Приключения : Исторические приключения : Крылья беркута : Владимир Пистоленко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу

Автор этой книги Владимир Иванович Пистоленко — уроженец города Оренбурга. Он хорошо знает и любит свой край, и потому в большинстве его произведений главные события происходят на Южном Урале.

В. И. Пистоленко известен как прозаик и драматург. Им написаны повести «Товарищи», «У открытых дверей», «Памятное лето Сережки Зотова», несколько сборников рассказов и около тридцати пьес.

В последние годы на телевидении были показаны телевизионная трехсерийная повесть В. Пистоленко «Бегут дороги», пьеса «Счастье Андрея Сторожева» и комедия-шутка «Трефовый король».

Роман «Крылья беркута» — новое произведение В. И. Пистоленко. В этой книге автор как бы возвращается к началу своей жизни, воссоздает бурную эпоху революции с ее сильными характерами и героическими делами.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Калитка была заперта. Надя осторожно постучала. Василий впустил ее и вполголоса стал выговаривать:

— Или надумала под монастырь меня подвести? Не велел же Иван Никитич вечерами за ворота выходить, а она — вон чего: гуляет как тебе госпожа. Отойти не успел — пронырнула! Или же мне подыхать тут, не сходя с места? Беги, а то узнает, он тебе насыплет перцу на хвост.

— Давно пришел? — не обращая внимания на воркотню Василия, спросила Надя.

— Не больно. Спрашивал, все ли, мол, дома, а я говорю — все. Ты уж пробирайся как-нибудь потихоньку. Не дай бог встренет! Я тогда на тебя свалю, скажу: знать ничего не знал...

Третьего дня Иван Никитич наказал не зажигать огня без надобности, и сейчас во всем огромном стрюковском доме стоял мрак.

Осторожно ступая, чтобы не скрипнуть половицей, Надя вошла в коридор. Отсюда надо попасть в прихожую, а уж там и в свою комнату. Темно. Тихо. Бабушка, должно быть, заждалась, беспокоится... Коридор не длинный, но впотьмах идти трудновато, как бы не споткнуться обо что-нибудь, не наделать шума.

Дверь неслышно отворилась, и Надя — в прихожей. Осталось несколько шагов. Нет, она не боялась Стрюкова, ей просто не хотелось лишний раз встречаться с ним: начнутся расспросы, не обойдется и без брани... Надо обогнуть стол, а там два шага и...

Противоположная дверь чуть скрипнула, на пол легла светлая полоска. Надя юркнула в подклеть, где хранилась зимняя одежда. Если это бродит Стрюков, то пройдет мимо. Правда, здесь дверь в подземелье, но ночью туда никто не ходит. Шаги ближе, ближе... Со свечой в руке вошел Иван Никитич. Под мышкой у него объемистый ларец. Постоял, прислушался, подошел к двери в подземелье и, осветив замок, начал колдовать над ним.

Когда-то он привез несколько одинаковых замков с секретом и один из них повесил здесь. Запирался замок без ключа, без ключа и открывался. Форма у него была необычная: на толстый стальной стержень надеты металлические пластинки с крупными буквами на них. Чтобы запереть замок или же открыть его, надо было так повернуть пластинки, чтобы получилось определенное слово, а его знал только хозяин замка. В этом и заключался секрет.

Спрятавшись за шубой, Надя стояла почти рядом и видела, как старательно вращал Стрюков пластинки, видела буквы на них, слышала шепот Ивана Никитича, произносившего каждую букву: «И-Р-И-Н-А». Ирина? Секретное слово взято по имени дочери. Забыть его Ивану Никитичу невозможно.

Стрюков резко рванул стержень, и замок открылся. Надя, сама того не заметив, переступила с ноги на ногу, но Стрюков уловил еле слышный шорох. Несколько мгновений он стоял, напряженно вслушиваясь, потом шагнул за вешалку, где висели шубы, посветил, увидя Надю, отпрянул назад.

— Ты чего?

— Ничего. — Надя вышла из своего укрытия и хотела прошмыгнуть мимо, но Стрюков преградил ей дорогу.

— А ну погоди! — крикнул он и, поставив на стол свечу, двинулся к Наде. — Ты чего крадешься, а? — негромко спросил он.

— Я не крадусь, — сказала Надя, пятясь к своей двери.

— Подглядываешь, змеюка! — полушепотом прорычал он и наотмашь ударил Надю по щеке.

Она ойкнула, отшатнулась и не упала только потому, что случайно уцепилась рукой за угол стола. Не выпуская ларца, но словно забыв про него, не в силах сдержать свой гнев, Стрюков шагнул к Наде.

— Мой хлеб жрете да меня же за горло хватаете?!

Надя увидела обезумевшие от ярости глаза и поняла, что он может еще ударить, может бить и бить, что сейчас он на все способен. Ей стало страшно...

Она схватила со стола тяжелый медный подсвечник и подняла над головой.

— Не тронь! — срывающимся голосом крикнула она.

Стрюков ничего подобного не ожидал, он даже растерялся и попятился назад.

— А, так ты еще грозиться будешь?

В комнату вбежала бабушка Анна, ахнула, всплеснула руками, запричитала, не зная, что делать.

В сенях показался с ружьем в руках Василий. Увидев хозяина, он трусливо подался к выходу, но тут же вернулся. Стрюков, казалось, никого не видел, кроме Нади.

— Поставь подсвечник! Кому говорят?! — сгорбившись, будто готовясь к прыжку, хрипло приказал он.

— Не подходи. Убью! — вся дрожа, полная решимости защищаться, крикнула Надя.

— Иван Никитич! — бабушка Анна, просяще вытянув руки, бросилась к Стрюкову.

Он отшвырнул ее в сторону.

— Меня, меня убей, — взмолилась она и встала между Стрюковым и Надей. — За что тиранишь сироту несчастную, что мы тебе плохого сделали? Или перешли твою путь-дорогу, скажи, Иван Никитич?

Он тряхнул ее за плечи.

— Молчи, ботало, язык вырву! Обрадовались, что красные бьют! Сговорились против меня? С ними сговорились!

Бабушка Анна всплеснула руками.

— Да побойся ты бога, Иван Никитич, зачем же на нас такую понапраслину?!

— А я все понял. Все раскусил. Только и ждете того часу, чтобы обобрать. Не дождетесь! В порошок изотру! — Он снова ринулся к Наде.

Но бабушка Анна заслонила ее собой.

— Иван Никитич, чай, и у тебя сердце не волчиное, хоть скажи, ну, скажи, чем она перед тобой провинилась? В чем ее вина?

— Следит за мной, подглядывает. Как шпионка какая-нибудь! Знаю, чья это работа. Знаю-ю! Деповские бандюки обучили? Семен Маликов, да? Или, может, сам Кобзин?! Чужого добра захотелось? Я понимаю, куда дело клонится. Все ваши помыслы знаю!

— Ничего вашего и на ломаную копейку нам не надо, — тихо заговорила Надя. — Ничего не надо! А подглядывать я и не думала. Если говорить правду, то я и в доме-то совсем не была, вот только вошла.

— Ври больше! А за шубами в подклети кто прятался? Примолкла! Стоит, чуть дышит. Думаешь, я так ничего и не понимаю?

— Вот, гляди, Иван Никитич, — бабушка Анна повернулась в угол, где висела икона, и перекрестилась. — Перед богом клянусь, не было ее.

— И того хуже. Я что велел? Без спросу никому не отлучаться из дому. Забыли?! Видали, дома ее не было! А где была, я спрашиваю? Выходит, ночью таскалась где-то с деповскими кобелями. Вон отсюда! Мне в доме суки не надо!

Надя ничего не ответила, только, чтоб не разрыдаться, крепко закусила губу.

— Иван Никитич, за что же ты ее позоришь? — заплакала бабушка Анна.

Надя обняла ее.

— Не плачь, бабуня. Пойдем.

— Ты хоть свою дочку, Иван Никитич, вспомни, Иринушку, да подумай, если бы вот так о ней кто сказал, как ты о Наде...

— А еще старый человек, — гневно бросила Надя и, взяв бабушку под руку, повела ее к своей комнате.

— Не тебе меня учить! — рявкнул Стрюков. — Собирайтесь, чтоб завтра и духу вашего в моем доме не было. И духу чтоб не было!

— Твоя сила, твоя и воля, — вытирая слезы, отозвалась бабушка Анна. — Только грех тебе, Иван Никитич, грех. Я в твоем доме не один год спину гнула да угождала, и Надя тоже. Отольются тебе наши слезы сиротские, отольются, Иван Никитич, попомнишь тогда мое слово.

Стрюков решительно махнул рукой.

— А ну, хватит языком трепать. Не уйдете сами, велю завтра вышвырнуть на улицу, ко псам собачьим. — Он повернулся к маячившему у сенных дверей Василию. — Слыхал, Василий? С тебя спрос будет.

Василий молча шевельнул губами и кивнул головой.

— Спасибо и на том, — горестно сказала бабушка Анна. — Значит, и доброго слова не заслужили.

— Сами себя вините, — бросил Стрюков.

Бабушка Анна и Надя ушли в свою комнату.

Стрюков хмуро взглянул на Василия.

— Ну, а ты чего торчишь здесь? Кто тебя сюда звал? Твое место — где?

— Иван Никитич, там Коняхин ломится, — топчась на месте, несмело заговорил Василий.

— В шею, всех гони в шею! — крикнул Стрюков. — Коняхины, Моняхины! Я тебе что приказывал насчет ночного времени? Никого со двора, ни во двор! Или мое слово не закон? Может, я уже не хозяин в своем доме? Может, думаешь, тебе здесь депо? Так я скоро научу, я скоро укажу, что и как.

Василию не раз доводилось видеть хозяина сердитым, но в таком гневе он видел Стрюкова впервые. Пятясь назад, Василий несмело проговорил:

— Так я, Иван Никитич, ничего. Я-то все, конечно, и ваше слово блюду... Я же не сам по себе взошел... Коняхин-то ломится, к вам спосылает, дело, говорит, большое. И грозится он. Скажи, говорит, Ивану Никитичу: беда, мол, будет, коли я не пущу его и вы сегодня не повидаетесь. Вот так оно, как на духу. Я говорю ему: не велено, а он грозится. Так что, как вы скажете, так оно и будет. Мы все понимаем. Я завсегда — как ваша воля.

— Чего ему приспичило? — немного поуспокоившись, спросил Стрюков.

— Не знаю, — ответил Василий. — Мне не сказывал. Говорит: не твое холуйское дело.

Стрюков, пройдя по комнате, остановился перед Василием.

— Иди зови.

И когда Василий затопал по коридору, добавил:

— Скажи, пускай минутку там подождет, во дворе. Я сам скричу. Иди. Да смотри у меня...

Едва затихли шаги Василия и хлопнула наружная дверь, Стрюков заспешил в подклеть, замкнул замок, отнес ларец в кабинет и, вернувшись в прихожую, взглянул на икону, истово перекрестился и зашептал:

— Огради нас, господи, силою честного и животворящего твоего креста и сохрани нас, господи, от всякого зла. Аминь!

Шепча молитву, он старательно перекрестил все двери и окна прихожей.

Глава вторая

— Василий! — крикнул он, приоткрыв сенную дверь. — Где там Егорыч? Пускай!

Послышались торопливые шаги, и в прихожую вбежал Коняхин, приказчик Стрюкова.

— Ты что это, Егорыч, ночью надумал людей поднимать? — хмуро спросил хозяин и так взглянул на Коняхина, словно окатил холодной водой.

Глаза Коняхина беспокойно заметались.

— Иван Никитич, — зашептал он. — Беда! Ворвались в пригород... Красные ворвались...

— А потолковее можешь? — прикрикнул Стрюков. — Да ты что дрожишь, будто тебя лихоманка трясет? В какой пригород?

— В казачий! В Форштадт! Ежели верить на слух, уже в конце Губернской стреляют, — срывающимся голосом зачастил Коняхин.

— Тьфу ты, господи! — Стрюков недовольно махнул рукой. — Ну и трус же ты, Егорыч. Я уж невесть что подумал. Тоже невидаль — казачий пригород. В первый раз там стреляют, что ли?!

— Так вы только послушайте, какая кутерьма поднялась. По моему разумению, Иван Никитич, вроде никогда еще такого ада там не было.

— Ну, не трясись же ты, ради бога! Глядеть тошно! — снова вспылив, прикрикнул Стрюков.

Не спеша подойдя к окну, он прислушался.

Беспорядочная стрельба то учащалась, то гасла. Вот опять накатилась густым валом.

«Да, палят изрядно. И нет сомнения — стреляют где-то далеко, возможно, даже за городом».

Коняхин чуть слышно покашлял в кулак.

— Так ты зачем приехал-то? — опомнившись, спросил Стрюков.

— О деле беспокоюсь, Иван Никитич. Не дай бог прорвутся, лавки с товарами захватят.

— Ты вроде уверен, что ли?

— Опасаюсь. Ох как опасаюсь!

— Может, слухи какие-нибудь? То давай говори, — Стрюков изучающе взглянул на приказчика.

Коняхин помялся.

— Припасу у наших в обрез. Вот так говорят.

Стрюков помолчал, будто старательно взвешивая, насколько серьезны слухи.

— Все равно отобьют, — решительно заявил он. — А насчет товаров, так черт с ними, в лавках-то осталось всего с комариный носок. Зерна не нашли бы... Как думаешь?

Коняхин собрал бородку в кулак, нерешительно повел плечом.

— Вроде бы должно все обойтись. Ну, кому стукнет в голову в монастыре шастать? И опять же — всем памороки забили, три дни от элеватора на железку и обратно порожние вагоны гоняли.

— Никто не проболтается? Люди крепкие?

— Будьте покойны. Что ни человек — твердый камень. А это вы здорово придумали! Можно сказать, высшая коммерция! Я бы и ни в жизнь не удумал такого. — Коняхин хохотнул тихим смешком. — Другие-то купцы так начисто из города хлеб повывезли.

— Ты им больше верь.

— Право слово, вывезли! Вот святой крест! — Коняхин торопливо перекрестился. — У меня верные люди.

— Вывезли, не вывезли — их дело. У них на плечах головы, у меня тоже не горшок глиняный.

— Табуны конские да и все гурты скота отогнать бы подальше, в степя, к киргизским баям... И потом, вам, конечно, виднее, но ежели касаемо моего суждения, надо бы покамест спиртовой завод прикрыть.

Стрюков снова внимательно и вместе с тем со скрытой недоверчивостью взглянул на приказчика: кто его знает, что таит на уме этот проворный, всезнающий плут? Сомневаться нечего — завелись у Егорыча деньжата... Ну и что из этого? На то и коммерция. Узнать бы, что сейчас его так беспокоит? Может, и вправду так предан хозяину, что только об его интересах и думает? Но нет, не верится! Каждому своя рубашка ближе к телу. А что касаемо революции, тут Коняхин сродни любому купцу.

— По-твоему, что же выходит — всю коммерцию побоку?

— Помилуйте, да как же можно такое, Иван Никитич! — взмолился Коняхин. — Как раз наоборот! Ежели расчет держать на будущее...

И он заторопился, заспешил...

Да, видать, и у Коняхина страх к печенкам подступает, заговорил о революции — и лицо стало серым.

— Что, может, и ты поджидаешь, пока побегу? — насмешливо обронил Стрюков.

— На шутку не обижаются, Иван Никитич.

Стрюков вдруг нахмурился.

— А я не шучу. Заяц жрет капусту, зайца — волк, а на волка есть охотник. Так-то. Ну-ну, давай дальше. Только не тяни, валяй так, чтоб коротко и ясно.

— Я уже все сказал, что думал: уехать бы вам, а кончится смута — вот он и я! Живой, здоровый и не с пустыми руками. Снова зацепиться есть за что. — Коняхин чуть подался к хозяину и заговорил почему-то шепотом: — Опять такое кадило раздуем...

— Гладко, Егорыч, ты умеешь говорить, как по писаному, И если послушать со стороны, то все верно. Но только с одной стороны. Словом, тебе не дано, Егорыч, все понимать. Эх, Коняхин, Коняхин, друг ты мой, да разве думали мы дожить до такого?!

Стрюков горестно махнул рукой, снова подошел к окну, прислушался — стрельба немного приутихла.

— Вели угонять гурты в киргизские степи, — сказал он строго. — Только сам проследи, где и как.

— Будьте благонадежны.

— Ступай, на дворе-то ночь глухая... Да, насчет товаров. В лавках чтоб всякая мелочишка была. Заваль разная. Не держать лавки пустыми.

Коняхин хотел было возразить, но Стрюков недовольно поморщился и стукнул ребром ладони по столу.

— Делай, как велено, — отрубил он и с досадой добавил: — Черт тебя поймет, вроде и умный мужик, а иногда простой вещи не разумеешь. У кого другого в лавках будут одни крысы с мышами, а мы к людям го всем своим доброжелательством. На грош потерял — рубль прибыли. Ну, будь здоров, иди с богом.

Глава третья

Выпроводив Коняхина, Стрюков нащупал в потемках железный крюк и запер входную дверь.

У свечи, тускло освещавшей прихожую, из язычка пламени черной закорючкой торчал нагар.

Тишина. Только изредка, разбрасывая крохотные искры, слегка потрескивает свеча. «Должно, не совсем чистый стеарин», — подумал Стрюков и ухмыльнулся в бороду: не больно уважает марку своего завода сосед Асхатов.

Стрюков снял нагар и с подсвечником в руках направился в кабинет. Все-таки жаль, что ему не удалось отнести ларец в подземелье. Понадежнее. Но там и без того уже кое-что припрятано... Берет сомнение: разумно ли такие громадные ценности хранить в одном месте? Что, если туда доберутся? Нет, никто не догадается. Тайник в подземелье знали только двое — он, Иван Никитич, да тот, кто строил тайник, упокой, господи, душу раба твоего, захороненного в подземелье без святого таинства погребения.

Стрюков переложил подсвечник в левую руку, а правой истово и с глубоким чувством перекрестился. «Надо будет еще на год записать в грамотку за упокой, — решил он. — Человек заслужил того. А ларец все же следует перенести. И не позднее, как завтра. Может, сейчас перепрятать? Легко сказать — перепрятать! Надежда, чего доброго, возьмет на заметку».

Он ясно представил Надю, полную решимости, с подсвечником в руке. «Свободно могла ударить», — подумал Стрюков и почувствовал, как под ложечкой замутило. Правильно он решил, что приказал им убираться на все четыре стороны. Вот только вопрос, кто вместо Анны будет наблюдать за домом. Ничего, другая найдется. Конечно, незнакомый человек что темная ночь. Так можно налететь, локти себе кусать станешь. Вот оно и получается, что вроде он поторопился выгонять Корнеевых. Нет, видно, пока что пускай остаются, придется помолчать, а вернется нормальная жизнь, можно будет и сегодняшний разговор припомнить.

Стрюков неслышно подошел к комнате Корнеевых. Прислушался. Уснули? Не может быть. Не с чего им спокойно спать. Верно! Так и есть!.. Ухо уловило неразборчивый шепот. Иван Никитич вдруг озлился. На себя озлился — только подумать, до чего дошел: крадется, топчется у двери своих работниц.

— Анна! — решительно позвал он и по-хозяйски стукнул кулаком в дверь. — Выдь-ка!

Звякнула задвижка, приоткрылась дверь, и на пороге показалась бабушка Анна. Она была одета, как и давеча, даже платок не сняла с головы. Значит, не ложилась спать, сидели и шептались в темноте. Вот бы узнать, о чем?

— А Надежда спит?

Надя слышала вопрос, но не откликнулась.

— Должно быть, вздремнула.

Стрюков подал знак, чтоб Анна прикрыла дверь.

— Мы с тобой люди пожилые и всякое дело должны понимать по-своему, а не так, как она. — Он кивком указал на дверь, за которой находилась Надя. — И ты ей внушение сделай. А то распустилась... Знаешь, чего ей могло быть за то, что кинулась на меня с подсвечником? Не знаешь? Так я скажу! Каторжные работы!

— Боже ты мой!.. Иван Никитич, не губи... — похолодевшими губами зашептала Анна.

— Покушение на хозяина — вот как такие дела называются. И закон за них спуску никому не дает. Конечно, сейчас все так повернулось, как будто и никакого закона нет. Но это неправда! Стоит мне шепнуть атаману только одно слово... Поняла?

— Я даже в голову не могу взять, как оно все случилось. Уж ты, Иван Никитич, будь отцом родным. А я ей за все это вон как голову намылила.

— Набезобразничаете, а потом в ногах валяетесь.

— Да разве мы когда хоть что-нибудь? Я, можно сказать...

— Не о тебе речь, — прервал Стрюков и большим пальцем снова указал на дверь. — Последнее время как волчица на меня поглядывает. Я тебе со всей моей предупредительностью говорю: остепеняй, пока не поздно.

— Да я и так... Прости, Христа ради!

Стрюков помолчал, нарочито растягивая паузу.

— Ладно, — сказал он, небрежно махнув рукой. — Пускай все остается, как было. Не на улицу же вас в самом деле. Но ты ей мозги вправляй. Вот так.

И, считая разговор оконченным, вышел.

Глава четвертая

Бабушка Анна вернулась к себе.

— Зачем он? — спросила Надя.

Старуха коротко передала разговор со Стрюковым.

— Все равно уйдем, — решительно отрезала Надя. — Уросливого коня не каждый ударит. А он... Да на меня родной отец руки не подымал!

— А куда уйдешь? — вздохнула бабушка Анна.

— У Семена изба пустует. Вот и вселимся. Он говорил как-то.

Бабушка Анна стала отговаривать Надю. Переехать в избу Семена не штука. А как жить дальше? На что? В городе, хоть лавки взять или, опять же, базар, все стало втридорога. Даром-то ведь никто ничего не даст, а капиталов они не нажили. И заработать копейку по нынешним временам не думай. Вон сколько ходит люда бродячего, голодного. Будто вся Россия с места стронулась. У всех только и разговору, что о работе да о куске хлеба.

— Тут тоже нам житья не будет.

— А мы уйдем! — таинственно зашептала бабушка Анна. — Уйдем. Как только пристроимся куда-нибудь на место, так сразу же! Вот узнать бы, как оно сейчас живется в деревне, а то бы туда... Из Урмазымской никаких вестей, и насчет Кости ничего не слышно. Как он там? Живой ли? Шутка сказать, скоро год — ни одной весточки. Обещал Иван Никитич отпустить, чтоб наведать парнишку, и все только на словах. Знать бы, какая там жизнь, а то сесть бы на чугунку... Будь на дворе лето, оно и пешком не беда, от деревни до деревни, от станицы до станицы. А дорогу-то я припомню. Правда, давно ездили, еще твой отец живой был. Да дорога что, добрые люди всегда укажут. Давай так порешим: поживем тут до весны, а по весне, как потеплеет маленько, на что-нибудь, глядишь, и решимся. К тому времени, может, и вся эта смута пройдет.

Надя с трудом подавила вздох. Она хорошо понимала, что ни в какую деревню они не пойдут ни теперь, ни весной, что бабушка Анна говорит об этом, лишь бы успокоить ее, да и себя тоже. Кто считает, что лучше горькая правда, чем сладкая ложь, а вот бабушка Анна наоборот. Надя возражать не стала, пускай будет так, как того хочет она. Что касается самой Нади, то после сегодняшнего случая, когда ее ударил Стрюков, она готова скорее броситься в Урал, нежели оставаться в этом опостылевшем доме. И Надя ушла бы, будь она одна. Одной перебиться с хлеба на квас легче, а вот когда рядом с тобой и другой человек, да к тому же еще пожилой, о котором надо подумать, — иное дело.

Плохо жить на свете, когда у тебя нет своего угла. А был... Был свой дом!

До пожара Корнеевы жили в казачьем пригороде Форштадте на углу Платовской и Колодезного проулка. Рядом, по Платовской, стояла усадьба Маликовых. И там и тут — добротные пятистенные избы. Не из последних казаков считались что Корнеевы, что Маликовы — и кони у них были справные, и весь казачий припас, на базах тоже не было пусто — водились и бычата, и другая скотинешка, правда, не табунами, но свое мясо круглый год, да и для ярмарки кое-что оставалось.

Ладно жили меж собой соседи, чужие по крови, а дружнее и желаннее иных родственников. И дети все время вместе, словно из одной семьи; у Корнеевых росли двое: Надя — постарше, и Костя — на несколько лет моложе ее. У Маликовых было четверо детей, но трое умерли от «глотошного поветрия»; в живых остался только большак, Семен, года на четыре старше Нади. Рос он смелым, веселым и находчивым; во всех играх, которые затевал Семен, Надя не отставала. В шесть лет уже скакала верхом на отцовском строевом коне, а плавала и ныряла в Урале не хуже Семена. Костя, немало переболевший в раннем детстве, рос не очень подвижным, выглядел хмуроватым и задумчивым, любил больше слушать, а сам помалкивал.

Однажды летом, когда Наде шел еще девятый годок, возвращаясь с Урала после купанья, Семен сказал ей:

— А знаешь, Надька, чего я слышал: моя маманя твоей говорила, что, когда мы вырастем, нас поженят.

— Ну да? — удивилась Надя и недоверчиво взглянула на Семена.

— Вот свят крест! — побожился Семен.

Слова Семена пришлись Наде по душе: а почему бы ей и вправду не выйти за него? Вон какой он парень! Не просто хороший, а самый лучший на свете. Многих ребят видела Надя в Форштадте, но другого такого, как Семен, нет.

— А моя мамка согласная? — спросила она.

Семен молча кивнул головой.

— Говорят, характерами сходимся.

— А чего это? — наморщив лоб, спросила Надя.

Семен не был уверен, что правильно понимает это мудреное слово, но уронить перед Надей своего мужского достоинства не хотел.

— Ну, это вроде как норов такой, что ли, — глубокомысленно помолчав, пояснил он. — Вот ежели, скажем, на лошадей, для примера, поглядеть, одна уросливая, все время кнута или плетюгана требует, другая, смотришь, тянет да тянет, старательная, значит. Так и у людей. Поняла?

— Поняла.

— Кто сердитый, а кто добрый. Вот это тебе и есть самый характер! И выходит, у нас с тобой будто характеры одинаковые... А ты бы пошла за меня?

— Ну, а чего же? — не задумываясь, ответила Надя. — С нашим удовольствием. — И тут же поинтересовалась: — А где мы жить станем?

— Как где? — удивился Семен. — У нас.

— Э-э, нет, — возразила Надя, — я от мамки никуда!

Семен рассмеялся.

— Ты чего?

— А то, что ты ничего еще не понимаешь, жена завсегда переходит к мужу. Кого хошь спроси.

Надя нахмурилась.

— А ты чего скисла? Рядом же будем жить, как захочешь, так побегишь к мамке. Поняла? Ну, как, согласна?

Надя кивнула головой.

— Только ты ни с кем больше не водись, — предупредил Семен. — А то, ежели замечу, косы выдеру, вот крест святой, выдеру.

— А я и так не вожусь...

В ту осень они стали вместе ходить в школу. Семен учился в четвертом, а Надя попала в первый класс. Он каждое утро или забегал за ней домой, или же поджидал у ворот. Из школы тоже возвращались вместе. Девчонки заметили это, стали дразнить их женихом и невестой. Надя сначала обижалась, а потом как-то однажды разозлилась: «Ну и что? Жених и невеста! Я и пойду за него, моя мамка и Семенова уже договорились». После этого дразнить их перестали.

Глава пятая

Навсегда в ее памяти остались проводы казаков на войну.

Три дня на улицах и в домах заливались гармошки, три дня гуляли форштадтские казаки, горланили песни, ватагами переходили из дома в дом, веселились, словно позабыв, что, может, никогда уже не вернутся в свой ковыльный край.

На четвертый день проводили служивых до городского полустанка, где на запасном пути стоял эшелон из красных вагонов. Погрузили казаки своих коней, попрощались с родней и сами — по вагонам. Никто из домашних единой слезинки не уронил — не положено печалью да слезами провожать казака в поход.

Зато, когда скрылись вдали вагоны, что тут было! Рыдая, падали и бились оземь женщины, кричали дети, и никто никого не утешал. Все понимали: не на праздничную гулянку отправили дорогих, близких...

Вскоре поползли страшные слухи, будто идет такая кровопролитная война, какой и не знали на земле. Из воинского присутствия стали поступать извещения о смерти. В один день принесли Маликовым и Корнеевым такие бумаги.

Жили два казака по соседству, были два друга-приятеля, и не стало обоих; были две счастливые семьи и в один день осиротели. А через неделю похоронили и мать Нади. Братишку Костю отправили тогда гостить в Урмазымскую станицу к тетке Пелагее, сестре отца. Насчет того, что он гостит, только так говорилось — тетка забрала к себе мальчика потому, что там легче жилось, чем здесь, в городе.

Без мужских рук вести хозяйство ох как тяжко! Бабушка Анна с Надей выбивались из сил, чтобы хлеба добыть на зиму, до нови.

Суров наш степной край, труд здесь не всегда окупается, особенно если из далеких песчаных пустынь дохнет знойный ветер, тогда все посевы до последней былинки сохнут на корню. Так случилось и в то лето: все спалил суховей, даже соломы не собрали для скотины. Впереди маячила трудная зима. Помощи Корнеевым ждать было неоткуда. Правда, в центре города жил Иван Никитич Стрюков, двоюродный брат Надиной матери, бывший казачий сотник, ныне богатый купец, но он ни с кем из родственников не знался. Все же, когда жить стало совсем невмоготу, бабушка Анна пошла к нему. Вернулась радостная: Иван Никитич встретил приветливо, обласкал ее, напоил чаем с коржиками, да и Наде гостинца прислал. Еще велел отвесить пуд муки и отвезти бабушку домой. Он сказал, что и дальше будет им помогать — не чужие, к тому же Андрей, муж его сеструшки, пал смертью храбрых на поле брани, а следом и она поспешила... Иван Никитич их не оставит. Но ему пришла в голову и другая мысль. Всем известно, что супруга давно покинула его, отошла туда, где вечный покой и нет ни горя, ни воздыхания. И вот уже какой год живет он без хозяйки, живет с дочкой, постарше Нади, Ириной зовут. Выросла строгая и серьезная девушка, окончила гимназию. Уезжает учиться в Петроград. Есть у него и работники и работницы, а своего верного человека в доме нет. Вот он и решил предложить Анне Петровне: не согласится ли она вместе с внучкой переехать в его дом и жить там, как близкая родня? Анна Петровна будет присматривать по домашности. А Надя пускай себе ходит в гимназию, глядишь, и из нее выйдет образованная барышня. Насчет Кости обмолвился: можно забрать его из Урмазымской.

Бабушка Анна не знала, что и ответить... Не смея так сразу отказать, спросила: а на кого же останется их дом и все немудрое хозяйство? Иван Никитич успокоил: уж он что-нибудь придумает, не допустит, чтобы сиротскую избу растащили по бревнышку. Анна Петровна может положиться на него: если он за что берется, то доводит дело до конца. И с ответом торопить не будет, время терпит.

В тот вечер в доме Корнеевых долго не ложились спать. Что делать, на что решиться? Остановились на одном: надо переезжать. Другого выхода нет. Ну, а если там что-нибудь станет поперек и жизнь не будет притираться на новом месте — вернуться домой никогда не поздно. Дверь в твою хату всегда тебя пустит.

И на следующий день Надя рассказала Семену о принятом решении. Он нахмурился, но отговаривать не стал. По ее невеселому голосу понял, что Наде и самой не больно-то хочется уезжать из родного дома, покидать казачий пригород, где прошумело все детство.

— А приходить к вам можно? Чего доброго, Стрюков и ни подворье не пустит, — сказал Семен и упрямо добавил: — А я все равно буду ходить к тебе, пускай он хоть сбесится!

Когда же о переезде узнала Лукерья Маликова, мать Семена, женщина бойкая и резкая на язык, то просто-таки накинулась на бабушку Анну с упреками и уговорами. И добилась своего. Бабушка Анна не передала Наде всех подробностей беседы с Лукерьей Малиновой, лишь поделилась, что по совету соседки надумала остаться в родном гнезде. Женщины договорились работать на поле в супряге. Вместе дело спорее пойдет. Семен уже не мальчишка, сможет помогать, да и Надя тоже. Если будут работать вместе, глядишь, и засеют на два двора десятину-другую, а при урожае соберут с них хлеба — на всю зиму хватит. Не будет же из года в год палить суховей.

Такой поворот дела обрадовал Надю. Да и бабушка Анна была довольна тем, что они с Лукерьей Малиновой так хорошо расплановали свою жизнь. Одно беспокоило старуху: нужно было обо всем сообщить Стрюкову. Вот тут-то и скрывалась главная закавыка — человек от доброты протянул руку помощи, и бабушка Анна, можно сказать, приняла ее, а теперь приходится подаваться назад. Нехорошо, совестно.

В один из ближайших дней, спозаранку, бабушка Анна отправилась к Стрюкову. Вернулась встревоженная, рассказала: по всему заметно — обиделся Иван Никитич.

Спервоначалу вроде бы и ничего, выслушал, помолчал, раздумывая, затем коротко обронил:

— Вам виднее. Глядите сами.

И забарабанил пальцами по столу.

— Есть же на свете неблагодарные люди: даешь — берут, а попроси сам чего-нибудь — бог подаст.

Бабушка Анна смутилась, тут же поднялась и стала прощаться. Иван Никитич нехотя подал руку.

— Теперь какая бы беда ни свалилась на нас, идти к Ивану Никитичу заказано, — окончила она свой рассказ.

Беда не заставила себя долго ждать. Осенней ветреной ночью на Форштадте загудел набат. Зарево полыхало на Платовской. Пока собрались люди да прискакала пожарная команда, огненным языком слизнуло усадьбы Корнеевых и Маликовых.

Пожар захватил так врасплох, что Корнеевы еле успели выгнать со двора свой скот, а то, что было в избе, все сгорело. Надя выбежала на улицу в одном ситцевом платье. Она не замечала окруживших ее людей и, глядя на пылавшие остатки рухнувшего дома, горько плакала. Бабушка Анна словно окаменела. Безвольно опустив руки, она стояла рядом с Надей и даже не видела, как сосед, старик Коршунов, угнал к себе их немногочисленный скот. У Коршуновых они и провели ту первую бездомную ночь.

Корнеевы пожили у гостеприимных соседей несколько дней и поняли: будут в тягость хозяевам, уж больно бросаются в глаза нехватки и недостатки, каждый кусок на счету. И бабушка Анна решила идти к Ивану Никитичу с повинной.

Но Стрюков сам вспомнил о них и прислал приказчика Коняхина разузнать, в чем больше всего нуждаются Корнеевы. Бабушку Анну до слез растрогала его доброта. Ивану Никитичу она велела передать, что никакой помощи не просит, потому что невозможно их выручить из такого горестного положения. И созналась, что сама имеет намерение пойти и поговорить с ним, но совсем по другому делу. А Коняхину словно только этого и надо... Зачем же ей идти? У ворот стоят его дрожки, он с радостью отвезет Анну Петровну. Чай, Анна Петровна для него не просто знакомая, а близкая родня хозяина...

В тот же день Корнеевы переехали к Стрюкову.

Им отвели небольшую комнату, ту самую, в которой живут они до сих пор. Чтоб у Анны не было лишних хлопот да забот, Иван Никитич купил у нее всю их скотину. Заплатил хорошо. Не поскупился. Отдавая деньги, улыбнулся в бороду и сказал:

— Вот тебе на разведение, если снова надумаешь жить своим хозяйством. А лучше — сложи-ка их и береги Надьке на приданое, вон какая растет красавица, такая долго в девках не засидится.

Этот поступок до того приворожил бабушку Анну к Стрюкову, что она готова была молиться на него. А Наде хозяин не очень-то нравился, и, когда однажды бабушка спросила, из-за чего такое, Надя не нашлась, что ответить. Не нравится, и все! То ли холодинки в его затаенном и цепком взгляде или чуть заметная непонятная усмешка, а может, и что-нибудь другое, чего она не могла рассмотреть или же понять в нем, заставляли Надю ежиться в его присутствии и вызывали желание не попадаться ему на глаза.

Однажды, вскоре после того, как проводили Ирину на ученье в Петроград, Стрюков зашел к ним в комнату со свертком под мышкой.

— Ты никак гимназию бросила? — спросил он Надю.

— Бросила, — ответила Надя.

— Не до того нам. Ну, ничего, люди живут и без гимназии, — сказала бабушка Анна.

— А форма есть? — снова обратился Стрюков к Наде.

— Сгорела.

— Худо. — Он положил перед Надей сверток. — Это тебе гимназическое платье. С завтрашнего дня можешь ходить в гимназию, только не в ту, свою, а к Бардиной. Там обо всем уже договорено. Одну гимназистку проводили, другая появилась на ее место. Учись, старайся.

Надя так смутилась и обрадовалась, что не сразу сообразила, как ей быть, а бабушка Анна принялась благодарить Стрюкова и накинулась на Надю:

— Ты-то что же молчишь? Спасибо скажи Ивану Никитичу.

— Должно, растерялась от неожиданности, — с усмешкой сказал Стрюков. — Ничего, в другой раз когда-нибудь скажет. А форму ты примерь нынче же, не подойдет — другую подберем. Только, мне кажется, платье как раз тебе впору.

— Неужто сам и выбирал, Иван Никитич? — спросила бабушка Анна, не сводя с него восторженного взгляда.

— А чего особенного? — с усмешкой, не то шутливой, не то хитроватой, сказал Стрюков. — По правде говоря, это я в свое время Ирине заказывал. Не понравилось, забраковала.

Едва закрылась за ним дверь, Надя бросилась к пакету. Там оказались парадная форма с белым передником и вторая — для повседневной носки. Обе пришлись впору, словно шили их специально для Нади. Ну и дуреха же эта Ирина, отказалась от такого добра!

— Гляди ты, пришлось ну прямо тютелька в тютельку! — восторгалась бабушка Анна. — А материя-то какая, чистая шерсть! Такую не больно-то и найдешь в лавках. Видать, больших денег стоит. Уж я так рада за тебя...

Вскоре Надю навестил Семен. Он не вошел в дом, а неожиданно появился перед ней, когда она вышла из калитки на улицу. Недолго они беседовали в тот раз, но Семен успел рассказать о том новом, что произошло в его жизни. Оказалось, что живет он уже не в Форштадте. Сразу же после пожара Стрюков купил у Маликовых двор, в придачу дал небольшой домишко в другом конце города, в рабочем пригороде, неподалеку от железнодорожных ремонтных мастерских. Так что если бы Надя вздумала повидать Маликовых, то, пожалуй, и не нашла бы их... Палочкой он начертил на земле путь, как идти к ним. Конечно, не ближний свет, ну, а все же мать просила, чтоб Надя с бабушкой навестили. Ясно, что у них изба теперь во много раз хуже прежней, ну, да ничего не поделаешь, хорошо, что обзавелись хотя такой. И еще рассказал Семен, что после пожара мать стала прихварывать и с лица совсем осунулась, узнать нельзя. То и дело плачет.

Семен уже собрался уходить, когда мимо прошел возвращавшийся домой Стрюков. Он сделал вид, будто не заметил их, но почти тут же появилась бабушка Анна, смущенно поздоровалась с парнем и, сославшись на какое-то дело, позвала Надю домой. Дома рассказала ей, как раскричался хозяин и велел, чтобы никаких свиданий с оборванцами возле его дома не было. Надобно сказать Семену, чтоб больше не приходил. Как ослушаться Ивана Никитича? Он не только родственник, но и хозяин.

Надя выбежала за ворота и все передала поджидавшему ее Семену.

Он нахмурил лоб, помолчал.

— Может, мне и в самом деле не приходить? А то взъестся на тебя... Загрызет!

Надя ответила, что она уже не маленькая и никто не может ей запретить с ним дружить.

Все ж у ворот они больше не встречались. Семен стал подкарауливать Надю по субботним дням, когда она возвращалась из гимназии. Они сворачивали в какой-нибудь глухой проулок и не спеша шагали там взад-вперед или же шли на излюбленное место за церковную ограду.

Церковный сторож, одноногий дед Трофим, не любил, когда в неположенное время сюда забиралась молодежь, и безжалостно выставлял за калитку. Семену и Наде он потакал, молчаливо разрешая им приходить, и здесь они просиживали иной раз до полуночи. К Наде дед Трофим относился особенно доброжелательно. Он хорошо знал ее отца, мать, бабушку Анну, считал их семью совестливой и честной. А вот Стрюкова дед недолюбливал, за глаза называл и живоглотом и кулаком-мошенником. Но это только за глаза. При встречах же с купцом всегда помалкивал, да оно и понятно: церковь построена на деньги Стрюкова, и здесь он был полновластным хозяином, — скажи Стрюков одно слово — и дед Трофим мог очутиться на улице, а старику, бобылю бездомному, да еще калеке, легко ли прожить? Перед Надей он не скрывал своего отношения к ее дяде, знал: не выдаст. Вообще при случае он любил поговорить с Надей, главным образом о прошлом, о том, как «воевал с япошкой на сопках Маньчжурских», где был тяжело ранен и лишился ноги. Но чаще рассказывал бывальщины из жизни форштадтских казаков. Частенько вспоминал, как ладно когда-то жили Корнеевы.

— Да, было...

Иван Никитич купил и у бабушки Анны дворовый участок. Заплатил не скупясь.

— За эти деньги, — говорил он, — вы в любое время отхватите себе усадьбу с пятистенным домом и разными постройками.

Но разве знала бабушка Анна, что вскоре деньги совсем падут в цене и на те бумажки, которые она получила от Стрюкова, можно будет купить лишь несколько стаканов каленых семечек?

Вначале, когда Корнеевы переехали к Стрюкову, жилось им сносно. Но с течением времени все изменилось. И Надя и бабушка Анна стали чувствовать себя в этом доме лишними. Стрюков начал покрикивать на них.

Надя училась хорошо, учителя хвалили ее, говорили, что она одна из лучших в классе. Но учиться ей становилось все труднее. Едва она успевала вернуться из гимназии, как тут же приходилось браться за работу по дому, и ей еле-еле удавалось хотя наспех приготовить уроки.

Жизнь в доме Стрюкова стала настолько неуютной и тяжелой, что Надя, не говоря о том бабушке, начала подозревать, что Иван Никитич умышленно прижимает их, думая таким путем избавиться от надоевших родственниц. А им некуда податься. Но зачем же Стрюкову понадобилось забирать их к себе? Непонятно.

Семен рассказал Наде, что Стрюков возводит на месте их сгоревших усадеб большие каменные постройки, что там у него разместятся лабазы и лавки.

До этого на Форштадте стояло всего лишь несколько мелких лавчонок, а теперь там растут магазины Стрюкова.

— Он хитрющий, этот Стрюков! — говорил Семен. — Сожрет всех тамошних лавочников с потрохами. На самом бойком месте строится — тут тебе и тракт проходит, и железная дорога почти рядом. А сам Форштадт? Тысячи людей живут! И обуть надо и одеть... Так что наш пожар — прямая выгода твоему дядюшке. А если крепче подумать, то другое в голову просится: купцу участок понадобился для застройки, так не с его ли легкой руки и пожар заполыхал?

Надя горячо возразила Семену: не может человек пойти на такую подлость. А пригляделась — поняла: от Стрюкова всего жди...

Своими думами Надя поделилась с бабушкой Анной, но та даже слушать не захотела — все еще считала, что Иван Никитич их благодетель... Благодетель!

Из-за него пришлось в минувшем году оставить гимназию. В Петроград отправил Иван Никитич, к Ирине. Время, мол, подоспело неспокойное, а она там одна... Надя просила не отрывать от ученья, а он настойчиво уговаривал, уверял, что от поездки Надя ничего не потеряет. Если она тревожится насчет ученья, то пускай знает: в Петрограде гимназии получше здешних. Была бы охота учиться. Так и выжил Надю. Пришлось ехать.

Ирина ее не ждала, встретила не особенно приветливо. Узнав, зачем Надя приехала, нахмурилась.

— Я к себе никого не звала, — решительно отрезала она. — Прислуга у меня есть, а приживалками буду обзаводиться только к старости.

Эти слова оскорбили Надю.

— Я не напрашивалась, твой отец заставил ехать.

— А ты, бедняжечка, обиделась, да? — насмешливо спросила Ирина. — Посылают в столицу, не горе ли?

— Могу сегодня уехать, — не задумываясь, ответила Надя.

— И придется. Но не сегодня. Я напишу отцу благодарственное письмо. Попрошу ответить телеграфом. Долго ждать не будешь. И поезжай. Вот так. Ну, а тем временем от нечего делать столицу посмотри — людей погляди, себя покажи.

Неожиданно все изменилось: прислугу Ирины отправили в тифозный барак, и вместо нее осталась Надя.

Когда в доме не было посторонних, Ирина держалась проще, иногда даже делилась своими секретами, пыталась одаривать Надю. Если же у Ирины были гости, — а ее часто навещали то знакомые офицеры, то подруги, все, должно быть, из богатых семей, — она превращалась совсем в иного человека: словно не замечала Надю, держалась с ней свысока, и Надя должна была обращаться к ней по имени-отчеству.

Чувство обиды не только не проходило, но иногда становилось таким невыносимым, что хотелось, не откладывая, идти на вокзал, чтоб уехать... И она уехала.

Когда Стрюков увидел ее, он побелел от ярости.

Благодетель!

Глава шестая

Если посчитать, то не так уж и много времени прошло с тех пор, как переехали Корнеевы к Стрюкову, а сколько разных событий произошло за эти годы! И самое важное — царя сбросили, началась революция. Многие казаки да солдаты домой вернулись. А вернувшись, все вверх дном поставили. Красные, белые... Иван Никитич за белых, а вот Семен — у красных. Один он остался. Минувшим летом схоронил мать...

Деповские напали на казармы, захватили там оружие и организовали Красную гвардию. Главным у них — комиссар Кобзин, железнодорожный инженер. Командир отряда — мастер из ремонтных мастерских Аистов. Вот они да еще несколько большевиков из деповских забрали в городе власть. Наде не совсем понятно, что такое большевики, чего они хотят и чего им надо. Она знала только одно: Стрюков ненавидит их лютой ненавистью и готов пойти на что угодно, лишь бы прикончить их. Оно, конечно, понятно: до прихода красных Иван Никитич — первое лицо, городской голова, богатейший купец, от всех ему почет и уважение, а появились большевики — все изменилось. Стрюков заметался, как бездомный пес, одну ночь спасался даже в церковной сторожке у деда Трофима. Жил и видел: собираются прикончить его. С часу на час ждал — пошлет комиссар Кобзин своих красногвардейцев, и ничего не останется от стрюковского богатства. Но никто не приходил. А по городу носились всякие слухи, и о том, что ночами идет жестокий грабеж, что к купцу Панкратову явились среди бела дня трое с пулеметом и потребовали контрибуцию — десять фунтов золота, но золота будто у купца не оказалось и он умолил взять вместо золота бумажные деньги. Целый мешок денег отдал! А Ивана Никитича пока никто не тревожит.

Все это смутное время Семен не показывался. И вдруг явился к Наде. Да не вечером, как обычно, а средь бела дня.

Глянула на него Надя — не сразу узнала: на Семене солдатская шинель, серая папаха с широкой красной лентой наискосок, в руках винтовка, а к ремню на боку пристегнут наган.

Переполошились тогда все в доме, думали, Красная гвардия нагрянула. Надя обрадовалась приходу Семена, а бабушка напугалась, как бы не рассердился Стрюков, что Семен осмелился без хозяйского разрешения войти в дом. Но все же засуетилась, заговорила насчет обеда.

Семен от угощения отказался, мол, зашел повидаться и сообщить, что вступил в Красную гвардию, и если вскоре не навестит, то пускай знают: пришлось податься из города по приказу комиссара. Это, конечно, пока одни разговоры, но все может быть. Теперь он на военной службе, а в Красной гвардии дисциплина строгая. Служит он в особой казачьей сотне при комиссаре Кобзине. Петр Алексеевич относится к нему со всей уважительностью. По характеру Кобзин такой человек, что за ним пойдешь в огонь и в воду. И то надо понимать: сам Ленин назначил его комиссаром Степного края! А уж товарищ Ленин, будь здоров, знает, кого куда надо посылать.

Семен уже засобирался домой, когда вдруг дверь распахнулась и в комнату вошел Стрюков. Бабушка Анна всплеснула руками, кинулась подавать стул. Но Иван Никитич не сел.

— Здравствуй, — со своей непонятной усмешкой сказал он и, шагнув к Семену, протянул руку. — Навестить забежал?

— Здравствуйте, — строго сказал Семен, чуть приподнялся со стула, но руки Стрюкову не подал. — Ввиду всякой заразы рукопожатия отменены, — пояснил он оторопевшему хозяину.

— Еще чего выдумывай, — прикрикнула на парня бабушка Анна. — Это он к слову, — почти просяще сказала она Стрюкову.

— Почему вы так думаете? — возразил Семен. — Есть закон. Тиф валит людей.

— Что верно, то верно, — согласился Иван Никитич. — Слышал о таком законе. Действительно, эпидемия тифозная распространилась. А тиф — это, брат, тебе не шутка. — Он помолчал и заговорил о главном: — Значит, воюем?

— Начинаем, — ответил Семен.

— Ты как же это — казак, а в Красную гвардию подался?

— Так оно разное бывает, — Семен улыбнулся. — Меня, сказать, сюда потянуло, а кого иного из казаков — в купцы. Кому что нравится.

Стрюков стерпел намек.

— Небось большевиком стал? — спросил не без усмешки.

— Пока еще не дорос. Но тяну в одной упряжке.

Стрюков придвинул ногой стул, присел.

— Скажи ты мне откровенно, по совести: за что вы воюете? Ну вот хотя бы тебя взять. Ты за что воюешь?

— За братство, равенство, свободу, — не задумываясь, коротко ответил Семен.

Стрюков метнул на него недобрый взгляд.

— Вдолбили людям в головы слова, они и повторяют их как попугаи. Разве у нас не было свободы? Каждый человек жил, как хотел и как мог, никто никому не указывал, кандалы ни на руки, ни на ноги не надевал, если ты, конечно, живешь по совести, никому не причиняешь зла. Какой же еще свободы надобно? И о братстве можно так говорить, и о равенстве тоже...

— Эти ваши слова мне даже довольно знакомые, — прервал Стрюкова Семен. — А вот вы, Иван Никитич, новую такую песню слыхали, «Интернационал» называется? Эта самая песня — для народа, который обижен мироедами и другой сволочью. И в ней яснее ясного рассказано, как быть нашему брату и что дальше делать. Прежде всего там говорится, чтоб поднимался весь мир голодных и рабов. Это вам — раз! Затем дается наказ разрушить до основания весь старый мир и вместо него построить новый. Шуточки? И уже при такой жизни все, кто был ничем, тот станет всем. Вот какая она, эта песня. А про самого Ленина вы что-нибудь слышали, господин Стрюков?

— Да как сказать, — неохотно протянул Стрюков. — Слухи, конечно, ходят, только разные.

— Разные слухи враги революции распускают! — решительно оборвал Стрюкова Семен. — А на самом деле Ленин и поднял людей, чтоб новый мир построить.

В ответ на эти слова Иван Никитич резко хохотнул.

Наде показалось, что смех его был неестественным.

— Как же понимать твои рассуждения о новом мире? Какой он должен быть? Вот сейчас, допустим, батрачит у меня Василий — есть такой немудрый парень. Ну, а при новом-то мире как все должно обернуться? Василий станет хозяином, а я, Стрюков, наймусь к нему в конюха? Так?

Уловив в словах Стрюкова насмешку, Семен побледнел. Гневно сверкнув глазами, не сказав больше ни слова, он поднялся и стал прощаться. Подал руку бабушке Анне, затем Наде, а на Стрюкова даже не глянул. Уже от порога, полуобернувшись, сказал:

— Какая тогда жизнь будет, я, конечно, сказать точно не могу, но одно знаю: на чужой беде паразиты не будут наживаться. И чужие избы палить не станут из-за своей корысти. А кто осмелится — к стенке!.. В распыл!

У Стрюкова глаза на лоб полезли, но он промолчал, будто эти слова его не касаются.

Надя проводила Семена до ворот. Еще раз пожав ей руку, он сказал, что через день-другой, если выдастся подходящий случай, опять забежит. Но на следующее утро город захватил белоказачий атаман Бутов, красногвардейцы отошли за реку Урал, на Ситцевую деревню, и вот уже две недели с утра до вечера идут бои.

Чего-чего только не насмотрелась Надя за эти недели! Стрюков просто озверел, и добрых слов у него будто не осталось, все упрекал: с Маликовым, мол, собираетесь новый мир строить, так я вам памятку-зарубку на всю жизнь оставлю! И пригрозил: если хоть краем уха прослышит, что Надя встречается с Семеном, то он такое сделает, что на нее весь город будет пальцами показывать. Не нужны ему в доме ни родственники, ни работники, которые с его врагами водятся да о его погибели сговариваются...


Когда человек в ночной тиши беседует сам с собой, в голову приходят разные думы и чего только не оживит память! Вот и сейчас перед Надей прошла почти вся ее жизнь. Не день за днем, а так, какие-то отрывки. Памяти не прикажешь: что подает, то и бери...

Но как быть дальше? И посоветоваться не с кем. Интересно, что сказал бы Семен?

Надя грустно улыбнулась, заранее зная, какой услышала бы ответ. Семен не стал бы долго задумываться... Эх, Семен, Семен Маликов, где он сейчас и что с ним?

Глава седьмая

Не успел Стрюков уснуть, как в дверь со двора постучали. По стуку Стрюков узнал — опять ломится Василий. Что-нибудь неотложное? Дураку наказано зря не булгачить, не осмелится стучать без крайней необходимости. Не мог же он забыть выговора, который сделан ему за приказчика Коняхина.

Пока Стрюков размышлял, в соседней комнате послышались торопливые шаги, затем осторожный стук.

— Кто там? — строго спросил Стрюков, нащупав под подушкой холодную ручку револьвера.

— Иван Никитич, — захлебывающимся голосом завопил Василий. — Ирина Ивановна приехали!..

— Чего?! — веря и не веря, каким-то чужим, утробным голосом спросил Стрюков.

— Приехали! Вот хрест свят! — Василий гак радостно бушевал, будто не к хозяину приехала дочка, а вроде бы он сам нежданно-негаданно клад нашел.

Вне себя от радости, Стрюков соскочил с постели, дрожащими руками стал чиркать спичками, а они, как назло, все ломались. Наконец свеча зажжена. Иван Никитич кинулся к одежде. Застегивая на ходу пиджак, он выскочил в гостиную и чуть не сшиб с ног Василия.

— Где? Где она?

— Там еще. Во дворе! — лицо Василия расплылось в улыбке. — История-то какая вышла! Они стучат, а я не пускаю, не велено, мол.

— Ну и балда же ты...

— Прямая балда. Это вы точно, — охотно согласился Василий.

В гостиную вбежала Анна.

— Приехала! А мы-то и не ждали и думать не думали. Огонь можно вздуть? Радость-то какая!

— Жги! Не жалей! Ничего не жалей! — крикнул Стрюков и, опередив Василия, выскочил из комнаты.

Бабушка Анна по привычке кинулась к выключателю, щелкнула и раз и другой, но, вспомнив, что уже несколько дней нет света, принялась зажигать лампу-«молнию». Затем подалась к себе, посветила над Надиным изголовьем.

— Не спишь? Вставай, Ирина приехала.

Надя ничего не ответила.

— Вставай, Надюшка, позвать могут, да и самой нехорошо, человек столько времени дома не был... Приветить должно как следует.

Надя поднялась, стала одеваться.

— Батюшки, — ужаснулась Анна, — лицо-то какое заплаканное, опухло все. Скорее умой, а то увидит Ирина Ивановна...

— А, пускай видит.

— Так неловко же! Да и не стоит свои слезы чужим людям казать.

— Мне все равно. Без нее было горько, и с ней не станет лучше. Плеснула бы керосина — и спичку...

— Окстись ты, головушка бесшабашная! — запричитала Анна. — Ну, а как, не дай бог, услышат? Собирайся живей, а я побегу.

Анна вбежала в прихожую в тот момент, когда туда входили Стрюков, Ирина и незнакомый военный в серой солдатской шинели и шапке. За ними, держась на почтительном расстоянии, Василий нес чемоданы и вещевой мешок.

— Цветочек ты мой лазоревый, ждали мы, заждались и ждать устали, — запричитала бабушка Анна и кинулась обнимать гостью.

На губах Ирины появилось подобие улыбки.

— Жива, старая?

— Все бог терпит. Топчусь, пока ноги носят...

Не дослушав, Ирина обратилась к отцу:

— Папа, знакомься, поручик Обручев, — кивком она указала на человека в шинели. — Григорию Ивановичу негде остановиться, и я пригласила его к нам.

— Так о чем же речь! — с готовностью воскликнул Стрюков и широко раскрылил руки, словно намереваясь в порыве радости заключить гостя в свои могучие объятия. — Милости просим! Оставайтесь у нас, хорошим людям всегда рады. И места хватит. Анна, иди-ка наверх, комнату отопри. Ту, угловую.

И приготовь, чтоб там было все как следует.

— Благодарю вас. — Обручев чуть заметно поклонился и по-военному прищелкнул каблуками.

— А у меня там открыто? — спросила Ирина.

— А как же?! Все готово. Я и открыла и свет зажгла. Печку каждый день топим, — сказала бабушка Анна и заторопилась по лестнице наверх.

— Тот чемодан ко мне, — приказала Ирина Василию, молча стоявшему посреди комнаты. — А это оставь. — Она указала на второй чемодан и вещевой мешок и, чуть улыбнувшись спутнику, добавила: — Располагайтесь. Я скоро.

Ирина и Василий вышли.

В глубине души Стрюков был не особенно доволен появлением в доме постороннего, да еще в такой радостный момент.

Плохо, когда перед тобой незнакомый человек, ничего о нем не знаешь, а должен завести разговор, и стоишь, словно чучело огородное, соображаешь, с какого боку подступить и о чем спросить, чтоб не выглядеть профаном, а то и вовсе круглым дураком.

Ступая на носки, чтобы не нашуметь, в прихожую возвратился Василий. Чуть помедлив у входной двери, он несмело спросил:

— А извозчика как?

— Извозчика? — не сразу сообразил Стрюков. — Ах, да, извозчика! Отпускай.

Стрюков вытащил из бокового кармана пиджака перехваченный резинкой бумажник, не глядя, выхватил несколько новеньких хрустящих бумажек и подал Василию.

— На вот, заплати и отпусти.

Василий взглянул на деньги, бросил ошалелый взгляд на Стрюкова, беззвучно шевельнул губами и, ступая так осторожно, будто шел не по паркетному полу, а по хрупкому настилу из стекла, тихонько удалился, бесшумно прикрыв за собой дверь.

— Что же мы тут стоим, словно сироты?! Пройдемте в гостиную. Прошу! — широким жестом указывая на дверь, пригласил Стрюков гостя. — Присаживайтесь.

— Извините, я в таком виде, что даже неловко. Дорогой набралось столько грязи...

— Ничего, диван кожаный, к нему никакая грязь не пристанет. Значит, поездом прибыли?

— Поездом, — Обручев усмехнулся. — Если можно так назвать состав из скотских вагонов. Путешествие — все двадцать четыре удовольствия.

Стрюков напрягал память, стараясь вспомнить имя-отчество гостя, но, поняв, что старания напрасны, решил спросить.

— Григорий Иванович, — охотно ответил Обручев.

Стрюков поблагодарил. Помолчал.

Гость тоже не спешил завязывать беседу.

— Так вы, значит, Григорий Иванович, как я понял, вместе с Ириной Ивановной из самого Питера?

— Да, из Питера, — без особой охоты ответил Обручев.

— Стало быть, ехали через Москву?

— Москву не объехать.

— Что верно, то верно. Все дороги, можно сказать, идут через нее. Знаю. Поездил. Ну и как там теперь? В Москве? В Петрограде?

— Да так... А что вы, собственно, имеете в виду?

Стрюков немного растерялся — он ничего определенного не имел в виду и задал вопрос, лишь бы не молчать.

— Так теперь у всех одно на уме. Насчет власти. О чем же еще говорить?

— Конечно, — согласился Обручев. — Совдепы! — одним словом ответил он на сложный вопрос хозяина.

— Сов-депы. Так-с, — Стрюков помолчал, что-то обдумывая, затем испытующе взглянул на собеседника. — И как же вы на этот счет думаете — накрепко? Разговоры какие там?

— Да как вам сказать, разговоры всякие, — неопределенно ответил Обручев, и по его тону Стрюков понял: хотя тот, возможно, и знает что-нибудь важное и значительное, но избегает откровенного разговора с неизвестным человеком. Может быть, так и надо... Он решил не приставать к гостю с расспросами. Да, пожалуй, Ирина знает не меньше, и нагляделась всего и наслушалась. Надо думать, она разбирается во всем не хуже этого...

— Доверенные люди, — вдруг заговорил Обручев, — я хочу сказать, люди, хорошо осведомленные и понимающие сущность создавшейся ситуации, — поправился он, — склонны считать, что положение в стране весьма напряженное. Так сказать, живем на острие ножа.

— Ну, что вы, Григорий Иванович, уж будто?! — нерешительно попытался возразить Стрюков.

— Вы спросили, Иван Никитич, я ответил откровенно. Как своему человеку. А как отнесетесь к моим словам вы — это ваше личное дело.

— А вы, извините за нескромный вопрос, не здешний?

— Нет, не здешний, — коротко ответил Обручев и добавил: — Дальние родственники по линии матушки проживают в вашем краю. Но далековато отсюда. В станице Красногорской. Должно быть, слышали?

— Знаю. Бывал. Преогромная станица и богатейшая, — сказал Стрюков таким тоном, словно эти достоинства станицы Красногорской относились к заслугам поручика.

— Не имею ни малейшего представления. Я был там всего один раз, и то в раннем детстве. В памяти остались только вкусные блины, какими меня угощали ежедневно, и купанье в Урале. Да еще рыбалка. Я, знаете, тогда впервые в своей жизни поймал рыбу на удочку.

— Урал — рыбная река. Другой такой не сыщешь.

— Не скажите! — возразил Обручев. — Дон! Вот это, я вам доложу, в своем роде уникум. Дон я хорошо знаю, родился на Дону. И детство свое там оставил. Чудный край! Правда, в основном я столичный житель. Мой родитель — казачий полковник, служил при дворе.

— Вон оно что? А нынче?

Поручик чуть шевельнул бровью, помолчал.

— Погиб.

Стрюков с сожалением качнул головой, вздохнул, перекрестился.

— Вечная память, вечный покой.

Так вот, оказывается, из каких поручик! Значит, у Ирины в Петрограде были знакомые не абы кто. Интересно, когда же это несчастье случилось с полковником? На войне или уже теперь, в революцию? Спросить бы, да может показаться не совсем учтивым. О такой беде не принято расспрашивать, если люди сами не берутся рассказывать. А поручику, по всему видно, как раз и неохота говорить об этом. Сказал, будто отрубил.

— Он защищал Зимний, — проронил Обручев, словно угадав, о чем думает Стрюков.

— Значит, эти? — Стрюков метнул взгляд куда-то вверх и в сторону.

Обручев понял, кого имел в виду Стрюков, и молча кивнул головой. Хозяин вдруг погрустнел. Вот что она значит, человеческая жизнь. Служил человек при дворе, охранял покой самого императора, жил не как сермяжная деревенщина, имел свои планы, лелеял разные мечты и вдруг... Как смерч в степи, налетит — не открестишься, не отмолишься...

— Я никогда не смогу подумать, что за такое злодейство можно простить! Вот хотя бы и вас взять, Григорий Иванович...

— А я и не говорю, что простил, — нехотя буркнул, словно огрызнулся, Обручев. И вдруг вскипел: — Око за око и зуб за зуб! Нет, за одно око — два, три, десять. И будет так! Только так!..

— Вот-вот! — обрадовался Стрюков и даже чуть привскочил со своего места. — Верные слова! — Сейчас он понял: ошибся в поручике. Оказывается, Григорий Иванович только на вид спокойный и вроде безразличный, а на самом-то деле внутри у него все кипит, но он сдерживается. Молодец, умеет. Может! Каждому человеку свой характер... — Уж такие правильные, — продолжал он, — что лучше и не придумаешь. Действительно, за одно око — десять! Десяток! Сотню! Чтобы в истории было записано и не забыто во веки веков, аминь! Этих совдеповщиков да всяких там коммунистов в порошок истолочь и пыль по ветру пустить! Так я говорю? Или, может, для столичного человека мои мысли не совсем, ну, как бы сказать, доходчивы, что ли?

— Нет, отчего же? Все именно так. Но одно дело хотеть, мечтать, другое — осуществлять. Вы, конечно, о Ленине слышали?

— Ну, так кто же о нем не слышал?! Много ходит о нем слухов, и все разные. Ведь он каторжник беглый. К тому же, говорят, немецкий шпион.

— Не думаю, — возразил Обручев. — Да и не в этом главное. Суть в том, что он сумел изнутри взорвать Россию, всколыхнуть все мятежные силы, и чтобы унять их... Одним словом, задача не из самых легких. — Он достал портсигар. — Разрешите курить?

— Пожалуйста! С вами, господин поручик, интересно разговаривать.

— А я, по-моему, ничего особенного не сказал. Да, вот о чем спросить хотел: вы не знаете, атаман Бутов — в городе?

— В городе, вы небось к нему?

— Есть намерение.

— Сами или по предписанию свыше?

Обручев помедлил, с наслаждением затянулся и не спеша выпустил тоненькую длинную струйку дыма.

— Вообще сюда дорога привела, — сказал он, уходя от прямого ответа.

Стрюков не мог этого не заметить. Похоже, не доверяет поручик? Опасается? Чего? Чудак человек! Уж если и можно на кого положиться, так это на него, на Ивана Никитича Стрюкова! Впрочем, откуда поручику об этом знать? Решил высказать гостю то, о чем сейчас думал. Пускай знает, с кем имеет дело.

— Если вы имеете насчет меня сомнение, то напрасно. Бояться меня нечего.

— А я и не боюсь, — обронил поручик.

— Словом, я хочу сделать насчет себя аттестацию.

Обручев улыбнулся.

— Поверьте, я вас очень хорошо знаю и понимаю. Откуда? Из рассказов Ирины Ивановны. Кроме того, каждому понятно, что у людей, подобных купцу Стрюкову, одна дорога и определенные взгляды на какие-то житейские проблемы. Так же, скажем, как и у меня. Согласны?

— Именно! К тому же добавьте: я председатель комитета спасения вольного казачества. Сколько лет был городским головой! У атамана Бутова нет от меня секретов. Понятно?

— Как не понять!

— Значит, там, говорите, совдепия? — снова вернулся Стрюков к интересовавшему его вопросу. — Гибнет многострадальная матушка Русь! Да неужто погибнет?! Лично я не могу в такое поверить.

Обручев ткнул окурок в пепельницу — громадную перламутровую раковину и сорвался с места. Глаза его сверкнули.

— Видит бог, Иван Никитич, на Руси есть еще люди...

В комнату вошла Ирина, и поручик умолк, не закончив фразы.

— Иринушка! — Стрюков бросился к дочери, но тут же, спохватившись, обратился к гостю: — Извините, заболтался и совсем позабыл, что вы только с дороги; если не возражаете, я прикажу показать комнату. Оно с дороги, может, то да се... — И, не дожидаясь ответа Обручева, позвал: — Анна! Где ты там?

Тут же появилась бабушка Анна.

— Отведи гостя, — приказал Стрюков, — да помоги, если что надо. Вот так, — обратился он к поручику. — Милости просим, располагайтесь и распоряжайтесь.

Обручев молча поклонился, пристукнув каблуками, взял свои вещи и направился следом за Анной.

Глава восьмая

Стрюкову казалось, что, как только они останутся одни, Ирина кинется к нему, обнимет и прижмется к его груди. Ирина любила его крепко, и он это хорошо знал.

Но она не бросилась к отцу, а устало опустилась в кресло. В сердце Ивана Никитича что-то кольнуло, будто вонзилось острие тончайшей иголки. Ой, как же изменилась Ирина! Здорова ли?

— Ты что же не встретил? — не скрывая обиды, спросила она.

Стрюков удивленно глянул на нее. — Откуда же мне было знать?

— Телеграмму не получил?

— Телеграмму?! Нет, Иринушка, телеграмму я не получал.

Вдруг его охватил прилив бешеной злобы, да такой, что застучало в висках и сжались кулаки.

— Дожили! Докатились!.. Развал в государстве Российском. С кого же спросить? А? Не с кого! Завтра на почте разгром учиню.

Ирина поморщилась, приложила палец к виску.

— Не кричи так, голова болит. Да и нет причины. Подумаешь, телеграмма где-то застряла.

— От тебя и писем давно не было. Может, и они где-то ходят?

— Не писала.

— Что ж так? А я тут с ума сходил. — Пододвинув кресло, он сел к ней поближе. — Ну, рассказывай, дочка, как жилось?

— Да так, — неохотно промямлила Ирина. — Всего сразу не расскажешь. Жилось... — Она нервно закусила нижнюю губу. — Как-нибудь потом. Сейчас лучше не спрашивай. Не надо...

Какая-то неведомая сила сорвала его с места и бросила к дочери.

— Иринушка! Или обидел кто?

Одной рукой он крепко обнял ее за плечи, другой чуть запрокинул голову Ирины, чтобы можно было глянуть прямо в глаза.

Но Ирина успела овладеть собой. Она чуть тряхнула головой и отвела его руку.

— Просто так, нервы, — нехотя обронила она и, приоткрыв дверь, уже почти спокойно, тоном, не допускающим возражений, крикнула: — Анна, там у меня в ридикюле папиросы. Принеси.

Стрюков широко открыл глаза. Да, сегодня дочь преподносила ему сюрприз за сюрпризом.

— Неужто куришь?! — не совсем смело, боясь обидеть ее, спросил Стрюков.

— Курю, — коротко, словно между прочим, ответила она, как будто речь шла о предмете совсем обычном, о котором много и говорить-то не стоит. Ступая по-мужски широко и твердо, она зашагала по комнате. Эта ее походка — тоже что-то совсем новое.

Взгляд отца неотступно следовал за ней.

— Да разве можно, — с укоризной сказал он, — образованной барышне табашничать? Ну, под стать ли тебе такое? Не хватало еще за мадеру приняться или, того лучше, за водку.

— А я и водку хлещу.

По тому, как произнесла это Ирина, Стрюков понял: тут не просто ею словцо брошено, не пустая бравада, а истинная правда. Не собравшись с мыслями, от растерянности не находя, что же ответить дочери, он молча приподнялся, словно собираясь уйти или же кинуться к ней.

Ирина даже не взглянула.

— Да что водка, — продолжала Ирина, — иной раз готова яду хватить, чтобы ко всем чертям...

У Стрюкова широко открылись глаза, и он, сам о том не думая, торопливо перекрестился и зашептал:

— Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас!

Ирина остановилась возле него. На лице мелькнула вымученная усмешка.

— Не ужасайся, отец. Жизнь!.. Этим все сказано.

Она безнадежно махнула рукой, распахнула дверь в прихожую, прислушалась.

— Что они там, уснули или вымерли все? Анна!

— Бабка с поручиком, — напомнил Стрюков. — Я тебе вот что скажу: как началась смута, люди будто переродились. Разогнал почти всех. Тут у меня, конечно, имеются свои соображения. Сегодня собирался и Надьку с Анной вышвырнуть. Надька невозможная стала.

— Она и мне успела показать себя. Один побег из Петрограда чего стоит!

— Вот-вот! Давеча хотел было поучить ее малость, так что же ты думаешь? С подсвечником на меня кинулась. Вот змея!

— И ты промолчал? — резко спросила Ирина. — Не узнаю тебя, отец.

— Потерпите, детки, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток.

То обстоятельство, что на зов Ирины никто не появлялся, раздражало и вызывало гнев. Стрюков сорвался с кресла, подбежал к двери закричал в темноту прихожей:

— Вы что там, глухие все? Надежда!

Неторопливо вошла Надя. Без признаков радости или усердия, а как вообще полагается при встрече с человеком знакомым, поздоровалась с Ириной, поздравила с приездом. Та искоса взглянула, суховато поблагодарила.

— Там у меня в ридикюле папиросы. Принеси, пожалуйста. Только побыстрее. Спички не забудь.

Когда Надя вышла, Ирина с чуть заметным прищуром посмотрела ей вслед.

— Надьку просто-таки не узнать. Красавица.

От этого взгляда и слов Ирины, произнесенных с каким-то скрытым смыслом, Стрюкову стало немного неловко.

— Да. Ничего себе... На дармовых хлебах...

— Замуж не собирается?

— Не похоже. С одним деповским скрутилась. У красных он, хотя сам из форштадтских казаков. Я тебе рассказывал — Семен Маликов.

— Выходит, старая любовь? И у красных?

— Все депо там...

Вошла Надя, подала папиросы.

— Спичку!

Надя зажгла, дала прикурить.

— Зажги в прихожей огонь, — приказала Ирина. — А то как в могиле.

Надя вопросительно взглянула на Стрюкова.

— Свечи зажги, — приказал он.

— А электричество почему? — спросила Ирина.

— Станция не работает, — пояснила Надя.

— Все та же беда, революция, — добавил Стрюков. — Кочегары сбежали. — И обратился к Наде: — Ступай вздуй огонь.

Надя вышла.

Когда она несла папиросы и проходила через прихожую, краем уха слышала слова Стрюкова о Семене. Должно быть, речь шла и о ней. Приумолкли потому, что увидели ее.

Дверь осталась открытой, и, пока Надя возилась со свечами, хорошо слышала все, о чем говорилось в гостиной.

— Выходит, ваши курсы закрыли? — спросил Стрюков.

— Сейчас закрыли. Я раньше ушла, — нехотя ответила Ирина. — Бросила.

— Сама ученье бросила? — переспросил Стрюков. В его голосе Наде почудилась не то тревога, не то сдерживаемая злоба.

Ирина зашагала по гостиной.

— А ты что же, думал, что я и сейчас учусь, как делать реверансы? — резко, но тоже сдерживаясь, сказала она.

В гостиной у стены, противоположной той, где была дверь в прихожую, в золоченой массивной раме стояло громадное, от пола до потолка, зеркало, и Надя видела в нем все, что происходило в комнате.

Вот Ирина, жадно затянувшись папиросой, нервно выдохнула клуб дыма, швырнула куда-то в угол окурок и остановилась перед отцом, вцепилась пальцами обеих рук в спинку кресла. Короткое мгновение она молчала, казалось раздумывая, говорить ли ему то, что намеревалась сказать. И сказала:

— Я в женском батальоне, батальоне смерти служила.

Она оторвалась от кресла и снова зашагала.

— Смерти? — как эхо повторил Стрюков и дернул ворот рубашки.

— Командовала ударной группой. Только ты, пожалуйста, не вздумай устраивать истерик. И не ужасайся. Я говорю обо всем этом потому, что ты все же должен знать кое-что из того, что было. Да и не к чему мне скрывать от тебя.

— Какой же нечистый толкнул тебя в этот самый батальон? Чего не хватало? Какого рожна? — Стрюков со сжатыми кулаками во весь свой громадный рост встал перед ней. Глаза в глаза. — Какого рожна, я спрашиваю? Я думал, что доченька учится, а она там черт те что затеяла!

Было похоже, что гневная вспышка отца не произвела на Ирину никакого впечатления. На губах ее появилась чуть заметная усмешка.

— А ты все такой же буреломный, — немного насмешливо сказала она. — Но сейчас не будем копья ломать. Садись. Садись-ка!

Стрюков мгновенно сник и нехотя опустился в кресло.

— Между прочим, я думала о том, как ты отнесешься к моему сообщению. И знаешь что? Была почти уверена: правильно поймешь меня. А тут — пожалуйста! Эх, ты, старенький мой. — В ее голосе вдруг послышались теплые нотки. — Пойми, не могла я иначе. Не могла! Вот нашей Надежде революция ничем не грозит, и ей незачем в батальон смерти. А у меня отнимают будущее. Насмотрелась я и наслушалась. Боже мой! Сколько же вокруг мерзости! И мерзавцев. Я не говорю о простонародье. Но те, кого принято считать цветом общества, рыцарями благородства... Сволочи! Мразь!

Наде было видно, как Ирина достала из портсигара новую папиросу, закурила, не спеша задула спичку и бросила на пол. Стрюков молча поднял и положил ее в пепельницу.

— Наш батальон создал сам Керенский, лично! Приехал к нам и обратился с речью. Дивный оратор! Покоряет! Можно заслушаться. Его речь несколько раз прерывали овациями. Да какими! Ураган! Буря!.. В общем талант... И вот он обратился к нам с просьбой помочь России в грозный для нее час. Видел бы ты, отец, что тогда делалось! Понимаешь, он овладел всеми нашими чувствами, всеми помыслами, и если бы в тот момент сказал, что нужны наши жизни, каждая, не задумываясь, отдала бы свою. Тогда и был создан наш батальон. Ну, естественно, кто пошел в него, тот знал, зачем идет. Одна, правда, пыталась что-то сказать против, но ее наши девчонки вышвырнули в окно с четвертого этажа. Чумичка какая-то, вроде нашей Надежды... Мы поклялись тогда идти спасать Россию от большевиков рядом с офицерами... А они, сволочи, с нами как с проститутками. Вызывали в номера и там...

Ирина подошла к столу, костяшками пальцев забарабанила по крышке.

— Я в одного штабс-капитана, — не повышая голоса, снова заговорила она, — пять пуль всадила. Думала, офицеры разорвут меня. Если бы не Григорий Иванович, не знаю... «Защитники отечества»! Понимаешь, мы, курсистки, девчонки, жизни не жалели, а они...

Свечи во всех трех подсвечниках зажжены, в прихожей делать больше нечего. Надя поспешно ушла, боясь, как бы опять не подумал хозяин, что она подслушивает.

— Да как же это так, — негодуя, заговорил Стрюков, — надо было по начальству доложить! Срамота! Бандитизм! Расстрела мало.

— Я тоже так думаю, — насмешливо обронила Ирина и нахмурилась. — Такое у меня с тех пор ощущение, будто вот здесь, в груди, что-то оборвалось.

— Казнить, казнить за подобные выходки надо! — не унимался Стрюков.

— Всех не казнишь.

— Так не все же?

— Ну, конечно... Не знаю, если иностранцы сейчас не помогут, выхода нет.

— Да что вы зарядили? И поручик не в лучшем настроении, и ты опять же...

— Сидишь ты здесь, папа, в дыре, и не видишь, что вокруг делается. А я проехала и насмотрелась — от Петрограда до Урала голь рычит. Ужасно! Нет, это не Разин и не Пугачев. Это страшнее...

— Всего-то я, конечно, не знаю, но кое-что вижу. У нас тоже каша заварилась. Войсковой атаман пока еще город держит, а все ж видным людям совет дал из города выезжать, где поспокойнее. Это он по секрету.

— Значит, драпать собирается?.. Ну, а ты?

— Я — наотрез! Вот только не знаю, как с тобой быть. Может, оно и тебе след на время податься, скажем, в Уральск?

— А там что? — недовольно спросила Ирина. — Сказать откровенно, я не отсиживаться сюда ехала. Другая цель была. Узнала, что здесь сколочена крепкая казачья армия, вот и решила помочь, хотела создать женский ударный батальон.

— И думать не смей, — прошипел Стрюков. — Из головы выкинь! Было в Питере, ну и хватит... А тут брось выдумки.

— Это, собственно, не моя идея. Но... Словом, не трать напрасно красноречия, — прервала его Ирина. — За дорогу я сама многое поняла. Главным образом за дорогу. Безрассудно! Успокоился?.. Бежать в Уральск? Извини, папа, чепуха. Самообман. Ситуация такая, что если где-нибудь красные меня опознают... В общем у меня один путь — двинуть за границу. Многие так поступают и в Петрограде и в Москве — вся знать. Или не с чем?

— Ну, об этом разговору пока нет.

— Вот и махнем вместе. Понаблюдаем издали. Подождем перемен. А нет, и там деньги — деньги. Что скажешь?

— Уж я не знаю... — нерешительно промолвил Стрюков. — Насчет заграницы не от тебя первой слышу. — Он помолчал. — Так вот, я скажу то, что думаю об этой самой загранице. Тебе легко рассуждать, ты добра не наживала. Только, пожалуйста, не думай, будто я попрекаю тебя таким обстоятельством. Да ни боже мой! Каждому человеку свое дадено. Вот так. А у меня, если говорить чистосердечно, каждая копейка, мною нажитая, свою печать в душе поставила. Ты можешь, дочка, понять это? Словом, заграница не для меня. Что касается тебя — другой разговор. Уж если решила удариться туда, поезжай. Но знай: самый верный путь — через Уральск. Главное — до Каспия рукой подать, а там английские пароходы. С радостью возьмут. В Копенгагене, в главном банке, на твое имя сделан вклад. Двести тысяч. Долларов! Это тебе не рубли.

— Спасибо, отец, — Ирина кивнула головой. — А сам, значит, категорически?

— Пока, Иринушка. Ну, а дальше... — он развел руками. — Нет, что там ни говори, а я не верю, чтобы все это надолго. Вот не верю — и конец.

Ирина швырнула в угол дымящуюся папиросу.

— Мне уже ни о чем думать не хочется. Происходит какой-то фарс. Царя убрали, нашли, казалось, достойного вождя, ведь всюду, на всех перекрестках все вопили: Керенский, Керенский! А он, этот оратор, девичий идеал, сам удрал, да еще, говорят, в бабьей юбке. Словом, трус и подлец. А ваш атаман как, в смысле характера?

— Что тебе сказать? Рука у него вроде крепкая. Держал же всю округу! Даже и не думалось. А тут деповские поднялись. К ним пехотный полк переметнулся. Фронтовики оружием снабдили. Словом, одна сволочь! Вот и пошло. Все же атаман вышиб их из города, ну, а с тех пор бои перемежаются: то они нажимают, то мы на них. Воевать нечем, вот беда.

— А у тех?

— Тоже не очень. На дареной кляче далеко не уедешь. Долго не протянут.

— Идиоты, фронтовиков допустили, — буркнула Ирина.

Сверху спустилась бабушка Анна.

— Ну, как там гость? — окликнул ее Стрюков. — Устроился?

— Будто все, что надобно.

— Папа, мы обедали кое-как.

Стрюков оторопело глянул на Ирину.

— И молчит! — загремел он. — Люди добрые! Нет, а я-то тоже хорош, нечего сказать! — Он постучал пальцами по лбу. — На радостях памороки забило. — И подобревшим голосом обратился к бабушке Анне: — Ну-ка, Анна, покажи свою хватку. Давай на стол собирай! Да так, чтоб одна нога там, а другая тут. И по-праздничному! Что в печи, все на стол мечи!

— У меня все готово. В один момент, — засуетилась бабушка Анна и, стараясь не шаркать башмаками, выбежала из комнаты.

Заметив, что Ирина то и дело поглядывает на лестницу, ожидая, когда появится Обручев, отец спросил:

— Поручик-то что, не насватывается ли?

— Я ему многим обязана, — сухо и неопределенно ответила Ирина.

Судя по этому ответу, можно было сделать любой вывод. По крайней мере Стрюков понял по-своему.

— Повадку-то больно не давай, — грубовато заметил он. — И не торопись. Вот, даст бог, закончится вся эта заваруха или вообще все как-то определится...

— Папа, — недовольно прервала его Ирина и, немного помолчав, словно собираясь с мыслями, заключила: — Извини, не люблю, когда... Я ведь не маленькая. Договорились?

Такой отповеди Стрюков не ожидал и только пожал плечами — мол, как знаешь.

— Человек-то хотя верный?

— Лучше других.

— А как смотрит насчет заграницы?

Услышав его вопрос, она усмехнулась — значит, поняла...

— Он не того склада человек, как ты подумал. Честно говоря, я была бы рада такому спутнику. Но не от меня это зависит. Давай лучше о чем-нибудь другом...

— Мда-а, — протянул Стрюков. Такого ответа он не ожидал. — Небось в Петрограде голодно? — прервал он неловкое молчание.

— В Питере жрать нечего. И тиф. В Москве тоже.

Послышались осторожные шаги, и на пороге гостиной появился Василий. Стрюков молча уставился на него.

— Хозяин, там у ворот просится один. От атамана. Говорит: полковник Рубасов...

Стрюков яростно хлопнул себя по бедрам.

— Так что же ты? Давай зови, веди! — И когда Василий выбежал, зло добавил ему вслед: — Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Не голова, а пустой котел. Никакой тебе сообразительности.

От Ирины не скрылась та едва заметная торопливость, с которой Стрюков приказал Василию ввести гостя.

— Кто такой? — поинтересовалась она.

— Как тебе... Ну, вроде бы правая рука атамана. Вот так. Если откровенно, на нем, можно сказать, все дело держится. Полковник, конечно. Из лейб-гвардии. Тоже как будто из Петрограда. Или же с Москвы.

Ирина сорвалась с места

— Я не могу так, ну, в домашнем, — сказала она, отвечая на удивленный взгляд отца.

Глава девятая

Едва успела Ирина выскользнуть из комнаты, как дверь хлопнула и послышались четкие, уверенные шаги.

Стрюков пошел навстречу.

— Попасть к вам в это время, оказывается, не совсем просто, ночная охрана допрашивает с пристрастием, — проговорил гость и протянул хозяину руку, предварительно сдернув с нее перчатку. — Здравствуйте, Иван Никитич. Рад видеть вас в добром здравии.

Перед Стрюковым стоял высокий, плечистый человек в черкеске с полковничьими погонами.

— Милости прошу! — Стрюков чуть поклонился, широким жестом приглашая в соседнюю комнату.

Улыбаясь, как доброму знакомому, гость поблагодарил и двинулся за хозяином.

— Извините, что в такой неурочный час.

— Ну, пустяки, — промолвил Стрюков, — хорошим людям всегда рады.

— А я, знаете, неоднократно собирался — надо, думаю, хоть посмотреть, как вы тут живете, да все не получалось.

— Какая же теперь жизнь, — недовольно пробурчал Стрюков, соображая: что же все-таки могло привести к нему в ночное время начальника контрразведки атамана? Его вдруг осенила мысль: а не имеет ли этот визит прямой связи с тем, что сегодня его не принял атаман? Стрюков не боялся полковника Рубасова, но ему стало немного неприятно от такого предположения...

Вошли в гостиную. Хотя там и горела яркая «молния», в просторной комнате было темновато. По дальним углам сгустились тени. Рубасов быстрым, прицеливающимся взглядом окинул комнату.

— А у вас, Иван Никитич, как у большинства, царит полумрак, — на его губах мелькнула добродушная улыбка. — Возвращаемся к лучине, затем к каменному веку.

Стрюков попробовал вывернуть фитиль, но лампа начала коптить, и он снова привернул.

— Мало приятного, да ничего не поделаешь, Гаврила Сергеевич. Сам светить не станешь. — Он приблизился к Рубасову и, довольно потирая руки, сказал: — А у меня сегодня радость Светлый праздник, можно сказать.

— Интересно!

— Помните, говорил я о своей наследнице...

— Ну, как же! — поддержал его Рубасов. — В Питере она.

— Была! — И доверительно сообщил: — Приехала моя Ирина Ивановна! Приехала! — Он многозначительно подмигнул, словно поведал единомышленнику великую тайну.

— О-о, поздравляю! — Рубасов шагнул к Стрюкову, отчетливо щелкнул каблуками и уже обеими руками с силой сжал и потряс его крепкую руку. — Значит, к родным пенатам потянуло?

— Вот-вот! Именно! Только что заявилась. Ну, может, полчаса прошло, как порог переступила. На лице Рубасова появилось добродушное, не без хитрецы выражение.

— Повезло же вашей дочери. Я говорю в том смысле, что ей удалось прихватить вас дома. А ведь могло случиться, что и не застала бы.

С лица Стрюкова будто ветром сдуло веселость и благодушие. Чуть дрогнули кустистые брови, и он вопрошающе взглянул на Рубасова.

— Полагаю, вы, наш уважаемый председатель, — продолжал Рубасов, словно не замечая того впечатления, которое произвели его слова на хозяина, — совершенно случайно задержались в Южноуральске?

Ага, так вот, значит, зачем изволил препожаловать полковник Рубасов? Стрюков не сдержал улыбку... «Старая песня, господин полковник! Не выйдет!»

— Ну, нет. Я ведь уже говорил и вам, Гаврила Сергеевич, и самому атаману, что покамест уезжать никуда не собираюсь. Хочу посидеть дома. Вот такие дела. Так что Ирине Ивановне не грозила и не грозит никакая случайность.

Рубасов вскинул густую бровь.

— Дай бог! Но все же, не в обиду будь сказано, это опрометчивое решение.

И тут Стрюкова словно осенило: ему вдруг стало совершенно ясно — войска атамана оставят город. Скорее всего, как раз в тот самый момент, когда он приходил к войсковому атаману и атаман не принял его, в штабе решали вопрос, как быть дальше. И решили... Без него, без Стрюкова! С ним даже не соизволили посоветоваться! Словно он так себе, пешка на пустом месте. Вот она, трагикомедия, о которой говорила Ирина. Не только в Москве или еще где там, она тут уже корешки свои пустила. Он почувствовал, как в висках редко, но гулко застучало, да так сильно, что каждый удар отдавался во всем теле. Стрюкова охватил прилив трудно сдерживаемой ярости. За последнее время такие приступы стали повторяться все чаще.

— Кому охота, пускай и едет, — сквозь зубы процедил он.

— Ну, чего же вы сердитесь?! Иван Никитич! — с укоризной в голосе сказал Рубасов. — Поверьте, вам же добра желают.

— Спасибо, — буркнул Стрюков и, не глядя на гостя, спросил: — А вы что, и вправду драпать собираетесь?

Рубасов ответил не сразу. Лицо его словно окаменело. Пальцы забарабанили по подлокотнику кресла. Он повернулся к Стрюкову, да так резко, что под ним заскрипели пружины старинного кресла красного дерева. Было похоже, что Рубасов готов вспылить и еле сдерживает себя. Но заговорил спокойно, даже с некоторым оттенком мягкости и добродушия в голосе:

— Видите ли, Иван Никитич, военная стратегия — очень серьезная и умная наука. Не зная ее основ, иной раз трудно бывает определить, что предпринять и как. Разумно отойти в силу каких-то веских соображений, дражайший Иван Никитич, не значит — «драпать». Должен вам сказать, что сидеть на пороховой бочке, да еще когда знаешь, что подожжен фитиль, тоже не выход из положения.

Стрюкову показалось, что Рубасов говорит свысока, пытаясь поучать, и это еще больше взвинтило его.

— А мне, Гаврила Сергеевич, наплевать на стратегию! Мне понятна одна ваша стратегия — с деповскими справиться не можете! А еще казачье войско!.. Да на мою руку — я бы их всех скрутил!

— Скрутим! — сдержанно ответил Рубасов и обеими руками так скрутил перчатку, что в ней затрещали нитки. — Всему свое время. Вот только вы, господа купечество, нас не подводите.

— А мы что? — возмутился Стрюков. — Или мало вам дадено? Ничего не жалеем. Надо — еще берите, берите все, что потребуется, но наведите порядок.

— Я не о том... — в голосе Рубасова послышались жесткие нотки. — Да, конечно, вы вносите свою лепту. И немалую. Но... люди жизни кладут на алтарь отечества. Жизни! Вы можете это понять?!

От этих слов Стрюков сразу поостыл и уже раскаивался, что не сдержал себя. Ссориться с Рубасовым не входило в его расчеты... Нервы. Проклятые нервы! Какой-нибудь остолоп скажет лишнее слово, а тебя трясет, будто кто дергает за каждую жилочку. А нельзя так, нельзя.

— Атаману, между прочим, доложили, — продолжал Рубасов, — что вы, Иван Никитич, не выполнили его приказа, не вывезли из города хлеб. Так ли это?

— Вы что же, допрашиваете меня? — недобро сверкнув глазами из-под нахмуренных бровей, обронил Стрюков.

— Друг мой, то совсем иное дело. У нас просто беседа, откровенная беседа единомышленников.

— Сколько мог — вывез, остальное припрятано — ищи, не найдешь.

— Вот видите — слухи верные. А ведь приказ был согласован с вами. Вы сами и поддержали, даже настаивали на крутых мерах. Ну, почему же, я бы сказал, такое вероломство?

— Да бог с вами, Гаврила Сергеевич, никакого вероломства. У коммерции свои законы.

Рубасов рассмеялся.

— Тоже стратегия?

— А что вы думаете? Построже вашей. Чуть-чуть недосмотрел — все в трубу вылетит.

Хотя на лице Рубасова появилась улыбка, а глаза будто подобрели, все же в глубине их Стрюков заметил холодные и злые огоньки. И ему подумалось, что по своему характеру Рубасов, должно быть, кремневый человек. И к тому же — жестокий. О его расправах с красноармейцами ходили страшные слухи. Говорили, будто он собственноручно пристреливает раненых. В общем подходящего помощника подобрал себе атаман. Вот такие и могут навести порядок. Но сам Стрюков не хотел бы повстречаться с полковником на узкой дорожке. Нет! Не дай бог попасться такому в лапы. Сейчас-то вот он улыбается и даже пошучивает, потому что оба стоят на одной линии, знает, как относится к Стрюкову сам атаман, а попадись ему на удочку — все может по-другому повернуться. И насчет хлеба — дай ему волю, в порошок бы стер, а сейчас просто должен сдерживаться — и сдерживается.

— А вы можете сказать, какая же все-таки конечная цель этого вашего стратегического шага? — спросил Рубасов.

Неужто полковнику непонятно, что к чему? Или у него тонкая хитрость? Хитрить здесь как будто особенно и нечего. Стрюков в нескольких словах рассказал все как есть.

Рубасов опять рассмеялся.

— Ну и алтынники! — пошутил он, — Даже из политики деньгу делаете.

— Коммерция! Я так понимаю, без нее в политике ни на шаг. Вот вы вернетесь в голодный город, а тут хлебец готов, пожалуйста. Мне прибыль, вам — политика.

Рубасов согласился и стал рассказывать о положении в городе, на фронте. Части, перешедшие на сторону красных, представляют собой опасную силу, это закаленные в боях солдаты-фронтовики. Сражаться с ними — значит, рисковать. Правильнее применить к ним хитрый маневр: рвутся красные в город — пожалуйста! Ведь каждому понятно, что солдатня долго не станет здесь околачиваться, все разбегутся по домам. А Красная гвардия передохнет с голоду. Вот почему исключительно строго поставлен вопрос о хлебе.

— Так что смотрите, Иван Никитич, ехать — не ехать — ваше дело, — голос Рубасова стал неприятно скрипучим, — а вот хлеба, на случай нашего ухода, в их руки не должно попасть ни единого зернышка!.

В этих словах Стрюкову послышалась угроза, но он сдержался.

— Стрюков не подведет. Вот так! — И, желая прекратить неприятный разговор, уже тоном гостеприимного хозяина сказал: — Между прочим, Гаврила Сергеевич, вы как раз к ужину угодили. Так сказать, по случаю приезда Ирины Ивановны.

В это время в комнату вошла Анна и сообщила, что на стол подано.

— Вот и кстати, — сказал Стрюков. — Шумни там Ирине Ивановне и гостя зови.

Анна молча вышла.

— А кто у вас? — насторожился Рубасов.

— Поручик один, с Ириной приехал. Тоже из Петрограда. К вам собирается. Ну, это, конечно, уже его дело. Прошу в столовую.

Рубасов решительно поднялся.

— Благодарствую, тороплюсь. Не взыщите строго. Дел столько — суток не хватает. И все же я должен сказать: немного не ко времени вернулась ваша наследница. Дружески советую: подумайте насчет отъезда. Предосторожность никогда не бывает лишней.

— Думано-передумано, Гаврила Сергеевич. Ирина Ивановна, возможное дело, и ударится туда, на Уральск, в Гурьев... А я ни-ку-да!

— А если попадете в лапы большевиков?

И снова тяжелые молоты застучали в висках Стрюкова, в глазах потемнело, и он, размахивая кулаками почти перед самым носом Рубасова, зашипел:

— А вы не пускайте их! Ваше дело — не пускать!..

— Слушайте, любезный Иван Никитич, ну что же это такое? Ей-богу, я удивлен. Если бы я слышал подобные слова не от вас, а ну, скажем, от вашей дочери или вообще человека неосведомленного...

— При чем тут моя дочь?

— Не кричите...

— Она была, господин полковник, в батальоне смерти. Командовала ударной группой! Вот так...

— Прошу простить меня и не понять превратно. Но ваши слова кого угодно могли обидеть. И нам ли пикироваться?

Стрюков махнул рукой.

— Ладно. Говорено — не говорено. Забудем. Но я сказал не для обиды. Вот как я настаивал перед атаманом: надо всю казачню поднять...

Рубасов приблизил лицо к лицу Стрюкова и зло проскрипел:

— А стрелять чем? Солдатским паром?

Прищурив глаз и глядя через голову Стрюкова, он погрозил кому-то.

— Ну, суки, попались бы вы мне! Болтуны! Предатели! — Поймав недоуменный взгляд Стрюкова, он пояснил: — Я имею в виду всех этих мистеров.

— Молчат? — понимающе спросил Стрюков.

Рубасов недовольно махнул рукой.

— Выжидают. Хотят себе цену набить.

Спросив разрешения, в гостиную вошел Обручев.

Увидев полковника, он вытянулся — руки по швам — и словно замер у порога. Рубасов небрежно махнул рукой.

— Проходите, проходите, поручик, — обратился к нему Стрюков, — вам, можно сказать, повезло, — это господин Рубасов, полковник из штаба атамана.

Обручев пристально взглянул на полковника, сдержав готовое вырваться восклицание. Затем сделал шаг вперед и строго отчеканил:

— Господин полковник! Гонимый жаждой справедливости, горя желанием помочь матери Родине в страшный для нее час, я прибыл сюда и прошу содействовать...

Не дослушав его, Рубасов спросил:

— Где служили?

— Третий специальный полк.

Рубасов понимающе кивнул и протянул руку. Поняв его жест, Обручев подал вчетверо сложенный лист.

— Так-с... — Рубасов внимательно прочитал документ и возвратил его Обручеву.

— У поручика папаша был тоже полковником и погиб при защите царского дворца, — сообщил Стрюков.

Рубасов кинул на Обручева вопрошающий взгляд — так ли это? Обручев кивнул: да, так. Рубасов нахмурил лоб, задумался.

— Господа, я оставлю вас на минуту, — предупредил Стрюков и поспешно вышел.

— В контрразведку пойдете? — чуть слышно спросил Рубасов.

— Буду рад служить, — так же шепотом ответил Обручев.

— Вам придется сейчас же ехать со мной.

— Слушаюсь, — по-военному четко ответил Обручев и осторожно спросил: — Простите, господин полковник, вы Рубасов Гавриил Сергеевич?

— Да.

— Начальник карательной группы войск атамана?

— Да, — еще менее охотно ответил Рубасов.

Нарушая правила воинской субординации, Обручев вплотную подошел к полковнику и зашептал, что имеет поручение повидать лично атамана или же его, полковника Рубасова Гавриила Сергеевича.

Полковник, ничем не выдав того интереса, который вызвали слова незнакомого поручика, спокойно спросил:

— Чье поручение?

— В частности, сэра Гопкинса.

— Письмо! — сухо потребовал Рубасов, не решив еще для себя, как ему отнестись к словам этого, невесть откуда свалившегося, посыльного.

Обручев шепотом пояснил, что по ряду известных полковнику причин никакого письма не было. Все сказано ему устно. А кстати, посыльный атамана сотник Нехода не вернется: умер от тифа.

Это уже было доказательство, которое заставило Рубасова поверить словам поручика. Сотник Нехода был доверенным атамана, и через него поддерживалась связь с иностранными резиденциями в Петрограде и в том числе с Гопкинсом. О последней посылке Неходы мог узнать только тот, кому доверяли там.

Рубасов не стал долго раздумывать.

— Оружие нам отправили? — грубо спросил он.

Обручев отрицательно качнул головой:

— Нет.

— Только обещания. Мы же задыхаемся, черт возьми! Ни патронов, ни снарядов...

— Мне обо всем сказано.

— Земля же горит под ногами! — не сдержался Рубасов. — В чем там у них дело?

— Сэр Гопкинс просил передать, что сейчас не время дробить силы и вести борьбу за создание самостоятельного казачьего государства на Урале.

— Ну, это наше дело, и мы сами будем его решать, — прервал полковник.

— Я обязан передать то, что мне поручено. Прошу извинить, если...

— Еще что?

— Сэр Гопкинс советует в наикратчайшее время поднять все казачество оренбургское и уральское. Подавить на местах совдепы, стереть их с лица земли так, чтобы сама мысль об их возрождении стала невозможной.

— Или мы тут в куклы играем? — опять зло сказал Рубасов. — Удивительно, как люди не могут понять простых вещей: мы просим не добрых советов и пожеланий, а оружия!

— Оружие приготовлено к отправке. И будет отправлено, если вы дадите согласие после разгрома красных у себя срочно двинуть казачьи полки на Москву и Петроград. Это сейчас главное. В этом спасение России.

Рубасов недовольно махнул рукой, давая понять поручику, что не хочет слушать его выводов.

— Довольно этих разговоров о России, — сердито бросил он и, уставившись на Обручева немигающим, исподлобья взглядом, тоном требовательным, не допускающим возражений, спросил: — Вот что, поручик, вы передали ультиматум или простое дружеское пожелание? Как должно понимать Гопкинса?

— Я думаю, мне поручено передать, если не ультиматум, то, во всяком случае, условия. Да. Именно так. Сэр Гопкинс дважды повторил, что всесторонняя помощь будет оказана только тогда...

В соседней комнате хлопнула дверь, послышались тяжелые шаги Стрюкова. Предостерегающим жестом Рубасов велел поручику замолчать и торопливо прошептал:

— Прошу следовать за мной.

Неся в каждой руке по две затейливой формы бутылки, в гостиную вошел хозяин.

— Я вас, господа, сейчас угощу таким винцом, что по нынешним временам может только присниться. И то не каждому! Сколько лет не трогал, лишь поглядывал, берег для особо торжественного случая.

Но Рубасову было не до вина. Важное сообщение пришло так неожиданно, что целиком захватило его; он не сумел еще разобраться, как установить, хотя бы для себя, свое отношение к полученной новости. Рубасов готов был послать к дьяволу хозяина вместе с редкостным вином и вообще со всем его гостеприимством, однако постарался изобразить на лице нечто вроде радостного изумления. Взяв одну бутылку, он повертел ее, для чего-то понюхал серебряную пробку и, слегка прищелкнув языком, сказал, что да, узнает божественный нектар, шутливо вздохнул и возвратил бутылку хозяину.

— Этим, Иван Никитич, даже камень раздразнить можно, не то что нашего брата. И я, ей-же-ей, глубоко сожалею, да что там — скорблю, что не смогу принять участие.

— Это как же? — удивился Стрюков. Слова Рубасова, казалось, огорошили его.

— Не могу. Дела. Придется как-нибудь потом, в другой раз. Прошу простить, но...

С лица его слетела улыбка, и оно вновь стало официально-холодным и даже враждебным.

— Вы готовы, поручик?

— С вашего разрешения, господин полковник, я буду готов через несколько минут, — четко отрапортовал Обручев.

Рубасов кивнул, и Обручев торопливо вышел.

— Послушайте, Гаврила Сергеевич, вы куда же собираетесь? Ужин, можно сказать, на столе... Не годится уходить от хлеба-соли. И вы как там себе хотите, не отпущу — и разговору конец!

— Дорогой мой! Не сердитесь. — Рубасов обнял Стрюкова. — И рад бы, но... Ах, кабы не было этого «но», всегда так некстати возникающего! Долг и служба превыше всего. Так что...

Стрюков не стал спорить.

— И поручик с вами?

— Не совсем. Но... Видите, опять — «но»! — попытался отшутиться полковник.

— Он еще не ел. Ирина Ивановна говорит — в дороге весь день не жрали, и тут вот...

— Я думаю, поручик скоро вернется, — успокоил Рубасов хозяина и без всяких предисловий заговорил о другом: — Так я, Иван Никитич, доложу атаману, что самолично слышал ваши заверения насчет хлеба.

Хотя такой переход и был неожиданным, но Стрюкова он все же не застал врасплох.

— Как вам будет угодно, — нехотя проронил Стрюков. И грубовато добавил: — Только никаких заверений я не делал, не буду, и никто меня не заставит. Вот так. А если сказал вам, то сказал просто, душевно, как думаю и как оно есть на самом деле.

Рубасов недобро взглянул на него.

— А я только это и имею в виду, и ничего другого. И вот что... Говорю как ваш друг и доброжелатель: еще раз подумайте насчет отъезда. Мы с вами не только люди-человеки, но, так сказать, и общественные деятели. Каждый наш шаг — это не просто... — увидев Обручева, Рубасов оборвал фразу и протянул руку хозяину. — Всех благ, Иван Никитич. Всех благ!

Рубасов и Обручев ушли.

Проводив их, Стрюков вернулся в гостиную и, заложив руки за спину, зашагал из угла в угол.

Его все больше и больше разбирало зло на Рубасова, и не столько из-за того, что полковник не остался отужинать в такой радостный и торжественный для Стрюкова день, сколько из-за его невнимательности, граничащей с самой дикой неучтивостью по отношению к Ирине. Возможно, и вправду у полковника есть срочные дела, но посидеть еще несколько минут — ничего страшного за это время не произошло бы. А он не стал ждать, уехал, даже не представился Ирине. Неучтиво! Невежливо!

— Папа, ты один?!

Стрюков обернулся на голос и чуть отпрянул назад: перед ним стояла Ирина — и не Ирина! Да, конечно, Ирина, но как же изменила ее незнакомая Стрюкову одежда! На Ирине были легкие хромовые сапоги, черные бриджи, такого же цвета, туго перетянутый офицерским ремнем френч со стоячим, наглухо застегнутым воротником. На правом боку у ремня — небольшая кобура с револьвером. На плечах черные погоны с белой окантовкой и двумя костями, сложенными крест-накрест.

— Да, вот, как видишь, один... — после неловкой паузы, все еще не оправившись и не осмыслив чувств, вызванных столь неожиданным преображением Ирины, в замешательстве ответил Стрюков.

— А твой полковник?

— Уехал. Неотложные дела. Велел кланяться и просил извинить, что не дождался. Сказал, завтра обязательно заедет, — соврал Стрюков, заметив, как по лицу Ирины скользнула чуть заметная гримаса разочарования.

— Так и сказал?

— Надо, говорит, кое о чем порасспросить столичную гостью.

— Я им расскажу! — не то с иронией, не то со скрытой угрозой обронила она.

— И поручик уехал с Рубасовым.

— Обручев тоже уехал с полковником? — удивилась Ирина. — Они же не знакомы.

— Я их тут свел. Поручик-то скоро вернется. Ну, Иринушка, пойдем к столу. Боже ты мой, я и не помню, когда мы с тобой были вот так... одни. Сказать по совести, я даже рад, что они ушли. Ну, дочка, подарила ты мне сегодня радость. Радость великую и нежданную! Пойдем.

— Без Обручева? Ведь он обещал?

— Он-то сам ничего, Рубасов заверил. А вообще, смотри, тебе виднее.

— Неучтиво. Подождем.

— Ты же голодная!

— Немного поклевала, на ходу — Анна подсунула. В детстве я так любила...

Она уселась в кресло, по-мужски закинув ногу на ногу, закурила.

— Много куришь, — не выдержал Стрюков.

— Привычка — вторая натура, — нехотя ответила Ирина. — Милое, хорошее детство, — с оттенком грусти вдруг проговорила она. — Вспоминаешь и думаешь, как же все-таки далеко оно ушло! А иногда кажется, что его и совсем не было. Никогда! Но ведь было?

— Было, а как же! — в тон ей сказал Стрюков.

Ирина вздохнула, забарабанила пальцами по подлокотнику. Стрюков остановился подле нее.

— Это какая же на тебе одежда? — наконец не выдержал он.

Вопрос не сразу дошел до сознания Ирины. Будто со сна, растерянно и смущенно, она взглянула на отца, увидела себя в зеркале.

— Ах, это! Форма женского батальона смерти. А что?

— Да ничего. Не видал такой.

Вошла бабушка Анна, спросила, как быть с ужином, все готово, можно подавать. Ирина сказала, придется еще немного подождать, и спросила, почему не видно Нади.

Преодолевая смущение, бабушка Анна пояснила, что Наде неможется, похоже, прихворнула, жалуется на голову.

— Плети бы ей хорошей, — буркнул Стрюков и, отпустив бабушку Анну, добавил: — Своенравие. Капризы!

— Тиф сюда еще не добрался? — спросила Ирина. — В Петербурге и Москве наповал косит. Все больницы и лазареты, говорят, битком набиты.

— Тут тоже хватает. Этакое столпотворение, голод-холод душат — тут самое время для эпидемий. Еще и чума в гости пожалует. А, пускай душит! Меньше зла на земле останется.

— Если Надька приболела, надо будет врача пригласить. В случае чего — куда-нибудь свезти. Нечего дома тифозный барак устраивать.

— Да она здорова, как бык-трехлеток. Но вообще ты, конечно, права, осторожность не мешает.

Глава десятая

Еще с вечера Надя решила бежать от Стрюкова. Теперь она не спеша оделась в шубейку и, сказав бабушке Анне, что скоро вернется, вышла на крылечко.

Как выскользнуть со двора, чтобы не заметил Василий?

В том, что он может задержать, Надя нисколько не сомневалась.

Раньше Василий был дворником, а в последнее время, когда в городе началась заваруха и Стрюков рассчитал почти всех работников, он стал и ночным сторожем. Видно, по нраву пришелся Ивану Никитичу Василии, если из всех работников выбрал его и одному ему доверил охранять в ночное время богатство и покой своего дома. Наде же Василий не нравился, не нравились его хмурость, его диковатый, горячечный взгляд из-под нависших черных бровей, которым он ее провожал и украдкой как-то особенно пристально поглядывал на нее, его молчаливость и замкнутость. Надя замечала в нем жадность, он ходил в выцветших штанах — заплата на заплате, рубаха тоже сплошь покрыта заплатами. Василий на покупки не разорялся и, видимо, копил копейка к копейке. Перед Стрюковым готов был гнуться до земли и старался во всем услужить ему.

У калитки она увидела чуть заметный в темноте силуэт сидящего там Василия. Туда она не пойдет. А куда? Другого пути нет. Перелезать через каменную ограду? Уж очень высока, ей до верха не дотянуться.

Тут она вспомнила, что в дальнем углу двора, в закутке между амбаром и оградой, сложена высокая поленница дров, березовый аршинный шевырок. Отсюда Василий таскал дрова на кухню и к печкам во всем доме... Если удастся проскользнуть в тот угол, то можно взобраться на поленницу, затем на ограду, спрыгнуть в проулок, и все. Главное — незаметно проскользнуть туда, чтобы не увидел Василий.

А что, если ей вообще не таиться, не прятаться? Ведь Василий приставлен к воротам, и ему нет дела до того, что происходит во дворе. Да, так будет лучше. Если и увидит, не беда, разве не было такого, что ночью Наде или бабушке Анне приходилось бегать в амбар или в кладовую за чем-нибудь? Всякое случалось. Надо идти открыто, безо всяких предосторожностей.

Надя спустилась с крылечка и решительной поступью направилась в дальний угол к амбару.

— Ты, Надька? — негромко окликнул Василий.

— Тень моя, — грубовато ответила Надя, показывая всем своим видом, что никаких дальнейших разговоров с Василием быть не может.

Поленница и впрямь была разобрана с одной стороны, и Наде не составило большого труда взобраться наверх, перешагнуть на ограду и спрыгнуть в проулок.

Стрюковский дом остался за каменной стеной. Надя немного постояла, пока не угомонилось бешено стучавшее сердце. Но долго оставаться здесь нельзя, надо поскорее уходить.

Жаль, Семена нет сейчас в городе. Но какое это имеет значение? Ведь звал же он к себе. Говорил: «Моя изба — это ваша изба». Главное — хотя бы пока устроиться, а там пройдет какое-то время, видно станет, что дальше делать.

Далековато идти. Ночью мало приятного брести по пустынным улицам города, да еще в такое тревожное время. А тут, как нарочно, повалил снег, такой крупный да густой, что все вокруг скрылось из виду. И от этого тишина будто стала настолько плотной, словно тебя замуровали в амбаре и через его каменные стены не доносится ни единого звука.

По узким извилистым переулкам Надя выбралась на Губернскую улицу и торопливым шагом, а где и бегом, заспешила к железнодорожному мосту. Откуда-то сзади сквозь снежную мглу донесся глухой, но частый перестук копыт. Было похоже, что скакал не один десяток конников. Надя забеспокоилась. Цокот копыт о камень становился все явственнее и отчетливее, сомнений не оставалось: скачут в том же направлении. Должно быть, казаки атамана. Как бы не попасться им на глаза, а то в чем-нибудь заподозрят, начнут придираться. Забрать с собой могут.

Надя оглянулась вокруг, ища места, где бы укрыться. Перед ней — небольшой палисадник, в нем густые, заснеженные кусты сирени. Надя перебралась через заборчик и спряталась за кустом. Почти в то же мгновение из снежной мглы вырвалась казачья сотня и промчалась мимо. И плохо, что вдруг так забуранило, и хорошо: буран помог Наде укрыться.

Интересно, куда конники путь держат? Только бы не на мост, не в деповскую слободку. За виадуком начинается пустырь, схорониться там негде.

Но сотня свернула к казачьим казармам.

Когда Надя поднялась на виадук, из-за поворота медленно выплыл, постукивая колесами, длинный состав с товарными и пассажирскими вагонами вперемежку. На заснеженных крышах вагонов жались друг к другу занесенные снегом люди. Надя на мгновение замедлила шаг, пока поезд не прогрохотал под мостом, выпуская густые клубы пара и готовясь остановиться у вокзала.

Хотя Наде доводилось ездить поездом и даже удалось преодолеть неблизкий путь в Петроград и обратно, она всякий раз, когда видела паровоз, с трудом тащивший огромный состав, испытывала чувство восторга и относилась к нему так, словно перед ней было живое чудо.

Но стоять долго на мосту, рассматривать и рассуждать было некогда, надо торопиться, торопиться...

Выйдя на пустырь, Надя зашагала быстрее, а затем и побежала. Миновать бы этот огромный пустырь, за ним сразу депо, а там и деповский поселок.

Буран понемногу стал утихать. Из мглы вынырнула темная громада корпусов. Это и есть депо. Но почему там тихо? Совсем-совсем тихо, ни звука. Надя несколько раз бывала здесь, и всегда ее поражали грохот, шум, гудки, которые вечно раздавались во дворе и в цехах. Теперь же там тишина. И темно. Нет ни огонька, ни звука.

Что такое? Что случилось? Или депо не работает? Совсем не работает? Хотя ничего в том удивительного нет: если все деповские пошли с Кобзиным, вполне вероятно, что завод остановился.

Идти осталось немного.

Надя знала, где Семен прячет ключ от двери, и представила себе, что вот она сейчас войдет во двор, подойдет к домику, достанет из-за наличника ключ, откроет дверь, нашарит спички, вздует огонь, осмотрится, затопит печку... А утром пойдет к соседям и спросит, как разыскать Семена. Они-то, конечно, знают, где найти его. Семен сам хвастался, что не только его соседи, а все, кто работает вместе с ним в цехе да и вообще в депо, все очень дружны и живут, словно одна семья.

И откуда взялся этот буран? Все дни стояла ясная погода, а тут сразу нахлынула белесая муть и, будто ненасытная прорва, поглотила весь белый свет.

Наде стало зябко, и, хотя мороз был не сильный, влажный холод пронизывал ее до самых костей.

Она вышла на улицу деповского поселка. Здесь тоже тишина, ни единой души, нигде ни огонька. Вот и нужный переулок. Теперь совсем рядом. Четвертый дом от угла. Из тьмы вынырнул и поплыл ей навстречу, вырисовываясь все яснее и отчетливее, огромный, лохматый и хотя уже порядком заснеженный, но все еще почти по-осеннему черный старый дуб. Он рос во дворе Семена, у самой калитки. Об этом дубе Надя узнала раньше, чем побывала здесь: приглашая в гости, Семен рассказывал о нем как о самой надежной примете, мол, такого высокого и заметного дерева нет больше во всем поселке, его видно отовсюду, а увидишь, без расспросов пробирайся к нему — не ошибешься, в аккурат придешь по адресу. Давно это было. Но Надя хорошо помнила, как вместе с бабушкой Анной они впервые пошли навестить Маликовых на новом месте и разыскали дом своих бывших соседей именно по этой примете. Под деревом Семен соорудил скамейку и хвалился, что летом здесь такая густая тень — никакой зной не страшен, и дождь тоже. Пускай кругом льет словно из ведра, на скамейке можно сидеть без опаски, ни одна капля не пробьется сквозь густую листву. Правда, во время грозы, говорил Семен, прятаться здесь рискованно, может ударить. Когда-то давно в этот дуб шарахнула молния. Угодила не в макушку, а чуть сбоку, пробежала по стволу до самой земли, отсекла несколько ветвей и оставила на стволе памятку — темную полосу. Надя видела ее. Она почему-то сейчас вспомнила все это. Так бывает, когда человек после долгой отлучки увидит знакомые места. Он присматривается, узнает почти забытое, не всегда большое и главное, а, скорее всего, то, что осталось на поверхности памяти, второстепенное, что совсем не обязательно и хранить и вспоминать.

Вдруг Надя заметила, что невысокий забор, отделявший двор от улицы, повален и ворот тоже нет, лишь три угрюмо торчавших столба указывали место, где когда-то стояли ворота и калитка. «Без хозяина и дом сирота». Надю охватила досада — нашлись же люди, знают, что дома никого нет, и пользуются случаем, безобразничают. Ворота, возможно, унесли на дрова, а забор повалили просто из озорства. Семену, когда вернется, не один день придется попыхтеть, чтоб все наладить, как было.

Надя свернула к столбам и оторопело остановилась — перед ней был пустырь: ни дома, ни приземистого сарая. Не будь знакомого дуба, можно было подумать, что не туда зашла, но сейчас, когда она стояла рядом со старым великаном, никаких сомнений не было. Но что же случилось? На том самом месте, где стоял немудрый домишко Семена, теперь чернела припорошенная снегом бесформенная груда развалин. Надя подошла ближе. От дома остались местами еще не прикрытое снегом, угрюмое своей чернотой пепелище и полуразрушенная русская печь. И дом отжил свой век, и печь тоже...

Пожар! Что может быть страшнее? Наде вспомнилась ужасная картина пожара в Форштадте, на Колодезном. И сюда спешила она, думала, что найдет здесь тепло. Надеялась. А выходит, никакой надежды. И у Семена теперь нет дома. Кончится вся эта сумятица, вернется он, вот так же, как и Надя, посмотрит на развалины и побредет со двора. А куда? Нет, он не растеряется, что-нибудь придумает. И надо же случиться такому несчастью!

Надя вышла на улицу, постояла. Напротив, в избушке, чуть заметной в снежной мгле, вспыхнув, забился слабый огонек. Даже не подумав, зачем ей это надо, Надя заторопилась через дорогу и подошла к землянке. Одно окно было плотно закрыто снаружи соломенными матами, а другое не завешено, и Надя заглянула в него. На столе горела коптилка. Язычок пламени был настолько мал, что вокруг висел густой полумрак и с улицы чуть-чуть виднелась противоположная стена. У стола сидела женщина и кормила грудного ребенка. Пламя коптилки вздрагивало, по лицу женщины пробегали тени. Хотя Надя постучала в окошко тихо, еле слышно, женщина вздрогнула и крепче прижала ребенка к груди. Откуда-то из темноты появилась вторая женщина и приникла лицом к оконному стеклу.

— Кто там? Чего надо? — спросила она строго.

— Я хотела узнать, тут один человек живет... Сосед ваш...

— Айда, давай в избу!

Надя вошла во двор.

— Сюда, — позвала женщина. — Смотри не оступись, три ступеньки вниз. В земле живем, как те кроты. — Взяв за руку, она ввела Надю в сени, затем открыла избяную дверь и, пропуская гостью вперед, сказала: — Тут тоже под ноги гляди, чтоб на человека на живого не наступить.

Едва Надя шагнула через порог, в нос ударил настолько тяжелый, спертый воздух, что в ноздрях защекотало и она с трудом продохнула.

На полу была набросана солома, на ней вповалку, прикрытые тряпьем, спали дети. Женщина с ребенком опять села у стола. Она была намного моложе той, что впустила Надю, и очень походила на нее, и Надя подумала, что это, наверное, мать и дочь. У обеих были одинаково худые, испитые лица и бескровные губы.

Надю усадили на лавку.

— О ком хотела узнать-то? — спросила старшая.

— Напротив вас живет Семен Маликов.

Женщины молча переглянулись.

— Сродственники или как? — спросила молодая.

— Родня. Дальняя, — ответила Надя и подумала, что иного ответа незнакомым людям дать она не может.

— Нет его дома, — сдержанно ответила старшая. — Нету. И когда возвернется — никому не известно.

— А избу-то белая казачня сожгла, будь они прокляты, — ожесточенно сказала младшая. — Чтоб их и на этом и на том свете огневица палила.

— Гляди, спалит! Почитай, половину поселка выжгли, и хоть бы что. Вон они лежат, — кивком головы пожилая женщина указала на спавших на полу детей. — Тоже без дома остались. По соседству с Маликовым жили.

Надя не совсем еще отчетливо представляла сущность разгоревшейся борьбы, ей казалось совершенно противоестественным, что, можно сказать, свои люди сражаются друг против друга. Как понять происшедшее здесь, в поселке? Что-то невероятное. Хотя почему невероятное? А Ирина Стрюкова? Такие, как она, способны на все. Да и сам Стрюков...

Между тем пожилая женщина рассказала, как несколько дней назад в поселок заскочила сотня казаков атамана Бутова и среди бела дня стала грабить, поджигать избы деповских рабочих. А вступиться некому. Мужчин во всем поселке остались — один, два, да и обчелся. Такое творилось, что и не приведи господи. Матери с детишками метались по улицам, кидались из стороны в сторону. Но куда ни кинься, кругом горит. Сколько людей обездолили, зверюги! На дворе вон забуранило, зима пришла, а у людей ни угла, ни одежонки, ни обутки. По соседям разместились погорельцы, кто где смог. И без того жизнь не балует, прижимает все круче да круче, а тут еще эта напасть. Во всем городе куска хлеба не купишь. Привезут в булочную повозку, а народу-то тьма-тьмущая. Разве достанется? Да и купить не на что. Депо-то стоит. Хоть ложись да помирай.

— Уж ладно тебе, не наводи тоски, и без того не весело, — сказала молодая женщина. Она поднялась с лавки и, осторожно переступая с ноги на ногу, стала укачивать ребенка. — Не пройдет им все это задаром. Кому-то отольются людские слезы, — тихо сказала она.

— Да, когда мы ноги протянем, — недовольно промолвила пожилая. — Не надо было связываться с этим самым Кобзиным. Так нет, словно очумели мужики! Пошли искать, чего не клали.

— Ну, мамка, а так жить, как жили, тоже не сладость. Только скорее бы уж кончилось, — отозвалась молодая и, повернувшись к Наде, стала рассказывать, растягивая слова, будто напевая колыбельную: — Когда нет стрельбы, на душе спокойнее, а начнут палить — места себе не находишь. У нас уже сколько человек поубивало. Из наших, деповских. Белая казачня каждый день наезжает. Видать, такие ненавистные, глядеть по-человечески не могут. Волки и волки! — Грустно взглянув на гостью, она призналась: — Вот ты постучала в окошко, а у меня сердце замерло: не они ли пожаловали? Поняла: нет, они тихо стучать не умеют. Потом обрадовалась, подумала, может, весточка от наших? Минувшей ночью приходил один оттуда. Ты никак Корнеева? — неожиданно спросила она.

— А вы как узнали? — удивилась Надя.

— А не то чтобы узнала, просто вспомнила. Летось вы по проулку с Семеном разгуливались. Вошла ты, я думаю — знакомая личность, а где встречались — из головы долой. Семен у моего Федора подручным в депе. Как работали вместе, так и в Красную гвардию ушли. За Уралом теперь.

— Семен частенько к нам наведывался, — сказала пожилая.

— Мне бы его повидать надо. Обязательно! — взмолилась Надя.

— Видно, ждать тебе придется, когда сами возвернутся, — вздохнув, сказала старшая. И Надя угадала по горестному тону то, чего женщина не сказала, но о чем, должно быть, подумала: вернутся ли?

Ребенок на руках у матери снова завозился, заплакал. Надя поднялась.

— Я пойду. До свидания.

Пожилая женщина принялась уговаривать остаться — на дворе ночь, но Надя ответила, что ей обязательно нужно домой.

На дворе валил снег. Он стал еще крупнее и гуще.

Если бы Надя повнимательнее присматривалась к дороге, то и сквозь буранную муть заметила бы, что идет по незнакомым местам. Какой-то овраг. Она немного удивилась и прибавила шагу. За оврагом дорога круто пошла вниз, и тут Надя забеспокоилась, подумала, что сбилась с пути. Скорее всего, забрала немного вправо, но ничего, это не так уж страшно, впереди глиняные ямы кирпичного завода, от них дорога опять-таки приведет к виадуку.

Из снежной мглы выступили неясные силуэты — вот это уж совсем неожиданно. Пустырь есть пустырь, на нем — ни построек, ни деревьев. Да, это деревья. Откуда они здесь? И не одно, не два — лес.

Надя постояла, ничего не понимая. Неподалеку послышался неясный шум, похожий на легкий плеск воды.

Надя вошла в лес, не веря себе, — уж она-то знала, что вокруг города нет никакого леса. Только вдоль Урала да по обоим берегам глубокой и холодной Чакмары тянутся рощи. А лес оказался совсем небольшим. Едва Надя сделала несколько шагов, как деревья расступились, отодвинулись назад, и под ногами зашуршала галька. Чакмара! Так вот куда ее занесло!

На берегу валялись бревна. Надя опустилась на одно из них. На приколе покачивался плот, волны, набегая, плескались о него, этот шум и услышала Надя, когда подходила к реке. Противоположного берега не видно. Да Надя не очень-то и всматривалась. Ее вдруг охватило полное безразличие ко всему. Заблудилась? Тем лучше. У Стрюковых скандала не миновать. Вообще впереди никакого просвета. А есть же на свете люди, живут совсем по-иному...

Наде вспомнились только что покинутая душная землянка, дети, спящие на полу, и... гостиная в доме Стрюкова. И тут люди, и там люди, а вот жизнь у них — небо и земля. Ну для чего живет человек? Неужто для того, чтобы от рождения и до самой смерти червем ползать по земле? Нет, Наде такая жизнь не нужна. Но некуда деться. Вот так оно и получается — живешь и живи. Не руки же на себя накладывать... А почему бы и нет? Страшно. А может, только так кажется? Оторопь берет, пока не пришло решение?! А разве мало случаев? Даже песня есть: «Маруся отравилась»! Неважная песня, убогая. И дело совсем не в ней, не в песне. При чем тут песня?!

Надя поднялась, шагнула вперед. Внизу, у ног чернела река. Берег невысокий, казалось, вода лижет носки башмаков. Здесь глубина — дна не достать. У Нади было такое ощущение, словно какая-то сила и тянет ее и толкает вперед. Сделать еще шаг, даже полшага — и всему конец... Она умела хорошо плавать, но знала, что, если кинуться в реку, вот так, как есть, в одежде, то выбраться на берег ей не удастся.

Она ясно представила, что произойдет с ней, когда она бросится в воду, как потянет ее глубина, как в последний момент, уже задыхаясь, она будет пытаться вынырнуть. Но конец наступит... И тогда ее больше не будут волновать житейские невзгоды, ей будет безразлично, что станут говорить о ее исчезновении в доме Стрюкова. Скорее всего, обозлятся. Только вот бабушка Анна... Надя, ужаснувшись, отступила назад и снова села на бревно. Как же это так, что она словно позабыла о ней?! Вот уже сколько времени прошло с тех пор, как ушла из дому, и только сейчас впервые вспомнила о бабушке. Старуха, наверное, не знает, что и подумать. И о Косте, братике, забыла... А Семен?! Да случись с ней что, он же места себе не найдет! А у нее все это из головы выветрилось. Все мысли только о себе.

Как же все-таки надо повидать Семена!

Надя решительно поднялась и, не оглядываясь, зашагала обратно... Она будет искать Семена в городе. Она пойдет туда, где стреляют. И найдет. А сейчас куда? Конечно, домой. Что сказать там, у Стрюковых, ведь допроса не миновать? Лгать, изворачиваться? Как же эт


Содержание:
 0  вы читаете: Крылья беркута : Владимир Пистоленко  1  ЧАСТЬ ВТОРАЯ : Владимир Пистоленко
 2  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ : Владимир Пистоленко  3  ОКРЫЛЕННЫЕ РЕВОЛЮЦИЕЙ (Послесловие) : Владимир Пистоленко
 4  Использовалась литература : Крылья беркута    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap