не лучше ли бы просто красные мундиры отвезти из Петербурга в Варшаву, а голубые – в Петербург?

Он засмеялся, поцеловал ее:

– Ты прелесть! Просто рождена быть стратегом.

Она просияла:

– Правда же, так лучше?

– Конечно, – подтвердил он серьезно. – Только, пока их мундиры будут везти, как бедным солдатикам ходить по улицам Петербурга голыми?.. Ведь уже холодает.


Субботними вечерами к нему приходили друзья. В большинстве это были офицеры, с которыми он подружился в Русско-турецкую войну и кампанию 1812 года. Теперь, когда он перебрался в столицу, бывшие боевые соратники отыскали старого товарища.

Одним из ближайших друзей стал Алябьев. Храбрый офицер, он, однако, уже тяготился службой в армии. Война окончилась, врагов изгнали из пределов Отечества, теперь можно было полностью отдаться любимому творчеству – музыке. Однако казарменное существование глушило вдохновение.

– Сыграй что-нибудь, – попросил Засядько.

Алябьев, улыбаясь, подошел к роялю. Собравшиеся друзья многозначительно переглядывались. Алябьев уже предупредил их, что сумеет вышибить слезу из железного генерала. Это было весьма рискованное заявление, ибо Засядько сдержанно относился к фортепьянной музыке.

Алябьев положил руки на клавиши. Прозвучали первые аккорды… И все увидели, как встрепенулся Засядько. Даже сделал шаг вперед, но опомнился и замер. Только лицо вдруг побледнело.

А комнату наполняла никогда ранее не слышанная мелодия. Призывная и одновременно печальная, словно говорила она о жизни храбрых и сильных людей, которые постоянно смотрят смерти в глаза и часто не возвращаются с поля брани…


За свiт встали козаченькi
В похiд з полуночi,
Заплакала дiвчинонька
Своi яснi очi…

Все стояли молча, внимательно вслушиваясь в слова незнакомого языка, однако музыка не знала языкового барьера. Перед слушателями словно бы проходили колонны легендарных спартанцев или овеянные славой римские легионы. Шли в бой против неисчислимых сил варваров, чтобы погибнуть на земле и воскреснуть в песнях и легендах…

Когда Алябьев опустил руки и наступила тишина, Засядько подошел к другу, обнял его за щуплые плечи. Глаза генерала были полны слез.

– Спасибо, дружище! Откуда это сокровище?

– Понравилось? – спросил Алябьев, нервно поправляя пенсне и оглядываясь на собравшихся.

– Где ты услышал эту вещь?

За композитора ответил другой участник войны 1812 года, Сергей Глинка:

– Можете поздравить Александра Александровича с завершением огромной работы. Он заканчивает подготовку к изданию сборника малороссийских песен. Насколько я знаю, это будет первое такое издание в России.

– Правда? – спросил Засядько.

– Правда, – ответил Алябьев смущенно. – Собственно, собрал песни Максимович, я только немножко обработал их и подготовил к изданию. Боюсь только, что будут хлопоты с разрешением к печати.

– Как будет называться сборник? – поинтересовался Засядько.

– «Голоса украинских песен».

– Обязательно приобрету.

В этот момент от двери раздался сильный звучный голос:

– И я тоже!

Все оглянулись. На пороге стоял крепко сложенный рослый мужчина лет сорока – сорока пяти. У него было красивое мужественное лицо воина. Правую щеку пересекал старый шрам.

Засядько поспешил навстречу другу, который посещал его в каждый свой приезд в Петербург.

– Знакомьтесь, друзья, – сказал Засядько, обращаясь к присутствующим, – мой старый друг, граф Огинский.

Огинский взглянул на гостей. Большинство из них знал, а о некоторых слышал. Ныне литераторы и композиторы, в 1812 году они, сражаясь против Наполеона, ратоборствовали и с польскими полками, шедшими под знаменами императора, который обещал Польше независимость. Жуковский воевал под Бородином, Батюшков ранен при Гельсберге, князья Вяземский и Шаховской служили в казаках, Глинка и Карамзин – в ополчении.

– Я зашел проститься, – сказал Огинский. – Еду во Флоренцию. На этот раз, видимо, надолго. Что-то разболелись старые раны, ночами не сплю…

Он оглянулся на открытое фортепьяно, помедлил:

– Ладно… Сыграю на память, никто еще не слышал в новой обработке. Видимо, это моя лучшая вещь…

Сел, взял первые аккорды. Слушатели затихли в почтительном молчании. Они знали графа Огинского, боевого соратника мятежного генерала Костюшко, активного участника восстания против России, бывшего депутата знаменитого четырехлетнего сейма. Многим этот политический деятель был известен и как композитор, автор военно-патриотических песен и маршей.

Засядько слушал мелодию с противоречивыми чувствами. Он узнал, сразу же узнал ее… Дважды слышал ранее: в битве при Требии, когда под ударом 1-го польского легиона полегло два русских полка. Положение тогда спас Суворов… И еще раз, когда 2-й польский легион под командованием генерала Домбровского предпринял отчаянную попытку отбить крепость Мантую… Это было давно, очень давно, но и теперь, когда он иногда вспоминает, половина кабинета растворяется в зыбком мареве, там начинает клубиться дым, нещадно палит жгучее итальянское солнце, слышится страшный орудийный грохот, и, перекрывая шум боя, накатывается хриплое и мощное: «Jeszcze Polska nie zginela…»

Когда Огинский кончил играть, Засядько сказал негромко:

– Михаил, тогда это была боевая песня, теперь – гимн. Может быть, даже станет гимном новой Польши? Уже ради этого стоило жить.

Огинский, однако, не выказал особой радости, мысли его были уже далеко, и раны давали себя знать.

– Пора мне, ты уж прости. Внизу ждет карета, я ведь к тебе на минутку… Может быть, больше не увидимся.

Когда Засядько, проводив графа, вернулся, в комнате кипели страсти. Тон задавали братья Глинки: Сергей и Федор. Придерживаясь разных взглядов – один издавал журнал «Русский вестник», где выступал с монархических позиций, другой был сторонником якобинства, – сейчас оба удивительным образом сошлись на ненависти к французам.

– Вам факты? – кричал кому-то Сергей. – Пожалуйста! Генерал Кутайсов, смертельно раненный под Бородином, последние слова произносит по-французски. Переписка, в которой Ростопчин и Воронцов изливают желчь против французов, ведется на французском языке. На триумфальной арке, воздвигнутой в Царском Селе в честь побед Александра – русского царя! – над Францией, красуется сделанная по-французски надпись: «Моим товарищам по оружию»…

Он набрал в грудь воздуха, собираясь выпалить новую тираду, но моментом воспользовался его брат Федор, которому тоже было что сказать:

– Француз герцог де Ришелье становится наместником императора на юге и вместе с другими французами – графом де Лонжероном, маркизом де Траверсе, графом де Мазоном, инженером Базеном и другими – основывает город Одессу, развивает ее торговлю с Марселем, заканчивает постройку портов и крепостей в Херсоне, Кинбурне, Севастополе, создает школы и театры, ставит аббата Николая во главе своего лицея в Одессе…

– Простите, Федор Николаевич, – прервал Засядько, – вы восхваляете или порицаете герцога? Разве не достойны уважения его заслуги перед Россией?

– Достойны, – ответил Федор яростно. – Но на кой черт нам французы? Или мы сами не можем строить города? Прямо помешались на французском! Я бы сажал в тюрьму всякого, кто заговорит не по-русски!

Засядько с неудовольствием покачал головой:

– Если сказано умно, то не все ли равно, на каком ­языке?

– Не все равно, – упорствовал Глинка. – Слишком мы уступаем позиции всему французскому. Нет у нас национальной гордости.

Засядько в ответ стал загибать пальцы:

– Крылов в своих комедиях «Урок дочкам» и «Модная лавка» зло высмеивает галломанов, Озеров ставит на сцене «Дмитрия Донского», под татарами, иго которых сокрушил Донской, подразумевает французов. Крюковский в своей трагедии «Пожарский» имеет в виду 1812 год. Жуковский пишет «Песнь барда над гробом славян-победителей» и «Певец во стане русских воинов». Карамзин в записке «О древней и новой России» дает настоящий антифранцузский манифест. Кропотов в «Надгробном слове моей собаке Ба­лака» поздравляет пса с тем, что тот никогда не читал Вольтера…

Он разжал загнутые пальцы и поклонился в сторону плотного человека в партикулярном платье, который наблюдал за их спором.

– Николай Иванович в своем журнале «Сын Отечества» проповедовал священную войну против Наполеона и всего французского…

– И сейчас проповедую, – согласился Греч. – Я против всего, что не является русским.

За его спиной поднялся загорелый человек в форме морского офицера, вопросительно взглянул на Засядько:

– Может быть, мне лучше уйти, Александр Дмитриевич?

– Подождите, Отто Евстафьевич, – остановил его Засядько. – Я полагаю, что Николай Иванович разъяснит свои взгляды или извинится…

Греч всплеснул руками:

– Помилуйте, я вовсе не имел вас в виду, когда говорил об иностранцах! Господи, да всякий знает, что ваш руководитель Крузенштерн – первый русский мореплаватель, совершивший кругосветную экспедицию. Повторяю: русский. И вы, Коцебу, уже вошли в анналы морской истории как русский мореплаватель! Так что, пожалуйста, не принимайте на свой счет мои выпады… А если вам и показалось, что я задел вас, покорно прошу извинить. Всему виной мой несносный характер: вечно перегибаю палку!

Засядько подошел к окну, отдернул штору. Солнце выглянуло из-за туч, обласкало город золотыми лучами. Насупившиеся спорщики невольно залюбовались панорамой Санкт-Петербурга, этой Северной Пальмиры. Все поняли, на что хотел указать генерал. Город быстро строится, но строится опять же при участии французов и итальянцев. Монферран принялся за постройку величественного, роскошного Исаакиевского собора. Тома де Томон строил здание Биржи, Росси – новый Михайловский замок…

– Учиться не зазорно тому, чему стоит учиться, – нарушил молчание Засядько. – Только всегда ли учимся тому, чему надобно? Сейчас все говорят по-французски, лишь в деревнях еще слышен русский язык… а я застал время, когда говорили только на немецком!

Он видел посерьезневшие глаза. Время, о котором говорил, было не в какие-то отдаленные эпохи. Отцы и матери собравшихся и сейчас знают немецкий лучше родного. И лучше новомодного французского. Немецкий вошел в обиход еще при Петре, а при последующих правителях усилиями Бирона вытеснил с императорского двора, а затем и вовсе из столицы русскую речь. Как сейчас все говорят на французском, так все говорили на немецком…

– Ну, изгоним мы французскую речь, – сказал Засядько, – ну и что? Придет другая напасть. Третий язык Европы – британский. Мы еще на англицком не говорили.

– Англия далеко! – воскликнул Греч.

– Но товары ее на наших рынках, – напомнил Засядько. – Война началась из-за чего? Бонапарт пытался перекрыть пути доставки ее товаров по Европе. Континентальная блокада! Россия отказалась, Бонапарт и двинул войска…

Греч задумался, пошевелил губами:

– Высший свет России, говорящий по-аглицки? Нет, это вовсе нонсенс.

– Если бы… – покачал головой Засядько. Он посерьезнел, глаза стали грустными. – Еще как заговорит! Мода есть мода, ей подчиняются охотнее, чем законам, родителям, церкви, даже естественным потребностям… Если только в моду не ввести употребление русского языка.

Греч внезапно спросил в упор:

– А вы, Александр Дмитриевич? Страна, в ее лучшей просвещенной части, раскололась. На франкоманов и франкофобов. А вы… видите вовсе третий путь?

Засядько признался:

– Третий путь труднее. Бороться за или против всегда легче. Я – националист. Русский националист. Что означает сие слово? Это значит, что я не возлагаю всю тяжесть цивилизации ни на Францию, ни на Англию, ни на какую другую страну. Мы все делаем общее дело: строим просвещенный мир. И Россия обязана – слышите, обязана! – внести свой вклад. А если же она примет французский язык, то тем самым сядет Франции на шею и скажет: вези! Вноси и за меня лепту в общую сокровищницу. Понимаете? Я всегда работал каторжно. И я хочу, чтобы Россия принесла что-то свое ценное, добытое ею, и положила на алтарь человечества. Нечего прятаться за спинами Германии или Франции! По моему глубокому убеждению, любой человек, который начинает у себя на родине принимать язык и манеры другого народа, просто трус и лодырь. Да-да, трус и лодырь! Трус, потому что страшится ответственности, пусть-де за меня отвечает Франция, а лодырь потому, что пристраивается к чужому пирогу, не желая выращивать свой хлеб. Ну а так как Русь – страна непуганых лодырей, то нам еще придется до-о-о-олго трудиться, чтобы доказать простую истину: дабы нас Франция и другие страны уважали, нам надобно говорить на своем языке, нести свою ношу, вкладывать свой камень на стройке общего Храма рода людского!

Долгое молчание было ответом. И невеселое, ибо ге­нерал, отметая легкие и такие понятные пути, указывал на куда более трудную дорогу. А так бы просто: искорени немецкость или французскость – а русскость расцветет сама собой! Увы, чтобы расцвела, ее надо растить, удобрять, заботиться… А это потруднее, чем перевешать всех немцев или французов в России.

Засядько оглядел потемневшие лица, неожиданно предложил:

– Лучше потешьте меня стихами! Ведь вы почти все стали писателями, поэтами и музыкантами. Один я никак не вырвусь из стихии огня и железа…


Содержание:
 0  Золотая шпага : Юрий Никитин  1  Часть I : Юрий Никитин
 3  ГЛАВА 3 : Юрий Никитин  6  ГЛАВА 6 : Юрий Никитин
 9  ГЛАВА 9 : Юрий Никитин  12  ГЛАВА 12 : Юрий Никитин
 15  ГЛАВА 3 : Юрий Никитин  18  ГЛАВА 6 : Юрий Никитин
 21  ГЛАВА 9 : Юрий Никитин  24  ГЛАВА 12 : Юрий Никитин
 27  ГЛАВА 15 : Юрий Никитин  30  ГЛАВА 18 : Юрий Никитин
 33  ГЛАВА 21 : Юрий Никитин  36  ГЛАВА 24 : Юрий Никитин
 39  ГЛАВА 27 : Юрий Никитин  42  ГЛАВА 14 : Юрий Никитин
 45  ГЛАВА 17 : Юрий Никитин  48  ГЛАВА 20 : Юрий Никитин
 51  ГЛАВА 23 : Юрий Никитин  54  ГЛАВА 26 : Юрий Никитин
 57  Часть III : Юрий Никитин  60  ГЛАВА 32 : Юрий Никитин
 62  ГЛАВА 34 : Юрий Никитин  63  вы читаете: ГЛАВА 35 : Юрий Никитин
 64  ГЛАВА 36 : Юрий Никитин  66  ГЛАВА 38 : Юрий Никитин
 69  ГЛАВА 30 : Юрий Никитин  72  ГЛАВА 33 : Юрий Никитин
 75  ГЛАВА 36 : Юрий Никитин  78  ГЛАВА 39 : Юрий Никитин
 81  ГЛАВА 42 : Юрий Никитин  84  ГЛАВА 45 : Юрий Никитин
 87  ГЛАВА 48 : Юрий Никитин  90  ГЛАВА 42 : Юрий Никитин
 93  ГЛАВА 45 : Юрий Никитин  96  ГЛАВА 48 : Юрий Никитин
 97  Использовалась литература : Золотая шпага    



 




sitemap