Приключения : Исторические приключения : Верность : Адриан Романовский

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3

вы читаете книгу

Исторический роман А. Романовского посвящен стойкости и преданности Советской власти экипажа паровой яхты «Адмирал Завойко» (ныне мемориальный корабль Краснознаменного Тихоокеанского флота «Красный вымпел») в дни интервенция и белогвардейщины на Дальнем Востоке

Автор был штурманом этого корабля и активным участником описываемых событий.

Адриан Романовский

ВЕРНОСТЬ


РОМАН





1921 год. Напутствуя балтийского матроса Никифорова, вступавшего на ответственный пост председателя Совета Министров Дальневосточной республики, В.И. Ленин сказал:

— Вот, докажите теперь всему миру, что коммунисты могут организовать буржуазную республику и управлять ею.

Трудно было это доказывать. Японские интервенты не желали признавать созданное на Дальнем Востоке буферное государство, с коммунистами во главе. Пришлось пойти на некоторое обособление южного Приморья, создав во Владивостоке Приморское областное управление — коалиционный исполнительный орган. Причиной коалиции была необходимость объединения всех общественных сил, в том числе и буржуазных, для активной борьбы против японской интервенции.

Вначале вошедшая в состав ДВР Камчатка избрала и отправила во Владивосток делегацию «для решения всех камчатских вопросов». Во главе делегации оказался Гапанович, бывший народный учитель. Прожженный интриган и комбинатор, неутомимый говорун, он завладел помыслами и чаяниями ехавших с ним камчадалов, людей с ограниченным кругозором и неискушенных в политике. Во Владивостоке, между частыми гулянками в ресторанах и кабачках, он организовал тайные переговоры с японским генеральным консулом, убеждая своих товарищей, что это самый короткий и многообещающий путь к решению наболевших «камчатских вопросов». Почти без его усилий делегаты вспомнили об автономии Камчатки — идее, уже владевшей умами петропавловской торговой буржуазии.

Перезимовав в гостинице «Золотой Рог», делегация должна была отплыть обратно в Петропавловск на паровой яхте «Адмирал Завойко». На этом же судне Приморское областное управление посылало своего уполномоченного Беляева, представителя экономического совета Купцова и фельдшера Полговского, назначенного на Командорские острова.

Присмотревшись к этим людям, Гапанович решил пригласить их для конфиденциальной беседы, сделать единомышленниками, а если это не удастся, то добиться от них, по крайней мере, благожелательного нейтралитета.


1

Полговской и Купцов, как было условлено, пришли пораньше. С ними Гапанович быстро договорился. Полговскому обещал начальство над Командорскими островами, а Купцову — руководство торговлей с Японией. Ждали главное лицо — уполномоченного Приморского областного управления.

Тучный Беляев, нерешительный и пугливый, отец трех сыновей и послушный супруг, был наслышан об интригах камчатской делегации и её далеко идущих планах. Он ещё не оправился от ночной стрельбы, так называемого недоворота 31 марта, когда, по мнению его жены, власть большевиков висела на волоске. Торопясь в гостиницу, он жаждал выяснить, что ждет его на Камчатке. А затем вместе с женой решить: ехать или не ехать.

Узнав у швейцара, что его ждут, он с трудом одолел застланную пыльным ковром узкую и крутую лестницу. Когда хозяин номера гостеприимно распахнул перед ним дверь, в нос ударил запах крепкого табака и грязного белья. На покрытом простыней круглом столике, под засиженной мухами люстрой, стояли бутылки водки и смирновской рябиновки, рюмки, тарелка с бутербродами, блюдечко с икрой. На подоконнике выходящего во двор давно не мытого окна — пустая бутылка с воткнутым в горлышко огарком: после полуночи электрическое освещение выключалось. У столика на скрипучем венском стуле сидел Купцов, грузный блондин средних лет в просторном, неряшливом костюме. В кресле, стоявшем у окна, расположился Полговской, почти старик, седой и сухощавый, с крашеными усами и маленькой эспаньолкой. На его угреватом носу блестело золотой оправой пенсне. Одет он был в синий морской китель, шею его подпирал старомодный крахмальный воротничок.

Представив Беляева гостям, Гапанович усадил его на диван с выпиравшими пружинами. Расспросив для этикета о здоровье, супруге, детишках, он осторожно приступил к делу.

— Значит, поедем с нами на Камчатку, Петр Ильич?

— А какая там у вас обстановка? Скажите мне всю правду, Иван Иванович, есть там японцы?

— И есть и нет, — хитро усмехнулся Гапанович и налил по второй рюмке. — На рейде, понимаете, японский броненосец, в гавани военное судно с морской пехотой. Но на берег — ни-ни. Не высаживаются. Только в свой публичный дом матросов строем водят. В виде поощрения.

Все засмеялись.

— А ревком? Ларин там, кажется?

— А ревком сам по себе. Только он, понимаете, бессильный. Местную команду поторопились по домам распустить и оружие им забрать с собой позволили. Охота у нас. А милиционеров у ревкома меньше десятка. Правда, начальник у них боевой. Такой герой, понимаете. Ему бы полком командовать, да бодливой корове бог рог не дал!

Купцов и Полговской улыбались и молча слушали.

— Ну а делегация что? — продолжал расспрашивать Беляев. — Ревком её назначил?

— Нет, Петр Ильич, нас выбрало население, и мы обязаны защищать его интересы… Но это так трудно, а подчас и безнадежно! Антоновское правительство к нам равнодушно относится, недоверчиво, наших нужд не понимает. Ничего, кроме недоброжелательства.

— А деньги? А продовольствие? — возразил Купцов.

— Ерунда это! Крохи! Чиновники здешние сдают японцам в аренду наши рыбалки. Двести тринадцать рыбалок, только подумайте! Главное богатство Камчатки! Японцы за сезон вылавливают на пятнадцать — двадцать миллионов иен красной рыбы и большую часть портят своим варварским засолом. А деньги за это получаем не мы. Они остаются во Владивостоке, ими распоряжается ваше Приморское областное управление. Казалось бы, оно и должно нас снабжать. Но не можете вы этого! Денег этих для вас мало, своих приморских дыр не заштопаете. Нет у вас и запасов продовольствия, нет и казенных пароходов. А теперь ещё хотите отобрать последнее наше богатство — командорскую пушнину. Ведь за этим вас и посылают, Петр Ильич?

— Что ж, им виднее, — вмешался Купцов, — может быть, сейчас и нет другого выхода.

Полговской с интересом слушал, щуря близорукие глаза и протирая повисшее на тонкой цепочке пенсне.

Гапанович взорвался:

— Кому необходимо? Кому, я вас спрашиваю? Антонов напрасно надеется досидеть до того дня, когда с Командор привезут пушнину. Через месяц-полтора здесь будут каппелевцы. Им и достанется наше богатство!

— Допустим, что так, — встрепенулся Беляев, — но где же выход? Не вывозить сюда пушнину?

— Истинную правду изволили сказать. Именно сюда не вывозить! А выход есть, Петр Ильич. Нужно теперь же, не теряя ни минуты, от имени области, мы имеем на это неоспоримое право, заключить с японцами ряд соглашений: о рыболовстве, о торговле, о регулярном обслуживании пароходами. А как только здесь произойдет переворот, заметьте, уже была репетиция, создать на Камчатке истинно демократическую власть. Вместо ларинской диктатуры… Мы уже ведем переговоры с японским консулом.

— За это вас Антонов по головке не погладит, — покачал головой Купцов.

Гапанович насторожился:

— Не погладит, если вы ему об этом донесете.

Купцов обиделся:

— Что вы, Иван Иванович! Разговор доверительный, мы ведь слово вам дали. Да и план ваш неплох.

Полговской утвердительно кивнул:

— Остроумный выход из положения. Только как это всё получится? Японцам тоже доверяться нельзя.

— Согласен, господа. Но это, понимаете, очень их устраивает. Забрать Камчатку силой они не могут, американцев всё-таки побаиваются. Ведь Вандерлип поехал в Москву. Слыхали? Купить Камчатку хочет. А тут у японцев соглашение с коренным населением, с местной демократической властью. Это большой козырь!

Купцов и Полговской кивнули в знак согласия, Беляев покраснел и заволновался:

— Только я просил бы вас, Иван Иванович, меня пока в это дело не впутывать. Ведь я не камчадал и, может быть, прийдусь там не ко двору. Да и семья моя здесь остается. Вот господин Купцов — другое дело: один как перст, свободен как ветер!

Полговской с улыбкой взглянул на Купцова. Оба подумали: не поедет Беляев.

Гапанович пожал плечами:

— Да я и не впутываю. Но раз вы едете, я должен сообщить вам наши намерения. По секрету, конечно… От вас мы ждем только сочувствия и дружбы. А там сами увидите, за что браться.

Беляев был объят сомнениями и страхом.

— Ну а капитан, администрация, команда парохода? Они не помешают?

Гапанович самоуверенно улыбнулся:

— Только бы из Владивостока уйти, а в море судно будет наше.

Вернувшись домой, Беляев без утайки рассказал всё жене. Она пришла в ужас:

— Никаких Камчаток! У тебя дети! Откажись! И с этим Хапановичем больше не встречайся. Темный делец!


2

Переговоры с камчатской делегацией Мацудайра держал в строгом секрете, намереваясь нажить на них свой политический капитал. Но шумливая и бестолковая делегация не была приучена держать язык за зубами, и об этом через третьих лиц стало известно руководству Приморского областного управления. Было принято радикальное решение: задержать делегацию во Владивостоке, сменить капитана и экипаж на «Адмирале Завойко» и отправить вместо Беляева уполномоченного Центрального Комитета РКП (б) Якума.

Совершенно готовое к отплытию судно стояло у Городской пристани. Это была белая паровая яхта с клиперским носом, торчащим вперед бушпритом, двумя высокими, наклоненными назад мачтами и срезанной кормой. Она была построена в 1911 году в Петербурге по заказу Министерства внутренних дел, в 1912 году пришла во Владивосток через Гибралтарский пролив, Суэцкий канал и Индийский океан. На переходе показала прекрасные мореходные качества, брала большой запас угля, воды и провизии, а значит, имела и большой район плавания. Просторные и удобные помещения для камчатского губернатора и его свиты, мощная по тем временам радиостанция — всё это делало «Адмирала Завойко» комфортабельным подвижным административным центром.

В летние месяцы камчатский губернатор объезжал на нём свою обширную вотчину, осенью возвращался во Владивосток или зимовал в Петропавловске.

После революции «Адмирал Завойко» стал разъездным пароходом камчатской администрации.

Командовал «Адмиралом Завойко» капитан дальнего плавания Майлит, типичный моряк-космополит, по национальности эстонец. Он установил на судне строгую дисциплину, не допускал никаких политических выступлений, не признавал профсоюзных организаций, запрещал даже разговоры о политике.

— Я много плаваль русский допрофольный флёт. Моряк должен знать сфое делё и слюшать капитан, — поучал он подчиненных.

Утром накануне дня отхода вместо камчатской делегации к Майлиту явилась группа морских офицеров во главе с начальником штаба Сибирской флотилии Тыртовым. Майлит был удивлен, когда ему вручили постановление правительства о переходе «Адмирала Завойко» в состав Народно-революционного флота и приказ о назначении старшего лейтенанта Клюсса командиром нового военного корабля. Он возразил, что закон о военно-судовой повинности царский и хоть революцией отменен, но он будет жаловаться. Кому только, сказать не посмел. Тыртов равнодушно выслушал, тут же познакомил его с новым командиром и отбыл на берег, предложив к вечеру закончить передачу судна. У трапа он громко поздоровался с подошедшей военной командой, нагруженной парусиновыми чемоданами и личным оружием.

Увидев на палубе своего судна военных матросов, Майлит понял, что протестовать бесполезно, сдал судовые документы, быстро уложил свои вещи и навсегда покинул яхту, на которой проплавал девять лет. Передачу инвентаря новым хозяевам произвел старший помощник, а механизмы судна были просто покинуты вольнонаемной машинной вахтой. Передача протекала формально: всё строилось на подписании актов и приказании нового командира уходящим брать с собой только личные вещи. Вольнонаемная команда возмущалась, а заступившая военная вахта безжалостно проверяла содержимое всех кулей и чемоданов. Наконец всё было кончено. Всем желающим остаться на корабле и идти в море было предложено подать заявления о добровольной службе в Народно-революционном флоте. Из прежней команды остались только двое — третий помощник капитана Григорьев и плотник Удовенко, бывший матрос Черноморского флота. Ресторатор, буфетчик и прочий вольнонаемный обслуживающий персонал остались на прежних условиях.


3

В день передачи «Адмирал Завойко» стоял без флага. Наступила ночь: бдительная вахта, часовой у трапа, сигнальщики на мостике. В командирской каюте бодрствовал старший лейтенант Клюсс. Почти рядом стоит японский броненосец, а чуть дальше — американский крейсер. Удастся ли без вмешательства интервентов уйти из Владивостока? Во всяком случае, это следует сделать как можно скорее.

Что на Дальнем Востоке продолжается японская интервенция, Клюсс знал ещё в Архангельске. Но знать — это не всё. По-настоящему он почувствовал интервенцию полгода назад, в первый же вечер своего возвращения во Владивосток. Этот вечер врезался в его память. Солнце только что зашло за лиловые сопки Амурского залива. Затухал багрянец зари, на небе сменялись зеленовато-голубые оттенки, заблистали едва приметные звезды. Под вздохами прохладного ветерка шуршали опавшие листья. На шумных причалах торгового порта мерцали электрические люстры, вдали замирал грохот удалявшегося на запад поезда. Вот она, приморская осень, такая знакомая, золотая!.. И вдруг он услышал хриплую медь труб. Это у казарм на склоне Тигровой сопки японские горнисты трубили зорю. После этого он слышал и видел интервентов на каждом шагу. Военных и штатских, армейцев и моряков, низеньких и высоких, важных и заискивающих. Все они были назойливы, упорно лезли на глаза, бряцали оружием, угрожали, насмешливо улыбались, хитрили.

Ещё кадетом Клюсс тяжело пережил трагедию Порт-Артура, Цусимы, Мукдена. Став морским офицером, он выбрал считавшуюся захолустьем Сибирскую флотилию, хотя его и прочили на гвардейский броненосец «Цесаревич». Но началась новая война, и Дальний Восток стал глубоким тылом. Царское правительство заигрывало с Японией, выкупало у неё за золото старые корабли порт-артурской эскадры, заказывало оружие и снаряды для войны с Германией и во всём уступало. А все сколько-нибудь боеспособные корабли Сибирской флотилии перебрасывало на запад.

Военные дороги привели Клюсса в Белое море, где его и застала революция. Он принял её как неизбежную перестройку всего жизненного уклада, но всей глубины этой перестройки не представлял. Наступила весна, революционные события в далеком Петрограде не помешали работе Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана — «Вайгач» и «Таймыр», которым командовал Клюсс, ушли на описные работы в Карское море.

Туманы, блуждание в арктических льдах, опасные переходы за кромкой стамух.[1] Начальник экспедиции капитан 1 ранга Вилькицкий, бывший флигель-адъютант, как-то сник, на всё махнул рукой. Команды работали безупречно, офицеры молчали и думали о своём, а радио приносило всё новые и новые вести: революция ширилась.

В Енисейском заливе экспедицию постигло несчастье: темной бурной ночью оба корабля наскочили на камни. «Таймыр» успел дать задний ход и сумел сняться, «Вайгач», шедший головным, прочно сел на скалы. Проткнутый каменным колом, корабль заполнялся водой. К утру на нём пришлось прекратить пары. Начальник экспедиции решил снять с него команду на «Таймыр»…

Суровая Арктика долго не выпускала из ледяных тисков перенаселенный корабль. Когда же он наконец вырвался в Белое море, в Архангельске уже хозяйничали англичане и белогвардейцы. Клюсс не поверил в реставрацию прежней России и сделал все, чтобы «Таймыр» мог уйти в арктический транспортный рейс. Настроение было тяжелое. О посещении Архангельска старались не вспоминать.

Но плавание было неожиданно прервано радиограммой, требовавшей немедленного возвращения. Выполнить это оказалось нелегко: «Таймыр» с трудом находил чистую воду, К тому же кочегары, узнавшие о возвращении, стали работать вяло. «Таймыр» часто останавливался среди льдов «для подъема пара», как записывали в вахтенный журнал. Наконец вошли в устье Северной Двины. Прошли Соломбалу, вот и Архангельск. Город похож на потревоженный муравейник: на улицах снуют люди с чемоданами и узлами, валяется домашний скарб. Здесь команда сошла на берег, а Клюсс отправился через Канаду и Японию во Владивосток.

И вот после трехлетнего отсутствия он снова дома. Всё здесь выглядит иначе, чем он себе представлял, на всём отпечаток затянувшейся интервенции. Кое-кто её даже благословляет: лучше японцы, чем красные. А там соберем силы, прогоним большевиков, и тогда японцы сами уйдут, Клюсс так думать не мог: жизнь успела многому его научить. Но как жить и работать в атмосфере интриг, заговоров и угроз? И он решил искать ответа у своего давнего знакомого, к которому привык относиться с сыновним уважением.

Полковник Давыдов, начальник Гидрографической экспедиции Восточного океана, принял его в маленьком, окруженном садом домике на Шефнеровской улице, в кабинете, загроможденном планшетами мензульных съемок, пахнущими типографской краской картами, мореходными и геодезическими инструментами. Огромный письменный стол, два книжных шкафа, четыре стула да потертое кожаное кресло, в котором сидел сам хозяин, составляли убранство комнаты. Давыдов был в синем кителе без всяких знаков различия, сильно постарел, но живые голубые глаза не потеряли блеска, движения и речь по-прежнему дышали энергией.

— Очень рад! Очень рад вас видеть, батенька! Садитесь, садитесь вот сюда, — сказал он, убирая со стула карты и рукопись. — Рассказывайте, каким это ветром вас принесло сюда?

Беседа затянулась до вечера. Клюсс сразу почувствовал, что Давыдов живет своей работой и уверен, что его труд не может быть ни прерван, ни признан историей бесполезным. Вспоминали знакомых, сослуживцев. Давыдов никого не осуждал, многих жалел, всем и всеми живо интересовался.

— Ну а ваши как дела? — спросил он вдруг, косясь на штатский костюм Клюсса. — Вы теперь счастливый отец и вновь обретенный супруг! Чем вы намерены заняться?

Клюсс отвечал, что ещё в Архангельске, оставляя «Таймыр», решил не служить больше в военном флоте и теперь намерен поступить в какую-нибудь контору, где требуется знание английского языка.

— В контору? — рассмеялся Давыдов. — Очень благоразумное, но совсем нереальное решение-с! Русских контор нет, как нет и купеческой России, которая их плодила. На конторах остались только русские вывески. Там вам, батенька, не место. Вы из тех, кто, принимая звание морского офицера, готов умереть под андреевским флагом за нашу матушку-Русь. Не можете вы оформлять продажу в розницу этой самой России только потому, что так неудачно вернулись в Архангельск на нашем славном «Таймыре». Будут другие корабли, и понадобятся для них командиры. А вы — в контору!.. Ведь защищать русский Дальний Восток и его моря надо! Упустим время — нас потомство за это добром не помянет!

— Но здешние власти не особенно стараются давать отпор японцам, — возразил Клюсс.

— Ошибаетесь, батенька. Несмотря на присутствие здесь японских войск, Приморье входит в Дальневосточную республику. А в Хабаровске и за Амуром власть этой республики совершенно независима: японцы оттуда вынуждены были уйти.

— Простите, Борис Владимирович, я не совсем понимаю, что это за республика?

— ДВР — буферное государство, буржуазное по форме, но управляемое большевиками. Оно не только мешает японцам напасть на нас «для искоренения Советов», но и служит плацдармом, где накапливаются силы для военного отпора. Да и японцы уже не те. У них, видите ли, назрело столкновение с Америкой. Война может вспыхнуть в любой момент, и поводом к ней может оказаться именно захват нашей территории, стратегического ключа, так сказать, вроде Камчатки или Командор. Поэтому японцы хотят, чтобы кролик сам прыгнул в пасть удава. Хотят, чтобы известные круги русских сами захватили бы для них свои же территории. Парадоксально, но именно так-с!

— Простите, Борис Владимирович, я опять не совсем понимаю. У кого захватили? Ведь территория-то пока русская?

— Как у кого? У большевиков, конечно!

— Значит, все антибольшевистские группировки инспирируются японцами?

— Не только инспирируются, но и щедро финансируются. Через упомянутые вами конторы, например. Правда, те, кто пользуется их «услугами», тешат себя мыслью, что, как только встанут на ноги, пошлют японцев ко всем чертям. Но я в это не верю. Воздушные замки-с! Уж я японцев знаю.

— А как же здесь, в Приморье, им дается отпор?

— О, это сложная, хитроумная игра… Главное для нас — выиграть время.

— Откуда, вы думаете, следует ждать помощи? — спросил Клюсс.

— Помощи? Помощь извне для объединения России — химера! Сказка для детей младшего возраста! Могучая и великая Россия нужна только русским.

— Кто же её объединит? Большевики?

— Тот, за кем пойдет народ, батенька. Мужики-с. А наше с вами дело быть с народом, не отгораживаться от него. Поступиться самолюбием, сословными и личными предрассудками…

Было уже темно, когда они расстались. Клюсс пошел домой пешком. Встреча и беседа очень его озадачили, вызвали вихрь противоречивых мыслей.

Ему было мучительно стыдно за то, что он, командир, бросил корабль и удрал к жене и дочке. Хотя Давыдов даже намеком не осудил его за это, Клюсс понимал, что бывший командир «Таймыра» сам бы так не поступил.

Внимание Клюсса вдруг привлекла мерная поступь сотен ног, обутых в сапоги. Навстречу из темноты шли солдаты сдвоенными рядами, без оружия, в серых шинелях. Хвост колонны терялся в темноте. Кто-то подсчитал ногу, и звонкий голос запевалы вывел:


Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой, –
а стоголосый хор дружно подхватил:
Равенство, братство, свобо-о-да,
Вот наш девиз боевой!

Клюсс был удивлен и обрадован: в оккупированном японцами Владивостоке есть ещё, значит, настоящие русские солдаты! Остановившись, он пропускал мимо загорелые, бравые, усатые лица — многоликий образ бессмертной русской пехоты. А солдаты шли и шли, ряд за рядом, тяжело отбивая шаг.

За первой ротой появилась вторая. Впереди легким размашистым шагом шёл уже немолодой командир, с рыжеусым, изъеденным оспой лицом и ухватками бывшего фельдфебеля. Внешне он мало отличался от своих солдат: та же мешковатая шинель, но фуражка с офицерской кокардой и поверх шинели кобура. Грузно шагавшая за ним рота подхватила припев:


Народной охраны солдаты!
Приморье врагу не дадим!
Берите винтовки, гранаты,
Назад палачей отразим! –

по-солдатски оборвав последнее слово.

«Вот это отпор! — подумал Клюсс. — Да еще какой!»

— Откуда здесь эта часть? — вырвалось у нето.

— Как же-с, — ехидно ответил шедший рядом пожилой мужчина в фуражке инженера, — батальон сопочников, разрешенный японцами под названием дивизиона народной охраны и предводительствуемый бывшим офицером Нильсен-Гирсом, из бывших датчан.

— И вооружение есть?

— Будьте покойны, вооружены до зубов, хотя японцы разрешили только винтовки. Оружия здесь припрятано достаточно, особенно американских пулеметов. Ещё социалист Керенский заказал для «войны до победного конца», да не успели доставить по назначению. А теперь, извольте видеть, пока бить некого. Нашего брата буржуя японцы не разрешают, а самих японцев — у сопочников храбрости не хватает… Ну, мне налево, имею честь! — И, приподняв фуражку, словоохотливый попутчик повернул в боковую улицу.

«Да, — подумал Клюсс, — если все мы будем так рассуждать, русские солдаты с офицерами из бывших иностранцев, а то и совсем без офицеров будут-таки воевать с японцами. А мы в это время будем отсиживаться дома или по тюрьмам, ругать большевиков и терпеливо ждать прихода какого-то мессии… Нет, тут что-то не так! А выход напрашивается сам собой: стать на своё место».

Утром, несмотря на протесты жены, он явился в штаб Сибирской флотилии и был назначен командиром одного из посыльных судов.

Воспоминания о событиях, которые привели его в военную флотилию Дальневосточной республики, были прерваны стуком в дверь. Вошел вахтенный матрос:

— Товарищ командир! Штурман приказали доложить: орудию привезли.

Сверкая рубином левого отличительного огня, к «Адмиралу Завойко» подходил портовый буксир борт о борт с небольшой баржей. На палубе баржи около десятка военных матросов и разобранная пушка Гочкиса, в незакрытом трюме — груда ящиков.

Когда баржа была ошвартована, Клюсс приказал погрузить всё привезенное в трюм, положив сверху пушку и ящики с её снарядами. Трюм закрыть, брезент заклинить по-походному.

— В море поставим её на место, — ответил он на удивленные взгляды.


4

На другой день Клюсса вызвал к себе председатель Приморского областного управления Антонов. Ещё вчера, при встрече в штабе флотилии, он произвел на Клюсса положительное впечатление: седеющие волосы, бородка, опрятный штатский костюм, спокойный внимательный взгляд. Запомнились и слова Антонова: «Реальных сил для военного отпора Японии у нас пока нет. Это вынуждает к тактике уступок, чтобы выиграть время и не допустить здесь капитуляции русской государственности. Америка нам помогать не будет. Её политика — столкнуть Японию с Китаем, Россию с Японией. Говорят, что американцы демократы. Может быть, это и так, но, выходя на международную арену, они оставляют демократию дома».

Антонов ждал Клюсса в просто обставленном светлом кабинете. Когда Клюсс вошел в приемную, секретарши не было. Через открытую дверь кабинета он услышал голос Антонова:

— Получилось очень удачно. Наши военные моряки завладели пароходом. И капитана назначили хорошего: говорит мало, но веско и искренне, словесной лавировки не любит. Сказали, что бывалый моряк.

— Кадровый офицер? — спросил скрытый портьерой собеседник.

— Очевидно, так. Да вот и он сам, — встал навстречу Клюссу Антонов. Поднялся и его собеседник, сухощавый мужчина средних лет, с правильными чертами лица, густой черной шевелюрой и клинообразной бородкой.

— Это Александр Семенович Якум, — представил его Антонов, — он назначен к вам начальником экспедиции. Знакомьтесь.

Осведомившись, закончена ли приемка парохода и не было ли эксцессов, Антонов заторопился.

— Я вынужден уехать в редакцию, подписать к печати очередной номер «Красного знамени». Ещё одна моя обязанность, — улыбнулся он Клюссу. — Желаю вам успеха, счастливого плавания и согласия с Александром Семеновичем.

Якум и Клюсс испытующе смотрели друг на друга. «Старый революционер, — подумал Клюсс, — наверно, будет меня прощупывать». Якум так и поступил:

— Нам с вами, капитан, предстоит совместно руководить экспедицией на Камчатку. Поэтому нужно сейчас поговорить честно и откровенно, чтобы во время рейса не возникали недоразумения. Согласны?

— Вполне согласен.

— Прежде всего я хочу быть уверенным, что этот разговор останется между нами и ни при каких обстоятельствах разглашен не будет. Можете ли вы мне это обещать? Подумайте, я сейчас вернусь.

«Так вот каких руководителей выпестовала революционная русская партия! — думал Клюсс. — Сильны организованностью, деловитостью, упорным стремлением к цели. Нет ни барства ни сибаритства, ни снисходительной вежливости». Ему вспомнился один генерал, приглашенный большевиками после апрельского выступления японцев руководить ведомством военно-морских дел.

Генерал считал Клюсса «своим» и так отозвался об Антонове: «Исключенный студент, фельдшерский сын. Таким одна дорога — в большевики-стрекулисты».

Выше всего генерал ценил происхождение. Ему наплевать, что Антонов образован, владеет иностранными языками. Главное — он не дворянин.

А Якум? Кто он? Говорят, латыш, профессиональный революционер, был на каторге.

Интересно, какие они в частной жизни? Впрочем, это неважно.

Клюсс сожалел, что так поздно встретил этих людей, и твердо решил заслужить их доверие.

Вошел Якум с бумагой в руках:

— Простите, товарищ Клюсс, что долго заставил ждать. Читайте, это мое предписание.

Прочитав, Клюсс сказал:

— Я уже предупрежден, что вверенный мне корабль будет в вашем оперативном распоряжении.

— Представляете ли вы всю сложность обстановки, в которой нам предстоит работать?

— В общих чертах. Я принял назначение на «Адмирал Завойко» без колебаний, так как считаю, что долг каждого русского бороться с интервенцией.

Якум удовлетворенно кивнул:

— Значит, мы можем заключить договор чести: быть верными своей Родине и откровенными друг перед другом?

— Можем, Даю вам слово офицера.

— А я слово коммуниста.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Теперь, Александр Иванович, я могу, — Якум понизил голос, — сообщить вам истинные цели экспедиции. Основная наша задача — сохранить за Русским государством Камчатку и прилегающие к ней острова.

Клюсс задумался, потом спросил:

— Что для этого следует делать?

Якум серьезно посмотрел на Клюсса.

— Не допустить соглашений местных деятелей с японцами о каботажном плавании, о снабжении населения продуктами, рыболовным и охотничьим снаряжением, товарами.

— А это может произойти?

— Ознакомлю вас с обстановкой, которая сложилась сейчас на Камчатке.

Порывшись в портфеле, Якум протянул Клюссу бланк:

— Вот прочтите, какую телеграмму послал Ленину в марте этого года Камчатский ревком. В ней яркая картина создавшегося там положения.

Клюсс внимательно прочел документ. Да, положение катастрофическое. Кроме рыбы, все продовольствие ввозилось. В кооперации ничего, кроме муки, нет. Казначейские кассы пусты. Бумажные кредитки совершенно обесценены, имеют хождение только иена и доллар. Пушнину скупают иностранцы, охотское золото всё уходит за границу. Закрылось много школ. Почти прекратилось медицинское обслуживание населения. Аппарат управления не организован. Военной силы нет. Во всей области только 24 милиционера. На рейде стоят японские военные корабли под предлогом защиты интересов японских подданных. Служащие государственных учреждений восемь месяцев не получали жалованья.

— Да, — сказал Клюсс, возвращая телеграмму, — Камчатку можно потерять. Понимаю всю важность нашей миссии.

— Мы должны доставить туда продовольствие и убедить камчатских коммунистов немедленно создать базы на случай возникновения партизанской войны. Передадим им оружие. Оно хорошо спрятано?

— Прятать его не стали, чтобы не привлечь внимания. Все считают, что это наши артиллерийские припасы, погруженные тайно от японцев. И матросы и офицеры будут крепко хранить эту тайну.

— Хорошо, товарищ Клюсс. Могу ли я положиться на ваш экипаж?

— Экипаж сформирован только вчера. Матросов отбирал комиссар флотилии. В подавляющем большинстве это учившаяся молодежь, призванная в 1919 году правительством Колчака. Старых матросов Сибирской флотилии на «Адмирал Завойко» попало только два: боцман Орлов и котельный механик Панкратьев. Из молодых мне рекомендовали радиотелеграфиста Дутикова, машиниста Губанова, комендора Казакова, рулевых Орлова и Дойпикова, фельдфебеля Косова. Офицеров я выбрал сам. А вот комиссар ещё не назначен… Обещаю, что без вас не приму ни одного решения, кроме чисто технических, и все ваши распоряжения будут выполняться. Только очень бы вас просил в жизнь корабля не вмешиваться, с этим я справлюсь сам.

Якум улыбнулся:

— Хорошо, капитан, обещаю не вмешиваться…

Расставшись с Клюссом, Якум вначале почувствовал неуверенность: не сделал ли он ошибку, сообщив беспартийному капитану истинную цель экспедиции. Но, подумав, решил, что поступил правильно. Без капитана, которому можно полностью доверять, пускаться в дальнее плавание в такой шаткой политической обстановке, безусловно, нельзя. Правда, с Клюссом он встретился впервые, но этот морской офицер с решительным взглядом, твердой, уверенной речью и сединой в висках произвел на него хорошее впечатление. «Такому можно верить», — подумал он.

Вернувшись на корабль, Клюсс вызвал к себе штурмана. Штурман молодой, неопытный, недоучившийся гардемарин, да ещё летчик, кажется. Почему он остановил свой выбор на юноше, две недели как получившем самый младший штурманский диплом? Ведь просился Волчанецкий, известный на Сибирской флотилии штурман, человек пожилой, много плававший, преподаватель. Но с Волчанецким Клюссу плавать не хотелось. Хоть и опытный, но типичный моряк торгового флота с принятыми там штурманскими приемами, которых Клюсс не любил. А Беловеский зимою часто бывал в его доме. Клюссу понравилось его стремление к самообразованию, знание двух языков, способность к усидчивому труду. Такого можно и нужно учить, прививать ему штурманские навыки. А потом Беловеский, возмужав, усовершенствовав и развив приобретенный опыт, будет в свою очередь учить молодых офицеров. Так, и только так, идут вперед морские науки, и этот процесс не должны прерывать политические перемены в стране.

Была и другая причина: Беловеский очень подходил для экспедиции — он был красным. Среди офицеров такие очень редки. Влюблен в романтику мореплавания, любит паруса, шлюпки и, как ни странно, отличный строевик и стрелок.

Всё это напоминало Клюссу его собственную молодость, и он настоял на переводе Беловеского с посыльного судна «Улисс» на «Адмирал Завойко».

Штурман явился свежий, побритый, в отглаженном морском костюме. Лицо дышало бодростью и здоровьем.

— Вы уже отдохнули, Михаил Иванович?

— Так точно, Александр Иванович.

«Если поспал часа три — и то хорошо», — подумал Клюсс и стал подробно разъяснять, что нужно сделать к походу. Всё это он коротко записал в блокнот и, передав штурману, отпустил его:

— Действуйте. Вечером доложите, что сделано.

Сразу после обеда Беловеский вместе с рулевым боцманматом взялся за дело. Разбирал карты и лоции, выверял хронометры, делал береговые магнитные наблюдения, установил на верхнем мостике новый главный компас, завел журналы. На другой день всё было закончено, и командир разрешил ему провести последний вечер на берегу: отход завтра в полдень.

Клюсс принял у себя лейтенанта Нифонтова, бывшего ещё вчера командиром миноносца «Твердый», а теперь назначенного на «Адмирал Завойко» старшим офицером. Это был низенький лысеющий блондин с уже обозначившимся брюшком. Говорит тенорком, иногда срываясь на фальцет, часто складывает пухлые губы трубочкой. Пожимая ему руку, Клюсс улыбнулся:

— Ну как, Николай Петрович? Не передумали? Устраивает вас назначение?

— Конечно, Александр Иванович. Я уже около года дальше залива Петра Великого не был. От Аскольда до Фуругельма и обратно.

— Ну, сейчас пойдем значительно дальше. Но не это главное. Политическая обстановка шаткая, а наши семьи остаются здесь…

Нифонтов замялся:

— Но ведь мы, Александр Иванович, обязательно… самое… Вернемся сюда с Камчатки?

Клюсс вынул из сейфа бумагу:

— Вот, прочтите предписание.

Прочитав, Нифонтов в недоумении молчал: странное предписание. С одной стороны — японцы, с другой — коммунист Якум — начальник экспедиции.

Командир улыбнулся:

— Вот и я думаю: обстановка сложная и трудная… И что я хочу? Чтобы вы сейчас дали мне честное слово, что до возвращения во Владивосток будете настоящим старшим офицером русского корабля. Невзирая на любые политические бури.

— Я полагаю, Александр Иванович, что мне о них думать… самое… не придется. Бури — на берегу. А моё дело проводить на корабле в жизнь ваши распоряжения.

— Так слово-то даете?

— Конечно, Александр Иванович. Даю честное офицерское слово, что буду служить… самое… как требует Морской устав.

— Имейте в виду, Николай Петрович, обстановка такова, что вы не всё будете знать.

— Разумеется, Александр Иванович.

…Когда Беловеский вошел в кают-компанию, Нифонтов сидел за столом на председательском месте. На удивленный взгляд штурмана он ответил приглашением:

— Садитесь, Михаил Иванович, вот ваше место. Вы уже были у командира?

Садясь рядом с ревизором Григорьевым, Беловеский отвечал, поняв, что перед ним старший офицер:

— Утром был, Николай Петрович, на докладе. И сейчас заходил. Но он занят с каким-то штатским.

— Вы, это самое… Выражайтесь почтительнее. Какой-то штатский — начальник экспедиции. После выхода из Владивостока мы в его оперативном распоряжении.

Вошел буфетчик с подносом, уставленным посудой, и разговор замер. Беловеский осмотрелся.

Григорьев, как и Нифонтов, низенького роста, на вид лет тридцати пяти, но уже сильно поседевший. На небритом лице нездоровый румянец, глаза усталые. Очень молчалив, видимо смущается.

Слева старший инженер-механик Заварин, тоже низенький, худенький. С ним Беловеский плавал на миноносце, хорошо его знал: черной работы не боится, с подчиненными ровен, но строг. Рядом его помощники, оба крупные, атлетического сложения мужчины, — машинный механик Лукьянов, крупный, грузный, совсем старик, с искалеченными пальцами, и котельный механик Панкратьев.

Когда уже разливали суп, в кают-компанию вошел доктор Стадницкий,

— Разрешите, Николай Петрович, — поклонился он Нифонтову и, не ожидая ответа, уселся за стол.

— Опаздываете к ужину, доктор.

На лице Стадницкого нагловатая улыбка.

— В море не буду опаздывать, Николай Петрович. А тут город, пациенты.

Старший офицер насмешливо улыбнулся:

— С собой их хотите забрать?

— Зачем? Впрочем, в море их похоронить легче и дешевле, — улыбнулся доктор, — но я не об этом. Гонорар нужно получить.

Все рассмеялись, а Беловеский нахмурился. Стадницкий не понравился ему с первого взгляда: где же у него врачебная этика?


5

Поужинав, Беловеский сбежал по трапу на берег а, поднявшись по хрустящей гравием аллейке на площадку памятника Невельскому, окинул взглядом бухту.

Среди остатков ледяного покрова дремлют немногочисленные корабли военной флотилии. Жизнь на них, казалось, замерла. На палубах никакого движения. Только разноголосый перезвон склянок каждые полчаса напоминает городу, что есть ещё на Тихом океане русские военные корабли, что несут на них службу русские матросы.

В западной части Золотого Рога, наоборот, кипит работа: на всех причалах грузятся огромные океанские пароходы. Днем и ночью под лязг буферов и отчаянные свистки паровозов громыхают через город длинные товарные составы.

Под дребезжание лебедок, крики и ругань катится неиссякаемый поток грузов в разверзнутые пасти трюмов.

Разграничивая притаившуюся восточную часть бухты от шумной и хлопотливой западной, темно-серым утюгом торчит у Адмиральской пристани японский броненосец. Влажный ветер несет на город бурый, пахнущий серой дым из его толстых труб. Это бывший «Ретвизан», некогда его русская команда геройски защищала вход в осажденный Порт-Артур. При сдаче крепости сидевший на мели броненосец попал в руки врага. Горько и обидно стало недавнему гардемарину, воспитанному на морских рассказах Станюковича, с детства мечтавшему о дальних плаваниях.

Из неприступной русской крепости Владивосток превратился в перевалочную базу маньчжурских экспортеров. Надолго ли? Хотелось верить, что не навсегда.

На правом, «господском», тротуаре Светланки к вечеру всегда становилось людно. Оживлялись кафе и подвальные ресторанчики, фланировали элегантные денди неопределенных профессий, беспогонные офицеры разгромленной белой армии, торопились военные и штатские японцы, слонялись американские моряки, по-хозяйски выступали коммерсанты, мелькали крикливо одетые женщины. Коренные жители города тонули в этой толпе пришельцев.

Журчащий шум тротуарного потока вдруг покрыл хриплый бас:

— Буржуи, смир-р-на-а! Равнение на середину-у!

Известный всему Владивостоку сумасшедший боцман с потопленного в Пенанге крейсера с насмешливой улыбкой стоял на противоположном, левом тротуаре, приложив могучую волосатую руку к сломанному козырьку засаленной флотской фуражки. Но едва его коренастая фигура была замечена оглянувшимися фланёрами, как её заслонила марширующая колонна.

Шли японцы. Ряды крепких низкорослых солдат четко отбивали шаг но брусчатке мостовой. Тяжело навьюченные, с блестевшими винтовками на плечах, в мешковатых мундирах хаки с красными поперечными погончиками и в фуражках с прямыми черными козырьками, они были неразличимо похожи друг на друга. Командир батальона, низенький худощавый майор, с презрительным выражением сморщенного немолодого лица шагал впереди. Сзади старательно маршировал командир роты. На ягодицах офицеров, сверкая никелированными ножнами, болтались самурайские сабли.

Не поняв насмешки старого боцмана, интервенты вежливо ему откозыряли и ещё старательнее стали печатать шаг. Тротуарная публика смотрела на них с почти доброжелательной насмешкой.

— Какие у них уморительно важные мордочки! — воскликнула по-французски дама в котиковом манто.

— Но, Алина, нельзя ведь без них, — наставительно заметила её пожилая спутница, — иначе по этой улице зашагают совсем не смешные большевики.

— Эх, вояки! И маршировать-то как следует не научились, а как тянутся и торжествуют! — бросил пожилой офицер в серой гвардейской шинели.

«Хоть и много вас сюда понаехало, всё равно вам против русских солдат не устоять», — подумал Беловеский, провожая глазами японскую пехоту.

Наташа жила в гостинице и сегодня с ночным экспрессом должна была ехать в Харбин. Целуя её, Беловеский пошутил:

— Ты на запад, я завтра на восток. Жизнь моряка тем и прекрасна, что полна встреч и расставаний.

Наташа печально улыбнулась:

— Прекрасна, но не для тех, кого моряк оставляет на берегу.

Беловеский почувствовал упрек и понял, что его шутка неуместна.

Они встретились впервые два года назад. Вернувшуюся из заграничного плавания гардемаринскую роту колчаковские офицеры подвергли чистке. Беловеского, как бывшего члена судового комитета крейсера, отчислили из училища в армию. Его назначили в Спасск, в авиационную школу. В городе он познакомился с учительницей соседнего села.

Наташа была старше, успела испытать горечь безответной любви. И, может быть, поэтому относилась к Беловескому по-матерински, старалась его утешить и отвлечь. Родных у неё не было, и скоро между ними возникла крепкая дружба. Наташа стала ему необходима, каждое воскресенье они проводили вместе. Ходили за грибами в окрестные рощи, потом жарили их в маленькой кухоньке или охотились на фазанов, которых было множество на поросших низкорослым дубняком сопках.

Иногда Беловеский спрашивал себя: что это? Любовь? Наташа была миловидна, женственна, сдержанна и деликатна. Всё в ней ему нравилось.

Незаметно наступила тревожная осень. Кипело и ширилось народное восстание. Спасский гарнизон связала законспирированная сеть военно-революционной организации. Вступил в неё и Беловеский. Наташа знала об этом, и теперь в их встречах не стало прежней беззаботности.

Раз поздним субботним вечером, когда они сидели без света, озаренные лишь пляшущим пламенем очага, раздался стук в дверь, уверенный, хозяйский. Наташа открыла и о чем-то шепотом предупредила пришедшего. В дверном проеме вырос силуэт дюжего парня в шинели и косматой папахе.

— Ну-ка, Наташа, зажги лампу. Кто это у тебя?

Тон властный, бесцеремонный. Беловеский насторожился и вынул из кармана револьвер.

Наташа не растерялась, отобрала у своих гостей оружие, зажгла лампу, подбросила дров. Оглядев Беловеского, парень улыбнулся:

— Так вот ты какой! — и пожал ему руку.

Пока они присматривались друг к другу, Наташа поджарила яичницу со шпиком, достала соленые огурцы, бутыль самогона.

Ночь прошла за столом. Наташа старалась держаться радушной хозяйкой, но было заметно, что она чего-то побаивается и не доверяет пришедшему. Костюченко, так звали парня, был развязен, с напускным простоватым добродушием. Временами его выдавали глаза: в них на мгновение вспыхивали то злоба, то насмешка. После разговоров о революции и её врагах пели:

Ой ты, Грицю, Грицю, удалый казаче!

За тобою, Грицю, вся Украина плаче…

Беловескому нравился задушевный мотив, грудное контральто Наташи и чуть хрипловатый баритон Костюченко. Пение его преобразило: исчезла жесткая складка у губ, глаза засияли неподдельной нежностью и мечтательной тоской. Стали вспоминать детство, родителей. Потом выяснилось: Костюченко надо было где-то переждать день, и Беловеский предложил своему новому знакомому пробраться в слободку, где жила его мать. Костюченко поднял на него глаза:

— Так проводишь? Не продашь?

— Если не веришь и боишься — не ходи.

Парень внимательно и строго посмотрел и встал:

— Давай, пошли! Вместе так вместе.

Они обнялись и стали собираться. Присмиревшая Наташа вынула из комода их оружие — два нагана. Костюченко небрежно сунул свои наган в кобуру а, подмигнув Беловескому, подбросил на ладони вынутый из кармана маленький браунинг:

— А у тебя нет такой страховочки?

— Нет.

…Шли молча. Под ногами хрустел снег, рассветало. Беловеский благополучно обошел заставу и довел Костюченко до дома. А воскресным вечером проводил его в соседнюю деревню.

— Кто он тебе, этот Костюченко? — спросил он Наташу при следующем свидании. Она опустила глаза:

— Понимаешь, Миша, когда я сюда приехала, он был учителем в Меркушевке. Приходил ко мне. Сначала мне показалось, что я его люблю: он такой сильный, смелый. Потом меня оттолкнули его грубость и жестокость, и он исчез… А теперь опять в Меркушевке.

— В отряде анархистов?

Наташа кивнула.

— Ты знаешь, на их совести много ничем не оправданных убийств.

Наташа молчала.

— А его руки тоже в крови?

— Не знаю, я его не Vвидала больше года. Он редко здесь появляется. Их все боятся и, по-моему, ненавидят. И тебе лучше пока сюда не ходить. Лучше я буду ездить в Спасск.

Встречаться в Спасске им не пришлось. Кто-то видел Беловеского вместе с Костюченко и донес об этом в контрразведку. Учлета арестовали и посадили на гауптвахту. Оттуда он бежал в партизанский отряд…

Когда партизаны вступили в Спасск, Беловеский увидел в толпе встречавших черный полушубок и беличью шапку Наташи. Лицо её сияло счастьем, и, невольно нарушив строй, он бросился к ней.

Улыбнулся и командир.

— Дождалась своей красной звездочки? — крикнул он ей и махнул рукой Беловескому: — Свободен до завтра! А потом не сердись: будешь в наряде.

Тревожное, незабываемое время! Он помнит, как хоронили девятерых партизан, убитых в последнем бою с японцами. Как сомкнулась у братской могилы мрачная толпа вооруженных людей, как рыдали женщины, как плакала Наташа. Как стоявший под знаменем отряда Петров-Тетерин, сверкнув клинком, поклялся, что не сложит оружия до тех пор, пока хоть один иностранный солдат будет топтать русскую землю. А на алом знамени белые буквы звали на бой: «Лучше смерть, чем жизнь в рабстве!»

Как по ночам стояли заставы, наша и японская, взвод против взвода, в каких-нибудь ста метрах. Курки были взведены, но не было ещё команды стрелять, ни русской, ни японской.


6

…Через полтора месяца Беловеского, как бывшего моряка, откомандировали во Владивосток: флотилия нуждалась в революционном пополнении. За поворотом скрылся перрон Евгеньевки и махавшая косынкой Наташа. Поезд бежал мимо знакомого села, колеса выстукивали: «спе-шим впе-ред, спе-шим впе-ред». А впереди ждали новые грозные события.

Не успел Беловеский как следует освоиться на посыльном судне «Диомид», куда был назначен штурманом, как в темную апрельскую ночь в городе раздались залпы и застрочили японские пулеметы. Из штаба крепости приказали: японцам сопротивления не оказывать, но оружия не сдавать.

Когда японские моряки без выстрела захватили стоявшую по-зимнему флотилию, Беловескому с группой вооруженных матросов удалось прорваться за черту города, в Гнилой Угол. Здесь в ночной тьме под шум не затихавшего в городе боя был сформирован сводный батальон. Офицеров не было, ротами и взводами командовали матросы. После боя был дан приказ отходить. Место сбора — Анучинский район.

И вот он снова в походе, в горах, в таежных дебрях, во главе собранного им отряда матросов. За ним идут, ему верят. У него есть карта, он знает, куда идти. Он в серой солдатской шинели, с винтовкой и вещевым мешком. Все это среди бушлатов и бескозырок создало ему ореол партизана-сопочника.

Под Спасском начались бои. В одном из них у ног Беловеского разорвалась японская шимоза. Очнувшись, он попытался встать, но не смог. Его нашли и на скрипучей тряской телеге отвезли в школу. И вот он опять в Наташиной маленькой комнате, на этот раз беспомощный, недвижимый. Она самоотверженно ухаживала за ним, скрывала от рыскавших по селам японских разъездов. Рассказывала о кровавых апрельских днях Спасска, о гибели Костюченко и многих других в жестоком рукопашном бою при прорыве партизан к цементному заводу, об отходе рассеянных революционных войск, о появившейся банде есаула Бочкарева, терроризировавшей население зверскими расправами.

Наташа привела к Беловескому врача. После десяти дней лечения уколами Беловеский встал на ноги.

Вокруг школы цвели вишни и яблони, пели птицы. По вечерам в разнотравье кричали фазаны, а за горизонтом мигали зарницы отдаленной грозы. Беловеского терзала неизвестность: что же делать? Неужели это оккупация края? Он был уверен, что партизаны и в условиях оккупации не сложат оружия. Считал, что его место в их рядах: лучше смерть, чем жизнь в рабстве! Но куда идти? Наташа обещала всё узнать: она часто ходила в Спасск.

Однажды она принесла новость: с японцами заключено перемирие. У власти правительство земской управы.

— Откуда ты это узнала? — усомнился Беловеский.

— На почте сказали. Телеграф стал действовать.

Беловеский уже достаточно оправился от контузии и стал собираться во Владивосток, здесь ему делать нечего. Наташа согласилась:

— Тебя здесь многие знают. Могут выдать бочкаревцам.

Она достала ему документ с японской визой скоропостижно умершего в больнице мужа подруги, его истрепанный штатский костюм и проводила в далекий рискованный путь. Идти надо было пешком, так как поезда не ходили.

Они расстались на солнечном перевале, на опушке дубовой рощи. Впереди зеленела долина петлявшей среди кустарников Лефу. Как сломанная игрушка, валялись фермы взорванного железнодорожного моста.

— Я верю, ты дойдешь. Документ у тебя хороший. Только будь осторожен. Ну, целуй меня, и да храни тебя бог!

Простившись, он зашагал вперед…

Сколько опасных приключений пережил он, пока добрался до Владивостока! Когда наконец он, пыльный и небритый, вошел в кают-компанию «Диомида», его приняли за призрак. Все были уверены, что он убит японским снарядом, как в один голос уверяли немногие вернувшиеся из похода матросы.

Затем год плаваний. Побывал в Гензане и Шанхае. Закончил заочно мореходное училище, получил диплом штурмана малого плавания. О Наташе ему напоминали только её письма, на которые он не всегда отвечал: было много ярких знакомств, заслепивших образ учительницы из далекого села…

И вот теперь она едет в Харбин на всё лето домашней учительницей близнецов разбогатевшего сельского лавочника. Два года назад эти бойкие мальчишки бегали в её школу, а теперь учатся в коммерческом училище и получили переэкзаменовки.

— Зачем ты приняла это предложение? Хочешь Харбин посмотреть? Оставалась бы лучше здесь.

Она задумалась, а Беловеский почувствовал фальшь в своем вопросе. Что оп предлагает? Остаться с ним? Почему же не говорит этого прямо?

После долгого молчания Наташа ответила:

— Я думала об этом. Мы с тобой могли быть прекрасной парой. Но ты любишь другую. Я это всё время чувствую.

— Ты это напрасно. Я никого не люблю.

— Ну, значит, полюбишь, и я буду лишняя.

— А если бы я тебя полюбил?

— Если это случится… — Глаза её оживились. — Я сразу почувствую. Без слов, без признаний.

Беловеский поцеловал её и крепко сжал руку.

— Знаешь, Наташа, любовь познается в разлуке. Отложим этот разговор до моего возвращения с Камчатки. В конце лета и ты вернешься из Харбина. Хорошо?

Он опять почувствовал, что сказал не то. Разлук было достаточно. Да и что здесь будет в конце лета? Каждую ночь могут загреметь выстрелы, Наташа печально покачала головой:

— Хорошо. Но я чувствую, что мы расстаемся надолго. Не думай, я тебе верю. Но, наверное, всё случится совсем не так.


7

День отхода был суматошным. Наконец доставлена почта, прибыл только что назначенный военный комиссар Павловский. Провожающие сошли на причал, немногочисленные пассажиры поднялись на палубу. Убран трап, выбирают якоря, корма медленно отходит от пристани. С берега машут платками и шляпами. Гапанович кричит:

— Степан Яковлевич! Расскажите там всем, как с нами поступили!

Махнув рукой, Купцов с досадой отвернулся. Он хорошо понимал, что ничего изменить нельзя. А Беловеский в это время, уединившись в штурманской рубке, вновь переживал прощание с Наташей. Где-то среди маньчжурских сопок в вагоне экспресса она мчится на запад, а он на «Адмирале Завойко» уходит на восток. Что здесь будет через два-три месяца, а может, и раньше? Опять, как год назад, кровавые бои?..

Размышления штурмана прервал командир:

— Ну, давайте, батенька, расправимся с компасами.

Клюсс лично уменьшил и определил девиацию обоих компасов. Наконец всё готово, и «Адмирал Завойко» вышел в Уссурийский залив.

В густом тумане прошли остров Аскольд, опознанный лишь по реву мощной сирены маяка, как вдруг в машине сбавили обороты. Через минуту смущенный старший механик доложил, что подшипники машины сильно греются, а в масленках обнаружен наждак. Необходима шестичасовая остановка для переборки и промывки подшипников.

— Ну а потом машина будет исправно работать? — сердито спросил командир.

— Будет, Александр Иванович. Нужно только хорошенько всё промыть.

— Если ляжем в дрейф, можете это сделать?

— Трудно на качке, Александр Иванович. Хорошо бы зайти в какую-нибудь бухту.

— Ладно, зайдем. Штурман! Проложите курс к острову Лисьему и дайте средний ход. Он вас устраивает, Константин Николаевич?

— Так точно, устраивает. Разрешите идти в машину, Александр Иванович?

— Идите и впредь внимательно осматривайте механизмы перед походом.

— Больше такого не будет, Александр Иванович. Это дело рук прежней команды.

— Вы так думаете? Не следует себя успокаивать такими предположениями. За механизмами военного корабля нужно постоянное наблюдение. Идите!

Тщедушная фигурка старшего механика скрылась в люке. Клюсс вызвал на мостик Нифонтова, приказал давать туманные сигналы и зорко смотреть вперед. Сам спустился в каюту и пригласил к себе прогуливавшегося по палубе Якума:

— Идем к острову Лисьему, Александр Семенович…


8

Перед самым отходом прибыл на корабль назначенный на Командорские острова фельдшер Полговской. Тяжело ступавший за ним носильщик нёс на деревянной рогульке за спиной три солидных чемодана. Четвертый — с документами, банкнотами и бельем — нёс сам Полговской. Каюту ему отвели в кормовой части под нижней палубой. Прощаясь с Владивостоком, он поднялся наверх, но там скоро стало сыро и холодно. Когда корабль вошел в туман, стеной стоявший за Скрыплевом, ничего не оставалось, как вернуться в каюту и попытаться отдохнуть от сборов и расставаний. Полговской разделся и лег, но сон к нему не шел.

На верхней койке храпел Купцов, его сосед по каюте, основательно кутнувший перед отходом. Корабль мерно покачивался, ритмично постукивал гребной вал, за стальной обшивкой борта плескалось море. Каждые две-три минуты, как будто издалека, в каюту доносился сиплый бас парового свистка.

Непрекращающиеся гудки туманных сигналов действовали Полговскому на нервы, вселяя тревогу, будили воспоминания о его последнем плавании. Ох и давно это было! Он был молод, только что женился, служил фельдшером на «Богатыре». Была война с Японией. Крейсер шел из Владивостока к мысу Гамова, чтобы в густом тумане незаметно выйти в Японское море. Несмотря на это, шли с гудками, как и сейчас. Зачем?.. Во время обеда, когда все офицеры, кроме вахтенного начальника и младшего штурмана, сидели в кают-компании, тарелки вдруг полетели с затрясшегося стола и все с ужасом почувствовали, как корпус крейсера загремел на камнях. Офицеры выскочили наверх и толпой бросились на мостик. Он, как сейчас, помнит их растерянные, испуганные лица. Помнит истошные крики и ругань командира. Полный задний ход, откачка за борт котельной воды, перебегание с борта на борт всей командой — ничто не помогало. Крейсер крепко засел на рифах мыса Брюса и вышел из строя до конца войны. После этой аварии поставили на мысе никому ненужный маяк: ведь обычно там никто не ходит!

Память услужливо подсказывала ему подобные случаи.

А как «Пересвет» в 1916 году возвращался с пробы машин во Владивосток и, уже входя в пролив Босфор Восточный, ухитрился с полного хода сесть на Иродов Камень? А как в прошлом году угробился на рифах мыса Лопатка охранный крейсер «Командор Беринг»?.. Нет, морские офицеры плохие судоводители, они плавают на авось. А здесь ещё штурман из недоучившихся гардемаринов, идем через опасный Сангарский пролив. Там и рифы, и постоянный туман, и изменчивые сильные течения. Вдруг плавание окончится кораблекрушением?

Угнетенный такими мыслями, Полговской стал усердно молиться Николаю чудотворцу, покровителю всех плавающих.

Вдруг машина заработала полным ходом, а корабль как-то странно задрожал. Вслед за этим Полговской ощутил толчок и необъяснимый отдаленный грохот. За переборкой раздался звонок машинного телеграфа, и… машина стала.

Быстро одевшись и схватив свой самый легкий и самый дорогой чемодан, Полговской, не чуя под собой ног, бросился на палубу. Там была тишина, корабль слегка покачивался. Впереди чернела громада каких-то скал. С мостика раздался спокойный и уверенный голос:

— Вахтенный! Включите кормовой якорный огонь!

Мимо пробежал матрос с переносной лампой.

«Так вот оно что! — подумал Полговской. — Стали где-то на якорь! А я-то испугался! Хорошо, хоть никто не видел». Он тихо пробрался обратно в каюту. Достал коньяк, выпил полный стакан, не раздеваясь, лег на койку и быстро заснул.

Проспал завтрак и только перед обедом вышел на палубу. «Адмирал Завойко» снова шел полным ходом, переваливаясь, как утка, с борта на борт. Тумана уже не было, горизонт быстро прояснялся. На баке устанавливали поднятую из трюма пушку Гочкиса. На мостике штурман с секстаном в руках старался поймать бледно-желтый диск солнца, временами проглядывавший сквозь вуаль слоистых облаков. Наконец это ему удалось, и он с удовлетворенным видом исчез в рубке. Командир спал в своей каюте. По шканцам в одиночестве прогуливался Якум. Море было тихо и пустынно. Попутный бриз покрывал рябью катившиеся с юго-востока валы мертвой зыби.


9

— Другого мы сейчас не найдем, — сказал на бюро комиссар флотилии, — а Павловский, по-моему, подходит. В политике разбирается, партии предан, был в заграничном плавании, с морской службой знаком. Правда, по молодости очень невыдержан, замкнут, трудно сходится с людьми. Но ведь он не один там будет. Фактическим руководителем всего дела будет Якум, старый, опытный большевик. Он поможет ему…

Присутствующие зашумели.

— Потише, товарищи! — продолжал комиссар. — Не следует забывать, что назначение Павловского временное: через два-три месяца судно вернется во Владивосток. Вот тогда мы и решим окончательно вопрос о комиссаре «Завойко». И если надо будет, заменим. Повторяю: сейчас у нас нет ни одного опытного политработника для экспедиции…

Так накануне отхода на Камчатку «Адмирала Завойко» Бронислав Казимирович Павловский, неожиданно для него и вопреки его желанию, стал военным комиссаром. Такое доверие ему, конечно, льстило, но тем не менее он хорошо понимал, что совершенно не подготовлен к работе. Как почувствовать политический пульс судна, как воспитывать и вести за собой экипаж, что делать — он не знал.

Мать Павловский не помнил: она умерла вскоре после его рождения. Отец служил вахтером в провинциальной мужской гимназии. Второй раз не женился: был стар, неказист, имел пристрастие к вину. Чтобы дать образование единственному ребенку, старик шел на всё. Устроив его в ту же гимназию, он убедил маленького Броню прилежно учиться, всегда быть почтительным к начальству. Но скрасить сыну сиротское детство и юность на своё более чем скромное жалованье отец не мог. Бедность, отец-вахтер, которого гимназисты презирали и побаивались, — всё это уже с младших классов воздвигало вокруг Брони стену отчужденности. Друзей в гимназии у него не было. На насмешки гимназистов он отвечал презрительным молчанием. Драться с ним не рисковали, испытав на себе его физическую силу и заступничество отца, к которому благоволил инспектор классов. Его оставили в покое и лишь завидовали, что он отлично учится.

Шли годы. Броня прилежно учился и окончил гимназию с золотой медалью. Радости отца не было предела, но встала новая забота: после гимназии Бронислава должны были призвать на военную службу.

— Если уж тебе не миновать военки, — сказал отец, — то лучше поступить в Гардемаринские классы. Это единственное в России высшее военно-морское учебное заведение. За три года там можно получить солидные технические знания, которые пригодятся и на гражданской службе.

Сын с этим согласился и отправил документы в Петроград. Поступил благодаря золотой медали. Но гардемаринская среда, сорившая деньгами, монархические и полумонархические настроения пришлись ему не по душе. На крейсере в заграничном плавании Павловский не ужился с товарищами, держался обособленно. После Октябрьской революции без колебаний вернулся из Гонконга во Владивосток с матросами гардемаринского отряда. Домой он не поехал, на дальневосточные фронты гражданской войны вместе с матросами не пошел. Работал конторщиком. В период колчаковщины перешел на нелегальное положение, чтобы не попасть в белую армию. Случай столкнул его с подпольщиками-большевиками. Всё началось с несложных поручений. После изгнания из Владивостока белогвардейцев Павловский вступил в партию большевиков и работал в штабе секретарем комиссара Сибирской флотилии.

И вот теперь совершенно неожиданно на пего свалилась ответственность быть военным комиссаром идущего на Камчатку со специальной миссией корабля. Что он должен делать в первую очередь? Что значит «воспитывать личный состав»? Об этом нужно побеседовать с Якумом.

Пока он успел познакомиться только с командным составом. Командир, старый офицер, хоть и говорят, служил у белых, но, конечно, не монархист. Патриот, верит в Российскую республику. Но какую? Может быть, в буржуазно-националистическую? Среди офицеров оказался его прежний однокашник, тоже бывший гардемарин, штурман Беловеский. Но встретились они как-то холодно, и разговора не получилось. Остальных, он пока не знает, не знает и матросов…

Нет, нужно быть активнее. Комиссару не к лицу валяться на диване. И, превозмогая себя — его мучила морская болезнь, — Павловский встал, надел бушлат, решив обойти корабль и побеседовать с вахтенными.

Так, в сомнениях и поисках, началась его жизнь на корабле, где он был если не первым, то, во всяком случае, лицом, от которого зависело очень многое.


10

Трудно было ночью в густом тумане найти вход в Сангарский пролив. Беловескому не пришлось решать эту задачу: Клюсс сам рассчитывал и назначал курсы, приказывал бросать механический лот, а штурману фиксировать движение корабля на карте и вести записи в навигационном журнале. Опознав маяк Сираками, пошли вдоль берега Хоккайдо, ориентируясь по глубинам, Беловеский смотрел то на карту, то на компас.

Командир не отходил от машинного телеграфа. После каждого туманного сигнала все на мостике прислушивались.

Когда «Адмирал Завойко» чуть не столкнулся с японским железнодорожным пароходом-паромом, Клюсс сказал едва оправившемуся от опасной встречи штурману:

— Ну вот и определились.

— По парому? — удивленно спросил штурман.

— По парому и глубине, батенька. Смотрите, он ходит из Хакодате в Аомори кратчайшим путем. Проложите его курс… Теперь ищите на этом курсе измеренную нами глубину. Здесь вот мы быть не можем: далеко. А вот здесь мы находимся. Рассчитывайте курс прямо на выход, и будем поворачивать.

Через три часа начался рассвет, но туман стал ещё гуще. Глубины увеличились, лот перестал доставать дно.

«А ведь вышли-таки в Тихий океан, — подумал штурман, — какое у командира чутье! Я бы так не смог».

Беловеский не представлял тогда, что пройдут годы и он сам, так же внешне спокойно, будет водить огромные боевые корабли через не менее опасные проливы. Не подозревал, какие сомнения только что терзали душу его командира и как трудно было не обнаруживать их даже интонацией голоса. Всё у него было ещё впереди.

Крупная океанская волна медленно поднимала и раскачивала корабль. На вахту вступил старший офицер. Командир ушел в свою каюту. Штурман прикорнул в рубке на диване.

На планшире гакаборта, как беличье колесо, крутился маховик механического лага, отсчитывая мили от далекого уже Владивостока.


11

Командир броненосца «Ивами» капитан 1 ранга Сирано был рассержен и озадачен: военный врач, посланный произвести санитарный осмотр прибывшего русского судна, вернулся с докладом, что осмотр запретил русский командир. Он привез и письмо от него, полное обидных нравоучений о международной воинской вежливости.

Сначала Сирано пришел в ярость, но спрятанный в недрах его деспотической натуры здравый смысл шептал ему, что написавший такое письмо угроз не испугается. Он вспомнил о подписанном его именем объявлении, расклеенном по всему Петропавловску:

«Единственной целью зимования японских кораблей «Ивами» и «Канто» является не что иное, как покровительство подданным Японии и других стран. В случае, если будет нанесен ущерб, то, не колеблясь, приму меры, какие сочту соответствующими».

Объявление составил не он. Вместе с пачкой этих объявлений пришла секретная директива, требовавшая всемерно избегать конфликтов с русскими властями, ограничиваясь в нужных случаях лишь намеками на применение силы. Несколько успокоившись, Сирано послал за офицером разведки. Лейтенант Ямомото явился немедленно.

— Нате вот, прочтите, — пробурчал Сирано, подавая ему письмо. — Дзёдэки дэс-ка?[2]

Ознакомившись с письмом русского командира, Ямомото улыбнулся:

— Кто же это послал врача на русский корабль?

— Кто послал… Я послал, — покраснел Сирапо. — Откуда я мог знать, что он военный? Ведь это яхта русского губернатора.

— Но флаг-то на ней военный?

Сирано рассердился:

— Какое мне дело до флага?! Доложили мне, что пришло русское судно, и я приказал… А теперь ваше дело уладить эту неприятность.

Лейтенант мгновенно стал серьезным.

— Слушаю, командир, — ответил он с почтительным поклоном и вышел на палубу.

Обдумывая, что следует сделать, Ямомото нервно шагал по юту броненосца. «Русский командир, конечно, обиделся, обижен его письмом и Сирано. — Взгляд лейтенанта скользнул по долговязой фигуре вахтенного офицера. — Вот на него и придется всё1 свалить. А этот бурбон Сирано совсем не выходит из каюты. Отяжелел, ничего не хочет видеть, ничем не интересуется…»

Надев парадный мундир и саблю, лейтенант отправился на русский корабль.


12

Не успел катер с японским врачом отвалить, как к трапу стоявшего на якоре «Адмирала Завойко» подошла шлюпка, полная вооруженных людей.

— Кто вы такие и что вам угодно? — осведомился вахтенный офицер.

Человек в шинели с красной повязкой на рукаве с напускной суровостью объявил:

— Я начальник здешней милиции. Буду производить досмотр прибывшего парохода.

— Ну это как разрешит наш командир. Команде вашей оставаться в шлюпке, а вас прошу на борт.

Клюсс с сердитым видом заявил, что военные корабли никаким досмотрам милиции не подвергаются.

— А пассажиры и их вещи?

— Их можете проверять при сходе на берег.

— В таком случае я никого не выпущу на берег и не разрешу погрузку угля.

— А нам и не нужно вашего разрешения. Уголь принадлежит Морскому ведомству.

Наступило неловкое молчание.

— Сейчас я попрошу сюда начальника экспедиции. Может быть, у него что-нибудь есть вам сказать.

Вошедший в каюту Якум, оглядев начальника милиции, спросил:

— Вы партийный, товарищ?

— Парийный, так что ж?

— Я тоже старый член партии, и у меня к вам просьба. Поезжайте на берег и пригласите сюда секретаря Петропавловского комитета товарища Савченко.

Начальник милиции откозырял. Он не совсем ясно понимал происходящее. Гапанович прислал несколько телеграмм, в которых сообщал, что на Камчатку выехал расхититель народного достояния Якум, который препятствует снабжению Камчатки продовольствием и товарами и с помощью своих дружков — авантюристов из Приморского областного управления — помешал возвращению на Камчатку избранников народа, боясь, что они разоблачат его. Гапанович настойчиво предлагал Камчатскому ревкому захватить силой пароход «Завойко», а Якума арестовать. Ничего не зная о том, что в действительности происходит во Владивостоке, ревком приготовился к решительным действиям. Первым шагом была посылка на судно милицейской команды. Но из этого ничего не вышло, и начальник милиции был явно смущен: ведь он теперь едет обратно на берег, чтобы выполнить распоряжение того самого Якума, которого должен был арестовать.

Его растерянность возросла, когда он увидел, что, как только их шлюпка отвалила от судна, к трапу подлетел, сверкая самоварной медью трубы, паровой катер с японского броненосца. На корме его в парадной форме стоял японский офицер.

Милиционеры усмехнулись.

— По-моему, на этом пароходе переодетые белогвардейцы, — решительно заявил один из них. — Вон, глядите, как козыряют и ручки жмут!

Начальник, сидевший на руле, промолчал.

Ямомото пробыл в командирской каюте не больше пяти минут. Поздравил русского командира с благополучным прибытием, выразил сожаление о недоразумении, которое произошло по вине вахтенного офицера, «не заметившего» военного флага. Он будет наказан, а о недоразумении капитан 1 ранга Сирано просит забыть.

Клюсс принял извинение с улыбкой.

Через час на корабль прибыли секретарь Петропавловского комитета РКП (б) Савченко и председатель областного народно-революционного комитета Ларин. Их провели в бывшую губернаторскую каюту. Савченко молод, чисто побрит, русые волосы зачесаны назад. В голубых глазах улыбка: бывший член Приморского областного комитета, он хорошо знает Якума. Ларин старше. Пышные кудри, подстриженные усы, умный изучающий взгляд человека с непреклонной волей. Он здесь давно. После октябрьского восстания 1907 года участвовавшие в революционных выступлениях рабочие мастерских Владивостокского военного порта были уволены, и Ларин, тогда веселый восемнадцатилетний слесарь, с группой товарищей выехал на Камчатку.

Сейчас оба немного взволнованы, не знают, как вести себя, Ларин уже давно присматривался к Гапановичу, к телеграммам из Владивостока относился с некоторым недоверием.

Он чувствовал, что за ними есть что-то другое, пока скрытое. Но последнюю депешу, в которой Гапанович сообщил, что находившееся в распоряжении Камчатского ревкома паровое судно решением Приморского областного правительства передано Сибирской военной флотилии, он воспринял болезненно. «Адмирал Завойко» был единственным средством сообщения ревкома с побережьем и Владивостоком, лишиться его — значило потерять крылья, способность к оперативной деятельности. С этим Ларин примириться не мог и готовился бороться. Волновал обоих и продовольственный вопрос: что привез «Адмирал Завойко», сколько и на каких условиях?

Гостей встретили Якум и Павловский. После рукопожатий Якум предъявил свой мандат. Прочитав его, Савченко взглянул на Якума с улыбкой, а Ларин как-то неопределенно покачал головой:

— С такими полномочиями спорить не приходится. Что же вы нам привезли?

— Немного, — отвечал Якум, — вы же знаете, что грузовместимость судна невелика. Провизии на двадцать с половиной тысяч, зарплату золотом для служащих государственных учреждений и для населения Командор. Да вот ещё Боброва из камчатской делегации да Полговского на Командорские острова.

— А Гапанович и остальные члены делегации? — спросил Савченко.

— Они задержаны. Установлено, что Гапанович и некоторые члены делегации вели переговоры с японцами об автономии Камчатки, об отделении от РСФСР. Гапанович обещал японцам, что с помощью прежней команды парохода и местных контрреволюционеров арестует ревком и объявит автономию под негласным протекторатом Японии. За это японцы обещали помочь продовольствием, товарами, транспортом — словом, всем необходимым. А Гапанович и возглавляемая им новая «истинно демократическая» власть предоставит японцам право свободного каботажного плавания в камчатских водах, разрешит открыть здесь свои фактории, магазины, предприятия…

— Смотрите, как распорядился! — с негодованием воскликнул Савченко, а Якум продолжал:

— Вы знаете, что сейчас в Москве находится один из представителей синдиката Вандерлипов…

— А правда, что он предлагал продать Камчатку Америке? — с волнением перебил Ларин.

— Правда. Но Ленин решительно отверг это предложение. Он согласился на предоставление американским предпринимателям отдельных концессий, но при условии, что Соединенные Штаты признают Советское правительство хотя бы де-факто.

— И что же? — нетерпеливо спросил Ларин.

— Так вот, чтобы помешать этому, японцы и хотят руками Гапановича свергнуть власть ревкома, чтобы самим иметь концессии.

— М-да!.. Положеньице!.. — с горечью и досадой отозвался Ларин.

— Положение, конечно, тяжелое, — согласился Якум, — и перед вами…

Но Ларин перебил:

— Задержка Гапановича произведена с согласия Дальбюро?

— По его прямому настоянию. Чтобы Гапанович и его сообщники не наделали вам хлопот. А от вас я уполномочен потребовать от имени Центрального Комитета, ведь вы теперь в составе РСФСР, не вести с иностранцами никаких самостоятельных переговоров. Быть дипломатами. Предлагать им по всем договорным и концессионным вопросам обращаться прямо в Москву, в Совнарком. Конечно, отдельные соглашения, скажем покупка каких-либо товаров у американцев или японцев, допустимы, но это уже не соглашения, а лишь торговые сделки.

— Это мы и сами понимаем, — с грустной усмешкой ответил Ларин.

В каюту вошел Клюсс. Ларин обратился к нему:

— Теперь вы, товарищ Клюсс, капитан нашего парохода? Нужно сейчас же его поставить к пристани, выгрузить всё, что взято для Петропавловска, и собираться на Командоры. Когда вы можете выйти?

— Я должен вас предупредить, товарищ председатель, что «Адмирал Завойко» находится в распоряжении товарища Якума, — отвечал Клюсс официальным тоном.

— Ну, это всё равно. Судно-то ведь наше, — не сдавался Ларин, хотя и понял, что случилось то, чего он больше всего опасался: разъездной пароход, на который возлагалось столько надежд, у ревкома отобран. Теперь на нем военный флаг и молодые вооруженные матросы во главе с морскими офицерами. Вместо капитана — командир, который и милиции не признает: понимает, что его команда и многочисленнее, и лучше вооружена.

Стремясь смягчить остроту спора, вмешался Павловский:

— Вы, товарищ Ларин, видимо, не представляете обстановки во Владивостоке. Там каждый день можно ожидать нового белогвардейского мятежа. Вместо спора о том, кому принадлежит судно, следует подумать об обороне: ведь и сюда могут прибыть белогвардейские отряды.

— Это резонно, — с улыбкой подтвердил Якум. Обращаясь к Ларину и переходя на серьезный тон, он сказал:

— Без меня вам всё равно вопрос о дальнейшем использовании судна не решить. Пароход действительно в моем распоряжении, и, если обстановка во Владивостоке не изменится, я обязан на нем туда вернуться. Так что уж прошу вас, товарищ Ларин, обращаться только ко мне, а не к капитану.

Решительный тон Якума озадачил Ларина, и он поспешил переменить тему разговора так, чтобы вопрос о правах на судно Камчатского ревкома остался открытым,

— Мы намерены послать на Командоры члена ревкома Шлыгина. Поручаем ему наблюдение, чтобы команда и пассажиры не торговали спиртом на островах. В помощь даем двух милиционеров.

— На это мы с товарищем Клюссом не можем дать согласия, — возразил Якум. — «Адмирал Завойко» — военное судно, и распоряжается здесь только его командир. Если Шлыгин поедет, то пассажиром и во всем должен подчиняться мне и товарищу Клюссу. В противном случае мы его не возьмем.

— Нам придется это обсудить на заседаний ревкома, — нахмурил брови Ларин и встал.

— Садитесь и не сердитесь, Иван Емельянович, — улыбаясь, сказал Якум. — Сейчас вы с нами поужинаете, а тем временем товарищ Клюсс подведет свое судно к пристани. Так что и шлюпка вам не понадобится.

Клюсс поклонился и вышел.


13

На другой день утром Клюсс вызвал Беловеского:

— Поедете с ответным визитом к японскому командиру, Михаил Иванович. Наденьте вашу парадную тужурку. Белые перчатки у вас есть?

— Нет, Александр Иванович.

— Возьмите мои. Сабли у вас тоже нет?

— Есть кортик, Александр Иванович.

— Кортик не годится. Могут подумать, что мы относимся к ним с пренебрежением. Попросите саблю у старшего офицера… Визит должен быть коротким. Говорите по-английски. Передайте мою благодарность за поздравления с приходом и намерение лично засвидетельствовать почтение их командиру. И сейчас же откланивайтесь. Рюмку будут предлагать, не пейте: при предварительном визите это не принято. В кают-компанию будут приглашать, тоже не ходите. Сошлитесь на необходимость немедленно вернуться ко мне с докладом… Это я на всякий случай: вероятнее всего японский командир не захочет затягивать визит. Идите собирайтесь и постарайтесь не уронить нашего престижа…

Стоя на корме моторного катера, команду которого старший офицер с трудом одел по форме, штурман вглядывался в выраставший перед ним броненосец, хорошо знакомый с детства по фотографиям.

«Как странно, — думал он, — маленьким мальчиком я плакал от досады, узнав о сдаче части русской эскадры после Цусимского боя. А теперь вынужден ехать с визитом на корабль, построенный в моем родном Петрограде. И обязан держать себя с достоинством. Как бы не сорваться!»

Старшина катера, молчаливый и невозмутимый Орлов, мастерски пристал к трапу. Придерживая саблю, Беловеский поднялся на палубу. На «Ивами», по старинному обычаю, высвистали фалрепных. Вместе с вахтенным офицером его встретил развязный японец в синем штатском костюме. Улыбаясь, он отрекомендовался драгоманом[3] японского броненосца Медведевым. На удивленный взгляд штурмана пояснил:

— Меня зовут Кума Сиродзу. Кума ипонску медведь, значит, русску Медведев.

«Мелковат ты для такой фамилии», — подумал Беловеский и пошел за драгоманом по батарейной палубе к каюте командира, оказавшейся в носовой части под мостиком. Низкорослые японские матросы, похожие на бедных, опрятно одетых и послушных подростков, провожали его любопытными взглядами.

Тучный и лысый японский командир хриплым баском по-английски ответил на приветствие, но дальше разговор пошел через переводчика.

— Капитанну Сирано оцинь радду мородою роске офицерру, — перевел Кума, — он хоццу узнать, когда вы выпусу морскомму корпусу?

«Ничего себе переводчик!» — подумал штурман и спокойно соврал:

— В 1918 году.

— О-о. Это оцинь интересно-о, — продолжал Кума. — И это-о посредний выпусу?

— Почему же, — солидно отвечал Беловеский. — России нужен сильный флот и морские офицеры.

— Капитанну Сирано говори, нузно раньзэ борсевикку прогнать. Э-э?

Лицо драгомана расплылось в улыбке, Сирано молчал, испытующе вперив взгляд в штурмана.

Звякнув саблей, Беловеский встал:

— Передайте капитану Сирано мои искренние извинения, но я не уполномочен решать с ним вопросы внутренней русской политики.

Кума воздержался от немедленного перевода и только смеялся, пока штурман жал пухлую руку японского командира, который выглядел скорее смешным, чем грозным неприятелем. Но при прощании в черных глазах Сирано на мгновение вспыхнул жестокий огонек, в то время как на лице играла любезная улыбка.


14

После возвращения штурмана Клюсс сам поехал на «Ивами». Вернувшись, пригласил к себе Якума.

— Ну, что нового вам сказал этот слуга империализма и интервенции? — осведомился Якум.

— Новое то, что «Ивами», видимо, собирается на Командорские острова. Сирано спрашивал, почему туда не завезли продовольствие в прошлом году, и выразил предположение, что население там бедствует. Интересовался, когда мы будем на острове Беринга, и похоже, не хочет там с нами встречаться.

— А международное право допускает заход «Ивами» на острова? Как вы думаете?

— Японский броненосец может зайти на Командоры, только укрываясь от шторма или терпя аварию, угрожающую ему гибелью. Этого, конечно, не будет.

— Так, значит, нужно заявить протест?

— Пока нет оснований: ведь «Ивами» ещё там не был.

— Вы правы. Тогда надо спешить туда.

— Спешить не надо. Я сказал Сирано, что послезавтра мы догрузим уголь до полного запаса и прямо с угольной площадки пойдем на Командоры.

— Ну и что ж?

— А пойдем мы, если не возражаете, в Усть-Камчатск, а оттуда уже на Командоры. Тем временем Сирано подумает, что мы уже побывали на островах и ушли. А мы как раз и явимся, когда он там будет стоять. Тогда для протеста будут все основания.

— А здешние грузы для островов? А пассажиры?

— Возьмем с собой.

Якум задумался на минуту: не заподозрили бы чего здешние власти. Затем сказал:

— Придумано неплохо… Что ж, давайте действовать.

— Чтобы действовать, Александр Семенович, я должен знать, как вы лично относитесь к наскокам здешнего ревкома. Шлыгина берете?

— Нет, он не едет.

— Вы заметили, что они не признают «Адмирала Завойко» военным кораблем и считают судно своей собственностью? А тут ещё предписание командующего флотилией…

— Интересно. Покажите, я его не видел.

Клюсс достал из сейфа лист бумаги и подал его Якуму. Наступила пауза. Якум читал. Внимание его привлекла фраза: «Если по приходе в Петропавловск вы встретите противодействие в отпуске из запасов Морского ведомства находящегося там угля, то имеете право принять все меры, вплоть до обращения к японскому морскому командованию, с тем чтобы на основании международных законов вверенному вам кораблю был дан уголь для похода до ближайшего порта. В этом случае, пополнив запасы, немедленно возвращайтесь во Владивосток».

Здешний начальник милиции уже угрожал «противодействием», но, к счастью, об этом не знают японцы. Характерно и дальше: «…По прибытии в Петропавловск на вас возлагается сношение с представителями японского командования и японскими военными судами, если таковые будут вами встречаемы…»

Для чего это нужно — обязательно сноситься с интервентами? Не для того ли, чтоб «в нужных случаях» просить у них помощи?..

Но самое сильное место в этой бумаге — её концовка: «…Во всех случаях, не предусмотренных настоящей инструкцией, руководствуйтесь уставом Военно-Морским, соблюдая достоинство русского флага».

Неужели комиссар флотилии подписал эту бумагу? Нет, не он. Но кто же «временно исполняющий должность военного комиссара»? Подписи разобрать нельзя. Не было, наверно, никакого военного комиссара! Подписали только офицеры: петлюровский контр-адмирал Черниловский-Сокол да два монархиста — капитан 1 ранга Тыртов и старший лейтенант Порозов. Вот чья это работа!

— Отчего вы не показали мне эту бумагу во Владивостоке, Александр Иванович? — спросил Якум, подняв глаза на Клюсса.

Тот спокойно ответил:

— Её принесли перед самым отходом. Тогда между нами уже был заключен договор чести. Пока он в силе, эта бумага не нужна. Мне она не понравилась.

— Почему?

— Позорно просить у интервентов защиты от своей, русской власти. Я прошу защиты у вас.

Якум крепко пожал Клюссу руку и сказал:

— Хорошо, Александр Иванович. Я вам обещаю «руководствоваться уставом Военно-Морским и соблюдать достоинство русского флага».

Оба удовлетворенно улыбнулись, и Якум продолжал:

— О чем ещё говорил Сирано во время визита?

— Очень интересовался моими политическими убеждениями и моей прошлой службой. По нашей с вами договоренности, я отвечал, что, как морской офицер, политикой не интересуюсь. Мое дело — служба, и мне совершенно всё равно, какое правительство у власти. Лишь бы оно было русским,

— Ну а он?

— Шипел, улыбался. Предложил выпить за русское правительство. Выпили, и я откланялся… Теперь нужно ждать ответного визита. Но, я думаю, он не поедет. Скажется больным и пришлет старшего офицера.

«Как удачно получилось, — думал Якум, — что мы сразу договорились действовать согласованно и ничего друг от друга не скрывать. А если бы командир руководствовался лишь этим предписанием?»

— Перед рейсом на Командоры, Александр Иванович, нужно разъяснить экипажу, что выменивание на спирт ценной государственной пушнины преступно. Этим должен серьезно заняться товарищ Павловский.

— Сейчас он, кажется, на палубе. Вахтенный! — крикнул Клюсс, приоткрыв дверь. — Попросите сюда комиссара!


15

Павловский сидел на юте в глубокой задумчивости. Было ясно и прохладно. Вдали за городом вздымалась ввысь заснеженная громада Корякской сопки. Вулкан спал: над его зазубренной вершиной вилась лишь белая струйка дыма. С пронзительными криками чайки вылавливали выброшенные за борт объедки. Справа по склонам сопок лепились домики. На одном из них алел флаг — там помещался Камчатский ревком. Слева по склонам ползла вверх густая поросль начавших зеленеть кустарников. На косе граненым золотом блистал памятник Славы, напоминавший входящим в гавань судам о Петропавловской победе — разгроме в 1854 году англо-французского десанта. Но за памятником у Сигнального мыса дымил двухтрубный японский броненосец. Вид его заставлял вспоминать о Цусиме, об интервенции, о готовившемся во Владивостоке мятеже белогвардейцев.

После первого похода на «Адмирале Завойко» Павловский убедился, что даже под руководством Якума быть комиссаром далеко не просто. Во вчерашней беседе с ним ему пришлось признать, что людей экипажа он знает недостаточно, сближаться с ними не умеет и не особенно старается. Партийная организация на корабле до сих пор не оформилась, объединить вокруг себя надежных товарищей он пока не сумел. Всё это заставило его вспомнить и пересмотреть каждый свой поступок, каждое своё слово. Получилось так, что командир всё время ведет конфиденциальные беседы с Якумом, а ему, комиссару, уделяет лишь короткие минутки. До сих пор Клюсс для Павловского загадка. Ничего лишнего не скажет, службу любит, моряк превосходный. Дисциплину завел суровую, матросы его побаиваются, но не жалуются. С офицерами Клюсс подчеркнуто мягок и нажимает только на штурмана, которого сам же взял на корабль. А вот он, Павловский, никак не может наладить контакта ни с одним из офицеров. Казалось, он должен был сблизиться с Беловеским, которого знал давно. Вместе поступали в Гардемаринские классы, вместе плавали на крейсере. Но при встрече с ним он отчего-то заговорил покровительственно и несколько свысока. Штурман сразу взорвался, высмеял его высокомерие, напомнил, что комиссарство заработано им не в боях за революцию, а в приемной комиссара Сибирской флотилии. Конечно, это возмутило и обидело Павловского. Он вспылил:

— Ещё неизвестно, на чьей стороне вы больше участвовали в боях.

— Очень плохо, что вам, как комиссару, это неизвестно, — отпарировал штурман.

После такого разговора они стали избегать друг друга. А ведь могла быть и дружеская встреча. Делить-то им нечего, и цель у них общая, так и сказал Якум.

В офицерской среде, как он успел заметить, выявилось два политических течения: штурман и котельный механик — красные, старший механик и доктор — белые. Старший офицер не примыкает ни к красным, ни к белым. Для него существует только Морской устав и дисциплина.

Команда набрана наспех с разных судов. Разные в ней есть люди. Своими, надежными, сочувствующими партии большевиков, он считает боцмана, с которым плавал на крейсере, машиниста Губанова, радиотелеграфиста Дутикова и ещё четыре-пять человек. А некоторые матросы молчат и смотрят на него исподлобья.

Однако справляется со всеми командир: стоит ему повысить голос, как все замирают, а приказания выполняются бегом. На чем зиждется его авторитет? Неужели на морских традициях?

— Товарищ комиссар, вас требует командир.

Перед ним стоял вахтенный.

— Не требует, а просит. Сколько раз я вас уже поправлял, товарищ Шейнин?

— Ну, просит. Какая разница? Ведь всё равно пойдете, товарищ комиссар.

Недовольный комиссаром вахтенный пошел на свой пост, а недовольный вахтенным комиссар — в каюту командира. Дорогой он пожалел о своем замечании: цели оно не достигло, а только ухудшило и без того прохладные отношения с матросами.


16

Послеобеденный сон представителя экономсовета Купцова нарушил стук в дверь. Пробормотав проклятия и повернув ключ, он принял от буфетчика маленький конвертик.

— Извиняюсь, японец с берега принес.

В конвертике оказалась визитная карточка: «Ямагути Сейто. Японский императорский консул на Камчатке». На оборотной её стороне каллиграфическим почеркам было выведено: «Приходите сегодня запросто поужинать, будут интересные люди».

«Какой нахал! — подумал Купцов. — Ведь я с ним совершенно незнаком… Но пойти придется».

…Хозяин, коренастый, склонный к полноте японец лет сорока, с иссиня-черной шевелюрой, с виду добродушный и приветливый, встретил его у порога. Но крепкое рукопожатие дало почувствовать, что за этой внешностью скрывается твердый и решительный характер. Начались обычные при первой встрече представления: председатель Петропавловской городской думы Щипчинский, морской офицер Ямомото, агент фирмы Демби Кумпан, представитель фирмы «Нихон Моохи» Сакуяма и два японских рыбопромышленника, фамилий их Купцов не запомнил. Стол был сервирован вперемежку русскими и японскими блюдами. Пожарские котлеты рядом с сясими,[4] ветчина с зеленым горошком рядом с рагу из трепангов, водка рядом с саке.[5]

Ямагути говорил то по-японски, то по-русски, в последнем случае с трудом подбирая слова. На помощь пришел лейтенант Ямомото. Почти без акцента он произнес:

— Позвольте, господа, я буду вашим переводчиком? — и сейчас же повторил это по-японски.

Все с радостью согласились.

Разговор шел о камчатских реках, о лове рыбы, прибылях, трудностях завоза соли и продовольствия для рабочих. Японские рыбопромышленники настаивали на установлении регулярных грузовых рейсов из Хакодате в Усть-Камчатск и Большерецк, так как фрахтовать суда от случая к случаю и хлопотно и дорого. Щипчинский ругал «бестолковых и упрямых» большевиков, которые тормозят культуру и мешают освоению богатств Камчатки. Эти богатства по праву принадлежат камчадалам, а не пришлым «узурпаторам». Промышленники одобрительно кивали, консул загадочно улыбался.

Купцов решил выяснить мучивший его вопрос:

— А как население? Оно на чьей стороне? За думу или за ревком?

Население в политическом отношении очень инертно. Охотники и рыболовы против всякой власти и хотят восстановить общинный быт с торговлей без посредников.

— То есть как это без посредников? Как практически?

— Торговля без посредников — не новая идея. Она родила кооперативное движение. Но кооперацией завладели большевики и обратили её в государственную торговлю, объединенную в Центросоюз, который вы представляете.

Купцов возмутился:

— А вы сами-то как считаете? Можно хотя бы в масштабе области организовать торговлю посредством разрозненных, не объединенных в союз кооперативов?

Щипчинский несколько смешался:

— Хуже, чем сейчас, не будет. Ведь пока что здешней кооперации государство ничего не дало. Она доживает свой век, расторговывая запасы муки, завезенной сюда еще при покойном императоре.

Купцов возразил:

— Сейчас наступает перелом: мы привезли немного товаров. Самое необходимое. А «Сишан» привезет ещё, значительно больше…

Желая придать беседе другое направление, вмешался консул:

— Вы, наверное, знаете, господин Купцов, почему население Командорских островов в прошлом году не получило не только товаров, но даже угля для зимнего отопления?

— Насколько мне известно, выгрузке помешала штормовая погода, — спокойно ответил Купцов.

Сакуяма встрепенулся и возразил:

— Наша фирма, не считаясь с погодой, могла бы доставить на острова не только уголь, но и богатый ассортимент товаров. Но господин Ларин не хочет заключить с нами договор.

Ямагути с интересом смотрел на Купцова, а тот медленно и веско сказал:

— Ларин не имеет на это права. Снабжать Командоры должно русское государство.

Вмешался Кумпан:

— Вы сами понимаете, господин Купцов, большевистскому государству это не под силу. Москва далеко, ей не до Камчатки: всё население европейской России голодает. Но если другое государство, например Япония, до которой отсюда рукой подать, будет торговать с нашими кооператорами, смею думать, во всей области будет достаточно товаров. И суверенитет России не будет нарушен. Почему же вы этого не хотите?

Купцов задумался, Щипчинский почти кричал:

— Для этого нужно немедленно порвать с Москвой, объявить нашу думу высшим органом власти, а ревком и сгруппировавшихся вокруг него большевиков изолировать!

Промышленники, услышав перевод, обрадованно закивали, консул с тревогой смотрел на завешенные окна.

— Это не так просто, — задумчиво сказал Купцов, — для этого необходимо какое-то событие, чтобы пробудить активность наделения. Да и это лишь первый шаг. А дальше жестокая, не на жизнь, а на смерть, борьба с большевиками. Здесь уж от населения нужно больше — готовность на кровавые жертвы в этой борьбе. Я, знаете, не большевик, но в такую готовность не верю. Не умеем мы, интеллигенция, организовывать и вести за собой население и сами не хотим в первой шеренге идти. А большевики, несмотря на потери, умеют…

Щипчинский смотрел на Купцова волком. На лице Ямомото застыла несколько удивленная улыбка, и он не торопился с переводом. Кумпан переглянулся с консулом и начал примирительно, наклонив голову набок:

— Видите ли, господин Купцов, здесь, на Камчатке, особые условия. Пролетариата — главной опоры большевиков — нет. Настоящих, непримиримых коммунистов не более полутора-двух десятков. А из Владивостока может быть прислано несколько сот закаленных в боях солдат и офицеров каппелевской армии. Вот вам и решение вопроса.

— Какое решение? Во Владивостоке пока Дальневосточная республика. А если будут каппелевцы, то на какой срок?

— Это уж будущее покажет…

Около полуночи гости разошлись, довольные проведенным вечером. Щипчинский и Кумпан торжествовали, что победили в споре центросоюзника Купцова. Купцов тоже был удовлетворен: он знал теперь, на что рассчитывают «автономисты» и что может произойти на Камчатке. Рассказать об этом Якуму? Ведь он сейчас его непосредственный начальник. Нет, не стоит. Это был бы шаг в большевистский лагерь, и тогда повернуть вспять уже трудно. А чем здесь всё кончится, пока неясно. Лучше молчать, а там будет видно…

На подходе к причалу он обогнал Полговского и рассмеялся.

— Чего это вы, Степан Яковлевич? — удивленно спросил Полговской.

— Анекдот, понимаете, вспомнил. Гражданская война, встречаются два тыловика. «Ну как наши? Побеждают?» — «А кто это наши? Красные или белые?» — «Наши те, которые победят».

— Да, — согласился Полговской, — положение теперь такое.


17

Перед отходом на Командорские острова кают-компания «Адмирала Завойко» принимала гостей. За большим столом, заставленным блюдами, бутылками, приборами и рюмками, сидели хозяева и три японских визитера. Предвкушая крупные барыши от меновой торговли, ресторатор не пожалел дорогих вин и закусок, чем заслужил уважение ж симпатию старшего офицера. Японская кают-компания была представлена paymaster,[6] долговязым командиром башни и совсем ещё юношей — младшим лейтенантом. Руководил приемом старший офицер Нифонтов, хозяев представляли: старший механик Заварин, доктор Стадницкий, ревизор Григорьев и штурман.

Нифонтов изо всех сил старался, чтобы всё было так, как в «хороших» кают-компаниях доброго старого времени. Гостей полагалось настойчиво угощать крепкими напитками, которые, в соответствии с возрастом и чином, должен был поглощать каждый морской офицер, независимо от его национальности. Надо заставлять собравшихся веселиться в замкнутом мужском обществе, где женщины присутствуют лишь в воспоминаниях или в мечтах, в компании, собравшейся не по влечению или интересу, а по назначению японского и русского старших офицеров. При этом не должно быть никаких разговоров о политике, службе и предстоящих плаваниях.

Но поддерживать разговор с гостями было вообще затруднительно: японские офицеры с трудом объяснялись по-английски. У хозяев положение было почти такое же: по-английски говорили только штурман и старший механик. Сам Нифонтов сносно понимал английскую речь, но когда пытался говорить, терялся и не мог составить фразы. Ревизор и доктор совершенно не понимали ни английского, ни тем более японского языка. Но Нифонтов сказал, что лучший переводчик — русская водка. И действительно, после четвертой рюмки завязалась шумная, выразительная беседа на трех языках, обильно приправленная жестами. Собеседники мало слушали друг друга, но очень торопились высказаться.

Когда беседа замирала или начинала принимать нежелательное направление, Нифонтов предлагал спеть песенку и сейчас же начинал её сам фальшивым фальцетом, забавно сложив губы трубочкой. Ему вторили доктор и старший механик, а затем присоединялись и остальные. Сначала пели детские песенки с совсем недетскими добавлениями: «Жил-был у бабушки серенький козлик», «У кошки четыре ноги», «Папа любит маму, мама любит папу» и тому подобные. Потом, перехватив инициативу, японские офицеры гнусаво и в унисон исполнили «Катюсу» — песенку о Катюше Масловой из оперы с непристойно звучащим по-русски названием. Это вызвало восторженный смех хозяев, так же как и «Торстойу» — японское произношение фамилии автора романа.

Пока паймастер растолковывал старшему механику и доктору содержание песенки, Беловеский вспомнил этот мотив и то, как четыре года назад чуть не умер от смеха в японском театре, где шла эта опера. Ему особенно запомнился князь Нехлюдов, долго мурлыкавший, истошно кричавший и кривляющийся у ворот тюрьмы. Фрак, котелок и черная борода, как у сибирского чалдона. Самурайская сабля, которой он все время размахивал, — дань представлению среднего японца о русской родовитой знати. Беловеский принес мандолину, и хозяева отблагодарили гостей сатирической песенкой, сложенной вскоре после русско-японской войны.


Потопили в Порт-Артуре целый флот,
А Япония па сушу к нам ползет, –

начал штурман, аккомпанируя на мандолине.


Отчего же так случилось,
Что эскадра потопилась, –
вторил ему Нифонтов.
Отвечайте, отвечайте поскоре-е-е-ей! –

Содержание:
 0  вы читаете: Верность : Адриан Романовский  1  продолжение 1
 2  продолжение 2  3  Использовалась литература : Верность
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap