Приключения : Исторические приключения : Лейтенант Рэймидж : Дадли Поуп

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

Глава 1

Рэймидж чувствовал сильное головокружение и пытался сконцентрироваться на мыслях, мелькавших в его сознании. Ощущение было такое, что ему снится ночной кошмар, и скоро он проснется в безопасности в своей каюте, но на мгновение душа его как будто отделилась от тела и свободно парила, словно облачко дыма, влекомое ветром. Все наполнял грохот, напоминающий бесконечные раскаты грома, и он вопреки собственной воле начал приходить в себя, медля открывать глаза и выскальзывать из блаженных сумерек забытья в резкий слепящий свет сознания.

К тому же что-то беспокоило его, словно он проспал и опаздывает заступить на вахту. Беспокойство сменилось мрачным предчувствием, когда он постепенно осознал, что раскаты грома — это артиллерийская канонада: вражеские залпы, перемежающиеся время от времени глухим, хриплым кашлем выстрелов двенадцатифунтовых орудий его корабля, за которыми следовало так хорошо знакомое «крр-крр-крр» колес по деревянному настилу, когда станок отпрыгивал из-за отдачи назад, и останавливался, достигнув предельной длины брюков, звеневших при этом от натяжения.

Потом, когда к нему вернулись чувства, резкий запах пороха снова ударил ему в ноздри, он услышал голос:

— Мистер Рэймидж, сэр! Мистер Рэймидж, сэр!

Звали его, но звуки доносились как будто издалека, напомнив ему детские годы, когда он загуливался больше положенного по лесам и полям, и кто-нибудь из слуг кликал его к обеду. «Мастер Николас! — раздавался крик, — возвращайтесь немедля, иначе его светлость ужасно рассердится». Однако на самом деле отец никогда не сердился.

— Мистер Рэймидж! Мистер Рэймидж, очнитесь, сэр!

Нет, это не голос слуги — не слышно корнуэлльской картавинки. К нему обращался мальчик — почти до истерики напуганный мальчишка с заметным лондонским акцентом.

— Мистер Рэймидж, сэр! Очнитесь ради всего святого!

Теперь к нему присоединился мужчина, и они начали трясти его. Боже, как болит голова: такое ощущение, что его огрели дубиной. Ужасный рык и скрежет, прервавший их, означал, что рядом еще одна двенацатифунтовка выстрелила и покатилась назад после отдачи.

Рэймидж открыл глаза. Тела своего он еще не чувствовал, и был удивлен, обнаружив, что лежит, уткнувшись лицом в палубу. Доски настила выглядели крайне необычно. Он подметил, как будто видел это в первый раз, что постоянное скобление палубы плитами песчаника приводит к образованию маленьких продольных канавок, которые оставляют в мягком дереве твердые крупинки песчаника. А еще кто-то должен вытереть кровь.

Кровь пятнами растекалась по выскобленным доскам. То, что мысли облекаются в слова, повергло его в состояние шока, так как он понял, что сознание вернулось к нему. Но у него сохранялось странное чувство самоотстраненности, как если бы он смотрел с высоты грот-мачты на свое лежащее лицом вниз между двух пушек тело с раскинутыми руками и ногами, напоминавшее выброшенную за ненадобностью тряпичную куклу.

Они трясли его изо всех сил, потом перевернули на спину.

— Ну же, сэр… ну же, мистер Рэймидж, очнитесь!

Рэймидж неохотно открыл глаза, но головокружение было столь сильным, что некоторое время он не мог различить их лиц, и даже потом они казались отдаленными, как если смотреть в подзорную трубу не с того конца. Наконец, усилием воли он сумел более или менее сфокусировать взгляд на лице юнги.

— Что?

Господи, неужели это его голос — хриплое карканье, похожее на звук, который издает плита песчаника, которою тянут по сухой палубе.

— Ну, в чем дело?

Усилие, понадобившееся для того, чтобы заговорить, рывком вернуло Рэймиджу память. Глупый вопрос: дело в том, что на исходе солнечного сентябрьского денька в 1796 году от рождества господа нашего Иисуса Христа семидесятичетырехпушечный французский линейный корабль «Баррас» заманил в ловушку двадцативосьмипушечный фрегат его королевского величества «Сибилла»…

— Бог мой, сэр, это ужасно, — забормотал юнец. — Они все убиты, сэр, а в капитана попали прямо…

— Короче, парень: кто тебя прислал?

— Боцман, сэр. Сказал, чтобы я передал вам, что вы теперь капитан, сэр — все остальные убиты. А помощник плотника сказал, что в трюме четыре фута воды, и помпы разбиты. Сэр, не могли бы вы подняться на палубу? Я помогу вам, — умоляюще добавил он.

Настойчивость и испуг, сквозящие в голосе юнги, и фраза «вы теперь капитан, сэр» помогли мыслям Рэймиджа проясниться (в голове его началась пульсация в ритм с ударами сердца), но смысл их был пугающим. Любой младший лейтенант мечтает командовать фрегатом во время сражения, но этот ужасный грохот, раздававшийся в нескольких сотнях ярдов от них, как если бы мифический гигант метал в корпус фрегата молнии, круша без разбора дерево и людей, означал, что французский линейный корабль производит бортовой залп, а это три с половиной десятка тяжелых орудий. Отрывистый кашель и рев, раздавшиеся вблизи, принадлежали тому, что осталось от жалкой бортовой батареи фрегата, состоявшей из четырнадцати легких пушек.

Да уж, такое не очень вписывается в мечты младшего лейтенанта о славе, как и то, что командование возлагается на него в тот момент, когда в результате удара по голове большая часть его мозгов оказалась весьма далеко, и не спешит возвращаться.

— Пойдемте, сэр, я помогу вам подняться.

Рэймидж снова открыл глаза, и, узнав лицо одного из матросов — это был его земляк-корнуэллец, по имени Хиггинс, или Бриггинс, или как-то в этом роде, понял, что снова провалился на некоторое время в беспамятство, а может это жажда лишила его мышцы сил и затуманила рассудок.

Так Хиггинс или Бриггинс? Впрочем, неважно. Рэймидж почувствовал запах пота, резкий, но не идущий в сравнение с обжигающим ноздри пороховым дымом. Когда они подняли его, Рэймидж вынужден был закрыть глаза, чтобы остановить головокружение и слышал, как Хиггинс, он же Бриггинс, обрушился на другого моряка: «Заведи его чертову руку себе за шею, а не то он упадет. Теперь хватай за запястье. Вот так. А теперь повели его, проклятый ирлашка!»

Ноги Рэймиджа заплетались, но корнуэллец с одной стороны и ирландец с другой продолжали споро его тащить: вероятно, у них имелся богатый опыт по части доставки своих перебравших товарищей из таверны.

Перед ними, проскальзывая сквозь облачка дыма, витающие между палубами и образующие, повинуясь порывам ветра, проникающего через пушечные порты, причудливые завитки, приплясывал мальчишка, в котором Рэймидж наконец узнал вестового первого лейтенанта. Покойного первого лейтенанта, поправил он сам себя.

— Ну и что дальше? — сказал мальчишка, — Как вы потащите его вверх по трапу?

Трап, ведущий с главной палубы на мостик и квартердек, насчитывал восемь ступенек — Рэймидж почувствовал гордость из-за того, что припомнил это, но был так узок, что пройти по нему мог только один человек. «Подняться на восемь ступенек означает сделать девять шагов вверх, и каждая из восьми ступенек принадлежит мне как капитану корабля», — подумал Рэймидж. Нелепость этой мысли заставила его осознать, что вместе они подняться не смогут, моряки дальше его не понесут. Эти восемь ступенек, ведущие на квартердек, где теперь его пост, где множество людей ждет его появления, как командира, предстоит преодолеть ему самому.

— Где ведро? — спросил он, освобождаясь от держащих его рук.

— Вот оно, сэр.

Он сделал по направлению к нему пару неуверенных шагов и опустился на колени. Когда на корабле бьют боевую тревогу, рядом с пушками ставят ведерки с водой, чтобы орудийная прислуга могла намочить в них банники, которыми чистят канал ствола.

Окунув голову в ведро, он почувствовал приступ боли, а прощупав рану пальцами, обнаружил длинный и широкий разрез, идущий через затылок. Рана не была глубокой, но достаточной, чтобы он лишился сознания. Скорее всего, его задело отлетевшей щепкой.

Еще раз окунув голову, он прополоскал рот, откинул мокрые волосы со лба, сделал несколько глубоких вздохов и встал. Резкое движение вновь вызвало приступ головокружения, но теперь он чувствовал себя окрепшим, мышцы ног снова повиновались ему.

У подножья трапа он остановился на секунду, ощутив внезапный приступ страха: там, наверху, его ждал кровавый хаос. Ему, кто большую часть боя провел, командуя батареей внизу, где обзор ограничен размерами пушечного порта, а остальное время провалялся без сознания, предстоит теперь принимать решения, судьбоносные решения, и отдавать приказы.

Поднимаясь по трапу, Рэймидж поймал себя на мысли, что размышляет вслух, как ребенок, который учит урок наизусть:

«Капитан, первый и второй лейтенанты убиты, поэтому я остался старшим. Юнга сказал, что его послал боцман, так что, скорее всего, штурман тоже мертв, в противном случае мальчика послал бы он. Ну что же, слава Богу, боцман жив, и будем надеяться, что хирург также уцелел и еще не напился.

Сколько пушек „Сибиллы“ выстрелило за последние несколько минут? Четыре или пять, и все с главной палубы, это значит, что пушки и карронады верхней палубы выведены из строя. Если с обращенного к врагу борта ведут огонь только четыре или пять орудий, то сколько, в таком случае, членов экипажа осталось в живых? На прошлое воскресенье в судовой роли значилось 164 имени.

Еще две ступеньки, и я наверху. Вот и очередной залп с „Барраса“. Удивительно, что орудийный выстрел, раскатываясь над водой, напоминает удар грома. Раздается треск парусины, разрываемой ядром, а корабль сотрясается от киля до клотиков под воздействием снарядов, угодивших в корпус».

Еще крики, еще убитые. Это тоже его вина: если бы он поспешил, то мог бы сделать что-нибудь, чтобы спасти их. Его голова поравнялась с уровнем переходного мостика, идущего вдоль борта корабля, соединяя бак с квартердеком, и Рэймидж понял, что скоро наступят сумерки. Потом он выбрался на палубу и добрел до фальшборта. Корабль можно было узнать лишь с трудом: карронады на баке были сорваны со станков, а рядом высилась куча тел матросов, убитых тем же выстрелом. Украшенная орнаментом стойка корабельного колокола и труба камбуза исчезли, по правому борту отсутствовали целые секции фальшборта, а на палубе грудами валялись койки, вырванные из их походной укладки в сетках над планширем. Посмотрев назад, в направлении квартердека, он увидел, что остальные карронады тоже сорваны со станков, и около каждой из них лежат тела убитых. Одна из секций главного шпиля разбита, и уцелевшая наверху позолоченная корона висит, покосившись. Сразу за бизань-мачтой, где под попечением двух квартирмейстеров располагался сдвоенный штурвал, в палубе зияла огромная дыра. Большинство снастей на бизань-мачте и грот-мачте порвано. На фок-мачте тоже. И тела — Рэймиджу показалось, что количество тел, лежащих на палубе, превышает первоначальное число членов экипажа — и тем не менее, вокруг суетились матросы, а внизу были еще люди, обслуживающие уцелевшие пушки. Он заметил четыре или пять морских пехотинцев, угнувшихся за фальшбортом недалеко от бизань-мачты и перезаряжающих мушкеты.

А как «Баррас»? Едва Рэймидж склонился над портом, подошел боцман, но лейтенант приказал ему подождать. Боже, что за ужасающее зрелище! Четко вырисовываясь на фоне закатного неба, где десять минут назад солнце опустилось за горизонт, огромный корабль напоминал мощную плавучую крепость, черную, грозную, и совершенно неуязвимую. Он нес лишь грот-марсель и шел параллельным с «Сибиллой» курсом на дистанции 800 ярдов от нее.

Рэймидж повернулся в противоположную сторону, и посмотрел через бакборт. Почти на траверзе милях в двух от них виднелись очертания полуострова Арджентарио — нагромождения скал, соединенного с итальянским побережьем парой узких дамб. Выделяющийся пик самой горы Монте-Арджентарио виднелся чуть ближе к корме. «Баррас», находясь мористее, прижал «Сибиллу» к берегу, как убийца припирает жертву к стенке.

— Ну, боцман…

— Слава Богу, вы здесь, сэр. Я думал, вы тоже погибли. Вы в порядке, сэр? Вы весь в крови.

— Царапина на голове. Доложите ситуацию.

На лице боцмана, закопченном пороховым дымом, стекающие по морщинам капельки пота проделали извилистые полоски, под которыми виднелась смуглая кожа, что придавало ему несколько комичное выражение, напоминающее опечаленную чем-то собаку.

Стараясь сохранить спокойствие и ничего не упустить в докладе командиру, боцман махнул рукой в сторону кормы:

— Большую часть вы можете видеть сами, сэр: штурвал разбит, так же как румпель и баллер руля, петли руля сбиты выстрелом, так что мы не можем маневрировать. Корабль движется сам по себе, мы только подруливаем парусами. Помпы разбиты. Помощник плотника говорит, что в трюме четыре фута воды и она быстро прибывает. Фок-мачта отправится за борт с минуты на минуту, только взгляните на нее, сэр! Я не понимаю, как она еще держится. Грот-мачта повреждена ядрами в двух местах, а бизань в трех.

— Каковы потери?

— Около пятидесяти убитых и шестидесяти раненых, сэр. Капитан и первый лейтенант были убиты одним зарядом картечи. Хирург и казначей…

— Отставить. Где помощник плотника? Пошлите за ним.

Когда боцман ушел, Рэймидж снова посмотрел на «Баррас». У него создалось ощущение, что корабль переложил руль на несколько градусов влево, так что теперь их с «Сибиллой» курсы постепенно сходились. Ему показалось, что он видит, как матросы брасопят грот-марса-рей. Неужели они намерены подойти еще ближе?

«Сибилла» делает около четырех узлов, а снос составляет около четырех градусов. Корабль станет управляться лучше, если убрать паруса на корме, чтобы фор-марсель тащил ее вперед.

— Боцман! Грот-марсель и крюйсель на гитовы! Поднять шпринтовый парус!

При убранных на гроте и бизани парусах ветер не будет стремиться развернуть корму корабля, в то время как шпринтовый парус, поставленный под бушпритом, поможет фор-марселю, хотя при таком слабом ветре помощь окажется незначительной.

Пока боцман отдавал приказания матросам, к Рэймиджу подошел помощник плотника. При взгляде на него создавалось впечатление, что он был перемазан жиром даже сильнее, чем деревянные клинья, которые использовались для заделки пробоин в корпусе.

— Докладывайте.

— Более четырех футов воды в трюме, помпы не работают, около шести пробоин в надводной части, и три или более ниже ватерлинии — должно быть, получены, когда фрегат накренился, сэр.

— Отлично. Измерьте уровень воды в трюме снова и немедленно доложите мне.

Четыре фута воды. Математика всегда была у Рэймиджа слабым местом, и он пытался сконцентрироваться, помня о том, что вот-вот последует очередной бортовой залп «Барраса». Четыре фута воды… Так, осадка «Сибиллы» составляет почти пятнадцать футов, и каждые семь тонн груза, принятого на борт, увеличивают ее на один дюйм. Сколько будут составлять в тоннах те четыре фута переливающейся внизу воды? Какая разница, подумал он раздраженно, то, что действительно важно — это следующий рапорт помощника плотника.

— Боцман, отправьте несколько человек сбросить якоря. Скажите, пусть не высовываются, нам ни к чему лишние жертвы.

Нужно попробовать как-то облегчить судно, чтобы компенсировать поступление воды. Избавившись от якорей, он получит выигрыш почти в пять тонн — это заставит «Сибиллу» приподняться больше, чем на полдюйма. Смешная цифра, однако, людей требуется занять чем-нибудь: когда столько пушек выведено из строя, матросы просто слоняются по палубе без дела в ожидании распоряжений. Можно выиграть еще больше, если сбросить за борт разбитые пушки, но с таким малым количеством рабочих рук это займет слишком много времени.

Возвратился помощник плотника:

— Пять футов, сэр, и чем больше корабль оседает, тем больше пробоин оказывается под водой.

Помимо этого, подумал Рэймидж, чем глубже находится пробоина, тем сильнее давление воды…

— Вы можете заделать их?

— Большая часть слишком большие, сэр, к тому же у всех рваные края. Можно попробовать завести пластырь из паруса, если бы у нас была возможность остановить корабль…

— Когда вы производили последний замер?

— Не далее, как четверть часа назад, сэр.

Один фут за пятнадцать минут. Если считать, что семь тонн приходятся на один дюйм, то сколько на фут? Двенадцать раз по семь тонн — восемьдесят четыре, это означает, что за пятнадцать минут корабль принял восемьдесят четыре тонны воды. Сколько еще может он выдержать, прежде чем затонет или опрокинется? Одному Богу известно — об этом в руководствах по судовождению нет ни слова. Помощник плотника тоже ничего не скажет. Даже конструкторы корабля, если бы они вдруг оказались в пределах досягаемости. Что ж, принимайте решение, лейтенант Рэймидж.

— Помощник плотника, производите замеры в трюме каждые пять минут и докладывайте мне. Возьмите еще людей в помощь, чтобы заделывать пробоины — те, которые находятся в пределах двух футов от уровня воды на данный момент. Используйте койки, все, что угодно, чтобы замедлить поступление воды.

В силу привычки Рэймидж подошел к поручням, расположенным в передней части квартердека: с момента поступления на корабль он проводил здесь, будучи на вахте, большую часть времени. «Итак, что мы имеем на данный момент? — подумал он. „Баррас“ может делать все, что ему заблагорассудится: он — кот, мы — мышь. Мы не можем маневрировать, а он лег на сходящийся курс. Под каким углом? Вероятно, градусов двадцать. Когда встретятся два корабля?»

Опять проклятые расчеты, проворчал про себя Рэймидж. На момент изменения курса «Баррас» находился в восьмистах ярдах от них. Если принять восемьсот ярдов за один из катетов, курс «Барраса» за гипотенузу, то курс «Сибиллы» будет представлять собой второй катет. Вопрос: найти второй катет. Формула не приходила ему на ум, и он остановился на предположении, что если «Баррас» не изменит курс, корабли встретятся в точке, отстоящей от него примерно на милю. Фрегат делает чуть более трех узлов. Три мили за шестьдесят минут… Встреча произойдет через двадцать минут: к тому времени почти совсем стемнеет.

Снова вдоль борта «Барраса» замелькали красные всполохи, снова раздались громовые раскаты. С тех пор, как исчезла необходимость опасаться сопротивления, французы стреляли из орудий поочередно, скорее всего, каждую пушку тщательно наводил офицер. Однако ни одно из ядер не попало в корпус судна: треск раздираемых парусов свидетельствовал, что французы целят в рангоут.

Что бы он предпринял, если бы был капитаном «Барраса»? Добился бы, что «Сибилла» лишилась хода (почему они сейчас и бьют по рангоуту), потом за пять минут до наступления темноты подошел бы к фрегату, взял его на абордаж и с триумфом повел на буксире в Тулон.

Именно это капитан «Барраса» и собирается сделать, он все рассчитал, и знает, что последние несколько сот ярдов до пересечения курсов оба корабля будут так близко, что у него появится возможность предложить им сдаться. Он понимает, что они не в состоянии отразить абордаж.

Рэймидж подумал, что его собственному положению не позавидуешь: он командует судном, которое, как корабль-призрак, плывет без рулевого, а если точнее, то и вовсе без руля. Но это не имеет значения, так как не пройдет и полчаса, как ему предстоит капитулировать. Возможности к сопротивлению исчерпаны, и учитывая, что на корабле полно раненых, выбора у него нет. «А тебе, лейтенант Николас Рэймидж, — с горечью сказал он себе, — как сыну опозоренного десятого графа Блейзи, адмирала Белого флага, не стоит ожидать милосердия Адмиралтейства, если ты сдашь врагу королевский корабль, каковы бы ни были причины твоего поступка».

Грехи отца, точнее сказать, приписываемые ему грехи, падут и на его сына и всех потомков его до седьмого колена. Так гласит Библия.

Вот только глядя на палубу «Сибиллы» трудно было уверовать в Бога. Расчлененное тело с ногами, облаченными в пропитавшиеся кровью шелковые чулки и обутыми в туфли с элегантными серебряными пряжками, принадлежало бывшему капитану фрегата, а рядом с ним лежало то, что осталось от первого лейтенанта. Дни его подхалимства окончились, и какая-то ирония была в том, что человек, с лица которого не сходила обворожительная улыбка, лишился головы. Настоящая бойня: вот матрос, обнаженный до пояса, с волосами, собранными в косицу, с лентой на лбу, чтобы пот не заливал глаза, лежит, обхватив, как в любовном объятии, ствол сброшенной со станка карронады; живот его распорот. Рядом с ним другой, который кажется совсем целым, если не считать оторванной по плечо руки…

— Какие будут приказания, сэр?

Это боцман. Приказания… Пока он предавался раздумьям, все эти люди, оставшиеся в живых, ждали, пребывая в уверенности, что он сотворит чудо и спасет их, избавит от перспективы гнить заживо во французской тюрьме. Черт побери, выругался он, чувствуя, как его пробирает дрожь. Рэймидж напряженно пытался собраться с мыслями, и в этот момент заметил, как качнулась фок-мачта. Возможно, это происходило и раньше, боцман ведь удивлялся, как она еще не свалилась за борт. Свалилась за борт…

Да! Какого дьявола он не подумал об этом раньше? Ему хотелось кричать от радости: «Лейтенант Рэймидж очнулся, держитесь люди, держитесь, пока „Баррас“ …». Он почувствовал прилив возбуждения, словно под воздействием алкоголя, и стал потирать шрам на лбу.

Боцман глядел на него с изумлением, и Рэймидж осознал, что улыбается.

— Ладно, боцман, — бросил он, — за работу. Я хочу, чтобы всех раненых вынесли на палубу. Не важно, в каком они состоянии, соберите их всех здесь, на квартердеке.

— Но сэр…

— У вас есть пять минут.

Боцман прожил на этом свете шестьдесят лет, и волосы его, вернее то, что от них осталось, были седыми. И он знал, что вынести раненых на палубу означает подвергнуть их риску быть убитыми очередным залпом с «Барраса». Вот только он не отдает себе отчета, подумал Рэймидж, что «Баррас» теперь стреляет только по рангоуту. Он прекратил сметать ядрами и картечью все живое с палубы, понимая, что убил уже достаточно людей. Если линкор вновь откроет огонь по корпусу, то раненые, находящиеся внизу, будут подвергаться такому же риску быть убитыми большими зазубренными кусками дерева, которые отлетают от бортов — Рэймиджу приходилось видеть щепки более пяти футов длиной.

Раненых на палубу. Теперь шлюпки. Рэймидж побежал к гакаборту и перегнулся через него: несколько шлюпок еще волочились за «Сибиллой» на буксире, будучи спущены за борт при подготовке корабля к бою. Две шлюпки пропали, но оставшихся четырех вполне достаточно для выполнения его плана. Раненые, шлюпки. Теперь вода и провизия.

Вернулся боцман.

— Скоро мы покинем корабль, — сказал ему Рэймидж. — Раненых придется оставить на борту. У нас четыре шлюпки. Отберите четырех подходящих матросов, пусть каждый отвечает за свою шлюпку. Скажите им, пусть возьмут пару человек, если надо — больше, и сложат мешки с провизией и бочонки с водой у последнего пушечного порта на штирборте. На каждую шлюпку по компасу и фонарю. Убедитесь, что фонари исправны, а в шлюпках есть весла. Я жду вас через три минуты. Сам я собираюсь спуститься в каюту.

Прежде чем уйти, боцман бросил на него озадаченный взгляд. Под словом «каюта» на фрегате могла подразумеваться только каюта капитана, и Рэймидж представлял, какие мысли могут родится в голове у человека, привыкшего видеть во время боя у каждого прохода и трапа вооруженного часового, задачей которого было не дать людям укрыться в безопасном месте. Черт с ним, сейчас не время объясняться. Что сможет этот малый припомнить, когда станет давать свидетельские показания перед лицом военного трибунала, неизбежно следующего за потерей корабля его величества? Если они доживут до трибунала…

В каюте было темно, и Рэймиджу пришлось пригнуться, чтобы не удариться головой о бимс. Он разыскал стол капитана, радуясь тому, что из-за спешки перед боем мебель не успели убрать. «Так, — сказал он сам себе вслух, чтобы ничего не забыть, — во-первых, приказы адмирала; во-вторых, книга приказов и книга регистрации документов; в-третьих, боевые инструкции; и наконец… Проклятье, книга сигналов должна была находиться у одного из мичманов, а они все убиты. Так что, кроме прочего, и книга сигналов не должна попасть в руки французов».

Он задергал правый верхний ящик — ему часто доводилось видеть, как капитан кладет туда секретные бумаги. Он был заперт, дьявол, конечно заперт, а у него под рукой нет ни шпаги, ни пистолета, чтобы взломать его. В этот момент он увидел идущий сзади луч света, наполнивший каюту странными тенями, и, обернувшись, услышал чей-то гнусавый голос:

— Не могу ли я помочь вам, сэр?

Это был старшина капитанского катера, американец с мертвенно-бледным лицом по имени Томас Джексон. В одной руке у него был боевой фонарь, а в другой — пистолет.

— Откройте этот ящик.

Джексон сунул пистолет за пояс и направился к пушке, находившейся по бакборту. Станок был разбит ядром, и ствол орудия лежал поперек его остатков. В свете фонаря Рэймидж с изумлением увидел тела трех человек: видимо, их убило тем же ядром, которое вывело из строя пушку.

Американец вернулся, неся запачканный кровью гандшпуг с длинным древком из ясеня и увенчанный металлическим башмаком, который использовался для поворачивания станка орудия при наводке.

— Не могли бы вы отойти в сторону и подержать фонарь, сэр? — вежливо попросил Джексон.

Он размахнулся и ударил гандшпугом по краю стола. Рэймидж вытащил ящик и передал фонарь Джексону. На куче из книг и документов лежал холщовый конверт со сломанной печатью. Рэймидж открыл его: там лежало письмо на двух листах бумаги, наверху была надпись «Секретно», внизу подпись: «Дж. Джервис». Это были приказы. Он положил их обратно в конверт, и сунул его в карман. Бросил взгляд на книги. Первая, с наклейкой «Книга писем» содержала копии всех недавних входящих и исходящих официальных документов. Во второй, Книге приказов, хранились копии всех приказов, которые издал или получил капитан, за исключением, разве что, приказов адмирала Джервиса. Следом шел капитанский журнал — как правило, не что иное, как копия журнала, хранящегося у штурмана. Затем следовала целая кипа различных бланков и документов: Адмиралтейство пребывало в уверенности, что не имея на борту достаточного количества различных бумаг, корабли его величества не смогут обладать достаточных запасом плавучести. «Показания бондаря по делу об утечке пива» — да, это касательно того случая с повреждением пяти бочонков в Гибралтаре. Наградной список, список наказаний, отчет о затратах… Рэймидж порвал все это. Здесь же находились копия Боевого руководства — ее достаточно уничтожить, и тоненькая книжица — Законы военного времени, свод, определявший жизнь королевского военно-морского флота. Это не секретный документ: по закону его читали команде вслух последнего числа каждого месяца, и французы были прекрасно с ним знакомы.

Не считая сигнальной книги и нескольких карт, его более ничего не интересовало.

Рэймидж повернулся к Джексону:

— Ступай в каюту штурмана и собери все карты западной части Средиземного моря, а также лоции и штурманский журнал. Принеси их мне на квартердек. Положи документы в брезентовый мешок, на дно которого брось ядро, это на случай, если нам придется спешно бросить их за борт.

Возвращаясь через кают-компанию на квартердек, он заметил, что на корабле стало подозрительно тихо. Рэймидж догадался, что перестали стонать раненые, которых, скорее всего, вынесли на палубу, так что их просто не слышно. Вокруг раздавался знакомый скрип мачт и реев, и звук трущихся в блоках канатов. Но ухо его улавливало и менее привычный шум — плеск воды в трюме, а также загадочный стук — видимо, это сталкивались всплывшие бочки с солониной, порохом и другими припасами.

Да и сам корабль как-то погрузнел. Отличавшие его раньше качества — быстрая реакция на малейшее движение руля, стремительные рывки вперед при внезапном усилении ветра, легкое всхождение на волну — исчезли. Вместо этого, благодаря постепенному неумолимому затоплению, вода, следуя движениям корабля, всей своей массой, тонна за тонной, переливалась от одного борта к другому, постоянно смещая центр тяжести и плавучести судна, заставляя его выделывать фантастические трюки со своей остойчивостью.

«„Сибилла“ умирает», — подумал он, невольно поежившись. Умирает, как некое исполинское животное, бредущее по джунглям, получив смертельную рану, и способное пройти еще лишь несколько шагов. Если даже корабль не перевернется в результате внезапного перемещения центра тяжести, то, когда из-за течи вес воды внутри судна сравняется с его собственной массой, он затонет. Это научный факт, и избежать этого помогут только помпы, а не молитвы.

Когда Рэймидж вышел на квартердек, у него на мгновение создалось впечатление, что он оказался посреди коровьего стада: настолько стоны и вздохи раненых напоминали мычание и сопение животных. Боцман быстро исполнил его приказание: на палубу доставляли уже последних раненых. Рэймиджу пришлось посторониться, чтобы дать пройти двум прихрамывающим морякам, которые вели третьего. У последнего, похоже, была сломана нога. Они присоединились к остальным раненым, расположившимся неровными рядами в передней части квартердека.

Уже в течение нескольких минут пушки «Сибиллы» не стреляли, ветер, проникающий сквозь открытые порты, рассеял пороховой дым, но запах гари, впитавшись в их одежду, остался, как витает он над пожарищем долгое время после того, как угаснет пламя.

Так, «Баррас» находится именно там, где он и рассчитывал: чуть к носу от траверза, ярдах, примерно, в пятистах. Рэймидж вдруг понял, что линейный корабль не стреляет уже три или четыре минуты. В этом не было необходимости: фрегат получил уже достаточно. Трудно было поверить, что «Баррас» изменил курс всего лишь десять минут назад, еще труднее — в то, что едва ли час назад он появился на горизонте.

До слуха Рэймиджа донеслись крики чаек, которые вернулись, когда стихла пальба, и кружили теперь в кильватере «Сибиллы», в надежде, что помощник кока бросит за борт какие-нибудь отходы.

На траверзе левого борта очертания северо-западного берега полуострова Арджентарио уже стали расплываться во тьме быстро распространявшихся в восточной части небесного свода сумерек. Начиная отсюда береговая линия изгибалась, а берег делался плоским и болотистым, образуя так называемую Маремму — местность, протянувшуюся на добрую сотню миль к югу, до самых врат Рима. Ближайшим морским портом, расположенным в тридцати пяти милях к югу, являлась Чивита Веккья. По распоряжению папы порт был объявлен закрытым как для французских, так и для британских кораблей.

Мористее — высоко-высоко над «Баррасом», который теперь, в свете сумерек, был виден не более, как силуэт, мерцала Собачья звезда — Сириус — крохотное пятнышко голубого света, подобное бриллианту на черном бархате. Сириус, прохладное дуновение ветра с грот-марса, скрип блоков, по временам — оклик впередсмотрящего, поскрипывание мачт и деталей корпуса — все это многие месяцы было такой же частью его жизни, как голод и холод, жара и усталость.

И через несколько минут после того, как возникший на горизонте парус был опознан как французский линейный корабль, все это свелось к разбитому кораблю, управляемому еле живыми матросами. Путей к спасению не было. Приближаясь к ним, «Баррас» казался неким прекрасным творением: слегка покачиваясь на волнах, он словно склонялся в элегантном поклоне, поставив все паруса, вплоть до лиселей. Даже когда линейный корабль повернулся бортом к ветру, идя с открытыми портами, ощетинившись черными стволами мощных орудий, торчащих, подобно указующим перстам, он по-прежнему был прекрасен.

Внезапно он окутался облачками белого желтоватого дыма, которые, слившись в сплошную пелену, скрыли его из вида. Потом он показался вновь, сопровождаемый тонкими полосами дыма, поднимающимися из орудийных портов. «Сибилла» вздрогнула под обрушившимся на нее невидимым смертоносным градом: с такой дистанции чугунные ядра размерами от крупного апельсина до небольшой дыни прошивали трехфутовой толщины борт, вырывая из него щепы размером с человеческую ногу, зазубренные и острые, как лезвие клинка.

Казалось, что «Сибилле» не пережить этот залп, но она продолжала идти. Для второго залпа французы использовали несколько орудий, заряженных картечью. Рэймидж видел, как дробь размером с голубиное яйцо отбросила человека от одного борта к другому, словно удар исполинского кулака, другие забились в конвульсиях, стоная от боли. Он видел, как некоторые из двенадцатифунтовых орудий «Сибиллы», весом в добрых четверть тонны каждое, отлетали прочь, сметенные ядрами с «Барраса», словно деревянные игрушки. А потом он лишился сознания.

Вскоре маленькая «Сибилла» была изрешечена до такой степени, что превратилась в дырявое корыто, полное дыма и пламени, страданий, стонов и смерти. И теперь, когда большая часть тех, кто делал корабль живым организмом, кто провел его через половину земного шара, лежали мертвые или раненые, заливая кровью палубу, которую драили дважды в день, казалось неуместным, даже кощунственным, что в небе все также мерцали звезды, волны весело плескались под волнорезом «Сибиллы» и разбегались за ее кормой, обозначая место, по которому только что прошел фрегат, чтобы через мгновение изгладить все следы его присутствия из своей памяти.

Рэймидж заставил себя отойти от фальшборта — опять он погрузился в размышления, в то время как собирался только удостовериться, что «Баррас» следует тем же курсом. Теперь для исполнения плана, который или спасет или погубит подчиненных ему людей, у него оставалось около десяти минут. Ему подумалось, что к встрече с этими самыми минутами он готовился все предыдущие восемь лет своей флотской службы.

Подошел боцман:

— Мы перенесли почти всех, сэр, осталось около дюжины. По моим подсчетам, в строю осталось меньше пятидесяти человек.

Рэймидж увидел, что помощник плотника ждет своей очереди.

— Почти шесть футов, сэр, — доложил он. — Чем глубже садится корабль, тем больше пробоин оказывается под водой.

Лейтенант заметил, что несколько десятков человек, собравшихся здесь, включая раненых, внимательно прислушиваются к их разговору.

— Замечательно, это старое корыто продержится еще какое-то время — сказал он. — Не будет необходимости мочить ноги.

Пустая бравада, но этих ребят нужно приободрить. Он посмотрел на «Баррас». Понимает ли капитан француза, что «Сибилла» еще не в его власти? В подзорную трубу он должен был видеть, что штурвала нет, и сделать вывод, что если бы фрегат мог управляться, то он уже сделал бы попытку спастись.

— Боцман, как только последний раненый окажется на палубе, соберите всех здоровых здесь. Мне также потребуется дюжины две топоров. Кстати, кто из мичманов отвечал за сигналы?

— Мистер Скотт.

— Отправьте нескольких человек разыскать его тело и забрать сигнальную книгу. Скажите людям, что никто не покинет корабль до тех пор, пока она не будет найдена.

К нему подошел старшина Джексон, американец, с брезентовым мешком в руках.

— Здесь все штурманские карты и лоции, судовой журнал и судовая роль, которую я разыскал в каюте казначея, сэр.

Рэймидж передал ему документы, взятые в каюте капитана, за исключением приказов адмирала.

— Положите все это в мешок. Матросы ищут сигнальную книгу. Позаботьтесь о ней, когда ее найдут. А пока дайте мне кортик.

— Сигнальная книга, сэр, — доложил моряк, протягивая ему тонкий томик, покрытый пятнами крови.

— Давай сюда, — сказал Джексон, и сунул книгу в мешок.

Рэймидж снова поглядел на «Баррас». Оставалось совсем немного времени.

— Боцман, где топоры?

— Готовы, сэр.

Вернулся Джексон, неся подмышкой пару кортиков.

— Это пригодится вам, сэр, — сказал он, протягивая ему рупор. Этот парень успевает подумать обо всем! Рэймидж пошел к корме, забрался на планширь, вдоль которого были развешены койки. «Будем надеяться, что французы не откроют огонь», — мрачно подумал он и поднес к губам громкоговоритель.

— Слушайте внимательно, ребята, и не бойтесь переспросить, если не поймете чего-нибудь. Если вы точно исполните мои указания, мы сумеем ускользнуть в шлюпках. Не в наших силах помочь раненым: ради них самих мы должны оставить их попечению французского хирурга.

У нас четыре шлюпки, способных держаться на воде. Когда я дам команду, у вас останется не более трех минут, чтобы занять места в шлюпках и начать грести что есть силы.

— Простите, сэр, но как мы сможем не дать линейному кораблю захватить шлюпки? — спросил боцман.

— Скоро узнаете. Сейчас француз находятся там, — он указал рукой направление. — И сближается с нами. Через восемь или десять минут он подойдет к нашему борту, готовый взять нас на абордаж. И мы не сможем ему помешать.

В этот момент корабль вздрогнул, напомнив о том, что уровень воды в трюме все прибывает.

— Если мы выбросим белый флаг, то, само собой, не сможем уйти с корабля. Так что придется поводить его за нос, чтобы выиграть время. Если мы выждем, пока француз не поравняется с нами, а затем внезапно остановим корабль, то он, вполне вероятно, будет захвачен врасплох и проскочит мимо нас. Однако нам предстоит сделать это очень быстро, не дав ему шанса открыть огонь. Пока он развернется, мы уйдем на шлюпках, сунув перед этим фал в руки одному из раненых, чтобы тот мог спустить флаг и сдать корабль.

— Прошу прощения, сэр, но как мы сможем остановить фрегат? — поинтересовался один из морских пехотинцев.

— Есть только один способ: спустить за борт что-то, что действовало бы как якорь. А чтобы быть уверенными в том, что французы не успеют открыть огонь, мы должны в это же время резко отвернуть в сторону. Говоря на солдатском языке, — сказал он, обращаясь к морскому пехотинцу, — мы сделаем «налево, кругом» пока Джонни-француз будет маршировать прямо.

— И что же мы сбросим за борт, сэр? — спросил тот же самый солдат уныло, как будто ему уже он уже слышал все это раньше и убежден, что ничего не получится. Пехотинец провел языком по зубам, словно они оставались последним, на что ему оставалось надеяться.

— А корабль мы остановим вот как, — продолжил Рэймидж, подавляя внезапное желание хорошенько встряхнуть этого парня и жалея, что разрешил задавать вопросы. Он говорил медленно и четко: ошибок быть не должно. — Фок-мачта едва держится — почти все ванты и бакштаги правого борта перебиты. Дюжина парней с топорами может за несколько секунд подрубить оставшиеся, и мачта рухнет за борт — за левый борт. Она и станет якорем. — Пять тонн древесины, снастей и парусов, упавших в воду, но все еще соединенных с кораблем вантами левого борта, заставят судно резко повернуть, а именно это ему и было нужно. — А в тот момент, когда фок-мачта упадет за борт, мы поставим контрбизань и крюйс-марсель. Это заставит корму двигаться вперед, тем временем как обломки мачты вынудят нос развернуться.

— А что французы, сэр?

Вопрос задал матрос, и вопрос далеко не праздный: в отличие от «зубастика» моряк явно не был профессиональным Фомой Неверующим.

— Если они будут находиться прямо напротив нас, когда мы развернемся практически «на пятачке», у них останется не более нескольких секунд на то, чтобы открыть огонь. Если это все-таки произойдет, — Рэймидж счел нужным подстегнуть людей, — нам крышка. Если хотя бы половина бортового залпа придется нам в корму, никто из вас не увидит больше портсмутского мыса. Так что молитесь и ничего не напутайте.

Осталось всего лишь несколько минут. Что нужно сказать еще? Ах, да:

— Теперь о шлюпках: боцман — вы командуете красным катером; помощник плотника — у вас черный катер. Старшина грот-мачты — тебя зовут Уилсон, не так ли, — ты возьмешь гичку. Я пойду на баркасе.

Ну и последнее: вы, ребята, — он указал на дюжину моряков, стоявших ближе всех к гакаборту, — будете работать топорами. Возьмите их у боцмана, идите на бак, и стойте у оставшихся вант и бакштагов по штирборту. Распределитесь по своему усмотрению и ждите, когда боцман отдаст команду рубить снасти — это произойдет, когда вы услышите, что я говорю по-французски.

Рэймидж вспомнил, что надо поглядеть на «Баррас». Он все ближе. В песочных часах тают последние песчинки…

— Ну что же, выполняйте.

Он жестом подозвал Уилсона.

— Отбери несколько марсовых и будь готов поставить контрбизань и крюйс-марсель. Ничего не предпринимайте без моей команды, но как только наступит время, работайте, как будто за вами гонятся все черти преисподней. Потом подтягивайте к штирборту шлюпки через порты на полуюте.

«Баррас» находился уже не более чем трехстах футах от них, хотя при таком свете легко ошибиться. Скорее всего, прошло минут пять. «Предположим, — подумал, он, ощущая неприятный холодок в спине — что французы не догадываются о моем замысле…»

— Боцман, помощник плотника, Уилсон! — когда те подошли, Рэймидж спрыгнул с фальшборта. — Как только мы повернем и корабль остановится, отправляйтесь вниз и сажайте людей в шлюпки. Отваливайте, едва окажетесь на борту. Старайтесь держаться вместе: как только будет возможность, мы соединим шлюпки линем. В случае чего, точка рандеву будет находиться в пяти сотнях гребков к северу отсюда: это примерно пять минут гребли в направлении на Полярную звезду. Вопросы есть?

Вопросов не было. Боцман выглядел спокойным: теперь, когда появился тот, кто мог отдавать ему приказы, он стал действовать быстро и эффективно. Помощник плотника был флегматичным малым, а Уилсон принадлежал к той породе людей, о которых говорят «сам черт ему не брат».

— Тогда выполняйте, — бросил Рэймидж.

Двое повернулись и ушли, но боцман задержался. Он казался немного смущенным.

— Хотел бы я, чтобы ваш папа был здесь, сэр.

— Вы, значит, не доверяете мне?

— Нет-нет! — Запротестовал боцман. — Я о другом. Я был рядом с ним в то время, сэр. Это неправильно, все, что они сделали. Он бы гордился вами, сэр!

С этими словами он ушел. Странно, подумал Рэймидж, он никогда не говорил раньше, что плавал с моим отцом. Не очень-то ободряет, когда в такой момент сыну напоминают о том, что «они сделали» с его отцом. Впрочем, похоже боцман хотел таким образом уверить его в своей преданности.

Оставалось сделать еще две вещи, а новый взгляд на «Баррас» подсказывал, что времени осталось совсем мало. Рэймидж убедился, что Джексон находится поблизости. Американец осклабился:

— Скоро он окажется на расстоянии броска вашего ножа, сэр!

Рэймидж улыбнулся: его искусство в обращении с ножом, которое он еще ребенком перенял от сицилийца, служившего кучером у отца во время их пребывания в Италии, было хорошо известно.

Осторожно ступая, чтобы обогнуть лежащие в самых причудливых позах тела убитых, лейтенант перешел на другую сторону квартердека, туда, где находились раненые.

— Эй, ребята, до скорой встречи в Гринвиче!

Один два голоса отозвались на это упоминание о доме слабым «ура».

— Мы оставляем вас, но не бросаем, — продолжил Рэймидж, сомневаясь впрочем, что они заметят разницу. — С полудюжиной пушек мы не можем драться, а они — он указал на «Баррас» — могут взять нас на абордаж когда им заблагорассудится. У них на борту есть хирург и медикаменты, а у нас нет. В вашем положении плен предпочтительнее. Одному из вас дадут в руки фал от флага: спустите его, как только мы покинем корабль, так что французы просто взойдут на корабль и не причинят вам вреда. Мы — те, кто не получил ран…да, мы бежим, но для того, чтобы продолжить борьбу. О последнем бое «Сибиллы» будут ходить легенды. Так что… спасибо вам, и удачи.

Все это звучало довольно фальшиво, и, произнося последние банальности, он чувствовал комок в горле из-за переполняющих его чувств. И тем не менее, в ответ на его слова раздалось «ура».

— Боцман, впереди все готово?

— Да, сэр.

— Кстати, — сказал он, обращаясь к Джонсону, — если французы откроют огонь и со мной что-нибудь случится, немедленно дайте знать боцману, и уничтожьте пакет, который, как вы видели, я положил в карман. Это очень важно. Теперь передайте конец фала в руки одному из раненых и убедитесь, что он понимает, что нужно делать.

— Есть, сэр.

«Удивительно, насколько хладнокровен этот американец», — подумал Рэймидж.


Содержание:
 0  вы читаете: Лейтенант Рэймидж : Дадли Поуп  1  Глава 2 : Дадли Поуп
 2  Глава 3 : Дадли Поуп  3  Глава 4 : Дадли Поуп
 4  Глава 5 : Дадли Поуп  5  Глава 6 : Дадли Поуп
 6  Глава 7 : Дадли Поуп  7  Глава 8 : Дадли Поуп
 8  Глава 9 : Дадли Поуп  9  Глава 10 : Дадли Поуп
 10  Глава 11 : Дадли Поуп  11  Глава 12 : Дадли Поуп
 12  Глава 13 : Дадли Поуп  13  Глава 14 : Дадли Поуп
 14  Глава 15 : Дадли Поуп  15  Глава 16 : Дадли Поуп
 16  Глава 17 : Дадли Поуп  17  Глава 18 : Дадли Поуп
 18  Глава 19 : Дадли Поуп  19  Глава 20 : Дадли Поуп
 20  Глава 21 : Дадли Поуп  21  Использовалась литература : Лейтенант Рэймидж
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap