Приключения : Исторические приключения : Шанхай. Книга 1. Предсказание императора Shanghai : Дэвид Ротенберг

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  72  74  76  77

вы читаете книгу

Когда произносятся два пророчества одновременно, чтобы второе воплотилось в жизнь, первому надо помочь исполниться.

Вот пророчество Первого императора Китая, произнесенное им перед Тремя Избранными на Священной горе: «Нашу страну ждет Эпоха Белых Птиц на Воде. Она ознаменует начало Тьмы, а конец Тьмы и возрождение ознаменует Эпоха Семидесяти Пагод…».

«Предсказание императора» — это повествование о потомках Троих Избранных. Рассказ о любви и вражде, о судьбе нескольких поколений людей, живущих там, где должно воплотиться пророчество, — в Шанхае, городе, куда, влекомые жаждой наживы, хлынули авантюристы всех мастей из Европы и Америки.

Мы достаточно религиозны, чтобы ненавидеть друг друга, но недостаточно религиозны, чтобы друг друга любить. Джонатан Свифт, 1667-1745

Книга первая

СО СВЯЩЕННОЙ ГОРЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда произносятся два пророчества одновременно, первому нужно помочь исполниться, чтобы второе воплотилось в жизнь.

И растет Город-у-Излучины-Реки.

Глава первая

ДОГОВОР БИВНЯ

Январь 207 года до н. э

Пока солнце садилось за темневшие на горизонте тучи, в прекрасных, но обычно безлюдных предгорьях Хуашань сгущались тени. В разлившемся сумраке тысячи и тысячи воинов мятежной армии готовились расставить ловушку, в которой закончится жизнь самого могущественного человека, какого когда-либо знал мир, — Циня Шихуанди,[1] Первого императора Китая.

Деревенский рыбак рысцой бежал к дальней стороне наполовину замерзшего горного озера, где в подводных садках должны были зимовать великолепные угри. Приблизившись к свободной ото льда воде, он увидел, что она замутилась от крови. Женщины, извиваясь, ползли вверх по ледяному склону и одновременно рожали, а здоровые и сильные мужчины, бултыхаясь в воде, впивались зубами в тела собственных новорожденных чад, отрывали от них куски плоти и с жадностью проглатывали. Рыбак, онемев от изумления, наблюдал эту сцену, потом поднял взгляд к темнеющему небу. Около продуваемой всеми ветрами горной тропы горбатая крестьянка сбивала намерзший лед с простыни, которую, выстирав накануне вечером, повесила сушиться на бамбуковый шест. Хотя простыня за ночь промерзла, на ощупь она была теплой. Еще дальше, у подножия горы, беззубый старик, зажав большим и указательным пальцами свой ночной горшок, поднес его к носу. К его удивлению, фекалии оказались такими же свежими, как вчера, когда он исторг их из себя. Он выплеснул содержимое горшка на землю и заглянул в него. Потом посмотрел на черные тучи, понюхал воздух и, повернувшись, бросился бежать.

Крестьяне всегда чувствуют запах озона, который предшествует переменам.

Но, разбежавшись по лачугам, прижимая к себе своих детей, они не знали, в чем суть грядущих перемен. Не знали об этом и войска мятежников. А перемены надвигались с верхнего плато Хуашань, Священной горы. Их замыслил и готовил к осуществлению сам прославленный Цинь Шихуанди.


— Вы думаете, что я лишился разума, — хриплым шепотом проговорил Первый император Китая. — Вы, все трое, думаете, я выжил из ума. Будто меня в разгар зимы заманили на эту одинокую горную вершину, чтобы…

Его голос угас. Несколько мгновений Цинь Шихуанди смотрел на скрытый лозами вход в пещеру. Затем сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

Его дыхание, превратившееся в струйку пара, овеяло лица трех людей, которым император доверял больше всех на свете, Троих Избранных: личного Телохранителя, главного Конфуцианца и Цзян, любимой наложницы.

«Какие думы сейчас бродят в ваших умах? Какие чувства борются в сердцах?» — подумал он, но сразу отбросил эти мысли, поскольку знал, что в чужую душу не заглянешь и чужие раздумья по лицу не прочтешь.

Император воздел руки, отчего морские ракушки, которыми были украшены его шелковые одежды, мелодично зазвенели. А затем громко заговорил:

— Неужели вы можете думать, что я, который построил Великую стену, я, который получает дань от варварских земель, расположенных далеко на западе, жестоких царств на юге и высокомерных жителей острова Ниппон, я, который впервые объединил Срединное царство, выжил из ума?

Конфуцианец отметил про себя любопытное изменение в манере Первого императора изъясняться. Тот больше не говорил в напыщенном стиле древних писателей. Теперь его речь была сжатой и конкретной. И что более важно, мысли не метались, как это бывает свойственно человеку, который с одержимостью безумца ищет секрет вечной жизни. Сейчас император рассуждал логично и связно, как и положено правителю, который построил длиннейший в мире рукотворный канал, соединивший реку Янцзы и Пекин, сделал письменность единой для всего народа черноволосых,[2] положил начало новому порядку подбора высших сановников, позволившему создать первую в мире идеально организованную систему государственного управления. Сейчас перед ним стоял Первый император, которого он знал еще молодым, а не тот, что сжигал конфуцианцев вместе с их книгами. Он сам наблюдал это безумие и написал о нем в своем тайном дневнике.

— Неужели вы смеете предполагать, что я повредился умом, стал сумасшедшим? Что я привел вас в это тайное место, дабы найти ответ на шарады лекарей-шарлатанов или безумных ученых — вроде камня, который дарует вечную жизнь? Вы и вправду считаете, что именно поэтому мы стоим здесь и дрожим от холода, в то время как войска мятежников уже окружают гору? Неужели вы так думаете?

«Да, — мысленно ответил Телохранитель, — именно так я и думаю. Все началось с твоего сумасшествия. Безумия внутри безумия, соблазнительные нити которого выскользнули из-под запертых дверей твоих покоев и потянулись во внешний мир».

Но при этом безумие Циня Шихуанди, императорское безумие, каким-то образом навечно привязало всех их к нему. Но тогда они этого не понимали. Они лишь видели, как он, будто лунатик, блуждает ночью по дворцу, слышали его ночные крики, когда в темноте он требовал света и вопил: «Найдите его! Принесите его мне немедленно!» А теперь еще новые приказы: обездвижить двух носильщиков и разрезать плоть этих мужчин таким образом, чтобы «их кровь привела к свету, которому быть вовеки».

Солнце, спустившееся к горизонту, спряталось в густой перине облаков, и свет мгновенно потух. Внезапно огромные облака забурлили, пришли в порывистое движение и стремительно полетели к северу.

Цинь Шихуанди смотрел вверх, восхищаясь тем, как быстро они несутся. Вскоре небо стало совершенно чистым. И спокойным.

«Словно какое-то божество очистило небо своим могучим дыханием!» — подумалось императору.

Но тут холодный ветер, родившийся в пустыне Гоби, ринулся на гору и бросил длинные пряди напомаженных волос императора ему на щеки. К завыванию ветра добавился шелест его длинных одеяний.

Наложница Цзян плотнее закуталась в вязаную шаль, но холод, будто злой любовник, проникал внутрь, причиняя боль. Она взглянула на своего последнего неласкового любовника — Циня Шихуанди, вспомнила его въедливые, требовательные наставления, как найти священную реликвию, и невольно поежилась. Новое безумие!

Первый император повернулся лицом к рвущемуся в пещеру холоду.

— Даже природа в гармонии с моими намерениями, — тихо сказал он и хотел было улыбнуться, но сдержался.

У западного подножия горы, взволнованная резко подувшим холодным ветром, беспокойно затанцевала низкорослая монгольская лошадь, на которой восседал генерал мятежных войск.

«Ветер пустыни, — подумал тот. — Ветер безумия».

В его левом глазу навернулась, а затем скатилась слеза. Дефект глазницы — уродство, бывшее и у его отца, и у деда, — не позволял веку полностью закрываться, поэтому любой порыв ветра вызывал слезы. Это бесило генерала.

— Наши люди на месте? — спросил он, повернувшись к адъютанту.

— Да, генерал.

— Они знают, что делать?

— Как вы и приказали: убить любого, кто будет спускаться со Священной горы, едва только его заметят.

Мятежный генерал уже хотел было сварливо возразить, что горы эти вовсе не священные, но его отвлекло ржание лошадей, неожиданно раздавшееся сзади. Незнакомый ветер пустыни напугал животных.

— А ну-ка тихо! — проревел он. — Каждый должен держать свою лошадь в узде, иначе — конец! Цинь Шихуанди либо насмерть замерзнет на этой горе, либо будет убит, когда станет с нее спускаться. Нынешней ночью его гнусность погибнет вместе с ним и его соратниками!

Приближенные генерала приветствовали это заявление восторженными криками.

И сразу же в генеральское ухо зашептал главный евнух Чэсу Хой:

— Там есть пещеры, великий генерал.

Даже несмотря на бушующий кругом ветер, генерал ощутил запах жасмина, исходящий от этого полумужчины. Ему не нравилось, что евнух так близко, но он заставил себя выдавить улыбку. Главный евнух Первого императора имел влиятельных союзников при дворе.

— О чем ты говоришь?

— Эта гора — сплошь известняк.

— Ну и что?

— Хуашань буквально изрыта пещерами и тоннелями, генерал. Если у Циня Шихуанди имеется опытный проводник, возможно, ему удастся бежать через…

— Ты знал об этом раньше, но ничего не…

— Меня не спрашивали, великий генерал. Вы сами часто говорили, что я всего лишь «придворное существо», — ответил с легкой усмешкой Чэсу Хой.

Генерал мятежников перевел взгляд на гору. Солнце садилось. Холод, казалось, исходил из глубины земли.

Он повернулся в седле. Его армия заполонила все нижние склоны горы, словно единое и великое живое существо. С такой силой за спиной генерал и сам являлся воплощением могущества. Новый император Китая. Так почему же его терзает дурное предчувствие? Генерал спрыгнул с лошади и, выкрикивая на ходу приказы, побежал к Священной горе.


За спиной Циня Шихуанди зашуршала лоза, плотным пологом занавесившая вход в пещеру, и сквозь нее пробрался сначала старик с резцом в руке, а за ним — два босоногих носильщика, тащивших на плечах большой предмет, завернутый в шелковую ткань.

Император посмотрел на Телохранителя и едва заметно кивнул.

«Так вот кто они, те двое, о которых шла речь», — подумал тот, отходя в сторону.

— Подойдите ближе и опустите вашу ношу! — приказал Цинь Шихуанди носильщикам.

Мужчины вышли из темноты и, склонившись, положили на мерзлую землю длинный тяжелый предмет.

Телохранитель метнулся вперед и одним молниеносным движением перерезал носильщикам подколенные сухожилия. Они рухнули на землю рядом с тем, что принесли. Ветер из пустыни подхватил крики боли и унес их на восток, к морю, подальше от гор.

— Лицезрейте реликвию, — проговорил Цинь Шихуанди.

Наложница Цзян прошла между двумя искалеченными беднягами и опустилась на колени, как учил ее император. Несколько секунд ее пальцы наслаждались приятной мягкостью черного шелка, покрывавшего длинный, округлый предмет. Сделав глубокий вдох, наложница протянула правую руку к краю шелкового полотнища, а другой край зажала между указательным и средним пальцами левой. Сползая, ткань зашептала ее имя: «Цзян-Цзян-Цзян», — как часто шептал ей в ухо Цинь Шихуанди, рассказывая о своих великих замыслах.

Цзян потянула ткань. Ветер выхватил шелк из ее рук и высоко поднял его. Несколько секунд покрывало, подобно балдахину, висело в воздухе.

Первый император поднял глаза. Сквозь черную ткань он увидел последние лучи слабого зимнего солнца — последние солнечные лучи, которые ему суждено увидеть. Его миссия почти закончена, и портал судьбы уже распахнулся перед ним.

— Когда вы уйдете отсюда, в небе появится черный след. Следите за ним. Идите по нему. Он укажет вам путь. — Трое Избранных неотрывно смотрели на своего императора, но раньше, чем кто-то из них успел открыть рот, он произнес: — А теперь опустите глаза вниз.

У их ног, на нефритовых подставках, лежал полутораметровый бивень цвета слоновой кости. У основания он был толщиной с руку юноши, у окончания — со сжатый детский кулачок.

— Бивень Нарвала? — спросил Конфуцианец. В его голосе звучало неподдельное изумление.

— Дань с далекого севера. Самый большой нетронутый бивень из всех существующих. По сравнению с ним бивни тварей из Аннама,[3] которые нам присылают, — комариные жала. Без сомнения, это самый могущественный предмет в мире людей и богов.

Император кивнул Телохранителю. Тот мощным рывком поставил одного из носильщиков на колени и тут же кинжалом перерезал ему горло. Бедняга хотел закричать, но вместо крика послышалось лишь бульканье. Затем Телохранитель схватил умирающего за волосы и запрокинул его голову назад. Рана на горле широко открылась, и из нее, подобно водопаду, хлынула кровь, обагрив белизну Бивня Нарвала. Не медля, Телохранитель повторил ту же процедуру со вторым носильщиком.

На поверхности Бивня проступили тысячи тончайших линий и, словно вены организма, направили кровь к овальному углублению, расположенному у его основания. Восемь пар глаз следили за тем, как это происходит. Когда углубление наполнилось, кровь стала перетекать через нижнюю кромку, струясь по Бивню тонкой пурпурной пленкой.

Поверхность Бивня начала меняться. Из плотной и непроницаемой она стала превращаться в тонкую и прозрачную. Внутри стали видны силуэты сотен крохотных резных фигурок, словно готовых к тому, чтобы родиться из костяного чрева.

Под слоем крови возникла трещина. Затем другая. А потом вся поверхность Бивня, которую покрывала кровавая пелена, рассыпалась, открыв взглядам людей целый мир, искусно вырезанный из кости.

— Разожгите огонь.

Телохранитель чиркнул кресалом, и в его руке неуверенно заплясал огонек, оживив то, что напоминало сотни пьяных китайцев хань[4] с необычно длинными косичками, причудливо выбритыми лбами и длинными курительными трубками, торчащими изо рта. Некоторые стояли, многие лежали на соломенных циновках. Слуги разносили блюда с яствами, там и сям виднелись жаровни. Но главными действующими лицами тут, безусловно, были перепившиеся ханьцы с косичками.

Трое Избранных выдохнули разом. — Тут — будущее, — сказал Первый император. — Это то, что я видел, и то, из-за чего мы находимся здесь. А теперь слушайте меня внимательно. В течение многих последующих лет Срединное царство будет владычествовать безраздельно. Оно разделится, потом снова разделится. Последуют вторжения, и временами на моем троне будут сидеть варвары, но управлять ими станем мы, а они нами — никогда. Великое Китайское море засолит все реки. Так будет продолжаться до тех пор, пока не случится то, что вы видите. — Он указал на сценку, вырезанную внутри Бивня, и помолчал, чтобы его слова достигли сознания Троих Избранных. Потом повторил: — Пока не случится это. — Император посмотрел на пляшущие фигурки. — Эпоха Белых Птиц на Воде. Она станет началом Тьмы, началом погружения Китая в хаос. С приходом Белых Птиц на Воде начнется великая миссия — ваша и ваших семей.

Император провел длинным пожелтевшим ногтем маленького, как у ребенка, пальца по Бивню — от углубления, заполненного кровью, мимо второго, расположенного посередине. Дойдя до острого конца, потер поверхность камня. — Эпоха Белых Птиц на Воде ознаменует начало Тьмы. Он резко хлопнул по Бивню ладонью, и от того отвалились и упали на замерзшую землю два больших осколка. За ними оказались великолепные сооружения, стоящие у излучины реки. Ничего подобного никому из Избранных видеть еще не доводилось. Некоторые дома взмывали вверх, потом изгибались, другие были широкими у основания, но, утончаясь, переходили в башни, третьи, казалось, каким-то чудом балансировали на почти невидимых опорах.

— Это Эпоха Семидесяти Пагод. Она символизирует конец Тьмы, возрождение.

Цинь Шихуанди посмотрел на Троих Избранных. Но они избегали встречаться с ним взглядом.

— Ответственность за то, чтобы с приходом Эпохи Белых Птиц на Воде наступила Тьма, — продолжал император, — лежит на ваших семьях. Будет огромное сопротивление. Все вокруг станут препятствовать приходу Тьмы, но вы обязаны выполнить свою миссию. Тьма должна прийти, иначе потом не будет Света. Вы должны заставить ее наступить, в противном случае придет другая Тьма — более коварная и потому куда более опасная. Она неизлечимой заразой обрушится на нашу землю, и, если это случится, она не закончится никогда. Нас поработят навеки, и Эпоха Семидесяти Пагод никогда не наступит.

Первый император встал и посмотрел на Троих Избранных:

— Каждый из вас должен передать своим потомкам, а они — своим тайну Бивня Нарвала, рассказать о договоре, участниками которого вы станете сегодня и здесь, на Священной горе. В каждой семье тайна должна передаваться только одному из ее членов, а он, после того как придет его черед, передаст следующему. Если эта череда прервется, мы, черноволосые, будем сметены. Китай погибнет.

Избранные заметили, что Цинь Шихуанди перешел к центру Бивня.

— Здесь, посередине, есть еще один портал, — сказал Первый император, — но его можно будет открыть только тогда, когда на нашей земле наступит Эпоха Белых Птиц на Воде. Те, кто испытает Тьму, узнают и то, как открыть этот портал. — Он повернулся, чтобы взглянуть на лучи последнего в его жизни солнца. Когда оно окончательно утонуло за горизонтом, император сказал: — Храните от всех тайну Бивня. Он священен. А уж безумец я или пророк, решайте сами.

Цинь Шихуанди окинул взглядом тропу, по которой они поднялись на гору.

— Помните: хитрость и обман — ваше главное оружие. Люди любят всякие фантазии и причуды. Я распространил слух о том, что ищу камень бессмертия. Кричал об этом по ночам, лежа в опочивальне. Посылал гонцов в самые отдаленные уголки нашего царства. Казнил сотни людей, не сумевших найти камень. Позволил подданным считать меня безумцем, чтобы дать Резчику время воплотить мои видения в этом Бивне, который сейчас передаю вам. Вы здесь для того, чтобы вести, а не следовать. Используйте свою интуицию, терпение и волю. — Император сделал глубокий свистящий вдох. — А теперь положите руки на Бивень.

Каждый из Троих повиновался. Кровь на Бивне все еще была густой и теплой.

— И поклянитесь друг другу в верности, как будут верны друг другу главы ваших семейств, и так до того дня, когда наступит Эпоха Семидесяти Пагод и возрождение будет завершено.

Все Трое вполголоса произнесли слова клятвы.

— Теперь берите Бивень и уходите. Резчик выведет вас через пещеры. Когда пересечете реку, ищите в небе черный след, который поведет вас.

— Но император…

— Мой путь окончен. Я объединил эту страну, подарил ей каналы, законы и Общий язык.[5] Теперь ваша очередь сделать так, чтобы Китай вошел во Тьму, а потом увидел Свет. Мне было даровано заглянуть в будущее, и то, что я увидел, — здесь, в Бивне. Одержите победу — Китай будет великим, потерпите неудачу — хищные птицы растащат его на куски, и никогда больше не увидеть ему величия. — Он сделал долгий тяжелый выдох и завершил: — А теперь идите.

Самый могущественный человек, какого когда-либо знал и, возможно, никогда больше не узнает мир, отвернулся от Троих Избранных, снял одежду, опустился на колени и на пронизывающем холоде стал ждать смерти, словно обломок скалы, готовый встретить первый снегопад наступившей зимы.

Так и нашли Циня Шихуанди мятежный генерал и его воины. Обнаженная, стоящая на коленях, замерзшая фигура на середине высокого плато Священной горы.


Вскоре с западной стороны Хуашань вернулись разведчики и, задыхаясь от бега, доложили генералу, что с горы никто не спускался. Все находившиеся на вершине поняли: Троим Избранным Первого императора удалось ускользнуть. Ночь быстро вступала в свои права, воздух становился все холоднее. Срединное царство без правителя — худшее, что можно себе представить.

Мятежный генерал приказал развести огромный костер. Когда пламя раздвинуло в стороны безбрежный шатер темноты, он велел бросить в огонь тело Первого императора. Ноздри заполнил запах горящей человеческой плоти. По горной вершине разлилось спокойствие. Первый император умер, новый император — под контролем.

Мятежный генерал впервые за весь день позволил себе несколько минут покоя. А затем его слезящийся левый глаз раскрылся от ужаса, увидев, как голова Первого императора повернулась на тлеющих углях. Мертвые глаза Циня Шихуанди смотрели на генерала мятежников до тех пор, пока огонь не охватил голову императора. Казалось, что языки пламени вырываются прямо из нее.

Мороз пробежал по телу генерала.

— Срубите все деревья! Сожгите все! Устройте такой костер, чтобы ничто не напоминало о случившемся!

Голос генерала звучал тонко, как у девчонки, и это тоже бесило его.

Трое Избранных и Резчик сидели на дальнем берегу реки и смотрели на восток. Первые лучи холодного солнца возвестили о приходе нового дня и нового — опасного — мира. Бивень Нарвала лежал у их ног.

— Что мы будем делать теперь? — спросил Телохранитель.

— Циня Шихуанди больше нет, значит… — начал Конфуцианец, но тут же замолк, увидев, что Цзян встала и пошла вдоль берега, все больше удаляясь от реки.

Наконец она остановилась и долго стояла неподвижно. Потом указала поверх их голов на запад, в сторону Священной горы. Они обернулись, желая узнать, что же привлекло ее внимание. Там, с вершины Хуашань, поднималось густое облако черного дыма. Как и предсказывал Цинь Шихуанди, это был черный след в небе. Он указывал им путь — на запад, в сторону моря и излучины реки, к месту, которое со временем назовут Шанхай.

Глава вторая

ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЯНЦЗЫ

Северо-Китайское море.[6] Октябрь 1841 года

Опиоман не создает шедевров, он сам становится таковым, или, точнее, рамкой, обрамляющей шедевр.

Из письма Ричарда Хордуна Томасу Де Куинси[7] от 6 августа 1837 года

Ричард Хордун держит трубку обеими руками. Полированный чубук из бамбука, почерневший за годы использования, кажется шелковым на ощупь, к мундштуку из рога буйвола приятно прикасаться языком. Шесть дюймов серебра, инкрустированного медью. Волшебная вещь, поблескивающая в свете огня жаровни. Посередине трубки длиной в полтора фута сделано углубление шириной в три дюйма, а в нем — фарфоровая чашечка в форме репы. Нижнюю часть чашечки обрамляют крохотные отверстия, расположенные так, чтобы дым попадал прямо к курильщику.

Длинная игла протыкает вязкий шарик опия, извлекая его из бронзовой вазочки, и держит над спиртовкой. Черная смола светлеет, размягчается и начинает пузыриться. Тогда игла помещает кипящий шарик в чашечку трубки.

Затяжка, вторая, третья, затем процесс повторяется с новым расплавленным шариком, взятым из бронзовой вазочки, потом — еще с одним. И так до тех пор, пока время не начинает переливаться всеми цветами радуга, а вскоре и вовсе останавливается. Тайная ненависть застывает, распускаются розы и гортензии. Шея Ричарда удлиняется, голова начинает вращаться. Его рот открывается, и он улавливает далекий, едва ощутимый аромат пустыни. Этот запах кольцами витает вокруг него, кружа во рту, проникая в горло.

И все его существо кружится, повторяя движения этих колец, следуя за ними все ниже и ниже. Мягкий ветерок ласкает лицо, и он плывет в ласковом потоке в никуда.

Трубка вновь оказывается в руках Ричарда. Он ощущает прохладную, чувственную гладкость ее лебединой шеи.

«Чжанцзуй», — произносит голос на северном диалекте. Это неверное слово. Говорящий хочет сказать «сици», дыхание, а не «чжанцзуй», то есть «открой рот». Но Ричард знает, что имеется в виду. Он открывает два больших отверстия и еще глубже затягивает в себя змею опийного дыма.

По бокам у него вырастают крылья, они наполняются воздухом, кожа, соединяющая его ребра и руки, натягивается, становится упругой. Он встает.

Ричард скользит по дельте реки с достоинством четырехмачтового судна, идущего на всех парусах. Он узнает русло. Это Бокка-Тигрис, главный рукав Жемчужной реки, на которой стоит Кантон. Быстро приближаются знакомые утесы Тигрова острова. Он минует стоящие на якоре британский барк «Красный разбойник» и американский клипер «Ведьма вод». Китайцы в традиционных, напоминающих пижаму одеждах перегружают ящики из мангового дерева на бамбуковые джонки. Потому что ни одному фань куэй[8] не позволено ступать на священную землю Поднебесной империи.

Ричард поднимает руку — по крайней мере, в собственном сознании — и смотрит на ладонь. На какое-то время он заблудился в линиях своей жизни.

— Поверни свою дурацкую лапу! — рычит он, удивляясь тому, как скоро его классический английский превратился в кокни.

Его рука медленно поворачивается в противоположную сторону, и он вместе с ней. Теперь «Ведьма вод» и «Красный разбойник» оказываются позади, а глубокий судоходный канал, ведущий в Кантон, впереди.

— Вверх! — командует Ричард. Его ладонь поворачивается к небу. Он тоже.

А дым мурлычет, ищет и находит потайной путь внутрь. Его временная смерть и навязчивый крик девочки заставляют уходить все глубже и глубже в опиумный тоннель.

«Чжанцзуй». Опять неверное слово.

Вьется дым. Внезапно он становится злым. Воплощение ярости. Толстые кожаные путы стягивают грудь и бедра — жесткие и безжалостные, словно железные обручи от бочки.

— Дыши! — слышится голос. Другой голос. И говорит он не на мандаринском диалекте, а на фарси. — Дыши!

Голос настойчив. Он зовет его назад из тоннеля. Из холодных глубин его самого и его поисков.

— Дыши! Ричард, брат мой, мы повернули на север, к чертовой Янцзы. На мечты больше нет времени.

Да, это Макси. А тайный вход в тоннель начинает таять, покуда не исчезает совсем. До тех пор, пока в руках у Ричарда не окажется вновь трубка и он не примется продолжать поиски.


Созвездие Южного Креста едва виднелось над горизонтом, когда Ричард вышел на среднюю палубу «Корнуоллиса», флагманского корабля экспедиционного корпуса ВМС ее величества королевы Виктории. Его рыжеволосый, белокожий брат исчез за бортом — спустился по канату с узлами и спрыгнул в двухместную джонку. Затем он повязал вокруг шеи красный платок, помахал Ричарду на прощание, и джонка поплыла по направлению к «Немезиде», другому кораблю британских ВМС, стоявшему в миле от порта.

Ричард сделал глубокий вдох, наполнив легкие соленым воздухом.

«Пятнадцать лет в Китае! — подумал он. — И только теперь все должно начаться».

Ричард увидел, как джонка Макси, поймав ветер, резво заскользила по направлению к берегу, и громко расхохотался. Ну мог ли кто-нибудь хоть на секунду представить такое? Ричард и Макси Хордуны в составе британского экспедиционного корпуса направляются к устью Янцзы! Кто поверит? Как вообще случилось, что они с братом до сих пор живы?

Матросы, поднимаясь по вантам на мачты, спешили закрепить паруса. Якоря уже были выбраны и закреплены на утках полубака, кран-балки надежно принайтованы к палубе. Как только адмирал Гоф вышел на палубу и забрался по трапу на квартердек,[9] были подняты форстаксель, кливер, форстенгистаксель и бомкливер,[10] и судно завершило разворот по ветру.

Морской люд, суетившийся вокруг Ричарда, работал с таким рвением, какого ему еще не приходилось видеть. Они знали: если им удастся пройти по Янцзы до Нанкина, их ждет вознаграждение и отдых. Матросы, находившиеся на бортах кораблей, провели здесь уже более года, но мало что получили за свои ратные труды. Они видели, как, отравленные китайскими поварами, в муках умирают одни их товарищи, беспомощно смотрели, как других, вероломно похищенных, предают публичным казням на площадях, на которых собирались поющие и орущие толпы китайцев. Не в силах ничем помочь, они наблюдали, как сотни их товарищей гибнут от гноящихся ран, которые невозможно вылечить в тропической жаре, скрипели зубами, прощаясь с друзьями, умершими от дизентерии, сгоревшими от малярии, а то и от обеих вместе. Эти семьсот матросов закалились в боях и лишениях. И хотя номинально кампанией командовал назначенный лично королевой жалкий идиот политик Роберт Поттингер, они доверяли и надеялись лишь на своего военачальника адмирала Хью Гофа.

Моряки смотрели, как встречный ветер надул паруса их судна, старый вояка проковылял к правому борту, и корабль взял курс на Янцзы. Теперь они улыбались. Они были готовы получить вознаграждение.

Глава третья

ВРАССУНЫ

Лондон. Ноябрь 1841 года

Более чем за две тысячи миль к западу, в своем лондонском кабинете с окнами, выходящими на Мэлл,[11] сидел патриарх могущественной семьи Врассунов, герцог Уорвикширский Элиазар Врассун.

Он тоже думал о награде.

«Каждая тяжелая работа должна быть вознаграждена», — сказал бы он, если бы был склонен рассуждать вслух. Но это было не в его привычках.

В огромную приемную ежеминутно прибывали гонцы с донесениями со всех концов его обширной торговой империи, но он ждал только одного.

Старший из его четырех сыновей, Ари, элегантный, надушенный молодой человек лет тридцати, вошел в кабинет и занял место у левого плеча отца, держа в руках с безукоризненным маникюром блокнот в тисненой обложке. Ари надеялся, что дела не отнимут много времени, поскольку, как ему сообщили, в номере отеля «Саутуорк» его ожидает некая молоденькая — очень молоденькая! — особа. Это было еще одной формой вознаграждения за день непосильного труда.

Ари хотелось улыбаться, но, повинуясь здравому смыслу, он сохранял на своем слегка припудренном лице бесстрастное выражение.

В кабинет беззвучно проскользнули и закрыли за собой дверь двое старших служащих, наиболее доверенные помощники главы семейства во всем, что касается Китая. Один сел за письменный стол, приготовив ручку и чернила, второй молча, встал рядом с ним.

Никто не произносил ни звука. Тишину нарушал лишь цокот лошадиных копыт да крики торговцев рыбой, раздававшиеся с вымощенных брусчаткой улиц за окном. Послышался резкий свисток поезда, и старший сын Врассуна почему-то почувствовал слабость в ногах.

Патриарх семьи Врассунов сидел, сложив пальцы обеих рук домиком. Все ждали. Им уже много раз приходилось терпеливо ждать, когда Элиазар Врассун заговорит. Наконец он расцепил пальцы и поскреб длинными ногтями правой руки свой морщинистый череп, покрытый редкими седыми волосами. Он помнил славные дни в Багдаде, когда, примостившись сбоку на лошади, ехал с отцом от великого визиря. В то время их окружала слава трона. А потом последовало изгнание. Они, конечно, знали, что рано или поздно это случится, и уже перевели свои активы в Лондон, Париж и, главное, в Калькутту.

«Калькутта…» — мечтательно подумал старик.

— Калькутта раньше… — произнес он вслух.

И повторил слово «раньше» так, словно это было очень, очень далеко. Затем отбросил эту мысль в сторону, поскольку теперь на горизонте маячил Китай.

«Калькутта — мать всех драгоценностей», — подумал он с цветистостью, присущей его родному фарси.

Вечерело. Вскоре Элиазару предстояло отправиться на встречу с сумасшедшей девчонкой, что он делал всегда в одно и то же время каждый четверг с тех пор, как отобрал у нее ребенка. Он считал это своей обязанностью, хотя свидания с ней неизменно расстраивали его, а Бедлам[12] находился так далеко.

Старик повернулся к Ари и знаком велел ему приблизиться. Молодой человек почтительно склонился к отцу.

— Как скоро после подписания договора состоится земельный аукцион? — спросил Элиазар.

— Существует надежда, что он будет проведен вскоре после окончания конфликта, когда бы это ни случилось. Может быть, ранней весной, но сейчас сложно сказать, насколько упорным будет сопротивление китайского императора. В Форин-офис сейчас заканчивают разрабатывать последние детали будущего договора.

— Надеюсь, в Форин-офис этим занимаются наши люди?

— Разумеется, отец.

— Через какое время после этого мы получим право экстерриториальности?

Молодой Врассун не нашел, что ответить.

Врассун-патриарх покачал головой. Не в первый раз он задумывался: хватит ли его первенцу сил удержать все, что было создано им самим? Старик сомневался в этом. К счастью, его младший гораздо крепче нутром. Патриарх посмотрел на первого из своих китаистов.

— А что скажешь ты, Сирил?

— Поначалу все было очень просто, сэр. Китайцы в своих заливах нападали на корабли с опием в точности так же, как шотландцы могут напасть на грузовое судно, перевозящее «Гленливет»[13] в заливе Ферт-оф-Форт.

Если это была шутка, она никого не насмешила. Наконец Врассун-патриарх произнес:

— А теперь?

— Теперь все не так просто, сэр.

— Почему что-то вообще должно быть простым, Сирил? Ты работаешь на меня уже почти двадцать лет. Помнишь ли ты хотя бы один случай, чтобы принятие важного решения было простым?

— Согласен, сэр. Но китайцы не такие, как месопотамцы или индусы. Они надменны. Сейчас, например, они убеждены в том, что выигрывают войну.

Какое-то время Врассун-патриарх размышлял. Затем поглядел на карманные часы. Сумасшедшая девица уже наверняка заждалась его.

— Спрос ничто не может обуздать, Сирил. Если в том или ином продукте есть потребность, если его хотят, жаждут, никакая сила на земле не в состоянии остановить эту волну.

«Плавание по волнам грез неудержимо», — подумал патриарх.

— Если бы только правительства усвоили эту истину, — произнес он вслух, — жить в нашем мире было бы гораздо легче и спокойнее. Легализуйте продукт, обложите его налогом, и выиграют все.

— Не могу не согласиться, сэр, но китайские власти не признают, что их народ испытывает и всегда будет испытывать потребность в большом количестве нашего опия.

— Дураки! Они думают, что способны изменить человеческую природу. Считают себя богами на грешной земле?

— Возможно, сэр. Возможно, именно так они и думают. Они готовы вести долгие войны, готовы проиграть сейчас, чтобы победить в будущем. Это подтверждает вся их история. К примеру, вот уже более двухсот лет ими правят маньчжуры, которые вовсе не являются китайцами. Но уже давным-давно китайская культура соблазнила их, и теперь они во многих отношениях стали китайцами в большей степени, нежели сами хань.

— В таком случае позиции этих властителей-инородцев наверняка можно подорвать.

— Безусловно, сэр. Десятилетие за десятилетием мы почти в открытую продавали в Кантоне опий. Нам приходится становиться на якорь у Тигрова острова, после чего китайцы подходят к нашим судам на лодках и перегружают в них товар. Несмотря на годы торговли и имеющиеся у нас обширные контакты, нам не удалось переломить это положение. Если нога инородца ступит на китайскую землю, это будет рассматриваться как преступление, караемое смертью. Данное правило не распространяется лишь на территорию в триста акров к югу от города, которую власти выделили для иностранцев. Там размещаются склады американцев, шотландцев, британцев и даже «этих ужасных» Врассунов. Мандарины, хотя и принимают от нас взятки, всегда отвечали отказом на просьбы выделить нам сколько-нибудь значимые земли в Небесной империи.

— Я предупреждал, чтобы вы не употребляли этого выражения! — Голос патриарха прозвучал сурово. — Небесная империя только одна, и находится она не на этой земле!

Комната вновь наполнилась тишиной. О непреклонной, страстной религиозности Элиазара Врассуна знал каждый, и она довлела над всеми, кто работал в его громадной, напоминающей спрута империи, даже в самых дальних ее уголках.

— Простите, сэр.

— Эта компания кормила вас и ваших близких, она подарила вам состояние. Но с такой же легкостью она может превратить вас и ваше семейство в нищих. Понятно?

Атмосфера в комнате накалилась. Патриарх не бросал слов на ветер и никогда не угрожал попусту.

— Я хочу знать, когда мы получим право экстерриториальности.

— Отец, — заговорил сын патриарха, — мы еще даже не заставили маньчжурского императора подписать договор.

— Это предрешено, — огрызнулся его отец. — Если британцы в состоянии править ордами, населяющими Индию, для нас также не составит труда выбить из этих буддийских язычников уступки по использованию их территорий.

Сын слышал, как дрожит от волнения голос отца. Интересно, сколько денег компании вложил он в британский экспедиционный корпус, который направлялся сейчас к Нанкину? Этого не знал даже сын. Ему уже приходилось с ужасом наблюдать, как отец рискует всей компанией: сначала — смелым предложением акций, затем — огромными расходами в Калькутте. Однако время доказало не просто правильность, а блистательность решений многоопытного бизнесмена.

«Почему же тогда у меня вызывает такую обеспокоенность этот новый китайский проект?» — спрашивал себя молодой человек. И тут же в его мозгу родился ответ: из-за китайцев, из-за их надменности, из-за их огромной численности. А еще потому, что в этой игре имелось нечто, о чем не знал ни он, ни другие, присутствовавшие сейчас в кабинете.

Раздался громкий стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Врассун-патриарх.

В кабинет вошел покрытый пылью и все еще пахнущий лошадьми мужчина. Он передал хозяину пакет, запечатанный сургучом с оттиском большого пальца, и тут же удалился. Патриарх схватил пакет и повернулся к окну, за которым собирался неизбывный лондонский туман. Впервые за последние недели появилась надежда на то, что солнце все-таки сумеет пробиться сквозь зловонный смог. Элиазар Врассун сломал печать, быстро прочитал донесение и повернулся к остальным.

— Если они продолжали сохранять такую же скорость передвижения, о которой говорится в донесении, наши корабли, пока мы тут с вами разговаривали, должны были вплотную приблизиться к реке Янцзы.

— Наши корабли, отец? — спросил Ари.

— Британский экспедиционный корпус. Наши корабли.

Глава четвертая

МАКСИ

Северо-Китайское море. Середина ноября 1841 года

Кровь из глубокого пореза на руке брызнула на открытые поршни парового двигателя, и покрытый копотью мужчина принялся безбожно ругаться. Английские моряки, несшие вахту в кочегарке, изумленно слушали его брань, но не потому, что сквернословие было для них в новинку, а из-за того, что мужчина ругался на смеси фарси, хинди, английского кокни и языка, который был им не знаком, — идиша.

Эта достойная восхищения лингвистическая тирада закончилась троекратным осуждением в адрес женских гениталий — на фарси, — причем существительному предшествовал известный английский глагол, и все это было облачено в форму причастного оборота. Затем мужчина снял с шеи красный платок и, стерев кровь с руки и грязной рубашки, сказал:

— Попробуйте завести машину еще раз, джентльмены. Посмотрим, возможно, моя кровь ублажила ее.

Через несколько секунд чертов двигатель заработал, и корабль военно-морских сил ее величества «Немезида» впервые за последние полтора дня двинулся вперед. Механики радостно завопили и стали восхвалять странного рыжеволосого багдадского еврея, которого они знали под его христианским именем Макси.

Макси Хордун улыбнулся. На фоне закопченного лица его большие белые зубы казались еще белее. Он легонько пнул двигатель носком ботинка и отправился на палубу, пробормотав себе под нос:

— Чертовы пароходы когда-нибудь угробят всех нас.

У него имелись основания для подобных прогнозов. Несколько лет назад, отчаянно стремясь увеличить объемы продажи опия в Китае, Ричард, невзирая на возражения Макси, взял в аренду два колесных парохода.

— Это дрянь, поверь мне, братец.

— Зато они, пока позволяет погода, могут сделать три ходки от Кантона до Северного Китая и обратно, — возразил Ричард. — А парусное судно, даже самое быстрое, больше двух сделать не успеет. Ну же, Макси, только подумай, какие возможности перед нами откроются, если наша ежегодная прибыль увеличится на пятьдесят процентов. Пятьдесят процентов, Макси!

Несмотря на свое предубеждение и вполне обоснованный страх перед сезоном муссонов, Макси согласился, но все же попросил:

— Ты хотя бы дай мне взглянуть на эти чудеса технической мысли, прежде чем выбрасывать наши деньги.

Макси осмотрел пароходы, и, хотя суда были лучше тех, которые строили Миллер и Симингтон, в надежности они уступали детищу Генри Белла под названием «Комета». Целую неделю Макси провел с механиками, изучая, каким образом пар подается из котлов на поршни. Затем он поставил под сомнение безопасность применения в машине соленой морской воды, однако его заверили в том, что, если чистить котлы после каждого плавания, соляные отложения не повредят механизму. Макси кивал, но уверенности у него не прибавлялось.

В конце концов, Ричард все же взял пароходы в лизинг через представлявший их интересы в Гонконге лондонский банк «Барклай», обратному рейсу катастрофически не хватало, и котлы должным образом не чистились. По этой причине обратный путь занимал очень много времени — гораздо больше, чем ожидалось первоначально. Когда пароходам оставалось меньше дня пути от Бокка-Тигрис до Кантона, муссоны все же застали их врасплох. Макси выжимал из паровых двигателей все, на что они были способны, но обогнать шторм так и не удалось. Он обрушился с такой яростью, словно по каким-то неведомым причинам питал к ним личную ненависть. Корабль то зарывался носом в волны величиной с гору, то снова выныривал. Стихия сорвала люки, и стало затапливать отсеки. Макси, как наяву, ощущал бурлящую воду, поднимающуюся вокруг него, когда в машинном отделении пытался завести заглохшие двигатели идущего первым судна. Однако это оказалось невозможным: холодная морская вода попала в цилиндры и залила котлы.

Макси покинул корабль последним. Сначала он вообще хотел уйти на дно вместе с судном, но затем передумал.

«Господь помрет со смеху, если я явлюсь к нему на такой поганой посудине!» — сказал он себе перед тем, как нырнуть с кормы тонущего парохода.

Они с Ричардом потеряли не только два парохода, но и груз шелка, серебра и чая, который взяли в уплату за опий. Это их почти разорило. Другие торговцы кружили над ними подобно стервятникам, дожидающимся смерти раненого солдата с висящими из живота кишками. Но Ричард сдюжил, хитростью беря один кредит за другим. Он создавал видимость благосостояния, арендуя на одном корабле место для товаров, которые якобы находятся на другом. Ричард не дал им погибнуть. Он был умным и изворотливым человеком, и к следующему торговому сезону братья Хордун вновь поднялись на ноги, хотя все еще были должны банку «Барклай» за утонувшие пароходы.

Макси никогда не забудет, как к ним подошел один из людей Врассуна и с улыбкой предложил грошовую работу. Ричарду пришлось оттаскивать от него Макси, а тому хотелось открутить мерзавцу башку и разорвать его на мелкие кусочки.

— Печень святотатствующего еврея, — проговорил Ричард.

— Чего?

— Это просто цитата, Макси.

Макси хотел было спросить, откуда цитата, но вместо этого сказал:

— Ты чересчур много читаешь, братец. Только подумай: от чтения у тебя перестанет вставать. Местные девочки этого не переживут.

Ричард рассмеялся, а Макси улыбнулся. Сейчас, глядя, как мимо пробегает китайский берег, он снова улыбнулся и подивился своей жизни. Кто бы мог поверить в то, что он, Макси Хордун, будет стоять, расставив ноги и уперев руки в бока, на палубе «Немезиды», корабля британского экспедиционного корпуса, продвигающегося к устью могучей реки Янцзы!

Глава пятая

ГЛАВНЫЙ РЕЗЧИК

У излучины реки. Конец ноября 1841 года

Полуденное солнце, в котором купался город Шанхай, пробивалось сквозь дырявые ставни на окнах мастерской Главного Резчика. Трое резчиков-подмастерьев обрабатывали крупные куски третьесортного нефрита, зажатые в деревянные тиски. Режущие и шлифовальные инструменты издавали негромкие свистящие звуки, которые полюбились Главному Резчику еще тогда, когда он был маленьким.

Возле открытого окна, выходящего на юг, его старший сын заканчивал большое и сложное произведение — резьбу по внутренней части слонового бивня. Работа заняла у него почти два года, но сейчас была близка к завершению. Опершись старыми руками на костяную, с искусной резьбой рукоятку трости, Главный Резчик наклонился, чтобы лучше рассмотреть изделие и подбодрить сына. Для него не секрет, что этот его сын не наделен подлинным даром резчика, зато, к счастью, талант не обошел стороной младшего сына.

Главный Резчик проковылял в глубь мастерской, чтобы посмотреть, как его одаренный сын расписывает внутренние стенки маленьких, с узким горлышком стеклянных бутылок причудливыми сценками из деревенской жизни. Мало того что он должен с величайшей осторожностью работать чрезвычайно тонкими кисточками, ему еще приходится рисовать вверх ногами. Парень оторвался от своего занятия и улыбнулся отцу. Он буквально светился от восторга, отражавшегося в каждой черточке его костистого лица. Главный Резчик положил ладонь на лоб сыну и улыбнулся в ответ. Скоро он расскажет ему о Бивне Нарвала. Скоро, но не сейчас.

Главный Резчик вышел из мастерской. По другую сторону высокой стены, в открытых банях, раздавалось бульканье воды и крики пельменщиков, нараспев зазывающих покупателей и расхваливающих свой товар. На секунду ему пришла в голову мысль выйти за забор и позвать одного из уличных торговцев едой, чтобы тот прямо здесь приготовил для него пельмени и суп. Однако Резчик передумал и направился мимо домика-склада к бамбуковой роще. Пробравшись сквозь густые заросли бамбука, он оказался на открытой, поросшей травой лужайке. С одной стороны высилась вертикальная каменная стена, увитая ползучим растением. Раздвинув лозы, он вошел в открывшееся отверстие и стал спускаться по крутой, вырезанной в камне лестнице.

Оказавшись в самом низу, Главный Резчик, ощупывая стену руками, двинулся по тоннелю, вырубленному в толще скалы. Он дважды ударился головой о нависавшие сверху каменные выступы, но не осмелился зажечь свечу. Тоннель резко свернул вправо, после чего последовал длинный и плавный поворот влево. Наконец он оказался в просторной пещере с высокими сводами.

Опершись на трость, Резчик выпрямился в полный рост, поскольку до этого шел, пригнувшись, и зажег прикрепленный к стене факел. Посередине пещеры на каменном постаменте стоял большой ящик из красного дерева с изумительной резьбой. Казалось, он притягивал к себе свет.

Главный Резчик втянул ноздрями насыщенный минералами воздух и подумал: «Сначала корабли фань куэй приплывают к нашим берегам, а потом набираются наглости войти в великую реку. Может быть, время пришло?»

Когда почти четыре поколения назад круглоглазые варвары начали прибывать на холмы к югу от Кантона, некоторые потомки Избранных решили, что, возможно, настало время Белых Птиц на Воде. Но тогдашний Главный Резчик отверг это предположение. Появление британцев и их смехотворное желание продавать местным жителям всякие безделушки были внове для Срединного царства, находящегося под властью маньчжуров. Но нужное время еще не пришло.

После этого длинноносые[14] в течение многих лет пытались наладить торговлю со Срединным царством, но неизменно получали отпор. Что могли предложить Китаю эти до невероятности уродливые люди? Их товары во всем уступали тем, которые и так можно было приобрести в Срединном царстве. Их манеры были отталкивающими, немногие могли связать хотя бы два слова на Общем языке, а уж читать на китайском не умел ни один из них.

Резчик расстегнул застежки на ящике из красного дерева, стоявшем на каменном пьедестале. В замкнутом помещении они щелкнули, как две хлопушки. Чуть помедлив, он поднял крышку. Внутри, на лиловой шелковой подушке, лежал теперь уже пожелтевший от времени Бивень Нарвала. Возможно, его талантливый сын станет тем, кто создаст точную копию Бивня. Только бы он справился с этой задачей!

Резчик склонился и посмотрел на три окошка в Бивне: сотни китайцев хань с бритыми лбами и косичками плясали, не выпуская изо рта длинных курительных трубок.

— То, что казалось странным тогда, стало обычным сегодня, — проговорил он вслух, обращаясь в пустоту.

Появление опия, привезенного белыми чужестранцами, не стало началом Эпохи Белых Птиц на Воде, хотя, бесспорно, явилось предвестником перемен. Главный Резчик тех времен уже приготовился. Но хотя перемены действительно происходили в некоторых районах Срединного царства, здесь ничего особенно не менялось. Здесь, у излучины реки, где черный след в небе указал путь первому Резчику. Говорят, что временами то тут, то там замечали очень молодого и жестокого генерала из Пекина, у которого слезился левый глаз. Но только не здесь, в тихой деревенской глуши, где, как было сказано — нет, обещано! — произойдет возрождение.

Каждый человек в Срединном царстве испытывал гнет Тьмы, пришедшей три или четыре поколения назад.

Но завет Циня Шихуанди состоял в том, чтобы впустить Тьму, поощрить ее. Как жестокие зимние холода очищают землю для весенних всходов, Тьма должна привести к Свету.

А Тьма определенно сгущалась. У Конфуцианца, который являлся номинальным губернатором этого района, наркотики отняли одного из сыновей, а его жена, всегда такая правильная, настолько пристрастилась к ним, что однажды продала себя торговцу хлопком, чтобы заработать на ежедневную трубку с опием. Конфуцианец был уверен, что предсказанная Тьма уже пришла.

Но Эпоха Белых Птиц на Воде еще не наступила.

«Здесь не наступила, — подумал Главный Резчик, — но время приближается».

Главный Резчик погладил пальцами гладкую и твердую поверхность Бивня, задержав их на секунду на центральном углублении. Такая резьба возможна только по кости, только ее податливая плотность, ее редкостная твердость делали возможной подобную работу. А рог нарвала представлял собой чистейший в мире, идеальный вид кости, и добыть его было сложнее сложного. Почти тридцать лет назад Резчик спрятал бивень и бережно хранил его на тот случай, если когда-нибудь понадобится сделать копию. Теперь он и сам не знал, настанет ли такое время.

В последний раз Трое Избранных наблюдали видения Циня Шихуанди, воплощенные в Бивне Нарвала, более семидесяти лет назад, когда в городке появился первый «круглоглазый». Черные одежды и несвязные речи пришельца сделали его предметом насмешки со стороны большинства городских жителей, но только не потомков тех, кто был связан Договором Бивня.

Пока иезуит на потеху местной ребятне пытался говорить на ломаном Общем языке, Трое Избранных пришли к Резчику и все вместе стали рассматривать «жизнь внутри» — маленькие фигурки под филигранной надписью: Эпоха Белых Птиц на Воде.

Но это было так давно, что существование Бивня — Резчик надеялся на это — сначала подверглось сомнению, а затем и вовсе стало предметом ироничных насмешек. Тайна сохраняется лучше всего тогда, когда ее считают выдумкой.

«Я чувствую, время уже близко и скоро опустится на нас, — думал Резчик. — Придут Тьма и боль. Мы должны выдержать все это. Трое потомков Избранных должны навлечь Тьму на народ, если мы хотим, чтобы когда-нибудь наступило возрождение».

Глубоко вздохнув, Резчик закрыл крышку ящика и застегнул замки. Ему хотелось снова вынуть из нее Бивень и взглянуть на будущее, но он устоял перед искушением и отправился по подземному коридору в обратный путь. Там, в глубокой расщелине скалы, стояла статуя. Резчик положил факел на землю, опустился перед ней на колени и стал молиться. Молиться человеку, который первым приказал его предку вырезать видения Циня Шихуанди на Бивне, а затем оберегал других его предков от гнева мятежного генерала со слезящимся глазом. Этим человеком был Чэсу Хой, главный евнух Циня Шихуанди.

В 1841 году Шанхай был всего лишь небольшим торговым Городом-у-Излучины-Реки. Скоро он изменится. К худшему.

Глава шестая

У ИЗЛУЧИНЫ РЕКИ

Река Янцзы. Декабрь 1841 года

Огромные белые полотнища, освещенные лучами восходящего солнца, драпировали бока британского военного судна «Корнуоллис», морщась под порывами легкого ветерка. Они служили своеобразной маскировкой и для огромного боевого корабля, и для тех, которые шли в его кильватере. Едва избежав военного столкновения возле Вусуна, в устье Янцзы, британцы стали принимать меры предосторожности. Они, наконец, осознали важность проникновения в главную водную артерию, которая приведет их прямиком в самое сердце Китая.

Ветер усилился, и корабельные фалы[15] натянулись. Первыми поймали ветер и надулись паруса на бизань-мачте. Вслед за ними — фок, топсель,[16] брамсель,[17] и большой корабль сильно накренился на левый борт. Мили пеньковых тросов, составлявшие корабельные снасти, натянулись, как струны, бомкливер неистово хлопал.

Глаза всех моряков были устремлены на водное пространство перед кораблем. Всех, кроме одного — Ричарда Хордуна, переводчика экспедиционного корпуса. Его взгляд был прикован к письму знаменитого английского любителя опия Томаса Де Куинси. Ричард несколько раз кряду прочитал слова, написанные каллиграфическим почерком великого человека, после чего аккуратно сложил письмо и положил в блокнот. Затем он подошел к ограждению квартердека, посмотрел вперед, на приближающуюся излучину реки, и улыбнулся. Широкий изгиб великой Янцзы в том месте, где в нее впадала река Хуанпу, представлял собой лучшую природную гавань, которую когда-либо видел Ричард.

К борту корабля пришвартовалась двухместная китайская джонка. Перехватывая руками веревку, свешивающуюся с квартердека, на борт поднялся Макси с лицом, перепачканным сажей.

— Задание выполнено! — крикнул он, увидев брата, и широко раскинул руки. — Еще один паровой двигатель заработал. Пердит не хуже старого багдадца.

Ричард покачал головой и знаком велел брату следовать за ним на корму.

Фиглярство Макси привлекло внимание нескольких матросов и офицеров. Два старших мичмана выступили вперед, но Макси повернулся и обратился к ним на идиш:

— Хотите что-то сказать, джентльмены?

Мичманы пробормотали что-то насчет приличного поведения, но рыжий еврей проигнорировал их. Хотя англичане не любили Макси, они в нем нуждались. И не только потому, что он был гением в области паровых двигателей, которые в условиях китайской тропической жары вели себя крайне капризно, но и еще по одной причине. Макси, помимо всего прочего, возглавлял добровольцев, выступавших на стороне британского экспедиционного корпуса. Это было нерегулярное подразделение тех, кого сто лет спустя будут называть партизанами. Британская армия многому научилась за время, прошедшее после ее позорного поражения со стороны американских поселенцев в 1776 году и патовой ситуации, в которой она оказалась в 1812-м. Английские военачальники поняли, что, хотя ведение войны классическими боевыми порядками и по классической схеме «стой — стреляй — на одно колено — перезаряжай» и остается эффективным, эта тактика должна поддерживаться боеспособными летучими подразделениями, состоящими из местных жителей. Поскольку китайцам, не говоря уж о маньчжурах, англичане не доверяли, для них настоящим подарком стал этот шумный месопотамский еврей и его банда торговцев наркотиками.

На поле боя люди Макси всегда шли впереди английских войск. Иногда они играли роль разведчиков, чаще — проверяли оборону и укрепления противника на прочность, а потом докладывали о результатах адмиралу Гофу. А иногда и вовсе не утруждали себя являться с докладом. Они несли потери, но немногочисленные. Макси знал всех своих людей, а в некоторых случаях даже их детей. Все они работали на торговый дом Хордунов в Кантоне. Они, конечно, не могли равняться с такими лидерами в области торговли наркотиками, как Денты, Джардин Мэтисоны, Олифанты и проклятые Врассуны. Своим существованием эти люди были обязаны братьям Хордунам и знали это. Они понимали Макси и считали его за своего — парией, отщепенцем. Он никогда не рисковал без нужды их жизнями, но в то же время не уклонялся от драки. Он умел быть лидером, и люди без колебаний следовали за ним.

Макси догнал брата у задней части квартердека, возле гички — быстроходной капитанской шлюпки. Через плечо Ричарда он увидел адмирала Гофа, стоявшего на капитанском мостике, расположенном на высоте семи этажей от нижней палубы, где размещались люди Макси.

Ричард прислонился спиной к палубной лебедке и уперся ногой в медный кабестан.[18] Его взгляд был устремлен в сторону береговой линии.

— Что ты видишь, братец?

— Глаза, Макси. Глаза, наблюдающие за нами.

— Китайцы всегда наблюдали за нами, Ричард, так что же изменилось теперь?

«Эти глаза поджидают нас», — хотел сказать Ричард, но вместо этого отошел на несколько шагов от брата. Некоторые мысли опасно высказывать даже в разговоре с родственниками. Он с удовольствием подумал о сыновьях-близняшках, находящихся в Малайе. В три года они уже были сильными и выносливыми. А вот своей маме они принесли беду. Они родились крепышами, лишив мать последних сил. Ричард помнил ее последние минуты в родильном отделении, как она хватала ртом воздух, словно пытаясь вдохнуть жизнь. Воспоминания эти часто посещали его.

— Мальчики, Сара. Двое мальчиков, — сказал он.

Но в глазах жены метались страх и боль. Она схватила его за руку и притянула к себе, а потом выпалила:

— Почему? Что ты наделал, Ричард! Что ты наделал!

Ричард освободил руку, и ее ногти оставили четыре царапины на тыльной стороне его ладони.

— Сара, прошу тебя… — пытался он успокоить жену.

Но она снова взвизгнула:

— Скажи, что ты наделал?

Она умерла в кровати, но ее искаженное болью лицо и полный ужаса вопрос «Что ты наделал?» жили в памяти Ричарда.

«Как и множество других вопросов», — подумалось ему.

— Как считаешь, будут китайцы драться или снова на потеху нам устроят дурацкое представление, маршируя туда-сюда?

— Что?.. — рассеянно переспросил Ричард.

— Будут они сражаться на сей раз или опять начнут демонстрировать свои ужимки? — повторил вопрос Макси.

Необычные, почти театральные представления, которые китайцы неизменно устраивали перед очередным сражением, вечно заставали европейцев врасплох. Утром китайцы появлялись на поле боя, облаченные в изысканные одеяния из чжэньцзянских шелков и начинали маршировать взад-вперед, хлопая друг друга по спинам. Тем временем несколько солдат в форме пантомимы изображали необузданную ярость. Похоже, по мнению китайцев, все, что было нужно для победы, это вести себя так, будто ты уже победил. Очевидно, думать о деталях предстоящей битвы они предоставляли противнику. Действительно, зачем забивать себе голову всякой чепухой, если ты уже победил? Эти представления продолжались не менее полутора часов.

Когда же, к вящему удивлению китайцев, англичане отказывались поджать хвост и убежать, ратники Поднебесной переходили ко второму акту спектакля на военную тему. Солдаты размахивали древними мечами и издавали странные вопли, выкрикивали оскорбления и проклятия в адрес врага, подпрыгивали, делали сальто и другие акробатические трюки. Все это происходило на расстоянии, но в пределах досягаемости современного стрелкового оружия, которым были вооружены солдаты британского экспедиционного корпуса.

Макси со своими бретерами находился ближе всех к этому шоу и был шокирован. Раздались два выстрела. Пули просвистели прямо над его головой. В ту же секунду ближайший к нему воин-акробат будто завис в воздухе, а потом рухнул на землю, как марионетка, у которой обрезали веревочки. Древний меч оказался под ним. Китаец лежал тихо и совершенно неподвижно. Взбешенный, Макси вскочил на ноги, чтобы выяснить, кто из подчиненных нарушил его приказ, и был потрясен, увидев, как тщедушный посланец королевы Поттингер подпрыгивает, словно мячик, и восторженно вопит:

— Подстрелил! Подстрелил, как куропатку!

Шепелявые крики этого представителя высшего общества, казалось, пилили плотный воздух.

А потом все пришло в движение. Войска под маньчжурскими знаменами ринулись вперед, и завязалась схватка. Но вооружение китайцев не выдерживало никакой критики. У многих воинов в руках были только ротанговые щиты с намалеванными на них головами демонов и диких зверей, которые, по мнению китайцев, должны были их защитить. На головах некоторых были шлемы из тигриных голов. Но ни одно из этих средств защиты не могло уберечь его владельца от пули, изготовленной в Манчестере или Лидсе. У китайцев не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало артиллерию, а их фитильные и кремневые мушкеты могли лишь посылать пули малого калибра на близкое расстояние. Когда двести лет назад Кромвель сверг с престола короля Карла I, у него было оружие получше. И хотя именно китайцы изобрели порох, они не сумели усовершенствовать его. Макси в порядке эксперимента дважды поджигал бочонки с китайским порохом. Ущерб от них был меньше, чем тот, который за пять минут могли нанести противнику двое его стрелков.

После успешного рейда Макси всегда отводил своих людей назад. Он испытывал вкус к хорошей драке, но не к бойне.

— Они будут сражаться так, как они это умеют, Макси, и ничего больше.

— Почему они не дерутся, чтобы защитить свои дома?

— А зачем им это? Захватчики приходили сюда и раньше. Сейчас ими правят монголы, но Китай остался таким же китайским, каким был всегда, и, я думаю, так будет и впредь. Проходит время, Поднебесная империя раздвигает ноги и принимает очередного захватчика внутрь себя.

Макси хотел продолжить разговор, но Ричард отвернулся.

«Пятнадцать лет! — вертелось у него в голове. — Пятнадцать лет — чтобы добраться сюда!»

За это время он заключил с китайцами больше сделок, чем любой другой иностранец. Он владел их наречиями лучше, чем любой другой некитаец, если не считать этих проклятых иезуитов, которые теперь стали в Поднебесной персона нон грата. Кроме того, они с Макси сумели «окучить» прибрежные районы задолго до всех своих конкурентов. Что, конечно же, не добавило им друзей из числа английских, шотландских и американских торговцев опием в Кантоне.

Когда Ричард впервые ступил на землю Шанхая, он сразу понял, что это ключ ко всему, ради чего он работал. Он пришел на поклон к облаченному в лиловые одеяния главному правительственному чиновнику, мандарину — циньчаню, — засвидетельствовал ему глубочайшее почтение и пригласил на борт своего судна. Чиновник отверг приглашение, но его явно заинтересовал заморский дьявол,[19] говоривший на Общем языке. Через этого мандарина Ричард познакомился с Чэнем, и — понеслось: проекты, планы… Следующие два года он посвятил изучению их сложного диалекта. Даже несмотря на его врожденную склонность к языкам, это оказалось непросто, но зато окупилось сторицей. Поэтому гавань у излучины реки оставалась в центре его планов. И вот, они — здесь.

— Расскажи мне еще про раздвигание ножек, братец. Мне так нравится, когда ты об этом говоришь, — сказал Макси, оскалив большие белые зубы.

— Китайцы устраивают спектакль, но они не думают, что должны защищаться от таких варваров, как мы. Мы выиграем сражение и получим то, что, по нашему мнению, нам нужно. Но в конечном итоге мы все равно заплатим их цену. Так было всегда.

— Да ты настоящий философ, братец!

«А ты относишься ко всему слишком несерьезно», — хотелось сказать Ричарду, но он промолчал.

Азарт брата понадобится ему, чтобы освободиться от мерзкого дома Врассунов и за китайской дымовой завесой торговать здесь, в Шанхае, на своих условиях. Потому что он не сомневался: как только отгремят сражения и откроют порт, эти безродные Врассуны окажутся тут как тут — со своими правилами, влиятельными политическими связями в Лондоне, с их проклятой монополией на прямую торговлю между Англией и Китаем и с имеющейся у них опорой на властные круги Индии.

Возможно, следом за ними двинется преступная когорта Кадури.[20] Обладая монополией на добычу и производство каучука в Сиаме, они не упустят возможности пробиться на новые рынки, а Китай, без сомнения, является новым рынком. Здесь все было не так, как в Кантоне, где на каждом углу к тебе тянулись жадные руки, требующие взятки. Нет. Теперь британский военный флот вел войну, в результате которой должны появиться новые порты, открытые для иностранцев. И эти порты, особенно Шанхай, распахнут перед ними путь во внутренние районы страны и на север Китая, в самое сердце Поднебесной империи.

«Терпение», — вздохнув, подумал Ричард.

Чтобы добраться сюда, ему потребовалось полтора десятилетия, и он сможет подождать еще несколько лет. Скоро он обретет точку опоры, и его мальчики-близнецы присоединятся к нему — там, у излучины реки.

Глава седьмая

БЕЛЫЕ ПТИЦЫ НА ВОДЕ

Шанхай. Декабрь 1841 года

Телохранитель

— Больно, папа.

— Не трогай, и быстрее заживет.

— Но ведь болит!

— Конечно, болит, — мягко проговорил Телохранитель и улыбнулся, глядя на нескладного сына.

Мальчик, если его оставляли одного, был готов часами возиться с птенцами бакланов. Он отказывался охотиться, без всякого желания ходил с отцом на рыбалку и выполнял нужные движения на занятиях по боевым искусствам лишь для того, чтобы поскорее вернуться к своим птицам. Телохранитель нередко заставал сына в птичнике, когда тот пел для птенцов. Если бы отец разрешил, он бы и спал вместе с ними. Кротость мальчика помогла ему завоевать сердца птиц и отцовское — тоже, несмотря на его показное ворчание.

— Ой! — вскрикнул мальчик, прикоснувшись к корке на руке.

— Оставь в покое. Пусть заживает.

— Но оно болит!

— И будет болеть до конца твоей жизни.

— До конца моей жизни?

Испуганное выражение на лице мальчика заставило Телохранителя громко рассмеяться.

— Пойдем, — сказал он и протянул сыну левую руку.

Кобра, стоявшая на хвосте на тыльной стороне его ладони, в лучах поднимающегося солнца выглядела даже более воинственно, чем обычно.

Сын Телохранителя осторожно направился к корме качавшейся на волнах лодки, где сидел его отец, крепко ухватив второй рукой клинообразную деревянную планку, служившую одновременно веслом и рулем. Мальчик знал: до тех пор, пока их птицы находятся под водой и ловят рыбу, просить у отца порулить лодкой бесполезно.

— Зачем мне это нужно? — спросил он, указывая на татуировку.

— Ты старший.

— А если она мне не нравится?

Телохранитель вспомнил точно такой же разговор, который почти двадцать пять лет назад состоялся у него самого с его отцом. Тогда его немного успокоили слова отца, который сказал:

— Возможно, она не значит ничего. По крайней мере, она не значила ничего на протяжении большего числа лет, чем кто-либо сможет сосчитать. Она приобретет значение только с приближением Белых Птиц на Воде.

Телохранитель протянул руку и похлопал сына по щеке, ощутив шелковую мягкость его кожи.

Сначала прикосновение отца доставило мальчику удовольствие, но потом он отвел голову от шершавой, загрубевшей отцовской ладони.

— У меня будет такая же татуировка, как у тебя, — кобра?

— Да, после того, как отвалится корка.

— Что она означает, папа?

Телохранитель был готов повторить те слова, которые когда-то услышал от отца, но остановил себя. Знаки были повсюду. Первый белый торговец пришел к излучине реки в тот день, когда родился его дед. С тех пор там время от времени бросали якорь корабли английских и португальских торговцев, но ни один из них не посмел нарушить маньчжурский закон, запрещавший чужеземцам ступать на священную землю Поднебесной империи. Благодаря этим торговцам в городе теперь был опий. Немного, но он был. Сквозь грязные окна курилен можно было разглядеть китайцев с косичками и бритыми лбами, сосущих длинные бамбуковые трубки для курения опия.

Приезд пятнадцать лет назад сумасшедшего черносутанника с его глупой книжкой вызвал еще большую тревогу и, возможно, явился новым знаком. Теперь в городе их уже насчитывалось двое, но это не были Белые Птицы на Воде. Три года назад люди уполномоченного Линя поднялись на борт английского корабля и выбросили за борт двадцать тысяч коробок с опием. Потом уполномоченный Линь устроил торжественные моления, прося у морских вод прощения за то, что их осквернили. Эта история передавалась из уст в уста как свидетельство силы китайцев, но Телохранитель был склонен рассматривать это происшествие как еще один признак приближения Тьмы.

Самый старый из бакланов вынырнул на поверхность воды всего в четырех футах от лодки. Телохранитель хлопнул ладонью по планширу, и птица подплыла ближе. Перегнувшись через борт, мужчина осторожно вытащил старого друга из холодной воды Янцзы.

Посадив птицу на скамейку перед собой, он обратил внимание на то, что, несмотря на линьку, новые перья у баклана не растут, на его растрепанный и поредевший хвост. Телохранитель прикоснулся к металлическому кольцу на шее баклана, не позволявшему птице глотать добычу. Затем погладил птицу по шее и несильно сдавил ее повыше кольца. Из клюва баклана выпала и стала биться на дне лодки толстая рыба. Мальчик проворно схватил ее и бросил в стоявшую рядом с ним плетеную корзину.

Телохранитель перевел взгляд со старого баклана на сына. У одного жизнь заканчивалась, у другого только начиналась.

Сегодня он отплыл на узкой рыбачьей лодке дальше, чем обычно, — туда, где в могучую Янцзы впадала Хуанпу. Течение здесь было сильным, а вода — холодной. Хорошее место, чтобы ловить рыбу зимой, но и коварное. Уже начинало светать. У него не было желания быть пойманным на открытой воде, когда взойдет солнце.

Мужчина нагнулся к воде и трижды хлопнул ладонью по ее поверхности. Через несколько секунд к лодке подплыли остальные четыре птицы. Он пошевелил рулем и повернул лодку так, чтобы борт, на который предстояло посадить птиц, смотрел не на Янцзы, а на более спокойную Хуанпу.

— Помоги мне, — сказал он сыну. — Пора отвезти завтрак твоим маме и братишке. — Он сунул руку в воду и вытащил молодого баклана, затем — второго. — Доставай рыбу и складывай в корзину.

Поначалу мужчина не обратил внимания на то, что сын не отвечает. Он быстро достал из ледяной воды Янцзы двух последних бакланов, а затем повернулся. Мальчик стоял на единственной имевшейся в лодке деревянной скамейке и, приставив ладонь козырьком к глазам, смотрел в ту сторону, где поднималось солнце.

— Помоги мне, сынок.

— Что там такое, папа?

Телохранитель посмотрел туда, куда указывала вытянутая рука мальчика. Там, из лучей восходящего солнца, у излучины реки, появились четыре больших корабля под парусами. Их палубы и борта были затянуты белыми полотнищами.

То были не торговые суда, какие ему приходилось видеть раньше. А военные корабли, и направлялись они вверх по реке, в сторону Нанкина. Но не это встревожило Телохранителя. Он привлек к себе сына и крепко прижимал к груди, пока их лодчонка подпрыгивала на волнах, поднятых плывущими громадинами.

— Что это, папа? Чего ты испугался?

— Я не испугался, сын, — ответил мужчина, чувствуя, как кровь устремилась к кобре на его руке и еще к одной татуировке в виде кобры, которую он никогда не показывал сыну. Она была наколота на шраме, украшавшем его спину.

«Итак, началось, — подумал он. — То, что рассказывали отец и дед о Бивне Нарвала и миссии нашей семьи. Наконец этот день настал».

Он инстинктивно потер татуировку в виде кобры и распрямил пальцы. А потом подумал о сыне младшего брата, и пальцы его сжались в кулак. Вены на тыльной стороне ладони наполнились кровью, и капюшон кобры раскрылся, а шрам на спине запылал. Кобры стояли на хвосте и готовы были нанести удар, выбрать того из мальчиков, у которого достанет сил, чтобы выполнить миссию семьи, запечатленную на поверхности Бивня Нарвала.

— Сядь рядом со мной, сын. Близится время испытаний. Пришла пора объяснить тебе, что означает кобра на твоей руке.


Конфуцианец

Сначала он увидел их отражение в принадлежавшей еще его прадеду эбонитовой пластине для письма, которую он закрепил на стене кабинета. Белые призраки плыли по черной поверхности камня.

Он позволил чернилам стечь с кисточки в чернильницу, стоявшую перед ним на столе, и присыпал мелким песком документ, который только что закончил. Подождав, пока чернила высохнут, стряхнул песок на дощатый пол. Затем свернул рисовую бумагу и запечатал ее воском, приложив к нему перстень. На печатке был изображен ученый, сидящий под деревом в саду наложниц. После этого он положил свиток поверх других.

«Немногие кандидаты смогут претендовать на получение государственных должностей», — подумал Конфуцианец, поглядев на кипу свитков.

На протяжении последних лет он наблюдал, как неизменно уменьшается число достойных кандидатов. Это тревожило его, но, взглянув на белые отражения, величаво плывшие по каменной поверхности доски для письма, понял, что тревожиться сейчас надо по другому поводу.

Глубоко вздохнув, Конфуцианец отвернулся от отражений и вышел на балкон, откуда открывался вид на северный плес Янцзы.

Его взгляд привлекли взмахи величественных крыльев журавля, казавшихся белоснежными в первых лучах восходящего светила. Он видел, как птица грациозно летит туда, где река делала последний поворот на пути к морю. Вскоре журавль превратился в маленькую черную точку на горизонте. Конфуцианец оперся о деревянные перила, вдохнул соленый воздух, который ветер приносил с океана, и стал ждать.

У излучины реки что-то появилось. Все сразу изменилось. И вот они, четыре огромных военных корабля, с четырьмя мачтами у каждого и с поднятыми парусами.

В его мозгу возникли строки, которые дед записал в старинном дневнике: «Не позволяй внешнему виду предмета обмануть себя, но и не отмахивайся от него. Смотри на вещь, обоняй ее, а потом определи ее внутреннюю сущность. Произнеси ее вслух, дабы понять то, что ты увидел. А затем напиши на бумаге то, что ты произнес».

— Корабли, — заговорил Конфуцианец.

Его голос был сильным и звучал в унисон с утренним ветром. В пределах досягаемости их пушек находятся взрывные перемены. Итак, началось: Пророчество, Договор Бивня… Все пришло в движение. Наступила Эпоха Белых Птиц на Воде.

Он взял кисточку и сделал запись в тайном дневнике, который передал ему предыдущий Конфуцианец.

Птичьи крики заставили его поднять взгляд от бумаги.

Внизу, на рисовых полях, отделявших его от реки, крестьяне привязывали длинные тростинки к лапкам сотен маленьких скворцов. Птицы протестующе кричали. По сигналу скворцов отпустят в небо, чтобы тростинки, гремя под ними, отпугивали демонов, которые могут погубить только что посаженный рис.

Конфуцианцу захотелось рассмеяться.

«Приближаются демоны куда страшнее тех, которые угрожают вашему рису», — подумал он и добавил вслух:

— И этих демонов не отпугнуть дребезжанием глупых тростинок, привязанных к птичьим лапкам.

В ответ в его мозгу запел древний голос, и он понял: это предки призывают его выполнить клятву, которую давным-давно они дали на далекой Священной горе. Если он отдаст этот долг, все переменится.


Цзян

Цзян осторожно слезла с толстого потного торговца и надела шелковое платье. В душной, жаркой спальне плавал запах опия. Она открыла ставни в комнате на третьем этаже, и на секунду ей показалось, что опий все еще не выветрился из головы и вызывает галлюцинации. Но это ощущение быстро прошло. То, что она увидела, было реальным. В реку Хуанпу входил огромный военный корабль, задрапированный белыми полотнищами. Цзян схватила со стола кожаную сумочку и бросилась вниз по лестнице.

На утренних улицах уже кипела жизнь. Золотари проворно собирали красные ночные горшки, выставленные у порога каждого дома, и опорожняли их в свои чаны. Вторая группа быстро ополаскивала горшок и возвращала его к тому порогу, от которого его взяли. Цзян знала: хотя профессия золотаря считалась самой презренной, ее представители получали весьма щедрое вознаграждение. По этой причине семейство Цзян всегда выдавало первую дочь за юношу из клана Чжун, под контролем которого находилось это прибыльное дело.

Но сейчас Цзян радовалась тому, что ветер дует не со стороны чана золотарей, а наоборот.

Она завернула за угол и наткнулась на уличную торговку благоуханными «императорскими яйцами».[21] Торговка посмотрела на нее рыбьими глазами, а потом заткнула грязным пальцем одну ноздрю и смачно высморкалась. Зеленая сопля шлепнулась на землю в нескольких дюймах от горшка с яйцами.

— Мимо, — хмыкнула торговка. — Ну и как, большое у него было копье? — спросила она с невинным видом.

— Оно проткнуло бы тебя насквозь, старуха, — огрызнулась Цзян.

— Только если бы он вошел в темный переулок. В священном лотосе я могу принять в себя жеребца.

Она засмеялась собственной шутке и снова высморкалась. На сей раз сопли угодили в горшок.

— Ай! — с отвращением воскликнула Цзян.

— Особая специя, — хихикнула торговка.

Этим утром все вокруг Цзян пахло овсяной кашей, сбежавшей из кастрюли. Обычно она не ела так рано, но сейчас запах булочек с вареной свининой увлек ее в аллею, ведущую к воде. Хрупкая женщина, продававшая булочки, задержала руку на шелковой коже Цзян на секунду дольше, чем было нужно, прежде чем взяла монету в половину ляна,[22] который та протягивала.

Откусив от булочки первый кусок, Цзян почувствовала давно забытое удовольствие.

«Когда состарюсь, — подумала она, — стану есть столько булочек, сколько захочется. Буду толстой, буду жирной. Какое счастье — стать старой и свободной, чтобы позволить себе быть толстой!»

Позже, когда Цзян бежала прочь из аллеи, мимо торговок рыбой, стоявших за толстыми деревянными столами, на которых извивались приготовленные для разделки угри, она старалась избегать осуждающих взглядов женщин. Ненадолго Цзян задержалась перед продавцом змей и подумала, хочет ли она снова ощутить мужчину внутри себя.

— Кобра? — спросила она.

— Мужская еда, — ответил беззубый торговец.

— Обычно я с этим согласна, — сказала Цзян, — но не сегодня.

— Дорого, — предупредил торговец.

— Сколько?

Он назвал астрономическую, не сообразную ни с чем цену. Цзян рассмеялась ему в лицо, повернулась и пошла прочь. Торговец нагнал ее.

— А сколько ты готова заплатить? — спросил он.

Женщина назвала цену ниже низкого, и торговец принялся громко возмущаться.

Пять минут, две ее угрозы уйти сейчас же и одно обещание торговца убить ее позже — и они сговорились о цене.

Торговец змеями сунул руку в мешок из грубого холста и вытащил королевскую кобру толщиной в запястье. Он крепко держал рептилию за шею пониже головы.

Цзян кивнула.

Змея извивалась всеми шестью футами сильного тела, но торговец был мастером своего дела. Он опустился на колени перед толстым чурбаном, стоявшим на земле, быстрым движением раскрыл челюсти кобры и обнажил ее длинные зубы. Как только на их кончиках выступили капли яда, мужчина прижал голову змеи к верхней части чурбака. Змеиные зубы глубоко впились в мягкое дерево. Тело змеи бешено извивалось, но теперь оно было накрепко прикреплено к чурбаку ее же зубами. Торговец поднял голову и одарил Цзян беззубой улыбкой, а затем взял нож с тонким лезвием и сделал первый надрез.

Цзян нравилось наблюдать за тем, как разделывают змею. Она видела это уже многократно, но испытывала восторг каждый раз, когда снятую шкуру змеи подбрасывали высоко в воздух. После этого шкура падала на землю и продолжала извиваться, как будто все еще оставалась живой.

«Это очень мужское, — подумала Цзян. — С приходом кораблей мне понадобится много мужской крови».

Хвост змеи она кинула стоявшим поодаль нищим, которые тут же съели его — прямо сырым, а остальное сунула в пакет и, подхватив его, побежала к реке.

Она добралась до берега как раз в тот момент, когда из-за изгиба реки на западе показался второй корабль.

Цзян смотрела на огромные корабли и понимала, что теперь уже ничто не будет таким, как прежде. Ничто и никогда.

Хлопанье птичьих крыльев заставило ее посмотреть вверх. Скворцы, взлетевшие с рисовых полей, кружили, спускаясь к земле. Вес тростинок, привязанных к их лапкам, тянул птиц вниз. Маленькая птичка упала на тропинку прямо перед Цзян. Та бросилась вперед, чтобы подобрать ее, но тут с неба дождем посыпались кричащие, обессилевшие скворцы.

Она подняла свои красивые руки, чтобы защитить лицо, и в этот момент посмотрела на высокий пригорок.

Там стояли Телохранитель и Конфуцианец. Они оба смотрели на корабли.

А потом все трое услышали канонаду китайской артиллерии. Трое Избранных знали, что теперь их задача состоит в том, чтобы поощрить Тьму, а не победить ее с помощью пушек.

Глава восьмая

ШАНХАЙ

У излучины реки. Декабрь 1841 года

Пока Ричард размышлял о будущем у излучины реки, бизань-мачта взвизгнула, и единственный брамсель разорвался на куски. Ветер набросился на длинные полотняные полосы и стал неистово трепать их.

Второй залп береговой батареи повредил бушприт корабля.

— Пушки на южном берегу! — в унисон закричали два матроса-наблюдателя, находившиеся в вороньих гнездах.[23]

Офицеры выкрикивали приказы. Истерзанное шрапнелью тело убитого моряка поспешно накрыли брезентом, все бежали к боевым постам.

На холмах вдоль южного берега реки, сразу же после самого широкого места излучины, выстроились гингалы — длинноствольные пушки малого калибра. Несмотря на небольшую мощность, их было достаточно много для того, чтобы нанести противнику ощутимый урон.

Как только корабль повернулся бортом к берегу, моряки сбросили носовые и кормовые якоря, а затем открылись орудийные порты.

Воздух наполнился визгом железных колес, катящихся по дубовому настилу. Корабельные пушки продвинулись вперед и высунули свои рыла из открывшихся отверстий. А затем все звуки умолкли. Ветер пытался сорвать корабль с места, но якоря надежно удерживали его.

Адмирал Гоф смотрел на берег и, как показалось Ричарду, шептал молитву. Затем он одернул китель и отдал приказ адъютанту.

— Огонь! — выкрикнул тот.

Грянул гром, разверзлись небеса. Двадцать шесть крупнокалиберных орудий правого борта превратили китайскую бортовую батарею и ее обслугу в дымящееся кровавое месиво, в котором изорванная человеческая плоть перемешалась с искореженным металлом. Легкость, с которой смерть забирала человеческие жизни, наполнила сердце Ричарда ужасом, и на мгновенье ему вспомнились последние минуты, проведенные с матерью в одной из лачуг Калькутты. Жизнь медленно покидала ее белое русское тело, а рыжие волосы стали такими жидкими, что не могли скрыть кожу черепа. А потом в памяти возник предсмертный крик жены: «Что ты наделал, Ричард? Что ты наделал?» Он отвернулся. Он снова был с ней.


— Что ты наделал, Ричард? — спросила Сара.

Она медленно повернулась в утреннем свете, заливавшем их спальню в Малайе, и продемонстрировала красавцу мужу огромный живот. Ричард изобразил притворный ужас.

— Боже праведный! — воскликнул он. — Неужели я имею к этому какое-то отношение?

— Весьма отдаленное, — ответила она с улыбкой соблазнительницы. — Весьма и весьма отдаленное.

Обнаженная, она призывно позировала, прислонившись к балдахину.

— Сегодня рабочий день, Сара, — засмеялся Ричард.

— Вот как? Ну, с этой работой, — она указала на его пижамные штаны, под которыми угадывалось возбуждение, — я смогу тебе помочь.

— Правда?

— Правда, мой дорогой.

Ричард протянул жене руку, и она взяла ее. Он подвел Сару к кровати и встал рядом. На его лице вновь появилось выражение комического ужаса.

— Мне кажется, что дело было сделано на этих самых простынях.

Но Сара знала, что это не так. Все произошло на одном из южных островов, куда она вытащила его на пикник. Там, на пляже, когда солнце медленно опускалось за горизонт, они так же неспешно и просто занимались любовью. Сара соединилась с землей, и звуком волн, накатывающихся на берег, и с жизнью, что зародилась внутри нее. В ту ночь они спали под звездами. Она ощущала вращение Земли и вращалась вместе с ней.

Сара взобралась на высокую кровать, Ричард подложил подушки ей под спину, и она протянула руки к своему замечательному мужу.

— Ты можешь пообещать мне кое-что, Ричард?

— Все, что угодно.

— Обещай, что напишешь что-нибудь для меня. Только для меня.

— Я уже…

— Что-нибудь новое. После того, как я рожу. В честь того, что я стала матерью. И чтобы про нашего ребенка там тоже было.

— Как пожелаешь, Сара, — прошептал он ей в губы. — Как пожелаешь.

Потом, когда их тела слились в единое целое и испытали чувство «облака и дождя»,[24] она прошептала ему на ухо:

— Что ты наделал, Ричард! Что ты наделал!

Но в этих словах Ричард услышал нечто большее, нежели веселое подначивание. Он услышал в них начало обвинения.


Канонада продолжалась несколько часов, хотя береговая китайская батарея давно не отвечала на огонь.

Десант еще не успел закончить высадку, когда Ричард отвел Макси в сторону. Между кораблями и берегом сновали четырехвесельные ялики, катера и грузовые лодки. Как обычно, китайцы не стали защищать свой берег от высадки чужеземных захватчиков.

— Они могут полезть в драку, когда мы подойдем к центру города, — сказал Ричард. — Перелезть через стену для тебя не составит труда. Как только начнется заваруха, ноги в руки — и к южным воротам.

— Ты говорил мне все это уже три раза, братец.

— Вот и хорошо, Макси, но я хочу, чтобы ты слушал меня очень внимательно. Я не думаю, что армада останется здесь. Шанхай для англичан не так важен. Им нужен Нанкин и устье Великого канала, а я понадоблюсь им в качестве переводчика, когда император решит, что с него довольно, и захочет подписать договор. Поэтому меня не будет в городе рядом с тобой.

— Значит, мне придется рассчитывать только на самого себя?

— Не совсем. В городе тебя встретит Чэнь и отведет в Муравейник. Там тебя познакомят с политическими воротилами, действующими из-за кулис. Некоторых ты узнаешь, так как мы встречались с ними во время наших прежних поездок, но с большинством ты не знаком. Пусть говорит Чэнь. Твой англо-туземный язык настолько ужасен, что для них он станет оскорблением. Когда ты, наконец…

— Никогда, братец. Для меня и английский-то выучить было проблемой, а этот мандаринский диалект — вообще полная катастрофа. Это у тебя — талант на лету схватывать иностранные языки, а у меня его нет.

— Просто держи рот на замке, но слушай внимательно и следи за тем, чтобы Чэнь переводил каждое слово. Каждое! Не дави на него. Скажи только, я — на подходе, и напомни о том, что больше пяти лет мы были по отношению к нему щедры и порядочны. Мы сделали его состоятельным человеком, и теперь пришло время отдать должок. Нам нужны все планы и карты города. Нам не разрешат жить внутри его стен, но нам это и не нужно. Мы должны знать, кому принадлежат земли у реки, кому дано право причаливать к пристани. Кем бы ни были эти люди, пусть Чэнь начнет с ними переговоры. Сразу ничего не получится, но нужно хотя бы начать.

— Ты хочешь, чтобы я остался в Шанхае?

— Только если возникнет необходимость.

— Но это означает конец моего контракта с британским экспедиционным корпусом.

— Ты так думаешь?

— Это же очевидно.

— Тебя это беспокоит, Макси?

— Не очень, — ответил младший брат, но лицо его потемнело. — Ты-то будешь занят настоящим делом, братец.

— Боюсь, все самые важные решения в Поднебесной принимают бюрократы, а сражения — так, для показухи.

— Люди гибнут ради показухи?

— Да, Макси, — не в первый и не в последний раз. — Макси набычился, и Ричард приготовился к словесной баталии. Но ее не последовало. — Поскольку никто из наших дурачков не знает ни слова на Общем языке, мне придется сидеть за столом переговоров. — Ричард помолчал, а потом добавил: — Я буду там, чтобы сделать жертву погибших не напрасной.

Макси кивнул, но ничего не сказал. Вокруг них моряки выкрикивали приказы.

— После того как мы возьмем Чжэньцзян, последуют бесконечные переговоры, но в итоге, я думаю, Шанхай для нас откроют, и я хочу, чтобы в тот момент, когда это случится, мы были готовы.

Макси снова кивнул.

— И еще одно…

— Что такое, братец?

— Держи себя в руках.

Макси улыбнулся той улыбкой, от которой всегда трепетали враги и таяли сердца женщин.

— Держать кинжал в ножнах, а член — в штанах? Ты это имеешь в виду?

— Точно, Макси. Именно это.


После того как десант был высажен на берег, пароходы отбуксировали два боевых корабля вверх по Хуанпу, и осада Шанхая началась. Десантники, морские пехотинцы и Макси со своим отрядом предприняли ночной марш-бросок, который привел их на высоты, расположенные к северу от городских ворот.

Утро наступило быстро и застало передовые силы англичан врасплох. Переход, длившийся всю ночь, вымотал солдат, и многие спали прямо на земле, не снимая ботинок.

Макси никогда не спал в ночь перед битвой. Забравшись на самый высокий холм, он смотрел на восход солнца. И тут он увидел их — маленькие фигурки крадучись приближались даже не со стороны города, а с востока. Он видел, как они окружили английский бивак и стали сжимать кольцо. Макси находился слишком далеко, чтобы предупредить англичан криком, и даже выстрел из ружья остался бы незамеченным на таком расстоянии, поэтому он побежал.


Часовой, охранявший восточную часть периметра, вздохнул. Его вахта почти закончилась. Тоскливо подумав о добром английском эле и своей молодой жене, он закурил турецкую сигарету и сделал глубокую затяжку. Но когда он выдохнул, дым почему-то вышел у него не изо рта, а из шеи! Солдат оглянулся, и худой китаец, одетый во все белое, улыбнулся ему. Длинные пальцы китайца снова и снова проворачивали в шее солдата тонкий окровавленный нож.

«Как у него это, получается?» — подумал часовой, беспомощно глядя на то, как нож еще глубже погрузился в его шею и резанул вбок.

— Просыпайтесь, болваны! — закричал Макси, добежав до вершины ближайшего к биваку холма. На него немедленно прыгнули двое китайских убийц, но в следующую секунду они уже валялись на земле, корчась от боли. Второй выстрел Макси разбудил лагерь, тут же наполнившийся криками.

Макси увидел маньчжурское знамя и кинулся к знаменосцу. Китаец в свою очередь заметил Макси и со всех ног побежал в его сторону. Оказавшись в трех ярдах от Макси, он опустил знамя, воткнул его в землю и, схватившись за древко, подпрыгнул и ударил Макси ногами в голову. Удар расплющил Макси нос и отбросил его на землю.

Он упал, но тут же перекатился. Это его и спасло. Древко вонзилось в мягкую землю в считанных дюймах от лица. Макси еще раз перекатился, вскочил на ноги, одновременно выхватив пистолет, и направил его знаменосцу в лицо. Китаец убрал руки от древка знамени и неподвижно стоял. Он что-то проговорил тихим и напрочь лишенным страха голосом. Макси пожалел, что рядом нет Ричарда, который понял бы, что сказал храбрый китаец. Тот повторил свои слова — без всякого высокомерия, готовый принять то, что сейчас должно было произойти.

«Точно так же относятся к жизни индийские крестьяне, что выращивают опий», — подумал Макси.

Он обхватил древко, выдернул его из земли и протянул знаменосцу. Тот склонил голову, Макси ответил тем же. Затем мужчины развернулись и пошли в разные стороны: китаец — к своей армии, Макси — к южным городским воротам.

Чэнь встретил его у ворот и жестом пригласил фань куэй идти за ним.

Следуя за китайцем, Макси прошел по неровным улицам Старого города, через очень длинную аллею, сквозь какую-то хибару, дальше — вниз по деревянной лестнице в лабиринт тоннелей, которые, как было известно Макси, называли Муравейником. Разветвленная сеть подземных проходов располагалась под западной частью города вплоть до реки.

Макси знал: над его головой — старый, окруженный стеной город, к востоку от которого протекает река Хуанпу, а к северу — Сучжоухэ.[25] На западе были озера и каналы, которые вели в южные районы страны. В нижней части дельты располагались хлопковые плантации, а рисовые поля доходили до южных стен города.

Даже находясь под землей, Макси ощущал мощную энергетику этого города. После того как они прошли около сотни ярдов, на пути стали встречаться выдолбленные в стенах ниши, в которых горели факелы. Чэнь пошел быстрее, и Макси, чтобы не отстать, тоже пришлось ускорить шаг. Стены казались влажными на ощупь, но было видно, что тоннели заботливо поддерживают в хорошем состоянии. Во многих местах каменный пол был до блеска отшлифован тысячами ног, шаркавших здесь на протяжении столетий.

После того как они миновали множество поворотов, спустились и поднялись по множеству вырубленных в камне лестниц, Чэнь поднял руку, и Макси остановился, едва не наткнувшись на него. Чэнь пронзительно свистнул, и не успело эхо от пронзительного звука затихнуть, как откуда-то сверху упала веревочная лестница. Чэнь и Макси взобрались по ней. Наверху чьи-то руки ухватили их за запястья и втащили в комнату с полом из красного дерева.

Глазам Макси понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к освещению. Возле стены стоял лакированный стол, а за ним — высокопоставленный китайский мандарин. Рядом с ним расположились два чиновника саном пониже. Все они были облачены в широкие шелковые одеяния и конические шапочки, являвшиеся знаком их принадлежности к власти. На одном из них были лиловые одежды ученого, выдававшие в нем последователя конфуцианства.

Все глаза были устремлены на Макси.

Тот низко поклонился, после чего опустился на одно колено и еще раз склонил голову до самого пола. Когда лоб коснулся досок пола, он случайно задел за них сломанным носом, и боль пронзила все тело. Но Макси даже не моргнул. Покончив с непростой церемонией приветствия, которой его заранее обучил Ричард, он встал.

Мандарин подошел к столу, сунул руку в широкий рукав и извлек оттуда карту.

Конфуцианец тем временем думал: «Вот первый шаг на пути выполнения моей миссии в соответствии с Договором Бивня и ради возвращения конфуцианству тою места в жизни Китая, которого оно заслуживает».

Макси принял из рук Чэня чашку чаю, и они приступили к планированию.


Позже в тот же день британцы, следуя полученным от Макси инструкциям, вошли в город, перебравшись через стену. Для этого им пришлось залезть на крышу избушки, незаконно построенной вплотную к внешней стене и принадлежащей куртизанке по имени Цзян. Сопротивление в городе угасло после того, как человек с рисунком кобры на руке убедил жителей не вступать в открытое противостояние с захватчиками. Утренняя вылазка диверсантов с городских стен продемонстрировала бесполезность любых попыток шанхайцев защитить свой город.

К полудню из городских ворот вышла делегация самых богатых торговцев Шанхая. Был установлен большой шелковый шатер, а внутри него — черные лакированные столики.

Англичанам подали чай с изысканными сластями. Купцы согласились уплатить три миллиона серебряных долларов в обмен на гарантии безопасности для их города, население которого насчитывало двести пятьдесят тысяч душ.

Макси стоял в дальней части шатра, прижимая тряпицу к сломанному носу. За столом переговоров он заметил их с Ричардом человека, Чэня, и подумал: а не имеет ли он какого-то отношения к тому, с какой легкостью сдался город? Взятие Шанхая обошлось англичанам в троих убитых и шестнадцать раненых.

Иезуит-переводчик, пришедший вместе с купцами, вносил последние поправки в документ о капитуляции города, а старший из купцов трещал без умолку. Он выглядел не более озабоченным, чем если бы торговался, пытаясь сбить цену на второй летний урожай риса.

Деньги положили на стол, за которым велись переговоры. Представитель Поттингера, пухлый круглолицый человечек по имени Маккаллаф, даже не прикоснулся к ним, всем своим видом показывая, что подобные мелочи не заслуживают внимания столь высокопоставленной особы, как он.

Дождавшись, когда главный купец поставит подпись под последним документом, Маккаллаф приблизился к столу и взял гусиное перо. Обмакнув его в чернила, он занес перо над пергаментом и повернулся к своему лейтенанту. Тот выстрелил вверх, пробив шелковый потолок шатра. В следующую секунду со стороны города раздался громкий взрыв, и все головы повернулись в ту сторону.

Южные городские ворота разлетелись в щепки, убив несколько торговцев птицей и рыбой, лотки которых оказались поблизости.

— Это чтобы показать, кто теперь хозяин в городе, — объявил Маккаллаф и, повернувшись к иезуиту, приказал: — Переведи своим друзьям.

Прежде чем иезуит успел выполнить приказание, Маккаллаф поднес перо к строчке для подписей сторон и вывел автограф, украсив его замысловатыми завитушками. Закончив с этим, он вновь повернулся к переводчику:

— Сегодня на рассвете ваши язычники убили трех моих людей. До заката я ожидаю получить в три раза больше китайцев, чтобы предать их показательной казни. В противном случае я пущу вашему городу «красного петуха» и сожгу его дотла.

Неожиданно Маккаллаф по непонятной причине перешел на пиджин,[26] хотя иезуит блестяще говорил на классическом английском языке.

— Понятненько, парень? Быстренько, топ-топ!

Когда делегация шанхайцев удалилась, ветер сорвал крышу шатра, и в залившем его солнечном свете Макси заметил знаменосца — того самого, с которым он столкнулся утром. Знаменосец смотрел на него, и Макси подумал, что еще никогда и ни в одном взгляде он не видел столько ненависти, сколько плескалось сейчас в глазах этого китайца.

Позже, когда Макси лежал на столе хирурга в чреве «Корнуоллиса», ему подумалось, что ненависть во взгляде знаменосца была вполне оправданной. А потом хирург поставил сломанный хрящ на место, и все тело Макси пронзила такая жуткая боль, что он начисто забыл о жалости по отношению к знаменосцу, его детям, если они у него имелись, и ко всем жалким тварям на земле Поднебесной.


Четырьмя палубами выше той, на которой находился Макси, в роскошно обставленных капитанских апартаментах, Гоф докладывал о взятии Шанхая генерал-губернатору Поттингеру, который сидел за столом, застеленным картами реки, нахохлившись, словно старая сова.

— Мы оставим в этой гавани сторожевой корабль, а второй отправим сюда, — заявил Поттингер, указывая на точку возле города Вусун в устье Янцзы.

Такое решение показалось Гофу разумным, и он кивнул.

— Рад, что вы со мной согласны, адмирал, — проговорил Поттингер, а затем добавил: — Хочу, чтобы капитанам сторожевиков был дан приказ перехватывать и топить любое китайское судно, которое пойдет вверх или вниз по реке.

Он поднял голову от карт.

— Блокада, сэр? — недоверчиво спросил Гоф.

— Да. Как раз то слово, которое я подыскивал. Блокада.

Поттингер будто смаковал это слово. Он улыбнулся, обнажив сгнившие передние зубы. Затем назначенец королевы Виктории, пробормотав что-то нечленораздельное, резко вышел из каюты.

Несколько секунд Гоф стоял неподвижно, не зная, что предпринять, а потом кинулся за Поттингером и догнал генерал-губернатора на палубе полубака.

Поттингер повернулся к Гофу, лицо его с непомерно крупными чертами выражало недоумение.

— Вы намерены подвергнуть сомнению мой приказ, адмирал?

— Нет, сэр, но почему мы не можем разрешить, чтобы торговля повседневными товарами продолжалась?

Представитель ее величества в Китае вытянулся во весь рост, который составлял полных пять футов четыре дюйма, и проговорил с противной оксфордской шепелявостью:

— Мы не пойдем на полумеры, дорогой сэр. Мы пришли в эту Богом забытую страну, чтобы выполнить свою миссию, и ничто — повторяю, ничто! — не сможет помешать нам. Время, имеющееся в нашем распоряжении, ограничено. Правительство и народ Англии ждут от нас результатов. Мы покажем обезьяньему императору, что у нас имеются средства и мы готовы применить их, до предела нажав на его проклятую страну. — Блестящие от слюны губы Поттингера искривила ухмылка. — Когда наша армада соберется на реке полностью, мы будем задерживать и грабить все китайские суда, которые встретятся на нашем пути. Вам все понятно?

Гоф понял бы задержание китайского угольного транспорта с целью реквизировать уголь для их собственных кораблей, но почему — все суда? И был ли наделен представитель королевы полномочиями брать трофеи?

— Мы хотим торговать с китайцами, а не уморить их голодом, — сказал он, наконец. И добавил слово «сэр» — как раз вовремя, чтобы не получить выволочку за несоблюдение субординации.

— Несколько голодающих китайцев могут оказаться для нас полезными, — подумав, ответил Поттингер. — Очень полезными.

Глава девятая

ВРАССУН В БЕДЛАМЕ

Лондон. Декабрь 1841 года

Врассун-патриарх знаком велел надзирательнице забрать от него сумасшедшую красавицу.

— Помягче, помягче, — ворковал он, когда матрона обняла девушку за плечи и повела через комнату.

Душевнобольная вырвалась, подбежала к Элиазару и повисла у него на руке.

— Потанцуешь со мной?

— Конечно. Конечно, я потанцую с тобой, — сказал он, отрывая ее лишенные ногтей пальцы от своего рукава и разворачивая девушку лицом к надзирательнице.

— Будьте с ней поделикатнее. Она не опасна.

Надсмотрщица, пропустив его слова, мимо ушей, грубо дернула несчастную за предплечье. Подошли два дюжих санитара и затянули ремни смирительной рубашки.

Врассун отвернулся. Ему хотелось вымыть руки, но не сейчас, когда она смотрела на него. Хотя бы это он мог для нее сделать.

— Зачем вообще доставлять себе хлопоты, навещая ее? — сказал, его элегантный сын Ари, для которого женщина была всего лишь сошедшей с ума старшей кузиной.

«Потому что она мое сердце», — хотелось ответить Элиазару, но он не сделал этого и, повернувшись к сыну, сказал:

— Не смей вмешиваться в мои личные дела!

— У меня нет выбора, отец.

— Интересно почему? И с какой стати ты здесь?

— Появились новости. Такие новости, которые не могли ждать твоего возвращения в офис.

Врассун приподнял кустистую бровь. Сын жестом позвал его за собой.

Несколько минут спустя они расположились в роскошной семейной карете. Напротив Врассунов сидели двое помощников-китаистов.

— Они имели полномочия от правительства на подобные действия? — спросил требовательным тоном патриарх.

— Да, сэр, им было предоставлено право установить блокаду Янцзы, если они сочтут это необходимым, — ответил старший китаист, — чтобы ни один корабль не смог войти в русло реки. А на самой реке они могут задерживать, грабить и сжигать любые встретившиеся им корабли.

— Они дураки, отец, — произнес Ари.

Элиазар Врассун смотрел в окно кареты, обдумывая услышанное. Люди, возглавлявшие британский экспедиционный корпус, стремились к обогащению и в этом мало чем отличались от него самого. Он протянул руку и открыл защелку оконной рамы. Окно распахнулось наружу. Карету наполнило лондонское зловоние.

— Там начнется голод? — наконец спросил он.

— Непременно, — ответил младший китаист.

— Последуют массовые голодные смерти? — поинтересовался Врассун.

— Вероятно.

Патриарх задумчиво постукивал кончиками пальцев по кожаной обивке кареты. Накрапывал дождь. «Значит, там начнется голод. Страшный голод». Он думал об этом, потом о молитве, и о вере, и о желании веровать. Он думал о тронувшейся умом девушке, делившей с ним ложе, чья дочь, которой теперь должно быть пять лет, жила в приемной деревенской семье в Хирфорде. Ветер переменился, и на карету стал падать косой дождь. Врассун закрыл окно. Ветер снова изменил направление, и дождь застучал по крыше кареты так громко, что разговаривать стало почти невозможно. Элиазар Врассун кивнул собственным мыслям.

«Стало быть, наступят голод и мор и мир изменится, — размышлял он. — Что ж, так тому и быть».

— Как, по-вашему, прекратятся ли когда-нибудь дожди? — проговорил он, повернувшись к остальным, сидевшим в карете.

Этот неожиданный вопрос поставил мужчин в тупик. Патриарх рода Врассунов решил поболтать о погоде? А они должны отвечать? Раньше чем кто-то успел произнести хоть слово, Элиазар Врассун ответил на собственный вопрос:

— Со временем все заканчивается, джентльмены, и начинается что-то новое. Так было и так будет во веки веков.

Сидевшие в карете перевели дух. Экипаж проезжал мимо промокших под дождем нищих и пьянчуг Восточного Лондона, направляясь туда, где находилось сердце компании Врассуна и стоял его трон, в офис на улице Молл.

Глава десятая

ГОЛОД

На реке Янцзы. Декабрь 1841 года

Ричард, молча, отошел от Гофа и Поттингера. О голоде он знал куда больше, чем они. Без задержек он прошел мимо палубных вахтенных. Поскольку он являлся переводчиком экспедиционного корпуса, ему был дан временный чин младшего лейтенанта флота и предоставлено право свободного передвижения по кораблю, за исключением кают экипажа.

Корабль шел вверх по реке, а Ричард стоял у поручней средней палубы и смотрел на береговые огни. Он повернул лицо к ветру и глубоко дышал, думая о людях, живущих по обе стороны великой реки. Вскоре они испытают голод, а после этого начнется настоящий голодомор.

«В голоде нет ничего необычного, сынок. Это просто когда ничего не едят».

Ричард не удивился, мысленно услышав голос отца. В последнее время, когда осуществление его планов уже было не за горами, отец часто говорил с ним на характерной для него смеси старомодного фарси и идиша. Хотя Ричард не видел отца уже почти двадцать лет, он точно помнил, когда тот сказал ему эти слова.

— Они хотят уморить нас голодом, папа?

— Да, именно так.

— Но почему?

— Потому что мы им здесь не нужны, сынок.

— Ты хочешь сказать, что мы пришлись не ко двору новому халифу Багдада, этому дерьмоеду? Потому что в какой-то глупой книге говорится, будто мы обезьяны?

— Там говорится, что мы «псы и обезьяны», — ответил отец. — Это важно помнить, Ричард. Не просто обезьяны, а псы и обезьяны.

Отец засмеялся, и шрам у него на лбу собрался морщинками. Человек, который умел найти смешную сторону в чем угодно.

— У этого старого идиота нужно вырвать бороду и запихать ему в глотку!

— И это говорит четырнадцатилетний мальчик! Мальчик призывает к насилию? Насилию?! Покинуть Багдад — мое решение. Только мое. Сейчас для этого самое время.

— Самое время? Время покинуть наш дом?

— Ричард!

Ричард посмотрел на стоявшего перед ним мужчину как на сумасшедшего, но ничего не сказал. Если отец решил, подобно побитой собаке, покинуть родовое гнездо, это его дело, но они с Макси не испытывали такого желания. Даже будучи детьми, они ничего не боялись. Не боялись насмешек и камней, которыми их забрасывали багдадские мальчишки, а для Макси насмешки являлись удобным поводом, чтобы напасть первым.

Два дня назад, в ночь на пятницу, в еврейском квартале заполыхали пожары. Хордуны не пострадали, поскольку они, в отличие от Врассунов или Кадури, не выставляли свое богатство напоказ. Богачи первыми ощутили на себе гаев нового халифа, или, точнее говоря, ненависть бесчисленных бедняков — неграмотных и готовых поверить чему угодно. Но в прошлый понедельник, когда Ричард находился в школе, подожгли стоявшую на базаре маленькую отцовскую палатку, где дубили кожи. Старик в этот момент находился внутри. К счастью, поблизости оказался Макси. Он вытащил отца, отвел на безопасное расстояние, а потом смотрел, как трое взрослых мужчин грабят горящую палатку. Макси был невысокого роста, но гигантом во всем, что касалось скандалов и потасовок. Его тело было сплетено из жил и мускулов, и он любил подраться. Когда он сжимал свои на удивление маленькие кулаки, его глаза становились жесткими, а губы изгибались в улыбке, которой мусульманские мальчишки боялись как огня. В свои двенадцать лет он мог выдержать побоев больше, чем любой человек, которого доводилось встречать Ричарду. Брат был чрезвычайно бледен, белокож и рыжеволос, как их русская мать.

Когда Ричард, наконец, нашел их, у отца на лбу зияла глубокая рана, а Макси был весь перемазан кровью. Чужой кровью. Макси улыбнулся, раздвинув разбитые губы и обнажив большие белые зубы. Он указал на землю, где в грязи стонали трое мужчин. У одного была сломана рука, и белая кость, проткнув кожу, вылезла наружу, у второго не хватало глаза, третий держался за гениталии, и было понятно, что потомства у него уже никогда не будет.

Вспомнив эту сцену, Ричард улыбнулся и кивнул.

— Чего ты киваешь, сынок? С чем соглашаешься?

— Ни с чем и… со всем.

— Хорошо. Соглашаться — это правильно, — сказал отец и усмехнулся.

— Так, когда ты решил покинуть Багдад? — спросил, глубоко вздохнув, Ричард.

— Сегодня… Поздно… После захода луны…

Значит, они пойдут пешком. В такой поздний час поезда не ходят.

— Куда?

— Что «куда», сынок?

— Куда мы отправимся, папа?

— На юг.

На юг! Не на запад, в Европу, а на юг! Он почувствовал, как от злости напряглись мышцы. А потом подумал о Макси, этом бешеном, и понял, как они проведут последнюю ночь в старом Багдаде.


Посередине внутреннего дворика находился древний колодец. Ворота были сделаны из крепких металлических прутьев с заостренными концами, но для юных Хордунов они не являлись препятствием.

Братья перелезли через ворота и прижались спинами к стене, куда не падал лунный свет. Ричард скорее чувствовал, нежели видел Макси рядом с собой, а потом тот исчез. Он протянул руку в темноту, пытаясь нащупать брата, но Макси уже не было. Шли минуты. Из дома доносились звуки повседневной жизни, остро и пряно пахло гороховым супом. Вскоре Макси вернулся — так же бесшумно, как и ушел.

— Все верно, это дом учителя, братец.

— Ты знаешь…

— Вон там он спит со своим новым мальчиком. — Макси указал на древнюю каменную арку.

— Откуда тебе…

— Мы пришли сюда, чтобы задавать вопросы или попрощаться с ненавидящим евреев содомитом?

— Идем.

Они стали красться вдоль стены дома. Залаяла, а потом замолчала собака. К колодцу подошли женщины с глиняными горшками и большим глиняным ведром. Мальчики прошли под аркой и, повернув за угол, юркнули по узкому проходу в другой внутренний двор. На противоположной его стороне виднелись истертые от времени каменные ступени. Они шагнули вперед и замерли. По двору кто-то шел. Братья стояли, не шевелясь и затаив дыхание. А потом в пятне лунного света появился павлин.

Ричард не сразу осознал, какая опасность им грозит, но Макси метнулся вперед и схватил крикливую птицу за шею. Вместо обычного визгливого вопля, который наверняка всполошил бы всех обитателей дома, из клюва павлина вырвалось какое-то сдавленное икание. Несколько мгновений Макси стоял посередине двора, залитый лунным светом, и крепко держал за шею большую, отчаянно бьющуюся птицу.

Затем он поднял павлина и дважды крутанул над головой. Шея птицы хрустнула, и ее тело обмякло. Макси вырвал из хвоста павлина два больших пера и швырнул его через стену. Затем направился к каменным ступеням.

Поднявшись по лестнице, мальчики оказались перед входом в узкий коридор, в конце которого виднелась тяжелая дверь. Ричард решил, что за ней должна находиться спальня. Кругом царила кладбищенская тишина. Здесь никто не готовил пищу, не занимался уборкой. Эта часть дома принадлежала лишь мужчине и его мальчику.

Макси пинком ноги распахнул тяжелую дверь.

Растопырив подобно морской звезде конечности, мальчик лежал вниз лицом. Его руки и ноги были привязаны кожаными веревками к четырем стойкам кровати. Учитель, который во время уроков называл Макси не иначе как «недоразвитой свиньей», сидел на корточках над испуганным ребенком, штанишки которого были спущены до колен.

Учитель обернулся и близоруким взглядом посмотрел на открывшуюся дверь. Его очки с толстыми стеклами лежали на тумбочке. Макси бросился вперед и, схватив мужчину за волосы, швырнул его на пол, а Ричард запихнул ему в рот край простыни, чтобы мерзавец не закричал. Затем принялся связывать ему руки за спиной, а Макси неторопливо подошел к тумбочке, взял с нее очки и вернулся к учителю. Наклонившись, он нацепил очки ему на нос.

— Хотите поглядеть на нас, учитель? Посмотрите, что братья Хордун сейчас сделают с вами.

Ричард перерезал веревки и освободил мальчика.

— Уходи и старайся не шуметь, — прошептал он.

Мальчик кивнул, сгреб свою одежду и выбежал из комнаты.

После того как он ушел, Ричард и Макси подняли учителя на ноги и препроводили в ванную. Дыра туалета, расположенная между двумя возвышениями для ног, была достаточно широкой для того, чтобы в нее пролезла голова взрослого мужчины. Голова учителя.

Мальчики подняли извивающегося учителя в воздух и поднесли к зловонному отверстию. Макси всунул перья павлина между пальцами его ног.

— Держи крепче! — велел он.

Ричард посмотрел на брата.

— Откуда ты узнал, где находится его комната? — спросил он, и тут же ответ созрел в его мозгу. Он все понял.

— Все равно он отымел бы либо тебя, либо меня, — равнодушно пожал плечами Макси. — Я решил: пусть это буду я.

Ричард, молча, кивнул. Братья Хордуны дружно перевернули учителя, сунули его головой в дыру сортира, да так и оставили. Возможно, Бог спасет его. Возможно, нет.

Через несколько часов семейство Хордунов тайком покинуло город, который восемь поколений их предков называли своим домом. С собой они взяли только то, что могли унести.

Через семнадцать недель изнурительного путешествия, измученные и покрытые пылью, они окунулись в нищету и убожество Калькутты.

В тот день Ричард сделал первую запись в дневнике, который потом будет вести в течение всей жизни:

«Как описать Калькутту? Мечта посередине кошмара, песня, не имеющая конца, торжество темноты и теней в то время, когда солнце поджаривает землю. Потом начинаются дожди. И везде — дворцы. Древние, обветшалые дворцы, медленно, но неумолимо падающие в реку».

Ричард думал об этой самой первой записи в дневнике, которую он сделал в возрасте пятнадцати лет. Он шел по палубе, а Белые Птицы на Воде летели вверх по течению могучей Янцзы, чтобы навсегда изменить ход китайской истории.

Глава одиннадцатая

НА ВЕЛИКОМ КАНАЛЕ

Янцзы в районе Великого канала и выше по течению

Никогда еще ни одна нация не осмеливалась входить в русло Янцзы такими силами, как это сделали британцы в прошлом месяце 1841 года. Но хотя англичане практически не встретили сопротивления, сама Янцзы оказалась опасным противником. Английская армада насчитывала семьдесят пять судов. Одиннадцать из них были боевыми парусными кораблями — от столь же огромных, как флагманский «Корнуоллис», до небольших десятипушечных бригов. Помимо них в состав армады входили четыре сторожевых корабля, десять пароходов, две промерных шхуны и сорок восемь транспортных судов.

Величественная река, хотя ее ширина в некоторых местах достигала десяти миль, редко имела судоходный фарватер достаточной ширины, а Нанкин располагался в двухстах милях вверх по течению. Мелкосидящие пароходы ушли вперед и попытались обозначить фарватер буями, но задача эта оказалась куда сложнее, чем ожидалось. Несколько кораблей сели на мель и были вынуждены ждать прилива, чтобы вырваться из плена. Некоторые большие корабли пришлось тащить пароходами. Армада рассыпалась на части и невольно рассредоточилась на территории более чем в тридцать миль. Корабли находились в шести днях плавания друг от друга. Самую большую проблему представляли флагманский корабль «Корнуоллис» и отвратительная старая калоша под названием «Белайл».

И, разумеется, генерал-губернатор Поттингер настоял на том, чтобы первым шел флагман «Корнуоллис».

После первых шестидесяти или семидесяти миль русло Янцзы внезапно сузилось. Кораблям стало трудно плыть. Здесь, в верхнем течении реки, приливы почти не ощущались, поэтому, когда один из кораблей садился на мель, чтобы снять его оттуда, приходилось сгружать на берег весь груз, включая пушки.

Ни одному кораблю не удалось проделать весь путь, чтобы хоть однажды не сесть на мель, а с некоторыми это происходило почти ежедневно.

Несмотря на все трудности, британские военные почти не встречали вооруженного сопротивления. Странная атака береговой батареи была хилой даже по китайским меркам. Тем не менее, когда англичане высаживались на берег, особенно если они были больны, на них тут же нападали разбойники или местные жители, и эти атаки нередко заканчивались тем, что головы англичан оказывались насаженными на острые пики. Поэтому сложилась парадоксальная ситуация: став хозяевами на воде, британцы превратились в узников на собственных кораблях.

Ричард смотрел на мутные воды великой реки. Они приближались к Чжэньцзяну, расположенному на восточном входе в построенный Первым императором Великий канал, соединяющий Пекин и Янцзы.

«Китайцы наверняка будут защищать эту главную водную артерию, которая ведет в самое сердце страны», — подумал Ричард.

Когда стены Чжэнъцзяна появились в поле зрения, Ричард отошел от поручней, чтобы размять затекшие ноги. И почти сразу же поручни, где он только что стоял, и стена позади него разлетелись на тысячу кусочков. Утренний воздух наполнился высоким свистящим визгом картечи. Это дали залп гингалы, выстроившиеся на берегу в несколько рядов. Ричард как завороженный смотрел на развороченные поручни — до тех пор, пока офицер не закричал: «К бою!» — и палубы, как по мановению волшебной палочки, наполнились бегущими матросами.

«Корнуоллис» развернулся по ветру и бросил якорь. Пять других кораблей повторили маневр.

— Открыть орудийные порты правого борта! — скомандовал Гоф. — Поднять осадные флаги!

Орудийные порты открылись, а на бушприте были подняты флаги, объявляющие о начале осады. Ричард наблюдал за тем, как военные моряки занимают свои места, готовясь к схватке. Сердце лихорадочно билось. На секунду его охватило беспокойство за Макси, но он отбросил его. Если уж кто-то и мог постоять за себя в драке, так это брат. Вне всякого сомнения, он готовит ополченцев к тому, чтобы повести в бой войска ее величества.

Ричард моргнул, когда под его ногами рявкнула первая пушка. А затем более ста орудий английских военных кораблей обрушили всю свою ярость на батареи гингалов, поставленных для защиты устья Великого канала Цинем Шихуанди. В течение трех часов англичане утюжили из пушек батареи маньчжур


Содержание:
 0  вы читаете: Шанхай. Книга 1. Предсказание императора Shanghai : Дэвид Ротенберг  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Дэвид Ротенберг
 2  Глава вторая ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЯНЦЗЫ Северо-Китайское море.[6] Октябрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  4  Глава четвертая МАКСИ Северо-Китайское море. Середина ноября 1841 года : Дэвид Ротенберг
 6  Глава шестая У ИЗЛУЧИНЫ РЕКИ Река Янцзы. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  8  Глава восьмая ШАНХАЙ У излучины реки. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг
 10  Глава десятая ГОЛОД На реке Янцзы. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  12  Глава двенадцатая ИЗ ДНЕВНИКОВ РИЧАРДА ХОРДУНА : Дэвид Ротенберг
 14  Глава четырнадцатая НАНКИН : Дэвид Ротенберг  16  Глава шестнадцатая СМЕРТЬ В КАЛЬКУТТЕ, ЖИЗНЬ В УОРКС : Дэвид Ротенберг
 18  Глава вторая ПРИБЛИЖАЯСЬ К ЯНЦЗЫ Северо-Китайское море.[6] Октябрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  20  Глава четвертая МАКСИ Северо-Китайское море. Середина ноября 1841 года : Дэвид Ротенберг
 22  Глава шестая У ИЗЛУЧИНЫ РЕКИ Река Янцзы. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  24  Глава восьмая ШАНХАЙ У излучины реки. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг
 26  Глава десятая ГОЛОД На реке Янцзы. Декабрь 1841 года : Дэвид Ротенберг  28  Глава двенадцатая ИЗ ДНЕВНИКОВ РИЧАРДА ХОРДУНА : Дэвид Ротенберг
 30  Глава четырнадцатая НАНКИН : Дэвид Ротенберг  32  Глава шестнадцатая СМЕРТЬ В КАЛЬКУТТЕ, ЖИЗНЬ В УОРКС : Дэвид Ротенберг
 34  Глава восемнадцатая АУКЦИОН В ШАНХАЕ Шанхай. Июнь 1843 года : Дэвид Ротенберг  36  Глава двадцатая ПЕРВАЯ ВЫЛАЗКА : Дэвид Ротенберг
 38  Глава двадцать вторая ПРИБЫТИЕ ПАТРИАРХА : Дэвид Ротенберг  40  Глава двадцать четвертая И ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ : Дэвид Ротенберг
 42  Глава двадцать шестая ОПИУМНЫЕ ГРЕЗЫ И НОЧНЫЕ КОШМАРЫ Шанхай. 1847 год : Дэвид Ротенберг  44  j44.html
 46  Глава тридцатая НЕЙТРАЛИТЕТ И ПРОЦВЕТАНИЕ Владения Небесного Царя и Шанхай. 1854 год : Дэвид Ротенберг  48  Глава семнадцатая ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ, ЕГО БРАТ И ЕГО ПЛЕМЯННИК Шанхай. 1842 год : Дэвид Ротенберг
 50  Глава девятнадцатая ТОРГОВЛЯ ОПИЕМ БУКСУЕТ Шанхай. Август 1843 года : Дэвид Ротенберг  52  Глава двадцать первая ВТОРАЯ ВЫЛАЗКА : Дэвид Ротенберг
 54  Глава двадцать третья ЭКСТЕРРИТОРИАЛЬНОСТЬ Шанхай. Февраль 1844 года : Дэвид Ротенберг  56  Глава двадцать пятая ФРАНЦУЗЫ Шанхай. С 1846 года по сентябрь 1847 года : Дэвид Ротенберг
 58  j58.html  60  j60.html
 62  j62.html  64  j64.html
 66  j66.html  68  Глава тридцать седьмая ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Нанкин и Шанхай. 1863–1864 годы : Дэвид Ротенберг
 70  Глава тридцать вторая СКАЗИТЕЛЬНИЦА Шанхай. 1856 год : Дэвид Ротенберг  72  j72.html
 74  Глава тридцать шестая ШАНХАЙ ПРОЦВЕТАЕТ Шанхай. Май 1860 года : Дэвид Ротенберг  76  Глава тридцать восьмая ПРОРОЧЕСТВО Виргиния, США, и Шанхай. 1864–1865 годы : Дэвид Ротенберг
 77  Использовалась литература : Шанхай. Книга 1. Предсказание императора Shanghai    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap