Приключения : Исторические приключения : Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 2 : Бенджамин Рошфор

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53

вы читаете книгу

 В армии юноша становится настоящим воином. Во время покорения Корсики он встречает красавицу Летицию. Истинно великую любовь внезапно разрушает злой рок: захваченную в морском сражении Летицию увозят в Англию.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Неожиданное появление Лафайета

1

- Иисус, Мария, Иосиф! Нет, нет, нет, я прошу вас!

- Ради всего святого, прекратите взывать к небу! Вам ничего не угрожает. И, потом, разве мне приходилось хоть раз причинять вам боль?

- Никогда, но ...

- Тогда не кричите больше так, будто я сдираю с вас кожу, и прекратите протестовать.

- Я не протестую!

- А что же это?

- Я противостою, мсье.

- Тогда продолжайте, мадам.

После этого наступила такая тишина, в которой душа замыкается сама в себе в ожидании дивного мига, чтоб раскрыться вновь. Затем тот же женский голос, который до этого столь яро защищал мораль, принялся без лишней щепетильности издавать и крики, и стоны, и вздохи, и охи, и отнюдь не от боли. Внимательный наблюдатель (а всегда найдется кому прислонить ухо к той двери, за которой происходят такие события) мог с самого начала этого своеобразного диалога предположить нечто подобное.

- Задуйте свечу, мой друг.

- Но какого черта всегда задувать свечу?

- Потому, что я католичка, мсье.

Эти разговоры были столь привычны, что некоторые наблюдатели знали их наизусть и произносили реплики вполголоса прежде, чем они исходили из уст главных действующих лиц.

Знали также, что это всегда начиналось одним и тем же образом: мужчина сам обнажал юную особу так, что она не чувствовала вины за совершаемое. И прощаясь с вуалью, рубашкой, трусиками, чулками стыдливо заявляла, что перед ней открывается дорога в преисподнюю.

Именно в этот момент наблюдатели теснились у замочной скважины, по очереди уступая место, причем те, что покрепче - за деньги. Ибо хоть свеча и была погашена, вся сцена прекрасно была видна благодаря огню, пылавшему в камине не заботясь о стыдливости. И таким образом каждый вечер в течение нескольких недель небольшое число знатоков довольствовались страстным, но респектабельным сражением пухленькой девицы, которая набожно жеманничала, прежде чем разрешала себя раздеть, защищая руками груди от набрасывающихся на них губ агрессора, и сжимая округлые бедра, грозившие никогда не раскрыться, даже в тот самый миг, когда они распахивались, словно врата наслаждений. Наконец представление завершалось и зеваки возвращались к себе, либо молча, либо задумчиво комментируя. Что поделаешь, там, где мы сейчас, развлечений крайне мало.

Все это происходило зимой 1778 г. в лагере Вэлли Форж в Америке. В том самом Вэлли Форж, окруженном густыми лесами, где в восьми лье от английской армии, вновь овладевшей Филадельфией, расквартировались войска Вашингтона. И с сожалением мы должны сказать, что главным персонажем в забаве, свидетелями которой мы только что были - (в разгар войны за независимость Америки!) - был ни кто иной, как Фанфан Тюльпан.

Партнерша - Присцилла Мильтон, какое-то время бывшая любовницей самого Лафайета, мастер по части мужских брюк. Скучавшего без развлечений Тюльпана она подцепила на крючок. Они обитали вместе в ледяной избушке, которую Присцилла помпезно называла своим домом. Но если хорошенько присмотреться, это была всего лишь хибара, подобная сотням других, выстроенных прошлым летом, где мерзли шесть тысяч воинов американской армии; отличали её лишь занавески на окнах и медвежья шкура на полу.

Стоял февраль, армия ждала. Чем заняться? Как убить время? "Вы последние борцы за свободу" - провозглашал Вашингтон, их главнокомандующий. Еще он заявлял:"-Не было в истории примера другой армии, взявшейся за такое дело, подвергшейся таким неимоверным лишениям и перенесшей их с такой отвагой и терпением!".

Ему угодно назвать их "героями"? Никто не возражал. Очень хорошо, пусть мы герои. Но до какой степени? Скажем откровенно, ситуация была плачевна.

У половины ружей потеряны штыки, те, что остались, проржавели снаружи или изнутри и не могли прилично стрелять, а те, что не имели повреждений, остались без патронов. Удивительно ранний снег с сочельника мешал регулярному подвозу продовольствия, возы с которым сотнями оставались на обочинах разбитых дорог. Тиф и оспа постоянно набивали большие бараки, которые именовались госпиталем и где больше всего было трупов. Что бы ни провозглашал генерал, он понимал, что в одно прекрасное утро может остаться совсем один, если его люди вернутся по домам - и тогда прощай, американская Революция, прощай независимость; наши вам извинения, господа англичане, мы больше не будем.

Сражения шли с 1775 г. Вначале горстка людей выступила против самой могущественной армии, которую когда либо видел Новый Свет - тридцать пять тысяч англичан генерала Хоува, более восемнадцати тысяч наемных немцев, снабженных неистощимыми запасами военного снаряжения высочайшего качества, многочисленной первокласной артиллерией и поддерживаемых флотом, который блокировал почти все порты. Несмотря на решение Конгресса, принятое в первую годовщину войны, мобизацию организовать было невозможно и американская армия подвергалась невероятным испытаниям.

"Война будет быстрой!" Что за кретин это сказал? История не сохранила его имени, но он, должно быть, чертовски кусал себе локти, все ещё видя британцев, прозванных "омарами" из-за красного цвета их формы, на своей территории. Были взлеты и падения, громкие победы и ошибки, были рукопашные, дерзкие схватки, настоящие сражения, рейды, марши и контрмарши на бесконечном фронте, простиравшемся на сотни и сотни километров. Но в июле предыдущего года генерал Хоув, переправивший морем пятнадцать тысяч человек, вновь поднял знамя Чезапика и начал большое наступление против Вашингтона, армия которого защищала путь на Филадельфию. Четыре сражения, четыре неудачи. И 11 сентября 1777 г. другой англичанин, Корнуэльс, нанес удар по Брендивайн Крик, имея двойное превосходство. И Лафайет, и Тюльпан были ранены в одну и ту же минуту, первый в икру ноги, второй в ягодицу (ранение не приносящее славы, так как намекает, что получивший его находился спиной к противнику во время памятного бегства генерала).

И тут на военном небосводе взошла новая звезда завзятого хвастуна: генерала Барджойна. Пятидесяти лет, известный в Лондоне как зять лорда Дерби, член парламента, громогласный пропагандист весьма простых и, по его словам, неотразимых принципов стратегии.

Вот они: во главе двенадцати тысяч англичан и немцев, двух тысяч канадцев и тысячи индейцев он отправился от озера Чемплейн и спустился к Гудзону, соединившись в Олбени с другой армией, пришедшей из Нью-Йорка, и окончательно отрезав все наземные коммуникации между Вирджинией и Новой Англией - двумя логовами мятежников, как он говорил, не ведая что история изменит его определение. Идея понравилась, и вот наш герой (отметим, что он отважно вел себя во время Семилетней войны и похвалялся совершенством знания французского, прожив годы в Шантелу), высаживается на ирокезский берег, кладет свою шпагу на весы победы Альбиона, подписывает подлые приказы и напыщенные прокламации. Джон Барджойн, эсквайр, генерал-лейтенант сил Ее Величества в Америке, полковник легкого Рейнского полка драгун, правитель форта Виллиам в Северной Англии, член парламента Великобритании. Дальнейшее опустим.

Этому храбрецу дали в распоряжение лишь половину того, на что он мог расчитывать: три тысячи семьсот англичан, три тысячи наемников, двести пятьдесят канадцев и коллаборационистов, четыреста индейцев. К последним он обратился с торжественной речью, которую заключил театральным жестом, что не удивительно, если знать, что он писал пьесы для знаменитого в то время актера Гаррика, сказав: "-Господа индейцы, вы - знаменосцы цивилизации".

Может быть, он даже знал географию. Долго ли он жил во Франции? Ибо, как только проявлялись успехи его стратегии, сэр Джон переставал замечать дистанцию и местность. Его превосходство усилилось взятием форта Тикондерога, он бросил своих "омаров" в пятидесятикилометровую одиссею, которая заняла у них двадцать четыре дня мучений по бездорожью и густым лесам, он хотел дать понять неуловимым американцам, что такое политика выжженной земли, а в результате было прервано снабжение, разорваны коммуникации, стоптано бесчисленное количество подошв за сто дней марша, а сам он оказался вдруг окруженным в три раза превосходящими силами в Саратоге, где и капитулировал 17 октября 1777 г.

- Превратности войны сделали меня вашим узником - сказал он своему пленителю, генералу Гейтсу, не брившемуся уже три дня. На что Гейтс, перебросив комок жевательного табака из-за левой щеки за правую, галантно ответил:

- Я всегда готов засвидетельствовать, что это не было ошибкой Вашей милости.

Гейтс не ведал, что во время этой грандиозной экспедиции Джон Барджойн провел половину ночей с бутылкой и ... как бы сказать? Короче ... с женой одного из своих офицеров, которая, также как и он, любила шампанское. Нет, утверждать это категорически мы не беремся. Она, супруга одного из немецких офицеров, как и многие другие, сопровождала своего мужа в этой военной экспедиции. Возможно генерал и пренебрег её очарованием ... Кто знает?

Как светский человек, генерал Гейтс наконец побрился и выбрал подходящие условия для сдачи: англичане имели право на воинские почести с условием возвращения at home, England, [1] и обязательством никогда не привозить свой чай в страну бизонов, индейцев и кленового сиропа. Барджойн чтил данное слово, но был в этом одинок, Сент-Джеймский кабинет не нес ответственности за генерала, пьющего шампанское вместо порто. Сняв штаны с англичан, Саратога имела важные последствия.

Первым было то, что знаменитый Бенджамин Франклин, изобретатель громоотвода, любезный старик с длинными волосами, уже давно страдающий коклюшем в Париже, где пропагандировал американскую Революцию, неистово принялся добиваться финансовой поддержки и военной помощи. И Франклин был приглашен в Министерство иностранных дел в Версаль, где министр Вержен официально информировал его о решении Людовика XVI вмешаться на стороне повстанцев. Вержен долго колебался, несмотря на сильное общественное мнение, но победа под Саратогой показала американскую военную мощь. И можно было верить, что они будут победителями. Прийти на помощь победителям было выгодно и 6 февраля 1778 г. стороны подписалили союзный договор. Новость дошла до Вэлли Форж месяц спустя, когда первый посол Франции, Конрад Жирар, был уже на пути в Америку. И событие это было орошено огромным количеством чудесного древесного спирта - ибо виски и пиво давно уже испарились. "Взорвавшийся дом", как его окрестили импровизированные дистилляторы, заставлял падать как мух многочисленных героев этой армии босяков, привыкших гнать питье из маиса. В Филадельфии, откуда англичане эвакуировались, Конгресс 4 мая единогласно ратифицировал договор, а 6 мая, после военного парада, большой прием, данный главнокомандующим и леди Вашингтон, позволил наблюдать множество военных и гражданских, спотыкавшихся на лестницах или валившихся в бегонии, благо еще, что употреблялся не древесный спирт, а подавалось шампанское и портвейн из запасов генерала Барджойна.

Вот такие слухи ползли по лагерю Вэлли Форж, но все могло быть и клеветой. Что достоверно, так что в то же самое время Вольтер принимал у себя Бенджамина Франклина и подавалось им старое бургундское. А чуть позже на приеме во французской академии, он обнял дважды и благословил "от имени Бога и Свободы внука Нового Сократа", и все присутствовавшие разразились рыданиями, скрепляя таким образом слезами любви связь короля с республикой, которая закалилась в мятеже против другого короля, - всего лишь англичанина!

- "Священное право встать на помощь народному суверенитету!" Вот забавно, - глубокомысленно заметил Лафайет Фанфану Тюльпану, когда счастливая весть о союзе достигла их ушей.

- Ах, господин генерал-майор, в том-то вся прелесть - в свою очередь иронично заметил Тюльпан. - А не на это ли вы столько лет трудились во Франции? И когда год назад вы сели на корабль, направлявшийся в Америку, не для того ли, чтобы принести им ваши шпагу и талант, быть примером и иметь последователей?

- Боже! Но не до такой степени! - ещё более задумчиво промолвил Лафайет.

Второе последствие Саратоги, менее примечательное для всеобщей истории, но оказавшее влияние на судьбу Тюльпана: приезд в ноябре 1777 г. в лагерь Вэлли Форж Присциллы Мильтон. Без нее, вполне возможно, жизнь обошлась бы с Тюльпаном иным образом, может быть, он стал бы сенатором Коннектикута, хлопковым плантатором в Вирджинии; праправнуки детей, которые не преминули бы появиться в Америке, жили бы в наши дни в Далласе, взирая на свои буровые вышки. Наш герой-весельчак затерялся бы на просторах США или стал куда серьезнее. Но появилась Присцилла...

Брючная мастерица Генри Барджойна, она, потеряв работу после жестокого поражения последнего, предложила свои услуги генералу Вашингтону. Но Вашингтон в них не нуждался и направил Присциллу к Лафайету, любителю заняться своим гардеробом, сохранившим французскую привычку даже стоя по колено в дерьме быть всегда в чистой рубашке и свежих брюках. Незаменимая в искустве глажения, чистки, штопки и крахмаления, Присцилла Мильтон подошла ему. Генерал-майор (а так именовали американцы нашего маркиза) вызвал сержанта и велел "наилучшим образом разместить мисс Мильтон".

Сержантом был никто иной, как Тюльпан. Он отыскал для неё грязный барак, где по прошествии всего лишь нескольких дней мы его видели занимающимся любовью; и он добился этого несмотря на угрозы скорее убить себя, чем отдаться, ибо она мол, в свои двадцать пять лет - непорочная девица. Ясно, что она себя вовсе не убила, а Тюльпан, если когда и каялся, то не кусал себе локти всякий день, когда отдавался чувствам, ибо она была не любовницей, отдававшей себя, а королевой кровопийцев, любовных кровопийцев, что ещё хуже, да вдобавок ещё и не выносимо болтлива. Он убедил себя никогда не слушать больше чем половину того потока слов, которым она ему так досаждала. Эту полуглухоту, облегчало впрочем то, что Присцилла, ко всем её клубкам, иголкам, утюгам и крахмалу, была ещё наделена от рождения ужасным вирджинским акцентом. Достаточно наслушавшись, чтобы представить, какое трагическое будущее ему уготовано, однажды, в январе, он открылся Лафайету во время инспектирования в заснеженном лагере, казавшемся в такой холодный день просто вымершим.

- Она хочет за меня замуж, мсье. Вот что приходится мне беспрестанно слышать.

- Тотчас?

- Нет, слава Богу, нет. Впрочем, она католичка и хочет быть обвенчаной только католическим священником, которого в нашем лагере к счастью нет. Не тотчас же, но сразу после войны.

- Это дает вам время.

- Может быть. Но сколько? Всякая война когда-то заканчивается, вот что меня удручает, мсье.

- Она очаровательна.

- Да.

- Малышка, но, говорят, прекрасно сложена, нет?.

- Да, мсье. (Затем рассеяно:) Очень красивая задница, мсье.

- Ах, - вздохнул Лафайет помолчав. - Вот чего не хватает здесь: прекрасных задов. (Мечтательно) - У меня была кузина с прекрасной задницей. Что с ней стало, я себя спрашиваю?

Здесь можно удивиться фамильярности между генерал-майором к тому же и маркизом, и простым сержантом - простолюдином. Но мы в Америке, а не во Франции, а республиканский строй объединял людей чувством равенства. И не забудем, что этим генерал майору и сержанту всего по двадцать лет; а это сближает. И, наконец, с момента высадки 13 июня предыдущего года с брига "Ля Виктори", привезшего их из Испании, в Каролине, в маленьком порту Саут Айнлет, они не разлучались, можно даже сказать не раз делили постель, вплоть до разгрома под Брендивайном, о котором мы говорили - до памятного 11 сентября прошлого года, когда, противостоя объединенным войскам Хоува и Корнуэльса, шеститысячная армия Вашингтона быстро вышла из боя, Сей бесславный разгром мог оказаться губительным для его престижа за границей, и особенно во Франции, откуда повтсанцы безрезультатно ожидали поддержки-если бы не Саратога, месяц спустя, восстановившая ситуацию.

Возле брода у Брендивайн, именовавшегося Чадс форт, разместили батареи, - пустая трата времени, не причинившая вреда англичанам, укрепившимся на другом берегу, в густом лесу. Корпус генерала Салливана, при котором Лафайет и Тюльпан служили волонтерами, не успел перестроиться, как внезапно, после быстрой артподготовки и обстрела из мушкетов, войска Корнуэльса взяли их в кольцо. Дерзкая контратака Вашингтона со свежими силами - между тем, как Лафайет, Тюльпан и несколько офицеров попытались собрать рассеяные войска Салливана - провалилась, был отдан приказ об отступлении - "пункт сбора у брода Честер, в двенадцати милях, джентльмены!". Единственный выход избежать пленения солдат, пушек и фургонов с припасами! Именно тогда Лафайет получил ранение в икру ноги и выпал из седла.

- Прекратите ругаться, маркиз, - сказал черный от копоти и крови товарищ по несчастью, тотчас поднявший и усаживавший его в седло. Им оказался Тюльпан.

Скача с Фанфаном на крупе коня среди других кавалеристов, выказавших удивительную прыть, к месту сбора, Лафайет задыхаясь сказал:

- Спасибо за заботу о моем языке, мсье Тюльпан Но это вы в данный момент не перестаете сыпать проклятиями!

- Все из-за пули в ягодице, маркиз.

Они оказались в одной повозке, везшей их вместе с другими калеками в Филадельфию. В ней им предстояло преодолеть немало мучительных миль, а в городе тем временем пришла пора укладывать вещи: "омары" накопили силы и продвинулись вперед. Пока население бежало к югу или в горы, корабль увозил раненых в Бристоль, и в результате 20 сентября генерал-майор с перевязанной икрой и сержант с повязкой пониже спины оказались в "Вифлееме", госпитале "моравского братства"[2] хоть не в одной кровати, но в одной палате. Братство заботилось прекрасно, пища была сносная. Лафайет научил Тюльпана шахматам, а тот по три часа ежедневно давал ему уроки английского. И месяц спустя все так же вместе они вернулись в армию, штаб которой находился в Форест Тауншипе, Пенсильвания. Лафайет пока что мог носить только один сапог, а Тюльпан мог сидеть только на краешке стула.

Теперь нам нет необходимости обьяснять фамильярность их разговора в то холодное январское утро в Вэлли Фордж по поводу Присциллы Мильтон. Погрузившись в молчание (возможно из-за задницы Присциллы), Лафайет остановился и сказал, вновь ухватив нить разговора:

- В любви, как и в бегстве, нет места извинениям. Не помню, кто это написал, но, дорогой мой, как вы вывернетесь из этой ситуации? Мы здесь застряли до весны. И в настоящее время нет никакой миссии, которую я мог бы вам поручить, чтобы вы немного развеялись. Но я подумаю...

- Заранее благодарю вас.

И они зашагали дальше.

- А порвать? - промолвил, вдруг, Лафайет. - Не могли бы вы порвать с нею?

- Я решился бы на это, только имея под седлом резвого коня.. Впрочем, мсье, она мне ничуть не противна и всегда оказывает радушный прием. Если бы не навязчивая идея о браке, она была бы прекрасной подругой. Но вот супругой я её не вижу. Для супруги ...

- Истинная правда, - сказал Лафайет. - Во время нашего пребывания у "моравских братьев" вы честно признали, что сели вместе со мной на "Ля Виктори" не для того, чтобы устремиться на помощь американской демократии ...

- Которой я вполне симпатизирую, поверьте, вполне...

- Не сомневаюсь. Но Америка для вас - это прежде всего некая юная особа ...

- Летиция Ормели. Теперь уже Летиция Диккенс.

- Да. Грандиозный план, - сказал Лафайет, немного помолчав, грандиозный план, - найти в стране человека, который быть может отсюда в сотнях километров, и в том числе в оплоте английской армии.

- Вне всякого сомнения. Бывают дни, когда и я не верю. Но как и вы, мсье генерал-майор, я не могу жить без грандиозных замыслов ..., не изменяющих мир, но сделающих счастливее людей.

2

После их разговора прошел месяц, но никакой миссии, удалившей бы Тюльпана, не предвиделось. Было все также холодно. Война, казалось, остановилась навсегда. К тому же Лафайет покинул лагерь почти на следующий день после их встречи, занятый делами, о которых мы ещё узнаем, пытаясь изменить мир. Тюльпан был вне себя от того, что не участвовал в канадской экспедиции, но ему дали понять необходимость его присутствия здесь из-за вирджинцев.

Не сражаясь, иногда не имея возможности даже выпить вина, слушая грациозную и воинственную Присциллу (которая между делом украсила их барак кокетливыми занавесками, как те, намекала она, что будут в их доме) описывающую ему свадебное одеяние, напудренный парик, надетый по этому случаю (как в Париже, милый!), составляющую списки церквей в Филадельфии, Нью-Йорке, в Саванне, переписывающую имена кюре, которых она знала и детально расписывающую меню свадебного обеда. Тюльпана бросало в жар и он выпивал до литра древесного спирта, если не было занятий с вирджинцами. Но, по-счастью, вирджинцы были! Дивизия Лафайета была передан маркизу Конгрессом по просьбе Вашингтона, по случаю личного блистательного вклада в победу 17 ноября прошлого года при Глучестере и Филадельфии. Будучи помощником генерала Грина в Нью-Джерсийской экспедиции, Лафайет, отправившись в разведку с тремястами пятьюдесятью воинами, разгромил пост из четырехсот наемников, имевших две пушки, и заставил отступить Корнуэльса, пришедшего на помощь со своими гренадерами. После чего ему дали звание генерал-майора, а Тюльпану, который тоже участвовал в операции, сержанта. Штаб оставил за маркизом право выбора войск, которыми он хотел бы командовать.

- Вирджинцы!

На миг показалось, что Вашингтон лишился голоса.

- Вы сказали - вирджинцы?

- Так точно.

В маленькой комнатушке, загроможденной картами, где они находились, на мгновенье воцарилась тишина, адъютант Вашингтона перекинулся быстрым взглядом со своим шефом, как будто этот молокосос-француз только что сказал глупость. Видимо так оно и было, ибо Вашингтон захотел все прояснить, как всегда своим степенным, внушающим почтение тоном:

- Мсье генерал-майор, я вас предупреждаю, что эта дивизия, насчитывавшая три тысячи человек в начале войны, теперь не насчитывает и пятнадцати сотен ..., в основном, из-за дезертирства, дезертирства, вы слышите? А не из-за героизма! - Нахмурив брови он продолжал - Эта дивизия не делает чести нашей армии. Вы не можете не знать, что она сформирована специально для волонтеров из Вирджинии, ибо другие дивизии брать их не желали.

- Я действительно знаю это. Как и то, что их бывшие командиры говорят, что они понимают язык либо кулака, либо сапога. И я знаю также, что большая часть неграмотна, а добрая половина предпочла вербовку, чтобы избежать тюрьмы...

- ... и быть сытыми не работая.

- Вне всякого сомнения, но с риском быть убитыми на войне!

- Ах! Такая малость. Они прекрасно научились избегать этого, и вы не очень-то измените их примитивные мозги. В конце концов, если Вы так хотите, пусть будут вирджинцы, но они доставят Вам немало хлопот.

Тюльпан ожидал своего шефа, шагая взад-вперед.

- Итак, мсье генерал-майор? Что сказал главнокомандующий?

- Я командую вирджинцами. Что он сказал? Что они доставят мне много хлопот. Видите, я последовал вашему совету... Но теперь спрашиваю себя, правильно ли я сделал, - озабоченнло ответил тот.

- Мсье, - сказал Тюльпан, - совет, который я позволил себе дать вам, был основан на том, что эти люди - бродяги, скорее сорви-головы, чем истинные бандиты, натуры порывистого, дикого, но не преступного нрава. Я хорошо их изучил - они будут бравыми солдатами!

- Если мы их обуздаем, в чем я сомневаюсь. - И повод сомневаться у него был.

Спустя несколько недель после встречи с Вашингтоном, вирджинцы были обузданы, хотя бы частично, из-за питания: единственные из всей армии они ели досыта и тайно получали солидные порции виски. Они занимали восточный сектор Вэлли Форж и не уживались мирно с другими войсками. Набитое брюхо вызывало чувство превосходства и могло изменить корпоративный дух. Они начали уважать своего шефа, сумевшего столь существенно изменить их жизнь, а сержант Тюльпан добился их любви тем, что этой скандальной привилегией в еде они обязаны были ему. Тюльпан, не только с письменным поручительством Лафайета, но и его деньгами окунулся в черный рынок, сойдясь с племенем ирокезов, стоявших в нескольких милях от лагеря. Раз в неделю, ночью, часть племени приносила в условленное место в лесу свежее мясо бизонов, копчености и бутылки лучшего скотча, которые награбили в фургонах армии Барджойна. Деньги Лафайета позволяли им покупать ружья и пули, используемые для истребления другого иракезского племени, с которым они соперничали уже семьдесят пять лет.

С третьей недели подобного распорядка почувствовались перемены: больше ни один вирджинец не дезертировал. Постепенно они привыкли к дисциплине и с удивлением, но без недовольства позволили командовать собой. Отныне можно было лицезреть потрясающее представление, когда эти обросшие дикари, одетые в козьи шкуры, занимались строевой подготовкой. Оттачивал их мастерство немец фон Штаубен.

Если в предрассветной тьме слышался голос фон Штаубена, чеканящего свои ein-zwei-ein-zwei,[3] значит все шло хорошо. Солдафоны становились солдатами. Помощник фон Штаубена Тюльпан присутствовал на всех занятиях, вот почему мы сказали, что, к счастью для него, были вирджинцы, что не давало возможности злоупотреблять древесным спиртом.

Тюльпан не сомневался в результате - его шеф, наконец-то получит настоящих солдат.

Тем не менее, иногда случались проишествия, спровоцированные сорвиголовами, которых не устраивал сушеное мясо или которых распалял скотч, и наиболее серьезное произошло в то февральское утро, с которого мы начали эту хронику. Тюльпан, занимался любовью с Присциллой Милтон на козьей шкуре, прямо на полу, при тусклом свете огня.

- Боже, перестань болтать. Ты заставляешь меня думать о чем угодно, только не о твоей заднице!

Действительно, она принялась описывать деревянную церковь, стоявшую в её деревне в Вирджинии, и бесконечно затянула рассказ о своей кузине Андоре, которую она хотела бы взять свидетелем.

- Ах - воскликнула она шокированно. - Мой зад, скажите на милость! Значит ты думаешь только о моих ягодицах, мерзкий грешник!

- Моя дорогая, в данный момент они предмет моих забот.

- А моя душа?

- Не сейчас. Об этом чуть позже.

- Мсье Тюльпан, вы всего лишь французская свинья и я не выйду за вас замуж.

- О! Правда, моя дорогая? Напомните мне об этом!

- Я не выйду за вас замуж, если вы не научитесь вести себя по джентельменски.

- Идет! - сказал он, высвобождаясь от нее. Но вызов не был принят и, как следует насмеявшись, Присцилла жеманно сказала:

- Нет, все же нужно, чтобы я вышла за вас замуж, мой друг.

- Все же? - спросил он, вновь отодвинувшись.

- Ведь я же забеременею, не так ли?

Забеременеет! Да ещё с детьми, которых он уже рассеял по свету! Тот от Анжелы, в Лондоне; этот от Деборы Ташингем в Бовике в Англии; там от Франшеты де ля Турнере (где же? Ах да, в Ницце); этот от Авроры Баттендье в Бордо. Нет, решительно надо избежать сетей Присциллы прежде, чем появится американец.

В этот момент его мысли были прерваны фон Штаубеном, вызвавшим его, меж тем как Присцилла упрямо твердила:

- Андора Трентон, моя кузина тридцати двух лет, она дочь дяди Рапета и тети Каролины, сестры моей матери. и я хочу видеть её и Монти Бредфорда свидетелями на нашей свадьбе. С Монти Бредфордом я учила катехизис, он сын Корнелия Бредфорда и хозяин лесопильного завода. Бредфорды живут в Америке уже пять поколений...

Страстная речь, из которой Тюльпан не слышал ни слова, ибо поспешно вышел. Но Присцилла не нуждалась в слушателе. Ее любовник был уже рядом с фон Штаубеном, а она все ещё вела свой монолог с ангельской улыбкой на устах.

Признаком плохо проведенных занятий был леденящий душу вид фон Штаубена, разражавшегося ругательствами. Это повторялось всякий раз, если правильно не выполняли маневр или он замечал вялость или несобранность; тут уж все становились по стойке "смирно". Переходя от одного к другому, инструктор божился и чертыхался то на немецком, то на французском, то смешивая оба языка. Он кричал Donnerwetter, Schweinesshund, [4] потом поминал черта, обзывал солдат бандой недорезанных свиней, затем, перебрав весь зверинец, успокаивался и, повернувшись к Тюльпану, давал знак продолжить как обычно. Тюльпан зычным голосом переводил Rascals, Fuck you! Old shicts! [5] и прочие "любезности".

Провинившаяся сотня безропотно сносила этот ритуал. Но обычно, когда гроза проносилась, все расслаблялись, не исключая и фон Штаубена, и в дальнейшем занятия проходили уже спокойнее. В этот же раз что-то не сработало: после "любезностей" Фанфана-Тюльпана тридцать сорвиголов с мрачным видом, явно что-то задумав, остались по стойке "смирно", хотя фон Штаубен пробормотал - "вольно!".

- Что произошло? - спросил Тюльпан у фон Штаубена. - Вы скомандовали "вольно", а они не выполнили приказ. Почему?

- Ах! - сказал фон Штаубен, - нравы америкнцев нельзя сравнить с прусскими, австралийскими, французскими. Солдатам этих наций вы говорите сделай то-то или то-то и они выполняют. Но этим, - и он указал на группу солдат, - необходимо пояснить - вот причина по которой вы должны сделать то-то. И только тогда они исполняют.

- Это не должно вас удивлять. Это привычка. Давать им разъяснения надлежащим образом требует их демократия. Это для них естественно.

- Я хочу научить их ползать по пластунски, - пояснил фон Штаубен, - на животе. Передвигаясь с ружьем у подбородка за счет движения локтей, толкаясь кончиками пальцев. Великолепная техника, позволяющая с наименьшим риском приближаться к врагу, не будучи мишенью, в отличии от героев-англичан - безумцев, бегущих перед батареями, в которых можно стрелять не целясь.

Он замолчал на миг, прежде чем продолжил:

- Естественно, что я объяснил им все преимущества этого передвижения... впрочем бросающиеся в глаза.

- И тогда?

Вместо ответа фон Штаубен показал взглядом Тюльпану на рыжего здоровяка: низкий лоб, ещё уменьшенный густыми бровями, сросшимися над курносым носом, тяжелый подбородок и глазки-кнопки составляли "премиленькую" физиономию. Eго лохмотья, изношенные больше всех, были и грязнее всех. Горацио Блейк, так его звали. Из всех вирджинских пройдох этот - наихудший. Он бахвалился тем, что записался ради возможности насиловать женщин - предпочтительнее англичанок, но не исключительно. Его специальность: драка, с ударами исподтишка, исключительно с честными и порядочными солдатами, состоявшими в дивизии Лафайета. Его облик, сила Геркулеса, большая бритва, размахивать которой он не опасался не только во время бритья, превращали его в самого сомнительного типа из всех. Штаубену не было нужды что-то объяснять. Тюльпан тотчас понял, причина недовольства - Горацио Блейк. Иначе остальные не стояли бы, замерев от страха.

- Господа, - спокойно сказал Тюльпан, подчеркнуто отвернувшись от Блейка, стоявшего с независимым видом, - господа, благодаря таланту мсье фон Штаубена, мы все достигли больших успехов. Когда весной вновь продолжиться война, мы будем к ней более готовы как в боевом плане, так и в плане личной безопасности. Тренировки в ползании по пластунски, которых от вас требуют, смогут оградить от огня противника. Я плохо понимаю причину вашего отказа. Считаю необходимым сказать, что, вернувшись в лагерь, генерал майор согласится со мной и не применит сурового наказания.

Он замолчал на мгновение, с беспокойством наблюдая за приближением тех, кто не участвовал в упражнениях и бесцельно слонялся по лагерю. Их количество увеличивалось с каждой минутой. При упоминании о наказании глухой ропот недовольства прошел по рядам стоящих по стойке "смирно" и все взоры, инстинктивно обратились к Горацио Блейку. Число зрителей все возрастало и Тюльпан сказал сам себе, что если не контролировать ситуацию, то общий эффект будет отрицательным и все созданное за последние недели рухнет в небытие из-за упрямства.

- Господа, - начал он, все ещё хитря, - если вы живете лучше, значительно лучше остальной армии, так это благодаря генерал-майору Лафайету. Генерал-майор вправе ожидать от вас примирения по столь смехотворному инциденту. Хорошо. Если вам плохо понятен смысл этого упражнения, мсье фон Штаубен разъяснит его ещё раз. Но вначале разойдитесь.

Строй солдат заволновался. Вновь взгляды устремились к Горацио Блейку, теперь уже вышедшему из строя. Но они не разошлись. Еще больше появилось зевак. Теперь уже это была настоящая толпа, где боролись за место в первых рядах и откуда, когда стало очевидно, что строй не повинуется, пошел полуудивленный, полусаркастический ропот. В этот момент и крикнул какой-то шутник: "-Говорите громче, сержант, вы же видите, что они глуховаты..." Все общим смехом отозвались на остроту, а другой прогорланил, усиливая веселье:

- А не пропеть ли им колыбельную, сержант?

- Это Блейк запретил им расходится, - сказал фон Штаубен, - я спрашиваю себя почему? - Он побледнел, еще больше и не переставал похлопывать своим коротким стеком по грязным сапогам.

- Блейк хочет таким образом утвердить себя, - сказал Тюльпан, подходя к типу преступного вида. - Он будто бы испугался, как водится, а эти господа достаточно понятливы, чтобы ошибиться.

Говорил он достаточно громко, резким тоном, и подойдя вплотную к Блейку, бывшему выше его на полторы головы, бросил в наступившей драматической тишине, разрываемой карканьем ворон над заснеженными деревьями:

- Вы вольны это сделать Блейк! Вы вольны уподобиться шуту, мне безразлично! Но не в служебное время. И не в строю. Вы не имеете права никому приказывать, никому, вы меня слышите! Вы это сделали! Отлично! Восемь суток карцера. - И, повернувшись тотчас к фон Штаубену: - Что он им сказал, заставив прекратить занятия?

- Что ребята из Вирджинии не должны зарываться носом в дерьмо на забаву тупого француза, - бросил тяжелый вульгарный голос, голос не фон Штаубена, а Горация Блейка. В невообразимом насмешливом шуме, сопровождавшем это заявление, прорезался визгливый голос инспектора.

- Я не француз, а немец.

И тотчас же Горацио Блек громогласно смеясь воскликнул:

- Я говорю не о тебе, моя цыпочка, и а о мусье Лафийете[6].

Слово вызвало новый взрыв веселья, но этим словом была "моя цыпочка", адресованная фон Штаубену, а не насмешливая деформация фамилии Лафайета, тем более, что вирджинцы не знали французского, как и сам Блейк, следовательно, его оскорбление было неумышленным. Но Тюльпан уже не мог спокойно считать его непреднамеренным и не затрагивающим чести шефа. Как бы то ни было, генерал-майору только что нанесли оскорбление на виду у трети армии, что больше всего задевало Тюльпана, а если все дело свести к мятежу, то поведение Тюльпана объяснимо и законно: он ударил здоровяка кулаком в глотку.

Ярость вдохновляла. Шовинизм и паническое чувство, что не сведи он счеты с Горацио Блейком публично, будет покончено с авторитетом и его, и фон Штаубена, и Лафайета, а превыше всего престижем Франции, овладело Тюльпаном. Долго говорили в хижинах Вирджинии об этой битве под свинцовым небом Вэлли Форж февральским днем 1778 года, с тысячью зрителей тотчас же заключивших пари на этих Давида и Голиафа. Кто-то просил тишины, чтобы лучше слышать звук ударов. Во имя исторической правды нужно сказать, что для спорящих Тюльпан не был фаворитом. Его метр семьдесят один и шестьдесят шесть килограммов не выдерживали конкуренции с Горацио Блейком, имевшим метр девяносто пять и сто кило без жира. Голова Блейка оказалась тверже дуба и после первого прямого удара Тюльпан подумал: "Черт! Я разобью себе пальцы." Второй тур оказался ещё более болезненным, ибо он сам получил удар, по счастливой случайности не в голову, ибо оказался бы в нокауте, а под ложечку, поваливший его на землю. Лишь мысль о Франции не дала ему умереть. Слава Богу, он думал о Франции! Это поддержало его в море небытия, где он пробыл секунды три, помогло перевести дыхание, выблевать и устремило в нападение, словно с катапульты. Гром аплодисментов приветствовал его удар, подобный пушечному, - а ядром служила голова - нанесенный в монументальные челюсти Блека, заставивший того неосторожно согнуться, как бы в попытке раздавить комара, а вместо этого полететь вверх тормашками.

Армейский корреспондент одной из газет в Саванне писал:

- "Мы присутствовали при том, что наши "дорогие друзья" англичане называют сражением не на жизнь, а на смерть, когда "благородное искусство" перестает быть благородным и превращается в бойню. Мы не ведаем, практикуется ли оно с такой же легкостью на европейском континенте, но в Вэлли Форж пред нами предстала забавная смесь английского и французского (с ударами ногой) бокса. Удовлетворенный вой многочисленных зрителей не позволял слышать ни проклятий сражающихся, ни криков боли, издаваемых одновременно, судя по безжалостности наносимых ударов."

- Сын шлюхи!, - рычал Горацио Блек, всей своей толстокожею массой нанося удар в поясницу прежде, чем Тюльпан успел в прыжке, устремившись подобно болиду, ударить ему сапогом в зубы. Уклон Тюльпана был великолепен. Он был грациозен, подобно тореадору, позволившему броситься на себя быку и, в одну секунду уйдя с его пути, завершить путь быка, то-есть Горацио Блейка, головой в дверь барака, которая треснула и рухнула внутрь вместе с ним, колоссом, влетевшим на брюхе. В леденящем воздухе послышались радостные восклицания.

- Убей его!

- Давай, Коко!

- Не промахнись!

- Поднажми!

Но Блейк с окровавленной головой уже вернулся на ринг, и в какой-то миг все сочли, что наступила развязка после удара сходу, нанесенного Тюльпаном и остановившего противника. А теперь Блейк схватил Тюльпана, и зажав его руки вдоль тела, сдавил в смертельных объятьях. Ярость и унижение добавились к его естественной злобе, намерением Блейка было задушить Тюльпана. И действительно, находясь в невыгодной позиции, Тюльпан спрашивал себя, погибнет ли он от удушья или его сотрут в порошок. Такая перспектива была невыносима, и, не желая этого, он ударил в то самое место, на которое Горацио Блейк возлагал большие надежды, сказав при этом:

- Сожалею, папаша, но у меня нет выбора.

- Сын шлюхи! - повторял Блейк, не обладавший богатым словарным запасом, падая и извиваясь на грязной земле, держась за свою драгоценность руками. - Сын шлюхи! Какой-то...!

- Сын шлюхи! - продолжил Тюльпан, - Ты это уже говорил!

Тут вмешался фон Штаубен. Но его предложение закончить схватку вызвало бурные протесты, а какой-то знаток заявил, что ни один не имеет перевеса и необходимо все продолжить. Тюльпан вытащил часы из жилетного кармана и с удовлетворением констатируя, что они не разбились о каменную грудную клетку Горацио Блейка, учтиво спросил:

- Трех минут вам хватит, мсье Блейк? - Едва он произнес эти слова, как, расталкивая толпу локтями, ворвалась Присцилла Милтон, выкрикивая имя Фанфана, в её произношении "Фен - Фен", как и в произношении всех здешних.

- Фен-Фен, что произошло! Я услышала эти крики и спросила себя, что случилось? Ты дрался? Твои губы в крови и... ах, ты порвал рубашку!

- Что делать, нужно проучить это дерьмо - ответил Тюльпан, удрученный вмешательством, способным сделать из него посмешище в глазах этих тупиц, когда он уже получил власть над ними. Он хотел немедленно вернуть её в дом, когда фон Штаубен прокричал: "-Осторожно, Тюльпан!", и крик подхватил кле-кто из солдат. У него не хватило времени развернуться, ибо Блейк, подлый негодяй, схватил приклад ружья, валявшийся в хламе на земле, и ударил его по темени.

- "Это правда, что искры сыпются из глаз" - подумал Тюльпан, теряя сознание, Он слышал Присциллу, что-то кричащую, словно в ином мире. Потом, падая навзничь с закрытыми глазами, слышал громкие аплодисменты, приветствовавшие победителя и думал, что теперь он "загремел под фанфары" и не остается ничего иного, как под улюлюканье собрать багаж и заняться выращиванием капусты.

Открыв глаза, он увидел вначале лишь фон Штаубена, который с беспокойством спрашивал, не умер ли он. Затем Горацио Блейка рядом. Солдаты все ещё аплодировали, крича и смеясь. Двое из них с триумфом несли на своих плечах Присциллу Мильтон, тогда как другие танцевали фарандолу вокруг них. Присцилла высоко держала утюг, которым она гладила рубашки, и которым она двинула в зубы Горацио Блека, закончив таким образом сражение.

Мы не знаем, что представлял из себя Блейк в смысле совести но, теперь став посмешищем весго лагеря, и не полагаясь на себя, он предпочел потихоньку улизнуть. Как бы то ни было, он не мог больше скусывать картуши и продолжать воевать, не имея зубов.

Предательский удар не особенно дискредитировал Фанфана. Толпа считала, что если бы не был нанесен коварный удар, Тюльпан был бы победителем даже без помощи своей маленькой подруги. Поняв, что он превзошел, несмотря на разницу в росте и весе, громилу Блейка, осознав, что он - "шеф", как писал корреспондент газеты из Саванны: "-Толпа проводила его в жилище, высказывая свою симпатию и почтение".

На этом инцидент был исчерпан и, когда Лафайет вернулся в Вэлли Форж несколько дней спустя, он с радостью отметил, что вирджинцы маршируют, громоподобно печатая шаг. Заглаживая несправедливость своих суждений по отношению к Тюльпану, он присвоил ему звание лейтенанта. А три дня спустя Тюльпан принес от ирокезов, живо исполнивших его просьбу, серебрянную миниатюру в форме утюга для Присциллы.

3

Мы уже говорили, что генерал Лафайет, покинув Вэлли Форж несколько недель назад, отправился в достаточно таинственную экспедицию, о которой Тюльпан знал только, что она будет проходить то ли у канадской границы, то ли в самой Канаде, во всяком случае, в нескольких сотнях лье от Вэлли Фордж. Он конечно заметил, что она прошла неудачно, в чем Тюльпан не сомневался, судя по поведению шефа по возвращении. Видя его угрюмое лицо и слыша вздохи, когда тот считал, что его никто не видит и не слышит, Тюльпан сгорал от желания узнать побольше. Он прекрасно видел, что Лафайет охотно доверился бы ему, если бы не аристократическое происхождение, повесившее пудовую гирю на язык. Скорее он его отрежет, чем сделает первый шаг. Тюльпан всегда желал (конечно втайне от генерал-майора), чтобы тот не вел себя так. Но это канадское дело как кость застряло в горле его дорогого Жильбера (так имено звали Лафайета и так его называл Тюльпан, разговаривая сам с собой), поэтому Тюльпан не мог ничего поделать.

- Нет, что-то в этом есть - дерзко говорил он сам с собой. - То, что тебе нужно. Надо попытаться.

Нет нужды повторять, что его злость проистекала от того, что он остался с Присциллой, что достаточно долгое отсутствие смогло бы её оттолкнуть, и, наоборот, присутствие усиливал о страсть, особенно с тех пор, как она нанесла этот спасительный удар утюгом. Теперь она считает дело сделанным, а его по гроб ей обязанным, что очень досаждало ему, всегда желавшему не иметь никаких обязательств перед кем бы то ни было, во всяком случае не перед ней. С её свадьбами, деревянными церквями, свидетелями и американскими малышами.

Но, черт возьми, какова же была цель экспедиции? Офицеры, сопровождавшие Лафайета, были немы, как рыбы.

Не мог спросить он и у солдат, - те были не вирджинцы, а из дивизии, расквартированной в Олбени.

Боязнь быть отлученным от нового приключения терзала Тюльпана и как-то вечером, когда Присцилла вернулась от генерал-майора, нагруженная бельем для стирки, глажки и утюжки, и бросила невзначай, что Лафайет, кажется, готовиться к новому походу, изучает карты со своими офицерами в штабе.

В центре лагеря стояла большая палатка с поднятым над ней вымпелом генерал-майора. Два часовых охраняли вход.

- Он у себя?

- Да.

Тюльпан прошел через заледенелый тамбур и, встав по стойке "смирно" перед плотной полотняной дверью, служившей входом в святая святых, представился, спросил, можно ли войти, - и вошел прежде, чем ему ответили.

По-счастью Лафайет был один, склонившись над столом с разбросанными географическими картами. Он казался задумчивым и озабоченным, даже не сразу поднял голову. Два двойных подсвечника стояли по краям стола, являясь единственными светильниками, а блики пламени свечей резко оттеняли черты маркиза. Отопления не было.

- Я думаю, сейчас не время для докладов, - сказал наконец Лафайет, убрав карандаш от губ. - Что-то не так, лейтенант?

- Ничего особенного, мсье. Я позволил себе прийти к вам по личному делу.

- А, как всегда, мисс Мильтон?

- Мисс Мильтон - лишь часть того, о чем бы я хотел вас просить, конечно... Но не главная.

- Просить меня...о чем?

- Позволить следовать за вами на этот раз.

- Следовать за мной? Но куда?

- Все равно, генерал-майор.

- А кто, черт побери, вам сказал, что я собираюсь куда-то, мсье?

- Не вы ли всегда куда-то направляетесь? Именно таким я вас и знаю. Я горько сожалею... и не только из-за мисс Мильтон, что не участвовал в канадской экспедиции.

- Вы вышколили моих вирджинцев.

- Да, мсье, и вы мне выказали ваше удовлетворение. Но я имею честь торчать только на базе Вэлли Форж. - Поскольку Лафайет не отвечал, он расхрабрился. - Позвольте мне задать один вопрос.

Генерал-майор кивнул.

- Экспедиция в Канаду закончилась провалом, не так ли? Я не знаю её цели, но со дня вашего возвращения, я наблюдаю за вами - вид не очень радостный. Если вы собираетесь вновь туда отправиться, я хотел бы, чтобы моя дружба и мой клинок были вашими спутниками, и, это, я вам повторяю, не ради бегства от Присциллы. - Он на миг запнулся. - Я считаю, что принесу вам удачу.

- Не откажусь, мсье Фанфан-Тюльпан, - ответил Лафайет, горько усмехнувшись. - Мне не хватало вас в Канаде, и вы видели, это правда, как я вернулся с поджатым хвостом. Отлично, вы там будете, Тюльпан, если не боитесь потерять свой скальп.

- Мой скальп? - промолвил Тюльпан, машинально поднеся руку к волосам.

Генерал-майор закурил и, сощурив глаза из-за поднимавшегося дыма, сказал:

- Ваш скальп. Мой. Всех остальных. - И тотчас, сухо, не вдаваясь в подробности этой истории: - Точно, канадская вылазка не удалась. Кто-нибудь говорил вам об этом?

- Никто, клянусь! Лишь ваш вид.

После продолжительного молчания Лафайет решился продолжить:

- Вы видите - это план рейда американцев по освобождению от англичан обширной области, захваченной у французов во время семилетней войны. План только что разработан несколькими американскими офицерами. Моя популярность в Америке и армии, связь с Францией, - все это представилось им подходящим. Эти господа знают о моем тщеславии. Они разумно предположили, что желание прогнать англичан с наших бывших территорий увлечет меня. Но это измена дружбе и доверию Вашингтона - согласиться без его одобрения на эту миссию.

- Он вам дал его?

- Он не мог поступить иначе, диплом генерала Армии Севера мне адресован Конгрессом. Вручая его мне, он сказал с достоинством:" - Я предпочитаю, чтобы это принадлежало вам, а не кому-то другому." Все прояснилось между нами, едва я вернулся в Йорк, чтобы Военный Совет уточнил мне численность экспедиции.

Две тысячи пятьсот человек, расквартированных в Олбени, Более двух миллионов денег, и достаточно саней для преодоления скованного льдом озера Чемплейн со всей армией. Цель: уничтожить флотилию англичан, скованную льдом, и двинуться на Монреаль.

- Что за грандиозная идея, Тюльпан! И, что за энтузиазм горел в моем сердце! Наконец-то вернуть нашей стране бывшую Новую Францию.

- Я полагаю, этого не произошло, мсье?

- Ха! - разъяренный Лафайет ударил по столу, - Три тысячи человек Олбени оказались тысячей. Нет ополчения. Слишком мало провианта, одежды и недостаток саней. Не набралось и тысячи. В моей голове бушевала буря, мой дорогой, - сказал он немного успокоившись. - Хорошо! Я был там, укрепившись перед этим ужасным озером, лишенный всего. И вдруг я сказал себе: "- Нет, ты не откажешься, маркиз Лафайет! Канада перед тобой, готовая к завоеванию." А потом, подумал я, заговорщики рассчитывали только на мое честолюбие, считая замысел безнадежным, но, если, вторгнувшись в эту ледяную пустыню, я умру, - это не в счет, но моя тысяча солдат станет тысячей трупов.

Наступила тишина. Взволнованный Тюльпан воздержался от замечаний.

- И я вернулся, - сказал, наконец, Лафайет. - Эфемерный генерал исчезнувшей Северной Армии и несостоявшийся завоеватель. Озеро Чемплейн осталось девственным, а Канада отложена на будущее. Я плакал, Тюльпан.

- Мне это понятно, мсье.

- Но не повторяйте этого. О! Я получил, великодушное утешение. Оно пришло от самого генерала Вашингтона. Знаете, что мне сказал этот великий человек? Что провидение подтвердило предусмотрительность моего отказа от затеи, поставив непреодолимые природные препятствия. "- Какова бы ни была боль, испытанная нами из-за тщетности усилий, - продолжал он, - будьте уверены, что ваша репутация останется незапятнаной и столь же высокой как и раньше."

Обращаясь к Тюльпану, он пристально смотрел сквозь него, куда-то в пространство, как бы размышляя о своем предназначении, и Тюльпан это понял. То, что последовало за этим, его не удивило.

- ... Но, мой друг, задетому в своих лучших чувствах, опозоренному, осмеянному в своих собственных глазах солдату, побежденному лишь в сражении со снегом и льдом, мне необходим реванш для восстановления репутации, которая, чтобы ни говорил Вашингтон, скомпроментирована. Вы согласны?

- Настолько, господин генерал Армии Севера, что, если я здесь, то чтобы помочь вам её отвоевать. - Он на время замолчал. - Даже ценой моего скальпа и вашего, конечно, ибо будет смешно облысеть одному. - Затем добавил. - Это с индейцами нужно будет сражаться?

Но Лафайет больше ничего не сказал в тот вечер.

* * *

После неудачи у озера Чемплейн Лафайет остался с небольшими силами ополченцами, охотниками, - неподалеку, для изучения на местности обстановки и последствий, которые могут возникнуть. Чтобы избежать ошибок и не лишиться из-за какой-то малости военного триумфа, он собирался осведомляясь, уточняя, шпионя,, навести мосты в будущее - его будущее, которым он боялся пренебречь. В этом был его конек. Передвижения английских войск на противоположном берегу озера Чемплейн, необозримые даже через подзорную трубу, ему были известны - хотя неясно и часто противоречиво через охотников, быстро забывавших о своей национальности, предавая отца и мать за золотые экю. Ему было отлично известно об участии в войне на стороне англичан многочисленных индейцев, не перестававших многие месяцы опустошать пограничные регионы. Их набеги сеяли ужас на американской земле, набеги с "цивилизованным" британским вооружением, не мешавшим индейцам сохранять свои давние и любимые привычки скальпировать жертвы: мужчин, женщин, детей. Рассказывали, что после взятия передового поста два американца были разодраны на части индейцами в присутствии английского полковника, не нашедшего удивительным, что его союзники пьют кровь "мятежников" и едят их почки.

Своим числом, своей храбростью, своим бесподобным знанием земель, своим искусством сражения без подготовки, индейцы представляли, таким образом, первый оплот, требующий преодоления, прежде чем доберешься до англичан. Их нужно было обезвредить, чтобы не иметь потом в тылу надоедливых и смертоносных стай, неискоренимых из-за невозможности преодолеть их подвижность и изменчивость.

Их сила была в английском снабжении, вооружении и пропаганде, тщательно учившей их ненавидеть захватчиков земель их предков, то есть белых американцев и, в разумной мере, "французских жандармов", пришедших на помощь последним, чтобы грабить и убивать - их сила была в способности, забыв древние междуусобицы и распри, создать союз, соединивший великие племена, близкие по крови и языку с могущественным ирокезским народом. К ним в начале марта они и направлялись, ибо таков был новый замысел Лафайета, его попытка восстановить, особенно в своих глазах, репутацию и освежить свою славу: он решил прийти к 9 марта на канадскую территорию, где, как известно было от шпионов, собрался союз пяти индейских племен.

Сильный дождь шел в то туманное утро, когда генерал-майор в большой накидке на плечах смотрел на марш двух тысяч его вирджинцев, покидавших лагерь Вэлли Форж. Они шагали в ногу, звучно шлепая по грязи. Они шагали прямо, с оружием на плече, парадным строем, отдавая честь выпятившему грудь фон Штаубену, а резкие звуки труб и раскатистая дробь барабанов поднимали настроение генерал-майора.

В то же самое время в одном из бараков лагеря под приглушенные звуки военной музыки происходила не столь великолепная сцена. В доме Присциллы Мильтон и Тюльпана.

- Мои штаны, - бушевал Тюльпан, - Куда ты спрятала мои штаны? Ты не понимаешь, что я должен идти?

- Отлично, уходи, - рыдала Присцилла - но если ты уйдешь, то уйдешь в кальсонах!

Как помешанный, он вот уже десять минут носился во всех направлениях, заглядывая под кровать, открывая ящики, чулан, взламывая стенные шкафы, где Присцилла хранила инструменты, - штанов не было нигде. Кончилось тем, что он бросился на колени.

- Моя дорогая...

- Ах! Достаточно! Не называй меня своей дорогой, если хочешь меня покинуть. - Она зарыдала ещё сильнее.

- Но я не хочу тебя покидать! Я не покидаю тебя! Я иду воевать!

- Это одно и тоже.

- Ничего подобного. С войны-то я вернусь.

- Да, а если погибнешь?

- Ты будешь вдовой героя, павшего за американскую независимость.

- Твоей вдовой! - Она присвистнула. - Конечно, я стану твоей вдовой! Но чтобы быть твоей вдовой, нужно вначале стать твоей женой.

- Верни штаны, прошу тебя, и я тебе обещаю не умереть и жениться на тебе по возвращении.

- Пойти блудить с ирокезками, вот что тебя интересует. Хорошо, иди! Для этого штаны тебе совсем не нужны! - Она вновь зарыдала.

Он бросил взгляд в окно. Уже виднелись спины арьергарда.

- Очень хорошо! - сказал он возвращаясь в центр комнаты и явно успокоившись, раскуривая от горящей головешки из печи трубку - привычка перенятая у Лафайета - Очень хорошо! Я буду, без сомнения, расстрелян как дезертир, но впрочем, живем только раз.

- Ах! Дорогой! - Присцилла уже не рыдала, а бросилась ему на шею, покрывая поцелуями голову, по всей видимости, решившую остаться неоскальпированной. - Ах! Дорогой, мы будем так счастливы! Нет упражнений, нет маневров, нет брюк мсье маркиза для шитья, нет глажки, кроме твоих рубашек.

- На похороны, - сказал он, - надень мне ту, у которой ты пришила кружевные манжеты.

- Послушай! Не говори глупостей. Кто тебя расстреляет! Можешь ли ты себе представить, что твой дорогой Жильбер Лафайет тебя расстреляет?

- Он может быть мой дорогой Жильбер, но дорогой ли я его Тюльпан? Во всяком случае, он не сможет нарушить устава и сделать для меня исключение. Я буду расстрелян.

Он победил Присциллу железной логикой. Но Присцилла тотчас сказала, что не может статься, чтобы он был расстрелян за неучастие в кампании. Глядя на неё чуть-чуть глуповато, он поднялся с колченого стула на котором сидел, открыв сундук, достал оттуда одну из оплетенных бутылок виски из армии Барджойна, что достались ему от индейских снабженцев, и, наполнив стакан, выпил его со спокойствием человека, считающего дискуссию завершенной и знающего, что имеет дело с особой, прекрасно владеющей утюгом.

Это виски напомнило ему что-то, он не знал пока ещё что. Он принял второй стакан, со смутной надеждой, что алкоголь подхлестнет его в определении места, куда эта безумно влюбленная бой-баба могла засунуть штаны.

- Итак? Пьем в одиночку? - спросила недовольным голосом бой-баба. - Не дадут ли маленький глоток своей девушке?

- Конечно, ангел мой! - сказал он, протягивая ей полный стакан и вспоминая вдруг под воздействием алкоголя, - нет, не место, где могут быть его штаны, но вот что: однажды ночью в Нанте, во Франции, после упоительных скачек, его бывшая подружка Франшета де ла Турнере, внезапно узнав, что он был и любовником её матери тоже, вне себя от мести, напоила его и сдала смертельно пьяного в армию.

Уже не слышно ни барабанов, ни труб. По мере удаления музыки приближалась расстрельная команда, и Тюльпан вновь наполнил стакан Присциллы. Но тщетные надежды. После третьего у неё все ещё был ясный взгляд и, силясь видимо забыть военную фантазию Фен-Фена, она вновь стала прекрасной хозяйкой, заботливо сказав: - Сними свои кальсоны, мой дорогой. Сзади дырка, я её зашью сейчас-же.

Три минуты спустя Тюльпан уже был на улице с голым зазадом. Чиня кальсоны, Присцилла попросила его принести дров из пристройки, ибо хотела прибавить огня и заняться платьями, чему до этого мешали дела генерал-майора.

Да, с голым задом, конечно, но в мундире со всеми знаками различия и в треуголке, надетой из-за сильного дождя. Тюльпан взял в пристройке не дрова, а ружье и на цыпочках побежал за колонной.

По счастью солдаты в лагере ещё спали и он не встретил никого, кто бы мог громко рассмеяться, тем самым предупредив Присциллу. Пробежав пятьсот метров, и оказавшись наконец под деревянным навесом, он завязал полы мундира между ляжек, оберегая тем самым сохранность члена, столь славно ему служившего и, как он надеялся, ещё долго послужащего - и бросился бежать подобно кролику, удирающему от преследующей его лисицы.

* * *

- Вводите новую моду, мсье Тюльпан?

- Я прошу извинить меня, мсье генерал-майор, за мой вид.

- Сомневаюсь, чтобы это вызвало улыбку.

- Я сожалею, мсье генерал-майор.

- Не знал, что нам до такой степени не хватает обмундирования.

- Вовсе нет, я обогнал интендантские фуры, следующие за нами, обеспокоенный тем, что не мог присоединиться к вам ранее и засвидетельствовать свое почтение.

- Но если все перестанут пользоваться брюками, какая была бы экономия в армейской кассе.

- С вашего позволения, я вернусь одеться.

- Прошу вас. Нет необходимости, чтобы войска приняли ваш вид за новую форму!

Такими репликами обменялись Лафайет и Тюльпан и наш герой направил свою лошадь в арьергард, отнюдь не собираясь лопнуть от смеха, как это сделали две тысячи солдат колонны, под проливным дождем совершавшей переход с умолкшими барабанами и трубами, навстречу союзу пяти племен и вырисовывающейся перспективе трудной войны в лесных дебрях.

Если Тюльпан и опасался какое-то время потери своего престижа, этого не случилось. Вирджинцы восприняли все проишедшее как чисто французскую развязность, своего рода упрочение театральной традиции. А Лафайет, всегда считавшийся отчасти аристократом Версальского двора, теперь прослыл либералом.

4

Была ночь на 8 марта, канун дня совещания глав союза пяти индейских наций. Осталось менее 5 миль до их лагеря. Прошло семь дней, как покинут Вэлли Форж. Столь быстрый марш проделан не потому, что теперь вирджинцы стали более дисциплинированными, а из-за полученного жалования.

Мсье Бомарше, в то время шпион, спекулянт и торговец оружием, ещё не ставший несколькими годами позднее автором неприличных и веселых "Севильского цирюльника" и "Женитьбы Фигаро", несколькими неделями ранее отправил в Америку одного из своих агентов с указанием заставить конгресс заплатить за крупные поставки вооружения и припасов. Лафайет принял в Вэлли Форж этого агента, весьма его подразорившего, ибо добрая часть денег, выданных конгрессом на финансирование похода, перешла в его карман. Впрочем, очевидно у него имелись и свои интересы в карманах Бомарше.

Спокойная ночь. Огней в обширном бивуаке не зажигали, чтобы не привлечь наблюдателей в лесу. Отдан приказ о соблюдении строжайшей тишины. Впрочем, большая часть людей, едва дойдя до лагеря, заснула мертвецким сном. Не спали только часовые, переминавшиеся с ноги на ногу.

В маленькой походной палатке, освещаемой масляной лампой, Лафайет в расстегнутом сюртуке, сняв сапоги, со скрещенными за спиной руками и головой, подавшейся чуть вперед, предваряя привычку, ставшую впоследствии постоянной у другого великого полководца накануне сражений, ходил взад и вперед, терзаемый противоречивыми мыслями. Сидя в углу на барабане, ибо стульев не было, Тюльпан не говоря ни слова наблюдал за своим шефом, не прерывая его размышлений, имевших целью выработку стратегии на следующий день. Расположение войск, расстановку артиллерии, артподготовку, время наступления, - все это опустим. Удивляло Тюльпана, что все офицеры были распущены, после краткой беседы, а ему одному велели остаться. Он спрашивал себя - почему.

Эти молчаливые хождения шефа длились добрых полчаса, прежде чем он остановился, разбудив Тюльпана, который подобно Турену, заснул.

- Тюльпан, - позвал Лафайет.

- Мсье генерал-майор? - ответил Тюльпан поднимаясь. Он надеялся, что его отправят спать, но не тут-то было. Во сне видел Летицию, шагающую по воде, спешащую к нему. Лафайет развернулся на полоборота, взял бутылку коньяка из палисандрового сундучка, наполнил два стакана, протянув один своему лейтенанту. Выпив глоток, - а он редко пил, - подождал, пока выпьет Тюльпан, сказавший: - За ваше здоровье, господин генерал-майор и за вашу победу, - Лафайет слегка рыгнул и подозрительно посмотрел вокруг себя, будто стены его палатки могли иметь уши.

- Насчет победы, я не знаю, - глухо произнес он, - но знаю - сражения не будет.

- Не будет?

- Нет.

- Мы не атакуем ирокезов? - Фанфан как с луны свалился. - Тогда какого черта мы здесь делаем? - Он также говорил вполголоса, полностью проснувшись и сознавая, что слышит удивительные вещи - а так оно и было.

- Я не атакую ирокезов, по крайней мере силой, - вдохновенно сказал Лафайет. - Я их возьму оружием слова. Это плод моих размышлений с самого выхода из Вэлли Форж и я все взвесил этой ночью, - вы тому единственный свидетель, - все за и против столь необычного решения. Еще коньяка?

- Охотно! - Конечно ему это было необходимо. Они чокнулись и выпили, после чего Тюльпан стал изумленно слушать самый невероятный план, когда либо им услышанный. Да, только Лафайет со своим юношеским простодушием, своей героической наивностью, своим грандиозным утопизмом был способен на это. Речь шла о том, чтобы прийти одному, даже без пистолетов, к главам ирокезского союза и заставить их - словом, да, мой дорогой, только словом, - переменить свои убеждения и броситься в объятия белых американцев. Не имея возможности разбить англичан у озера Чемплейн (недостаток людей, саней и времени) привлечь на свою сторону их сомнительного союзника.

- Но одному, мсье?

- С вами, Тюльпан.

Ах, черт! Он ещё в этом сомневался! Вот почему его просили остаться в палатке. Чтобы слушать бессмысленные и безумие предложения - героические, бессомненно, но бессмысленные, которые закончатся танцем со скальпами вокруг двух привязанных к столбу идиотов.

- Это большая честь, мсье генерал-майор, что вы подумали... что я для этого единственная кандидатура, - сказал он лицемерно (хоть голова у него шла кругом), - но от охотников и шпионов нам известно, что англичане создали из вас великолепное пугало для индейцев. Они даже утверждают, что вы едите печень убитых воинов, во что верят, потому, что сами, кажется, делают то же самое.

- Безопасной победе - бесславный триумф! - Вот так ответил Лафайет свысока, совсем занесшись в своем величии.

- Мсье, лишившись скальпа вместе, мы будем иметь глупый вид, - бросил Тюльпан.

- Вы отказываетесь, мсье Тюльпан?

- Я плохо вас представляю курящим с ними Великую Трубку

Они вдруг едва не заговорили александрийским стихом, крайняя важность положения, смутное трагическое напряжение, породили в их подсознании умение управлять языком условностей, но они не заметили этого, ни один, ни другой. Как передать последующим поколениям столь странное и непередаваемое состояние? Именно в этот момент Лафайет, спустившись на землю, удивленно спросил, что хотел Тюльпан сказать своей "Великой Трубкой ".

- Ах! Мсье, я сам не знаю толком... - Затем, вспомнив точное название, - Да, это называется "Трубка Мира".

- Вот! - воскликнул маркиз. - Трубка Мира! - и возбужденно. - А почему я не могу с ними выкурить эту Трубку Мира?

- Честь имею доложить: они скорее вас выкурят.

Так спорили они добрых два часа. Почти аллегорически здоровая народная сметка, идущая от Тюльпана, не исключавшего риска, но желающего соразмерить последствия, противостояла мистическим мечтам аристократа, без труда прошедшего по жизни, обладавшего одним из самых больших состояний и принадлежавшего к массонству, наиболее хитрому "Свету Века", затуманившему мысли, утверждающему, что Человек - прекрасная натура, особенно Добрый Дикарь, в результате чего маркиз решил, что имеет возможность, прийдя безоружным, неся только слово истины, получить голоса ирокезов, кейгазов, могавков и сенека. Он вполне убедил себя подобными глупостями, но не нашел понимания у Тюльпана, утверждавшего, что все закончится потерей прически, или, скорее, они облысеют ещё прежде, чем все закончится. Но тот никак не хотел бы сойти за большего дурака, чем его шеф, а наглость затеи, надо сказать, его волновала.

Вот чем все кончилось: с полночным боем часов две тени пешком пересекли пределы бивуака, оставшись незамеченными часовыми, хоть и стоящими на ногах, но спящими, опираясь на ружья, чтобы преодолеть двадцать километров лесов и песчаных равнин, отделявших их от индейцев.

Один фон Штаубен, которого без четверти двенадцать вызвал Лафайет, был в курсе. Ему был отдан приказ трубить сбор через три дня, если они не вернуться. "- Трубить к бою," - заметил Тюльпан, которому не улыбались два трупа, оставшихся без волос - но это замечание не пошатнуло идеализм Лафайета. Фон Штаубен промолчал. Типичный прусак, автоматически регистрирующий приказы в своем мозгу, он был слишком пьян, в эту судьбоносную ночь, чтобы иметь свое мнение.

* * *

День только начинался, когда воин Покатас из племени кэйгазов появился из леса с быстротой летящей стрелы, пересек широко развернутый лагерь союза индейцев - только пятки сверкали и направился, задыхаясь и обливаясь потом, к внушительному вигваму, более вместительному, во всяком случае, чем сотни других, пооставленных вокруг, перед некоторыми из которых женщины уже готовили утреннюю пищу. Одна из этих женщин, жена воина Покатаса, приветствовала его, но он не слышал или не желал услышать, продолжая свой бег, пока не достиг большого вигвама. Там он остановился на мгновение, чтобы перевести дух, переспросил сам себя, не привиделось ли ему, - зрелище было слишком ошеломляющим - и наконец решился поднять шкуру бизона, служившую дверью. При его появлении все замолчали. Главы пяти племен обсуждали там детали и распорядок празднования наступающего дня, ибо в Союз принималось новое племя - это и было причиной собрания.

Покатас отчитался с наибольшей точностью, немного трепеща от мысли, что тот или иной вождь - Большая Борзая, например, из небольшого племени могавк, уважаемый повсеместно за его язвительность - придя сейчас глотнуть английского рома, высмеет его. И вполне возможно, что Большая Борзая, единственный великан индейского народа, но бегающий как никто быстро, и осмеял бы его, не долети до них поднявшийся вдруг шум. Выйдя, вожди тотчас увидели причину. Все те же двое, о которых Покатас только говорил - двое белых. Два белых человека, и не англичане, спокойно шли по лагерю. Нет нужды говорить, что в мгновение ока все высыпали из вигвамов наружу, предупрежденные криками первых зрителей, и комментируя на все лады. Но преобладало восхищение, либо удивление. Надо сказать, что Лафайет и Тюльпан (а это могли быть только они) сделали все чтобы не пройти незамеченными, а особенно, как сказал генерал-майор, чтобы оказать известной торжественностью своего появления сильное впечатление на народ, чувствительный к благопристойности. Вот почему, достав из своего неистощимого палисандрового сундучка, он облачился в форму полковника французской армии, достаточно убогую, по правде говоря, ибо пуговицы, разъеденные сыростью, были заменены на другие. Теперь в бледно-голубом сюртуке, открывавшем рубашку с жабо, белых лосинах, мягких сапогах, также белых, поднятых выше колен, золотых эполетах и треуголке, в которую он воткнул перо, горделиво шагая, он выглядел писаным красавцем, что было замечено женой воина Пакатаса, и сказано совсем тихо своей же соседке, жене воина Иивла.

Тюльпан такого впечатления не производил. Также в треуголке, он был одет в короткий китель, богато вышитый и застегнутый на талии поясом с серебряной пряжкой, - подарком его друзей ирокезов из Вэлли Форж. Сапоги такие же, как у его шефа, но так как предоставил их ему последний, а у Тюльпана ноги были короче, а ступни длиннее, они ему доходили до середины бедра и жали пальцы. Муки, которые он перенес за эти двадцать миль, придали его лицу хмурый и суровый вид. Оба держали свои шпаги за клинок, знак, что они пришли не с целью ими пользоваться, что не мешало Тюльпану спрашивать себя: когда же на них нападут?

Пять или шесть человек их сопровождали, окружив на незначительном расстоянии, так, будто они могли взорваться с минуты на минуту - мужчины разрисованы, женщины с надрезанными ушами, голые и разрисованные веселой татуировкой дети, - достаточно одного знака этой массе, чтобы в один миг быть разорваными. Но ничего такого не произошло, они все ещё были живы, когда дошли до вождей. Отсутствие реакции объясняется без сомнения всеобщим удивлением. Зато она проявилась, когда Лафайет, приложив руку к сердцу, склонился с почтением перед каждым из вождей, и, выпрямившись, произнес на ирокезском языке:

- Долгую жизнь великому ирокезскому народу! Процветание и победы великому ирокезскому союзу!

Он выучил эту фразу с помощью одного ирокеза, служившего в его полку, и это были единственные слова, ему известные.

Довольный шум пробежал по толпе, вожди индейцев поклонились в свою очередь и один из них бесстрастно выступил с речью на ирокезском языке, будучи уверенным, что его понимают. Тем более что толпа стала взволноваться, явно выказывая свою симпатию. Лафайет слушал с приветливой улыбкой до момента, когда Тюльпан, понимавший немного ирокезский из-за своих многочисленных встреч в Вэлли Форж, сказал ему робко:

- Мой генерал...

- Тише, мой друг. Послушайте этого храброго индейца.

- Этот храбрый индеец только что сказал, что мы - две вонючие собаки, мой генерал. Вы должны прекратить улыбаться.

- Он сказал это? Черт возьми! И что он сказал теперь?

- Что мы - два вонючих дерьма, я думаю. Я спрашиваю себя, вы ещё верите в великую идею?

- Ох, черт!

- Ах, дерьмо! Он сказал, что мы две американские тухлятины. Это не лучшее, что может с нами случиться.

- Американские?

Кровь Лафайета застучала в висках, со святым именем Бога он словно вырос сантиметров на пять, и пророкотал возмущенно:

- Американцы? Мы не американцы, мы французы.

- Но это не лучше, - простонал Тюльпан.

Но Лафайет не слушал; увлеченный своим естественным и неиссякаемым красноречием и упиваясь самим собой, он продолжил, опьяненный до того, что забыл о том, что его не понимают.

- Французы, мсье, прибывшие из благородного королевства Франции, принеся привет от нашей великой нации вашей великой нации ирокезов; прибыли сюда из самых чистых побуждений, не для объявления войны, а с пальмовой ветвью. А...

В этот момент что-то его прервало. Чтобы прервать Лафайета нужно было что-то неординарное, что и произошло. В то самое время, когда Тюльпан уже видел себя настолько мертвым, что забыл про свои ноющие пальцы, один из вождей, большой, дородный и крепкий добряк с красными и белыми штрихами на лице до отвислых щек и тройного подбородка, в котором мы узнаем насмешника Большую Борзую, взявшего слово, оборвав речь Лафайета, воскликнул вдруг:

- Французы! Ах, черт возьми, французы, Пресвятая дева!

И все на французском языке, что удивительно! С парижским акцентом!

5

Если бы Тюльпану сказали об это заранее, он не поверил бы, что четыре часа спустя будет сидеть, обжираясь и упиваясь, на козьей шкуре в большом вигваме, напротив своего шефа, среди индейских вождей. Это подняло его настроение: прекрасный ямайский ром, поставляемый англичанами, во всю помогал происходящему братанию. Не переставая, обменивались они тостами и речами, переводимыми ниспосланным самим провидением Большой Борзой, без которого авантюрная выходка Лафайета закончилась бы плохо.

Признав в них своих соотечественников, Большая Борзая все взял в свои руки и повернувшись к соплеменникам произнес проникновенную речь. Закончив её, сказал генерал-майору:

- Я напомнил им о легендарном гостеприимстве индейцев: нужно принять и выслушать, прежде чем отрезать голову; сказал, что вы являетесь в своей стране большим вождем, имеющим право носить максимальное количество перьев на голове, что это право не позволяет даже усомниться в вашей лояльности и вашем желании говорить с ирокезским народом с открытым сердцем. Вот если бы вы принесли немного подарков - это облегчило бы начало переговоров.

Гениально сообразив, Лафайет выбрал самого старого и почтенного вождя (прекрасно сохранившегося старика такого же роста как и он сам) и предложил ему свою треуголку. Жест, характерный для большого французского богача, отдал тем самым дань уважения и добропорядочности своему индейскому собрату, что было хорошо воспринято остальными. Предложив остальным вождям по две золотых монеты каждому, он уточнил (переводил все Большая Борзая), что не золото он передает - хотя это, конечно, было золото - а образ, изображенного на монете Очень Большого Богача Людовика XVI - вождя всех французских племен - союз с которым ценится очень высоко. После этого по-кругу разнесли ром, поднявший настроение, и все вошли в большой вигвам для большой беседы.

- Господа ..., - воскликнул Лафайет, и прекрасно говорил в течение двадцати минут, что Большая Борзая, сократив риторику и взяв из неё самое существенное, свел к следующим двум вещам: предложению богатого вождя в обмен на дружбу с союзом в два раза большего количество баррелей рома, чем предлагают англичане, и необходимого количества портретов Людовика XVI.

Затем вновь пошли тосты и деликатные разговоры, хитрость индейцев творила такие чудеса, что Лафайету осталось лишь утроить ставку.

- Черт, - обратился маркиз к Большой Борзой. - Это будет дороговато.

Краткое заключение, в переводе занявшее десять минут, вызвало оживленную дискуссию, в результате которой была высказана следующая позиция:

- Это дороговато, да, - перевел Большая Борзая, - но они предлагают взамен, кроме их союза, конечно, возможность называть вас Кайвла.

- Что это значит?

- Это имя священного воина, вот уже много лун высокочтимое в племени. Носить его имя - большая честь.

Час спустя названный Кайвла, учетверив ставку, подписал союзный договор. Шесть наций обязываются истребить всех врагов Кайвлы и помогать его американским друзьям. Большая чаша рома переходила от одного к другому, после чего начался обед в дружеской обстановке, где раскаты веселого смеха индейцев противостояли смешку ущемленного Лафайета и безумному хохоту Тюльпана, плохо переносившего ром - по крайней мере в таком количестве. Новость о новом союзе и преимуществах, которые он дает, дошла до народа и снаружи послышался шум, громкий смех, визг женщин и праздничный грохот барабанов. Лафайет присел на корточки рядом с Большой Борзой, чтобы пожать ему руку:

- Мсье, я вам благодарен. Само провидение послало мне вас. Благодаря вам война примет новый оборот. Вы хорошо послужили Франции, которая, будьте уверены, проявит вскоре всю свою военную мощь в этой войне за независимость. Уверяю вас, что сделаю все возможное для получения вами награды. Хотели бы вы воинское звание?

- О, да, мсье генерал-майор, воинское звание - это моя мечта!

Лафайет и Тюльпан с удивлением посмотрели на него. Здоровяк так расхохотался, что у него затряслось брюхо и слезы выступили на глазах. Маркиз спросил о причине веселья.

- Впервые такая награда будет присуждена дезертиру, мсье генерал-майор, - ответил тот, просто задыхаясь от смеха. - И дезертиру из французской армии.

- Извините меня, но со всеми этими речами не было времени спросить, как вы попали к ирокезам, - спросил учтиво, но довольно сухо педантичный Лафайет.

- Потому, что дезертировал, черт возьми.

- Я не это хочу знать, - сказал генерал-майор, чопорно поднимаясь и нахмурив брови. И другие поднявшиеся вожди повлекли его за собой наружу, где был устроен танец скальпа вокруг некоего Смита, старшего казначея-англичанина, имевшего несчастье попасться под руку. Это не позволило Лафайету заняться морально-политическими наставлениями.

- Когда вы дезертировали? - осведомился Тюльпан у переставшего смеяться франко-ирокезского здоровяка.

- Боже, мой мальчик, год вы хотите спросить? Мне трудно ответить, особенно из-за давнего счета в лунах. Лет двадцать, я думаю. Да, это, должно быть, произошло двадцать лет назад. Во времена проклятой Семилетней войны. Когда не вы, а другие французы, были изгнаны за пределы Канады англичанами. Монкальм, убитый возле Квебека, это вам что-нибудь говорит? А капитуляция Монреаля?

- Смутно, - сказал Тюльпан. - Я тогда, пожалуй, сосал бутылочку с соской. А все же что бы вы могли сказать нам, иным французам? Ведь вы были одним из нас в то время.

- Но вот уже давно я ирокез. Должен вам сказать, мой мальчик, я уже почти забыл родной язык. Несколько месяцев мне довелось прожить в Филадельфии, где я встретил прекрасную даму, говорившую по-французски. Я так хотел бы следовать за ней, но устыдился этого, особенного когда она сказала:

- Вы делаете много ошибок во французском для француза, мсье Кут Луйя.

- Мсье Кут Луйя?

- Большая Борзая на ирокезском. Тогда вернуться с повинной, я отказался от этого. God bless me, [7] это было скорее helpful[8] сегодня.

- Видно, что вы давний союзник Англии, - сказал Тюльпан. - И как вы вернулись к нему? Французскому, я хочу сказать.

- Перечитывая каждый вечер пять страниц Священной Библии, всегда лежавшей в моем старом армейском рюкзаке. Это моя жена туда её положила. К счастью, я умел читать.

Всеобщий шум, полный веселья, донесшийся снаружи, прервал их. Тюльпан спросил, что произошло. Узнав, что ожидает Смита у прекрасного резного столба для скальпирования, он бросился наружу, не удосужившись даже извиниться, вовсе не для участия в спектакле, а чтобы помешать ему. Как? Полупьяным, он не на многое был способен, но Бог - по крайней мере не Великий Маниту - опередил его. Вдохновленный природным великодушием, Лафайет к прибытию Тюльпана на место общего веселья, уже протестовал.

- Господа, - рокотал он, - не было сказано, что только что заключенный союз будет обагрен кровью невинного. Наша дружба не требует человеческих жертв. Напротив, нужно проявить высочайшее милосердие, как бы ни была презренна английская нация. Величием нашего обьединения, Великого Племени французов и Великой Нации ирокезов, я, участник договора, подписанного с вами, обращаюсь к почтенным вождям: освободите этого человека!

Он имел несчастье появиться в лагере в час, когда история его изменилась, лагеря я хочу сказать.

Надо сказать, что никто ничего не понял из его речи, но его жесты, возмущение, непонятная добродетель, сильный голос, искусство ставить точки над i, его бледность - всего этого было достаточно, чтобы вожди индейцев поняли, не понимая слов: баррели рома и портреты Людовика XVI ускользнут, если они не уступят требованиям этого человека. Они согласились и вновь вернулись в вигвам, где Большая Борзая уже спал. Успокоенный Тюльпан, чтобы продолжить прерванный разговор, слегка встряхнул добряка.

- Мы остановились на вашей супруге, - начал он, - положившей Священную Библию в ваш рюкзак.

- Как же, она была очень набожна, моя бравая Фелиция. Просто сама доброта. Я часто упрекал её за то, что отправила меня умирать на войне, но что вы хотите? Возвращение во Францию меня удручало, и она тоже.

- И я знал одну Фелицию, - сказал не без ностальгии, Тюльпан, которому это имя напомнило раннее детство, его быстрое взросление, разборки с Картушем, его друга Гужона Толстяка, убитого в сражениях на Корсике пять лет назад из-за ошибки гнусного полковника Рампоно, предместье Сен-Дени, откуда он ушел в десять лет с узелком на плечах, чтобы вернуться туда ещё лишь раз, шесть лет спустя, тайком ...

- Это моя приемная мать. Однажды, очень молодым я её покинул, чтобы повидать свет, но, когда я вновь проезжал через Париж после войны на Корсике ... и дезертиром, как и вы, я не нашел в Сен-Дени места, где мы жили.

- Предместье Сен-Дени? А что за улица?

- Улица Грене, номер 20

- А я с улицы Косонери, рядом, да? Могли бы быть знакомы.

- Вот это да, - рассмеялся Тюльпан.

- Ее как звали, вашу приемную мать? Может быть, я её знал.

- Последнее время - Фелиция Пиганьоль.

- Пиганьоль? Вы сказали - Пиганьоль? - переспросил Большая Борзая с внезапно поглупевшим видом.

- А прежде, до того как я её узнал, Фелиция Донадье. Ее муж погиб в Канаде ... как и вы...

- Подожди, мой мальчик, я не погиб..., - начал тот, возбуждаясь.

- Тот тоже.

- Ба, отлично! Это же я!

- Кто?

- Кто? Виктор Донадье. Донадье Виктор. Одним словом, солдат Донадье Виктор. Муж Фелиции. Каково! - заключил он, с невороятной легкостью вскочив и раскрыв объятия, устремив глаза к небу, как бы беря Великого Маниту в свидетели своих слов:

- Каково! Я тот, кто, будь я там, считался бы твоим приемным отцом. Обнимемся, сын мой!

- Лучше поздно, чем никогда, - сказал Тюльпан, в свою очередь вставая и обнимаясь:

- Я лейтенант Тюльпан, мое имя - Фанфан. Я называл вас Тонтон и вы были героем моей юности, до того дня, когда я узнал, что вы не убиты.

- Фанфан, мой мальчик, я сожалею, что разочаровал тебя, не скажу, что постараюсь поступить лучше в следующий раз, но знай, моя нежность всегда с тобой, будто я вскормил тебя. Ах, луноподобный, что за встреча!

Затем, поразмыслив ещё немного на тему игры случая и судьбы и возможности двум параллелям однажды пересечься, индеец из предместья Сен-Дени спросил: - Но скажи мне, как ты узнал, что я не умер? От Пиганьоля?

- Он был лишь вестником ваших подвигов, Тонтон. Ах, эти рассказы о подвигах гренадера Донадье! Тысячу раз я замирал от страха в мгновения, когда вы героически гибли под стрелами ирокезов.

- Да, вот что постоянно стояло у меня перед глазами, - хмуро сказал ирокез. - Я не хотел, чтобы моя бедная Фелиция лишилась пенсии вдовы военного. И так достаточно грустно быть вдовой. Тем более, небогатой... А так и было! Вот что меня грызет теперь.

- Будьте покойны! Она имела свою пенсию.

- Вдовы?

- Да.

- Но ты же знал, что я не убит. Следовательно, Фелиция не могла быть вдовой.

- Официально она была ею. Но кто-то, не знаю как, знал правду! Граф Бальзак.

- Боже! Мой командир из Третьего Драгунского во-время этой чертовой войны.

- По чистой доброте, по христианской добродетели и человечности, пенсии, назначенные вдовам действительно погибших из его полка, были назначены и вдовам пропавших. Я узнал это от человека, называвшего себя Брат Анже и достойного этого имени. Он был моим ангелом-хранителем до самой смерти.

- Нас было шестеро, - сказал экс-Донадье Виктор после молчания, во-время которого, может статься, он от всей души благодарил за доброту графа де Бальзака, который, слава Богу, освободил от всех забот Фелицию.

- Шесть?

- Шесть пропавших. Во-всяком случае из моего полка.

- А пятеро других?

- Они погибли, - сказал Виктор, упомянув о здешнем влажном климате. Затем, вновь сев и погрузившись в мысли, они выпили ещё рому.

Снаружи гудело празднество, и Тюльпан, слегка взволнованный, спросил, действительно ли не снимут скальп с английского офицера, в чем Большая Борзая его уверил, бросив взгляд на происходящее снаружи, где занимались экзекуцией охотника-голландца, продавшего племени тускароса картуши, в которых порох был заменен на смесь муки с сажей. Голландец, пойманный и закованный шесть недель назад, ожидал визита одного английского генерала, в честь которого произошла бы экзекуция, теперь совершаемая с благословления Лафайета по случаю смены союзника. Как бы ни сомневался Тюльпан, что это не должно было понравиться генерал-майору, он ничего не сказал, постаравшись не раздражать Тонтона - ирокеза, который за двадцать лет стал настолько индейцем, что привык к подобным публичным развлечениям. Он скорее готов был ещё немного выпить рому, чтобы притормозить свое слишком живое воображение и не представлять сцену, восторженные крики с которой говорили сами за себя. Вернувшись после стольких лет забвения, Виктор - он же Большая Борзая - спросил его, действительно ли Фелиция вышла замуж за Пиганьоля, и услышал следующее:

- Пиганьоль, не имел никакой выгоды от вдовы, бесчестно спя с ней. Она тебе нравилась, а я уверен, что это было так, ибо это прекрасная наседка, женись, мой друг, женись. Если ты мне в этом поклянешься, я спокойно дезертирую.

Было видно, что Донадье даже на таком расстоянии испытывал острое чувство ответственности перед своей супругой, которую он покинул, заботясь о себе. И на круглой физиономии, раскрашенной разноцветными мазками, возникло классическое выражение наиплутейшего плута, признанного невиновным. Да, Пиганьоль действительно женился на Фелисите.

- Возблагодарим Господа! - воскликнул Большая Борзая, у которого чтение Священной Библии отточило лексику. - Сделал ли он её счастливой? Это меня давно беспокоит.

- Это скорее она сделала его счастливым, - ответил Тюльпан.

- А, хорошо! - молвил тот. И так как он помрачнел, Тюльпан вероломно спросил:

- Что так вас огорчило?

- Может понравиться, что ваша жена осчастливила кого - то другого, а не тебя? - проворчал Большая Борзая, не знавший, что высказал истинную правду.

- Тонтон! Вы дезертировали одновременно и от неё и от Франции.

- И что? - разгневался Тонтон (прекрасно отдававший отчет в своей нелогичности). - Ну ладно, ладно, я хотел этого, - проворчал он. - Истинная правда, я хотел этого. По крайней мере, надеялся, что он так же осчастливит её.

- Конечно, ему нравилась пенсия за вас. Но он очень любил Фелицию, и я должен сказать, что как муж и как приемный отец он был лучше предшественника.

- Предшественник? Был предшественник?

- Да, Филибер Тронш, невзрачный мастер - оружейник...

- Тронш? Но я знал его! Он тоже жил на улице Косонери. Вместе изучали катехизис. Не говори мне, что Фелиция вышла замуж за Тронша!

- Ну да

- Не хватало, чтобы она сожгла мосты! Тронш[9] со своей башкой! Если бы я знал, что у меня будет такой приемный сын, я бы никогда не ушел.

- Это было бы лучше всего: мои ягодицы до сих пор пылают от воспоминаний о Тронше. Фелиции - тоже. К счастью он протянул недолго: замерз однажды на улице. А немного погодя Алцест Пиганьоль, до этого скромный нахлебник, перебивавшийся с одного на другое, рассказав о вашей кончине, перевел разговор на женитьбу, прикарманив пенсию Фелиситы и мою.

- Ты получал пенсию?

- Брат Анже, о котором я говорил, а кем он являлся на самом деле, никто не знал, сказал мне, что какая-то важная особа, которая произвела меня на свет, продолжала интересоваться мной..., на почтительном расстоянии.

- Так скажи, сынок, ты голубых кровей?

- Я надеюсь однажды ответить на вопрос о цвете, - ответил Тюльпан уклончиво. - Во-всяком случае, какая бы кровь ни была: белая, голубая или красная, ей я обязан своей пенсией и повышенной заботой, оказываемой вашим Пиганьолем.

- Мой Пиганьоль! Мой Пиганьоль! Я не знаю, что ты этим хочешь сказать, но если Пиганьоль по-свински обошелся с тобой - это не причина называть его моим. Я не давал ему благословления стать приемным отцом малыша, пристраиваясь к его пенсии. В особенности если малыш вел себя неплохо если я правильно понял?

- Долго рассказывать, как меня приютила прекрасная молодая вдовушка, хозяйка модного магазина. Элеонора Колиньон...

- Приютила? Я должен сказать: "Хей! Хей?"

- Можно. Можно сказать ещё - хи, хи!, если я вам объясню, что у Элеоноры была восхитительная дочка, Фаншета, но не рассказывать же вам о моем первом боевом крещении...

- Мать и дочь, черт возьми! Извини. Продолжай. - То есть я хочу сказать... У меня однажды были две сестры, - сказал он как в бреду, но тотчас спохватился: - Извини меня, я слушаю, - и продолжал дальше, не слушая, - Рафаэла и Анжелика, так их звали. Так ты сказал...

- Что деньги на мое содержание перешли к Элеоноре, что взбесило Пиганьоля и он задумал её обобрать. Для этого он вел переговоры с неким Хлыстом, ужасный типом. К счастью, я знал уже о лжи насчет вашей смерти. К тому же его попытка дезертирства обошлась ему тремя годами тюрьмы. Тогда, утром, я встретил его на улице и предупредил, что он не скроется от брата Анже и меня. Пообещал дать Фелиции адрес бюро того самого графа де Бальзака, где она могла бы получить все необходимые разъяснения и о вас и о нем. Он тотчас взвесил все последствия и тут же согласился с оставшейся ему одной лишь пенсией Фелиции и выказал честность, отказавшись от выкупа. Должен сказать, мы холодно простились, в надежде никогда не видеться вновь.

- Хорошо, сынок - провозгласил, помолчав, Большая Борзая, слушавший Фанфана с интересом и нарастающей симпатией.

- Мы, ирокезы, говорим: "он осмелился показать свой зад бизону", что означает: у него нет страха перед опасностью. Ты мне представляешься малышом, посмевшим показать зад бизону. Или мужчиной, взявшим трех молодых жен.

- Я предпочел бы последнее, - убежденно сказал Тюльпан.

- Надо представить тебе моих дочерей, - все ещё мечтельно протянул гренадер Донадье. - У меня их пять. - Он рассмеялся. - Сможешь ли ты представить себя ирокезом?

- Смогу, - рассмеялся и Тюльпан. - Я был пехотинцем в королевской армии. Я сражался на Корсике, был бездомным, нищим, продавцом угля и шпионом в Англии, где мне не удалось выкрасть планы нового оружия, позволившего бы быстрее разгромить "омаров". Я страдал потерей памяти, был любовником англичанки, привезшей меня в Бордо, где я стал любовником её сестры, и откуда отправился в плавание с Лафайетом.

- Надеюсь, - сказал Большая Борзая, потрогав его бицепсы, - что Фелиция тебе понравится.

- Фелиция?

- Моя младшая, пятнадцати лет. Я её назвал в честь той Фелиции.

Затем, настаивая может быть потому, что он разгадал Тюльпана, удивленного и заинтригованого одновременно, - как всегда бывает, когда неожиданное приключение появляется на горизонте, приключение начинающееся в самом себе, что свойственно подвижным душам, имеющим тайные сердечные раны - из-за необычной перспективы, открывающейся перед ним:

- Не плохо быть ирокезом, знаешь, Фанфан. Это благородный народ, немного трудный, но чувствительный, с открытым сердцем, когда их рука не занята томагавком. Они быстро привыкнут к тебе, если ты привыкнешь к ним. Они знают, что если ты их поймешь, тогда Великий Маниту отблагодарит тебя по заслугам и они тебя примут.

И из уст старого француза вырвался меланхолический призыв:

- Мне очень хотелось бы видеть тебя своим зятем. Разговоры о старых добрых временах (он, очевидно, хотел сказать своих), о Париже, Сене. Наконец, все это (молчание). Чего мне не достает - это вина. - И тут же обожженный солнцем горожанин, ошалевший некогда из-за суеты и шума предместья Сен - Дени, выпалил с жаром:

- А тишина, старина! Великое молчание леса и прерии. Чистый, прекрасный воздух. Родники без привкуса дерьма, подобно воде в Париже. Знаете ли вы, парижане, что такое тишина и чистый воздух? Уже в мои времена предместье Сен-Дени было вертепом, где тысячи ночных горшков опорожнялись через окно, а что же там сегодня?

- Ничего, - ответил Тюльпан, - Во время моего последнего визита - все те же ночные горшки, угробившие остатки воздуха. (И посерьезнев вдруг:) Благодарю за ваше предложение, Тонтон. И я не сомневаюсь, что ваша Фелиция мне понравится. Но подумайте, столько преодолеть на пути в Америку, это не делает чести, если теперь... когда ...

Две вещи помешали ему закончить фразу: внезапное сознание, что лагерь (давно ли уже? Быть может, всего несколько секунд?) погружен в тишину, затем внезапное появление в вигваме Лафайета.

Лафайет был бледен, с изменившимся лицом. Тюльпан обеспокоенный и этой тишиной, и этим вторжением, тотчас обратился к нему:

- Что произошло, мсье генерал-майор? Почему не слышно больше голосов?

- Все кончено, - тихо сказал маркиз, наполняя себе чашу ромом и лихорадочно выпив её.

- Что "все кончено"? - Тюльпан уже видел расторгнутый союз. Но речь шла, к счастью, не об этом, как заверил его Большая Борзая.

- Голландский охотник, - сказал Большая Борзая, - фьюить. - И, согласно обычаю, все замолчали, давая возможность душе спокойно достичь врат Вечности.

- Не нравится мне все это, мсье Большая Борзая, - сказал Лафайет. - Я могу смотреть в лицо опасности и смерти, но не так, как вышло с этим беднягой.

Он прикончил свой ром и сказал, что уже время возвращаться в лагерь вирджинцев, чтобы сообщить им счастливую весть о союзе, заключенном сегодня.

Душа охотника, должно быть уже достигла Великой Прерии, ибо, едва они вышли, сопровождаемые Большой Борзой, крики и бой барабанов вновь возобновились. Толпа и приветствия сопровождали их до лесной опушки, но только Большая Борзая проводил их под сень деревьев. Он указал короткий путь, известный только ему. Десять минут спустя во-время их прощания генерал-майор не был очень удивлен, услышав от Тюльпана, пожимавшего руку старому ирокезу на французский манер:

- Пока, Тонтон. И до скорого. - И услышанному ответу:

- Пока, сынок!

Он мог бы охотно воскликнуть:"можно сказать, что вы пасли вместе свиней, Бог мой!" Но, не способный на столь тривиальную фразу, генерал-майор довольствовался мыслью, что встав за столь короткое время на дружескую ногу с ирокезом, пусть даже бывшим французом, Тюльпан показал способность интриговать и дипломатический талант, которого он не замечал до этого, и поднялся в его глазах. Так как вся правда ему никогда не открылась, он остался убежденным до конца своих дней, что Тюльпан, если бы учился, был бы полезен на дипломатической службе.

В свою очередь попрощавшись с Большой Борзой, он направился по тропе, а старик задержал Тюльпана за рукав.

- Когда?

- Когда что?

- Ты мне скажешь сейчас, из-за чего ты отправился в Америку? Почему?

- Из-за девушки.

- Черт подери! С такими глазами и твоей рожицей ангелочка-ворюги, мог ли я в этом сомневаться! Вот почему мсье отказывается от моей Фелиции (он улыбнулся)! Расскажи, шельма.

- Это было во время экспедиции на Корсику. Я встретил её там после того, как дезертировал. Вся её семья была расстреляна французами. Я спас её от бандитов, а потом она спасла мне жизнь. По случаю, благодаря старому другу Картушу, - двойному, тройному или учетверенному агенту, я уже не знаю, мы покинули остров. А потом в Средиземном море наше суденышко было атаковано английским фрегатом. Картуш и я спаслись, а она, ну ... она попала в руки англичан. Вот почему однажды я оказался а Англии, о чем я тебе рассказывал...

- Словом, с тех пор ты странствуешь по свету!

- Ты понимаешь, ради этого я и живу, не обращая внимания ни на что больше, - лишь бы найти её. В Лондоне она была у капитана Рурка, командира фрегата, одним словом. Но когда я наконец нашел его, он был мертв. Рурк повесился в своей комнате. А она? ... Исчезла. И затем однажды одна женщина, Дебора Ташингем, подобравшая меня под Лондоном, когда я потерял память, привезла меня в Бордо, к своей сестре, Авроре Батендье... Ты меня понимаешь?

- Две сестры, с которыми ты спал, или это другие?

- Нет, именно эти.

- Итак, твоя женщина...

- Она заговорила о свадьбе, на которой присутствовала два года тому назад, в Лондоне, свадьбе капитана Диккенса, уехавшего в Америку двумя днями позже вместе с молодой супругой...

- Летицией, - перебил Большая Борзая. - Летицией Диккенс, сказавшей мне однажды в Филадельфии: "Хорошие же вы совершаете ошибки во французском для француза!" Боже, сынок, она самая прекрасная женщина, какую я видел! Ты прав, она стоит того, чтобы в поисках её перевернуть свет. Отлично, попытаемся все как-нибудь утрясти, сынок. Я же говорил, что полюбил тебя навсегда, так, будто сам вскормил тебя?

- Мсье Тюльпан, - сказал сурово Лафайет, когда лейтенант догнал его, если бы не неотложная нужда, заставившая меня остановиться, я вернулся бы без вас и вы бы потерялись.

- Мсье генерал-майор, я видел, что вам нужно было справить нужду, и счел благоразумным остановиться на расстоянии.

- Оставив меня одного, без прикрытия.

- Этот лес наводнен только нашими друзьями, мсье, благодаря вам.

- Да...Ох, и вам также, мой дорогой, - сказал маркиз смягчаясь. У него не выходила из головы скорая победа Тюльпана над Большой Борзой. Затем, закончив приводить себя в порядок, он удивленно спросил:

- Что за ангельская улыбка, мсье Тюльпан?

- Мсье, я думаю, что Бог есть.

- Естественно, есть. А что? Вы его встретили?


Содержание:
 0  вы читаете: Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 2 : Бенджамин Рошфор  1  1 : Бенджамин Рошфор
 2  2 : Бенджамин Рошфор  3  3 : Бенджамин Рошфор
 4  4 : Бенджамин Рошфор  5  5 : Бенджамин Рошфор
 6  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Летиция на краю света. : Бенджамин Рошфор  7  2 : Бенджамин Рошфор
 8  3 : Бенджамин Рошфор  9  4 : Бенджамин Рошфор
 10  5 : Бенджамин Рошфор  11  1 : Бенджамин Рошфор
 12  2 : Бенджамин Рошфор  13  3 : Бенджамин Рошфор
 14  4 : Бенджамин Рошфор  15  5 : Бенджамин Рошфор
 16  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Корсар свободы : Бенджамин Рошфор  17  2 : Бенджамин Рошфор
 18  3 : Бенджамин Рошфор  19  1 : Бенджамин Рошфор
 20  2 : Бенджамин Рошфор  21  3 : Бенджамин Рошфор
 22  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Умереть ради удовольствия. : Бенджамин Рошфор  23  2 : Бенджамин Рошфор
 24  3 : Бенджамин Рошфор  25  4 : Бенджамин Рошфор
 26  1 : Бенджамин Рошфор  27  2 : Бенджамин Рошфор
 28  3 : Бенджамин Рошфор  29  4 : Бенджамин Рошфор
 30  ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Американский герцог : Бенджамин Рошфор  31  2 : Бенджамин Рошфор
 32  3 : Бенджамин Рошфор  33  1 : Бенджамин Рошфор
 34  2 : Бенджамин Рошфор  35  3 : Бенджамин Рошфор
 36  ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. Европа принадлежит нам двоим! : Бенджамин Рошфор  37  2 : Бенджамин Рошфор
 38  3 : Бенджамин Рошфор  39  1 : Бенджамин Рошфор
 40  2 : Бенджамин Рошфор  41  3 : Бенджамин Рошфор
 42  ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. Любовники Бастилии : Бенджамин Рошфор  43  2 : Бенджамин Рошфор
 44  3 : Бенджамин Рошфор  45  4 : Бенджамин Рошфор
 46  5 : Бенджамин Рошфор  47  1 : Бенджамин Рошфор
 48  2 : Бенджамин Рошфор  49  3 : Бенджамин Рошфор
 50  4 : Бенджамин Рошфор  51  5 : Бенджамин Рошфор
 52  ЭПИЛОГ : Бенджамин Рошфор  53  Использовалась литература : Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 2
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap