Приключения : Исторические приключения : ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОБЕГУ : Славомир Равич

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19

вы читаете книгу




ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОБЕГУ

... — Смотри. Это он, вон там.

На следующий день в полуденный перерыв Маковски указал мне на заключенного, который держался немного в стороне от других.

— Подожди немного, — добавил он. — Понаблюдай за ним.

Это был широкоплечий мужчина, и бесформенная одежда не могла скрыть его величественную осанку.

— Ты кавалерист, — вновь начал Маковски через секунду, — ты должен сразу опознать такой тип солдат.

— Кто это?

— Поляк. Сержант кавалерии Антон Палушович. Ему сорок один год, но он крепкий, у него хорошее здоровье, он очень способный и опытный. С ним я пошел бы куда угодно. Хочешь, пойдем, поговорим с ним?

Мы так и сделали. Мне понравился вид этого Палушовича. Он принял наше предложение как солдат, которому дали задание. Он был очень рад, узнав, что я был лейтенантом польской кавалерии.

— Мы сможем, — сказал он. — Это будет нелегко, но мы сможем.

В этот вечер я явился к Колеменосу, хлопнул его по плечу. Он обернулся и улыбнулся мне:

— А, это ты.

— Колеменос, я собираю вещи с несколькими товарищами. Хочешь с нами?

Он положил свою большую руку на мое плечо.

— Ты серьезно говоришь?

— Да. И, может быть, это будет очень скоро.

Светлая борода гиганта просияла от широкой улыбки.

— Я с тобой, — он начал смеяться, похлопывая меня по руке. — Если будет нужно, я понесу тебя на своей спине. Учитывая то, что мы проделали весь этот путь от Иркутска, таща на себе эти мерзкие цепи, мы сможем пройти куда больше без них.

Отныне нас было четверо. Мы начали наши приготовления, чувствуя, что надо торопиться. Март приближался к концу, и я чувствовал, что осталось считанное время. Вначале нужно было сориентироваться. Например, мы заметили, что по ночам каждый выход патруля с немецкими овчарками сопровождался лаем и воем упряжных собак, которые не хотели оставаться в псарне. Это происходило каждые два часа. Мы узнали, что обход совершался всегда против часовой стрелки и неизменно начинался с южной стороны лагеря. Решили, что выйдем из лагеря с этой стороны. Следовательно, мы должны будем устроиться в ближайшем бараке, что мы и сделали с помощью раздачи рационов хлеба и табака.

Палушович предложил нам привлечь к заговору еще одного человека. Эжена Заро родом из Балкан, скорее всего, югослава. Ему было тридцать лет, и до ареста он был конторским служащим.

— Если вы хотите смеяться по дороге, — сказал нам сержант, — Заро тот, кто вам нужен.

Как комитет по вербовке, Маковски, Палушович и я издалека наблюдали за Заро, который стоял в очереди за ужином. Хорошо сложенный, ростом ниже среднего. Вокруг него не прекращался смех, черные глаза так и сверкали на лице весельчака.

— Хорошо, — решил я, — берем его.

— Я всегда хотел путешествовать. Это манит меня, — ответил мне Заро, когда я рассказал ему о нашем плане.

— Речь идет не о «легкой прогулке», и это далеко отсюда, — сказал я ему.

— Я знаю. Не мешай, я иду с вами! — Затем, помолчав: — У русских нет никакого чувства юмора. Мне не будет жалко покинуть их.

Теперь нас было пятеро, и мы решили довести наше число до десяти, чтобы, выбравшись из лагеря, разделиться на две группы, которые пойдут каждая по своему маршруту с целью усложнить задачу нашим преследователям.

Но это оказалось не так легко. Двое мужчин, имеющих все физические данные, и кому я раскрыл наши планы, даже слышать не захотели слово «побег». Сам факт того, что мы затронули эту тему, казался им опасным. По их мнению, наш план был равносилен самоубийству. Принимая во внимание новые привилегии, килограмм хлеба ежедневно и дополнительную порцию табака, они были довольны своей участью. Зачем идти на безумство и подвергать себя опасности полного провала и смерти?

— Вы, конечно, правы, — сказал им я. — Это просто неудачная мысль, что приходит в голову ни с того, ни с сего.

Все это время я продолжал сушить каждый день по полфунта хлеба, пополняя запас, спрятанный в глубине цеха за кучей бракованных лыж.

Нашего шестого товарища по побегу привел Колеменос. Это был двадцативосьмилетний литовец, архитектор по профессии, и звали его Захариус Маршинковас. Он был высокий, худой, с черными и живыми глазами. Что поразило меня, так это то, как он, определив факторы, действующие против нас, и находя их чудовищными, заключил, что если есть хоть малейшая надежда преодолеть их, то попытка оправдана. Это был умный и приятный парень.

Когда во время нашего разговора вполголоса Палушович упомянул фамилию Шмидт, я подумал, что речь идет о германо-русском поселенце, который присоединился к нашему поезду в Уфе на Урале. Эти русские с немецкими отчествами были потомками немецких ремесленников, которых привез Петр Великий. Я где-то читал, что они были поселены на берегах Волги.

— Он немец? — спросил я у сержанта.

— Я знаю о нем только то, что его зовут Шмидт, — ответил он мне. — Он в совершенстве знает русский язык. Это человек, который не покоряется судьбе и много размышляет. Он дает мне прекрасные во всех отношениях советы. Я рекомендую его вам.

Маковски и я решили встретиться со Шмидтом на следующий же день.

— Я покажу вам кто это, — сказал сержант, улыбаясь.

Палушович показал мне Шмидта кивком головы, когда тот подошел к окну кухни за своим кофе во время последней дневной раздачи. Маковски и я подошли к нему с ничего не значащим видом. Мое первое впечатление было таково, что я подумал: он, безусловно, слишком стар для того, чтобы бросаться в такую затею. На мой взгляд, ему было лет пятьдесят. Он был хорошо сложен, широкоплеч и маленького роста. Борода и волосы у него были с проседью. Он не выразил никакого удивления, когда я обратился к нему — без сомнения, потому что сержант предупредил его.

— Мы хотели бы поговорить с тобой.

Я говорил по-русски. Он сказал в ответ тоже по-русски:

— Идите в сторону бараков, я догоню вас через минуту.

Он вернулся в очередь, а мы отошли.

С кружкой кофе в руке он нашел нас, и мы подыскали спокойное место. Он, улыбаясь, остановился перед нами.

— Господа, меня зовут Смит. Мне показалось, что вы хотите предложить мне что-то.

— Смит? — повторили мы хором, озадаченные.

— Да, Смит, мистер Смит, американский подданный, — сказал он, радостный от нашего изумления. — Я вижу, вы удивлены, господа.

Мы не верили своим ушам. Он безупречно говорил по-русски. Я не обнаружил ни малейшего следа акцента.

— Извини, — произнес я, наконец, — но в это трудно поверить. Как ты попал сюда?

Он выражал свои мысли непринужденно, терпеливым, почти менторским тоном.

— Как я уже сказал, я — американец. Инженер по профессии, я входил в группу, радушно приглашенную советским правительством для того, чтобы оказать помощь в строительстве Московского метро. Нас было человек пятьдесят. Это было девять или десять лет назад. Я был арестован в 1936 году, обвинен в шпионаже и осужден на двадцать лет.

Он выпил свой кофе. Мы продолжали рассматривать его с все еще глупым видом.

— Я отнесу свою кружку, и затем мы вместе вернемся к баракам.

Маковски и я последовали за ним на расстоянии. Мы ожидали встретить тут поляков, украинцев, литовцев, эстонцев, чехов, финнов, выходцев из государств, пошатнувшихся от потрясений в Европе. Но американец...

— Может, если поискать немного, то можно будет разыскать англичанина или француза, — пошутил Маковски.

Палушович нашел нас:

— Ну, как он вам?

Уставившись на силуэт Смита, который, вернув кружку, возвращался к нам, Маковски пожал плечами.

— Герр Шмидт, — заявил он сержанту, — на самом деле мистер Смит.

Палушович недоуменно наморщил лоб.

— И мистер Смит, дорогой мой, американец.

Все это ошеломило Палушовича. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, потом закрыл.

Медленно возвращаясь к баракам, мы по обыкновению осведомлялись о сроках наших наказаний. То есть, каждый из нас представился, как это сделал Смит, а он, по лагерному обычаю, спросил нас каждого по очереди: «На какой срок вы здесь?» Этот вопрос был все еще в ходу со времени первой встречи. Мы представлялись таким образом.

Наступили первые дни апреля. Маковски и я спали на койке около двери последнего барака. Колеменос также принял меры, чтобы поменяться, и другие надеялись переселиться к нам очень скоро. Сказав Палушовичу, что мы встретимся с ним попозже, мы пригласили Смита в наш барак. Сидя на койке Маковски, я набросал в общих чертах наш план. Я объяснил ему, что у меня есть все основания думать, что только южный путь, хоть и более длинный, имел какой-либо шанс на успех, хотя некоторые хотят идти по более короткому восточному пути, в сторону Камчатки.

Он не спешил с ответом, задал несколько очень существенных вопросов. Мы молча ждали, пока он думал. Затем:

— Господа, возможность присоединиться к вам я рассматриваю как знак благосклонности. Я согласен, что южный путь предпочтительнее. Вы можете рассчитывать на меня.

Раньше мы много бодрствовали по ночам. Пути, которые прошли все мы в России, были похожи друг на друга. Для Смита все было по-другому. Он был исключением, что интриговало нас. Он рассказал нам много вещей, но ни тогда, ни впоследствии он не сказал нам своего имени. Мы, шестеро европейцев, звали друг друга запросто по именам, но американец был для нас всегда мистером Смитом, как он представился в первый раз. Это слово «мистер» в каком-то смысле заменяло его имя, которое он так никогда и не открыл нам.

Глубокий шрам длиной примерно в двадцать сантиметров пересекал макушку его головы справа налево до затылка. Он получил его при обвале во время строительства метро.

— Если отбросить в сторону эту аварию, мне очень нравилось в Москве в течение нескольких лет. Работа была интересная, мне очень хорошо платили, и мне нравилось работать с русскими. У них у самих были хорошие инженеры, но ключевые посты доставались иностранцам, таким как я. Причина крылась, я думаю, в том, что в их глазах воплощение в жизнь этого проекта было вопросом национального престижа. И если бы дело приняло плохой оборот, для спасения чести страны ответственность должен был нести какой-нибудь иностранец... Я был доволен судьбой: всегда хотел увидеть Россию, и, вдобавок, меня щедро вознаградили за труды.

В Москве, городе, в котором между двумя войнами были одержимы идеей пятилетних планов, Смит и ему подобные, заселенные в хорошо оснащенные квартиры, с достаточным количеством денег, чтобы посещать дорогие магазины, куда пропускали только при наличии партийного билета или иностранного паспорта, были заметными людьми. У Смита был автомобиль, и он свободно ездил, куда хотел, что стоило потом ему досье, подписанного красными чернилами на суде тайной полиции. Но пока ему позволяли жить так, как он хотел. Он много работал и развлекался вовсю.

— Я не заметил, как надо мной навис меч. Через год, хотя я ничего не делал для этого, русские удвоили мне зарплату, оговоренную в контракте — с целью показать, как они были довольны прогрессирующим ходом строительства. С того времени я вообразил, что я на очень хорошем счету...

Однажды вечером 1936 года, когда Смит находился в своей квартире с любовницей, к нему ворвались люди из НКВД. Неброского вида, решительные, энергичные. Смит и его подруга были арестованы. Он никогда больше не видел ее. Другие жильцы дома, вероятнее всего, ничего так и не поняли. На рассвете Смит уже сидел в камере на Лубянке, где и провел шесть последующих месяцев. Он несколько раз обращался с просьбой устроить встречу с представителем посольства США, но каждый раз это заканчивалось превращением заявления в бесполезный клочок бумаги.

— Какая перемена! — задумчиво сказал он нам. — Сегодня преуспевающий инженер, а на следующий день — наемный иностранный шпион. Оказалось, что они не только наблюдали за моими действиями и поступками, но и вскрывали мою личную корреспонденцию. Обвинение в основном опиралось на то, что я писал о России в письме к моим родителям.

Закрытый суд был издевательством. Мне дали двадцать лет. Мой автомобиль и все мое имущество были конфискованы. Таким образом они отобрали большую часть выплаченного мне щедрого жалованья.

Я оказался в алмазодобывающем руднике на Урале. Я сообщил им, что могу значительно повысить продуктивность работы с помощью современных способов добычи. Это их не заинтересовало, и я продолжал орудовать киркой.

— А ты когда-нибудь думал о побеге? — спросил его Маковски.

— Я не переставал думать об этом с первых дней на Урале. В конце концов, я пришел к выводу, что одному этого не сделать.

Затем он подробно расспросил нас о нашем плане. Он хотел представить себе как можно ясную и подробную картину подготовительного этапа. Он задал нам разумные вопросы о расстоянии, которое нам предстояло пройти. Отдавали ли мы себе отчет в том, что нам нужно было пройти тысячу шестьсот километров пешком только до границ Монголии? Мы долго разговаривали почти шепотом в то время, как другие жильцы барака №1 проходили мимо нас, пританцовывали, чтобы стряхнуть снег, перебрасывались словами, собирались вокруг трех раскаленных печей. Я сказал Смиту, что мы сделаем так, чтобы он переселился из своего барака, расположенного в середине ряда, в наш. Я подчеркнул, что у нас мало времени.

Он поднялся с задумчивым видом.

— Приятного вечера, господа, — бросил он, выходя.

Мы так же приняли в свою компанию седьмого и последнего новобранца. В практическом смысле предусматривалось, что он нам будет полезен, когда мы войдем в контакт с англоязычным миром. Заро сказал ему:

— Когда мы будем на свободе, я бы хотел поехать в Америку.

Смит ответил:

— Я бы хотел, чтобы вы все туда приехали.

В конце первой недели апреля мы все устроились в одном бараке, что уже было победой. Мы собрали внушительную коллекцию шкур, в большинстве своем снятых Колеменосом с колючей проволоки во время многочисленных хождений за березовыми бревнами. У нас в запасе уже имелись шкуры соболей, горностаев, песцов и — настоящая удача! — шкура лани, которую убил один офицер, чтобы разнообразить офицерское питание. На точильном круге цеха я выпрямил и отточил проволочный гвоздь длиной примерно в пятнадцать сантиметров, чтобы сделать из него инструмент для разрезания шкур и проделывания дыр. Мы вырезали длинные ремешки-завязки из кожи для примитивных мокасин, сшитых нами по ночам в сумерках бараков. А также сплели из этих же ремешков ремни. Мы изготовили для каждого из нас теплые жилеты из вывернутых наизнанку шкур, которые носили под фуфайкой. Для ног мы смастерили гетры, подбитые мехом.

В этот период мы больше всего боялись разоблачения. Такая кипучая деятельность неизбежно должна была привлечь внимание. Любой доносчик мог бы получить от русских хорошее вознаграждение в виде хлеба и табака. Но Иуд не было. Те, кто догадывался о чем-либо, принимали нас за безумцев, и позволяли нам идти к провалу, который, по их мнению, был неминуем для нас. Для менее внимательных наблюдателей ничего подозрительного в том, чтобы таскать шкуры для своей пользы, не было. Мы оставались друг с другом как можно дольше в наших бараках и вели наши тайные совещания по дороге в отхожее место.

Я сообщил Ушаковой[1], что нашел шестерых спутников. Она не спросила, кто они такие, и я не думаю, что она хотела знать об этом. Женщина преподнесла нам бесценный подарок — топор.

— Это на всю жизнь останется на моей совести, — сказала она мне, — я впервые в жизни своровала что-то.

Я приделал к топору ручку и доверил его Колеменосу, который для полной уверенности хранил его с тех пор на себе, сунув за ремень.

Другой ценный предмет, который я смастерил в цехе — красивый тесак длиной в тридцать и шириной в три сантиметра. Вначале это был простой кусок сломанной пилы, который я нагрел в печке, выковал из него лезвие и заострил на точильном круге. Рукоятка была сделана из двух обработанных кусочков дерева, плотно прижатых друг к другу с помощью длинных ремешков из кожи лани. Так же как Колеменос хранил топор, я оставил за собой право беречь тесак. Это были вещи, хранение которых в лагере было опасно. К тому же, если бы нашли какой-либо из этих предметов, с осуществлением наших планов было бы покончено.

Мы уже решили вопрос об огне. В Сибири, где спички были роскошью, существовал примитивный, но эффективный способ. Берут плотный гриб, который сдирают пластинками с деревьев, и который русские называют губкой. Его кипятят и сушат. Затем достаточно выбитой из кремния искры, чтобы губка без труда воспламенилась. Мы накопили их в большом количестве, и все стали экспертами в этом деле.

Мы узнали, что пасхальное воскресенье будет через неделю. В 1941 году он выпадал на 13 апреля, как я затем узнал. За неделю до этого, в воскресенье, 6-го апреля, завершились наши приготовления. Наш гардероб для побега завершился изготовлением семи меховых шапок, удлиненных на затылке манишками, засовываемыми под воротник шубы. Мы все как бы сидели на горящих углях, готовые к побегу, и ревностно заботились о нашей экипировке — шкурах, топоре, тесаке, запасах сушеного хлеба, опасаясь, как никогда, за каждую украденную и сбереженную вещь.

В тот день Ушакова вызвала меня и сказала:

— Мой муж уехал в Якутск. Поэтому его не было на сегодняшней перекличке. Я изготовила вам семь котомок из джутовых мешков. Ты должен будешь уносить их по одной.

Она была совершенно спокойна. У меня сильно колотилось сердце, так я был напряжен. Когда она отдавала мне первую из котомок, я увидел, что все они были одинаково плотно набиты продовольствием. Как же мы сможем их спрятать? Пока же я запихал ее внутрь куртки, засунул руки в карманы и пошел в сторону барака. Сгорбившись, с опущенной головой, как человек, ушедший в свои мысли. В последующие дни я повторил этот маневр шесть раз, зная, что если меня разоблачат, то это будет немедленный и окончательный провал. Из этих мешков мы временно сделали подушки, обернув их шкурами и мхом, дрожа от страха все то время, пока мы были на работе.

В эти последние дни мы подобрали выброшенную на свалку солдатскую куртку из овчины. Для чего? Есть старый браконьерский трюк: нужно волочить за собой овчину, чтобы охотничьи собаки не могли учуять запах человека. Я предложил друзьям использовать эту уловку. Они согласились.

Мы следили за погодой — важнейшим фактором плана нашего побега. Нам нужен был снег, который падал бы большими хлопьями и замел следы. В понедельник было холодно и сияло ясное небо. Во вторник — порывы ветра и слабый снегопад. В среду утром хмурое и закрытое небо принесло нам то, чего мы ожидали. Час за часом снег становился все гуще. Постепенно он заполнил нейтральную территорию, которая разделяла нас от колючей проволоки. Во время полуденного перерыва мы все семеро встретились ненадолго. Обменялись словами: «Это будет сегодня». Примерно в четыре часа после обеда я ушел из цеха в последний раз. Моя фуфайка была набита всем запасом хлеба, который мы отложили, и на икре ноги я чувствовал холод лезвия тесака, засунутого в правый сапог. Мы выпили вечерний кофе, поели немного хлеба из ежедневного рациона, и по одному или двое направились к бараку.

Мы зачастили в отхожее место, чтобы договориться о мелких деталях операции. Смит посоветовал нам не начинать слишком рано. Он считал, что лучше будет сделать это, когда лагерь уснет. По его мнению, более благоприятным моментом будет полночь. Теперь нужно было успокоиться. К счастью, снег продолжал падать большими пушистыми хлопьями, которые покрывали и заметали все.

Заро высказал нелепую идею присутствовать на пропагандистской лекции, которая проводилась по вечерам каждую среду. Мы прыснули от смеха, затем Маковски сказал: «А почему бы и нет?» И мы все семеро отправились туда, оставив наши драгоценные мешки на койках, предварительно спрятав их подо мхом, и говоря себе, что теперь, в этот последний вечер, ничего плохого не могло случиться. Мы устроились в глубине зала, и политрук не без удивления приветливо нам кивнул. Мы в ответ улыбнулись ему и постарались не показать своего нервного состояния.

Это было наиболее захватывающее политическое собрание, которое я когда-либо видел, хотя оратор тут был ни при чем. Политрук, офицер самого высокого ранга в отсутствие Ушакова, был в ударе. Он снова прожужжал нам уши разглагольствованиями про чудо, совершаемое Советским государством, про пользу труда, про роль самодисциплины в рамках государственной дисциплины, про славный интернациональный идеал коммунизма. А что сказал товарищ Сталин своим товарищам-трудящимся про колхозы в 1938 году? Один усердный солдат поднялся и дословно процитировал две или три фразы этого эпического призыва. Политрук пустил в ход все средства: советская культура, разложение и распад капитализма, что из этого вытекает... Это была его прощальная речь, касающаяся нас, и мы вкусили от нее сполна.

Это длилось полтора часа, затем мы встали, чтобы попрощаться.

— Спокойной ночи, полковник, — сказали мы хором.

— Спокойной ночи вам, — ответил он.

Жильцы барака №1 готовились лечь спать. Смит и Заро, которые занимали койки, наиболее близко находящиеся от двери, должны были дать нам знак к уходу. Мы разошлись, чтобы лечь на свои тюфяки. Шестеро из нас совсем не спали, а верзила Колеменос начал спокойно храпеть на своей койке надо мной.

Прислушиваясь к биению своего сердца, я размышлял. Я не помнил, попрощался ли я с Ушаковой. В конце концов, я убедил себя в том, что ей бы не понравилось, если бы я сделал это. Часы проходили медленно. Постепенно в бараке установилась тишина. Кто-то храпел как звонарь. Кто-то разговаривал во сне. Другой, с трудом проснувшись, поднялся, чтобы разжечь печку, которая была ближе других от его койки.

Смит похлопал меня по плечу:

— Пора, — прошептал он.

Я тихо потряс Колеменоса за плечо, повторив:

— Пора.


Содержание:
 0  Форсированным маршем : Славомир Равич  1  Форсированным маршем : Славомир Равич
 2  ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОБЕГУ : Славомир Равич  3  МЫ ПРЕОДОЛЕВАЕМ ЛЕНУ : Славомир Равич
 4  БАЙКАЛ И БЕГЛЯНКА : Славомир Равич  5  КРИСТИНА ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К НАМ : Славомир Равич
 6  ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ТРАНССИБИРСКУЮ МАГИСТРАЛЬ : Славомир Равич  7  XVII ЗМЕИ И ГРЯЗЬ : Славомир Равич
 8  XVIII МЫ ВЫБИРАЕМСЯ ИЗ ПУСТЫНИ  : Славомир Равич  9  XIX ТИБЕТ  : Славомир Равич
 10  ЖИЗНЬ В ЛАГЕРЕ №303 : Славомир Равич  11  вы читаете: ПРИГОТОВЛЕНИЕ К ПОБЕГУ : Славомир Равич
 12  МЫ ПРЕОДОЛЕВАЕМ ЛЕНУ : Славомир Равич  13  БАЙКАЛ И БЕГЛЯНКА : Славомир Равич
 14  КРИСТИНА ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К НАМ : Славомир Равич  15  ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ТРАНССИБИРСКУЮ МАГИСТРАЛЬ : Славомир Равич
 16  XVII ЗМЕИ И ГРЯЗЬ : Славомир Равич  17  XVIII МЫ ВЫБИРАЕМСЯ ИЗ ПУСТЫНИ  : Славомир Равич
 18  XIX ТИБЕТ  : Славомир Равич  19  Использовалась литература : Форсированным маршем



 




sitemap  

Грузоперевозки
ремонт автомобилей
Лечение
WhatsApp +79193649006 грузоперевозки по Екатеринбургу спросить Вячеслава, работа для водителей и грузчиков.