Приключения : Исторические приключения : Маркиз де Карабас : Рафаэль Сабатини

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  59

вы читаете книгу

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава I

УЧИТЕЛЬ ФЕХТОВАНИЯ


Вас, без сомнения, позабавит то обстоятельство, что господин Кантэн де Морле считал себя свободным от греха, приведшего к падению некоторых ангелов [...греха, приведшего к падению некоторых ангелов... — По Библии, грех части ангелов состоял в том, что они не сохранили своего достоинства и оставили свое жилище — небо (Бытие, гл. VI, 2-LXX)], избрал своим девизом «Parva domus magna quies» [Малый дом — большой покой (лат.)], почитал спокойствие величайшим достоянием человека и относился к мирским благам, ради которых люди не жалеют пота и крови, как к чему-то пустому и иллюзорному.

Так было, пока образ мадемуазель де Шеньер не нарушил душевное равновесие господина де Морле; к тому же, ведя сравнительно безбедную жизнь, он мог позволить себе подобные взгляды. Дело в том, что его доход намного превосходил доход самого знаменитого Анджело Тремамондо [Тремамондо (итал.) — «Ужасающий мир»], чьим лучшим учеником он был и славу которого унаследовал. Помимо прочего, он удостоился благосклонной помощи госпожи Фортуны [Фортуна — в римской мифологии, богиня счастья, удачи]. Она избавила его от многих лет изнурительного труда, посредством которого люди обычно поднимаются к высотам благополучия, и уже в начале карьеры вознесла на самую вершину. Способ, каким господин де Морле per saltum [Одним прыжком, мгновенно (лат.)] стал самым известным и модным учителем фехтования в Лондоне, достаточно красноречиво говорит об ее изобретательности.

В том, что Кантэн де Морле, чья своеобразная умственная экипировка и крепкие нервы как нельзя лучше способствовали развитию физических данных, заложенных в его сильном теле, избрал фехтование профессией, дабы хоть немного увеличить более чем скромные доходы матушки, не последнюю роль сыграли советы Анджело, который, благодаря своему положению, мог не опасаться соперничества.

Но в Лондоне существовали и другие учителя фехтования, а они не могли столь спокойно взирать на появление новичка. Один из них, знаменитый Реда, воспылал столь яростным негодованием, что напечатал в «Морнинг Кроникл» [«Морнинг Кроникл» (англ.) — «Утренняя хроника», журнал партии вигов, издававшийся с 1769 по 1862 гг. Среди авторов журнала были такие крупные английские писатели, как Р. Шеридан, Чарльз Лэм, Томас Мур, Чарльз Диккенс и в. Теккерей] письмо, в котором самым жестоким образом высмеял юного выскочку.

Такой поступок был более чем непростителен, ибо дело самого Реда процветало, и школа его, наряду со школой Генри Анджело, была наиболее посещаемой в Лондоне. Его критические замечания выглядели весьма убедительно, что вполне могло повлечь за собой исключение Морле из рядов учителей фехтования, каковую цель и преследовало отвратительное письмо известного мастера. К счастью, великодушный Анджело был рядом; он укрепил веру молодого человека в собственные силы и подсказал ему план ответных боевых действий.

— Вы ответите ему, Кантэн, не тратя лишних слов. Вы согласитесь с его оценкой вашей персоны, то есть признаете себя посредственным дилетантом и сообщите, что, принимая во внимание это обстоятельство, он с тем большей легкостью победит вас в поединке при ставке в сто гиней [Гинея — английская золотая монета, чеканилась с 1663 по 1817 гг; с 1717 равнялась 21 шиллингу], на который вы имеете честь пригласить его.

Кантэн грустно улыбнулся.

— Если бы я располагал сотней гиней и осмелился рискнуть ими, было бы забавно ответить ему.

— Вы неправильно меня поняли. Эту сумму я поставил бы на вас и против кого-нибудь получше Реда.

— Ваша оценка мне льстит. Но если я проиграю ваши деньги?

— Вы несправедливы к себе. Я знаю вас, знаю Реда и я нисколько не сомневаюсь в успехе.

Итак, письмо с вызовом было отправлено, и его появление в «Морнинг Кроникл» произвело небольшую сенсацию. Реда не мог отказаться от участия в соревновании. Он попал в ловушку, расставленную его собственной злобой, но, не сознавая этого, написал ответ в небрежно-оскорбительном тоне, приправленный намеками на кровопускание, которое он непременно сделал бы безрассудному юнцу, осмелившемуся послать ему вызов, если бы его профессия не запрещала поединок на открытых рапирах.

— Вы ответите этому напыщенному индюку, — снова сказал Анджело, — что, поскольку он жаждет кровопускания, вы удовлетворите его желание, пользуясь pointe d'arret [Предохранительное устройство, надеваемое на острие рапиры (фр.)]. И добавите еще одно условие, по которому поединок будет состоять из одной атаки, в лучшем случае — с шестью ударами. — И в ответ на удивленный взгляд Морле старый мастер приложил палец к носу. — Я знаю, что делаю, дитя мое.

После такого бахвальства Реда не мог отклонить ни одного из предложенных ему условий, не выставив себя в смешном свете, и дело было улажено.

Обходительный Анджело, выступая от лица Кантэна, сделал все необходимые приготовления, и встреча состоялась в академии самого Реда в присутствии его учеников, их друзей и некоторого количества прочих зрителей, привлеченных перепиской в «Морнинг Кроникл». Всего собралось человек двести. Расчетливого Реда осенила мысль взимать за вход по полгинеи с головы, так что при любом исходе поединка его ставка была бы покрыта с лихвой.

Вскоре стало совершенно очевидно, что модная толпа собралась с намерением осыпать насмешками самонадеянного юного глупца, дерзнувшего померяться силами с уважаемым мастером, и этим усугубить унижение, которое, как все полагали, было ему уготовано. И действительно, выход грозного Реда приветствовали аплодисментами, появление Морле было встречено смехом и довольно громкими язвительными замечаниями.

Вкупе с памятью о ядовитых письмах, опубликованных в газете, эта столь оскорбительно выраженная поддержка наполнила душу Кантэна де Морле гневом. Но то был холодный, усмиряющий бурные порывы гнев: он лишь укрепил молодого человека в намерении твердо придерживаться плана, составленного для него Анджело, плана, суть которого заключалась в том, чтобы свести поединок к одной атаке и продолжать его без передышки до тех пор, пока не будет нанесен лучший из шести ударов.

Анджело, в абрикосовом камзоле и черных панталонах, в шестьдесят лет сохранивший юношескую фигуру и по-прежнему являя собою образец изящества и элегантности, выступал секундантом своего ученика. Он вывел Кантэна на середину площадки для фехтования, где их уже ждали Реда и его секундант.

Среди публики, состоявшей главным образом из модных щеголей, было также несколько дам; были и кое-кто из первых французских эмигрантов: дело происходило в 1791 году, до начала массового исхода из Франции [...дело происходило в 1791 году, до начала массового исхода из Франции... — Эмиграция французского дворянства приняла массовый характер лишь в 1792 г., после отмены монархии, и особенно в 1793 г., после казни Людовика XVI и Марии-Антуаннеты]. Зрители выстроились вдоль стек длинной, похожей на амбар, комнаты. Стояла ранняя весна, было утро, и свет, лившийся из четырех окон — почти под самым потолком на северной стене, — как нельзя лучше подходил для предстоящего поединка.

Когда оба фехтовальщика, раздетые до пояса — таково было одно из условий Кантэна, — встали друг против друга, разговоры смолкли и в помещении воцарилась тишина.

С точки зрения формы, Морле имел несомненные преимущества перед противником. Его прекрасно вылепленный обнаженный торс, светившийся белизной над черными шелковыми короткими штанами в обтяжку, казался сплетенным из мускулов. Но и сорокапятилетний Реда, будучи вдвое старше своего противника, выглядел великолепно: плотный, смуглый, волосатый мужчина, наделенный недюжинной силой и решительностью. Это был контраст, как у мастифа и борзой. Сняв парик, Реда повязал голову черным шелковым шарфом. Морле парика не носил, его роскошные темно-каштановые волосы были заплетены в тугую косичку.

Соблюдая формальности, секунданты проверили предохранительное устройство, которым были снабжены обе рапиры. Оно представляло собой маленький трезубец со стальными остриями в полдюйма длиной, прикрепленный к шишечке на конце рапиры.

Вполне удовлетворенные, они поставили своих подопечных в позицию. Клинки скрестились, и Анджело слегка придержал их на месте соединения. Затем он подал знак и отошел в сторону.

— Allez, messieurs! [Начинайте господа! (Фр.)]

Отпущенные клинки с легким звоном скользнули друг по другу. Схватка началась.

Реда, твердо решивший как можно скорее окончить бой и выставить напоказ ничтожество самонадеянного выскочки, который рискнул бросить ему вызов, атаковал с неимоверной энергией и силой. Зрители вообще сомневались в том, что ему будет оказано сопротивление, и сомнения их возрастали по мере того, как сопротивление оттягивалось. Но вскоре стала понятна причина странной медлительности дебютанта. Памятуя о принятом решении сохранять спокойствие и выдержку, Морле избегал контрударов, чтобы не открыть себя противнику; он довольствовался защитой, вложив все свое искусство в отражение выпадов и бросков, стремительно следовавших один за другим. Кроме того, ведя ближний бой рукой, согнутой в локте, и пользуясь только кистью и близкой к рукоятке частью рапиры, он с минимальной затратой сил отвечал на удары, в которых безрассудно растрачивал энергию его противник.

Подсказанная Анджело тактика была рассчитана на то, чтобы явно — настолько, насколько позволят силы Морле, — отомстить за оскорбления, мишенью которых он послужил. Нужно было не просто победить Реда, но сделать победу столь полной, чтобы его уничтожила обратная волна насмешек, которые он расточал с такой щедростью. Не идя на риск, Морле пользовался своими естественными преимуществами, главными из которых были молодость и выносливость, и осмотрительно берег силы до той поры, когда силы Реда истощатся в упорной, яростной атаке. Молодой человек и его наставник заранее ее предвидели. Морле рассчитал и то, что такая тактика, равно как неспособность противника противостоять ей, вынудят его к контратаке и не замедлят повлиять на настроение Реда: он станет нападать с удвоенной яростью и вскоре почувствует утомление и нехватку дыхания — момент, которого Морле со злорадством ожидал.

Все вышло именно так, как он предполагал.

Сперва Реда сохранял академическую корректность, которая подобает maitre d'armes [Учитель фехтования (фр.)]. Хоть он и фехтовал не щадя сил, но по мере того как росло его раздражение непроницаемой защитой Морле, которого ничто, даже на миг, не могло соблазнить перейти в нападение, он опустился до разных безрассудных выходок, сопровождая ложные выпады громкими восклицаниями и притоптыванием, чтобы обмануть противника и заставить его принять ложную атаку за настоящую. Видя, что эти ухищрения приводят только к пустой трате сил, которых у него и так осталось немного, Реда остановился и, отступив на шаг, дал волю гневу:

— В чем дело? Morble! [Черт возьми! (Фр.)] У нас бой или игра?

Но еще не договорив, он понял, что словами защищает свою репутацию не лучше, чем рапирой. Даже если он победит — кто-кто, а уж он-то в этом не сомневался, — ему достанется отнюдь не та мгновенная ошеломляющая победа, на которую он рассчитывал. Хитрый противник слишком долго противостоял его натиску, и в мертвой тишине, нависшей над рядами зрителей, он уловил унизительное для себя удивление.

Но еще хуже был одобрительный смех, которым некоторые из присутствовавших встретил ответ Кантэна:

— Именно об этом я и хотел спросить вас, cher maitre [Дорогой мэтр (фр.)]. Прошу вас, не упрямьтесь и, уж коли я здесь, подтвердите делом свои хвастливые заявления.

Реда промолчал, но сквозь отверстия маски злобно сверкнули его глаза. Разъяренный колкостью противника, он возобновил атаку с прежним напором. Однако его напора хватило ненадолго. Реда начинал расплачиваться за бешеный темп, который избрал, опрометчиво веря в то, что поединок будет коротким. Он понял — и оттого еще больше разъярился — хитрость, подсказавшую условие, согласно которому сражение должно ограничиться одной единственной атакой. Ему стало трудно дышать; Морле почувствовал это по утрате скорости и четкости в движениях Реда и проверил правильность своих выводов, нанеся неожиданный удар, который тот едва успел парировать. Реда страстно желал хотя бы нескольких секунд передышки, но условия поединка запрещали это.

Пытаясь всеми правдами и неправдами получить эти несколько секунд, Реда отступил, но Морле с быстротой молнии последовал за ним. И вот Реда, запыхавшийся, усталый, растерянный, отступает перед натиском своего все еще сравнительно бодрого противника. Его удар обрушился в ответ на отчаянный выпад, при котором мастер так вытянулся, что, пренебрегая всеми академическими правилами, был вынужден пустить в ход левую руку, чтобы не упасть. Круговая защита отбросила его клинок, и в результате молниеносного выпада наконечник рапиры коснулся его груди.

Реда оправился от удара; из ранки на груди текла кровь. Над собранием пронесся легкий шепот. В отчаянной надежде дать передышку своим измученным легким Реда отошел на несколько шагов и оказался вне пределов досягаемости.

Морле не последовал за ним, но на сей раз не удержался от насмешки: — Я больше не буду испытывать ваше терпение, cher maitre. Защищайтесь.

Он сделал ложный выпад из нижней позиции, затем, вращая острием рапиры, перешел в четвертую позицию; бросок — и наконечник коснулся груди Реда над самым сердцем.

— Два, — сосчитал Морле, отводя рапиру. — А теперь в терцию, и три.

И снова острия трезубца ранили плоть мастера. Но душу его куда более жестоко ранили слова Морле:

— Мне говорили, что вы учитель фехтования, тогда как вы всего-навсего tirailleur de regiment [(Зд.) полковой забияка (фр.)]. Пора кончать. Что вам более по вкусу? Скажем, снова четвертая позиция?

Морле сделал еще один выпад из нижней позиции, и пока Реда вялым движением попытался парировать его, острие рапиры молодого человека, сверкнув, коснулось его груди.

— Так-то!

Когда четвертый удар достиг цели, удар такой силы, что рапира Кантэна изогнулась дугой, вмешались секунданты. Позорное поражение Реда было полным, и от тех самых зрителей, которые пришли осмеять Морле, он получил овацию, вполне заслуженную этим последним доказательством своего исключительного мастерства.

Сорвав маску с посеревшего лица, Реда в ярости метнулся в сторону зрителей; по его бурно вздымавшейся груди стекала кровь.

— Ah, ca! [Надо же! (Фр.)] Вот как! Вы аплодируете ему?! Да вы просто не понимаете всю низость его приемов! — Его душило негодование. — Это был вовсе не бой. У него более молодое сердце и легкие. И этим он воспользовался. Вы даже не видели, что он не смел атаковать, пока я не устал. Если бы этот трус вел честную игру — quel lachete! [Какая подлость! (Фр.)] — вы бы увидели другой конец.

— Как и в том случае, — вмешался Анджело, — если бы вы сражались языком или пером. Этим оружием, Реда, вы и впрямь владеете мастерски. Что же касается фехтования, то господин де Морле сейчас доказал, что вполне может давать вам уроки.

Ближайшие события не замедлили подтвердить, что Анджело высказал всеобщее мнение, поскольку после этого поединка у Реда почти не осталось учеников. Те кто явился поиздеваться над Морле, первыми пришли в его школу; вся эта история наделала столько шума и так быстро разнесла во все концы города славу нового учителя фехтования, что его академия оказалась переполненной буквально с первого часа своего существования.

Столь неожиданно обрушившееся на Морле процветание заставило его нанять нескольких помощников, вполне оправдывало переселение в красивый дом на Брутон-стрит и позволило ему обеспечить спокойную, безбедную жизнь матери на склоне ее дней.

Благодаря августейшему покровительству [Благодаря августейшему покровительству... — т. е. покровительству членов королевской семьи], «Академия Морле» за четыре года приобрела широкую известность не только как школа фехтования, но и как излюбленное место отдыха.

Длинный, простой до аскетизма salle d'armes [Фехтовальный зал (фр.)] на первом этаже; на втором — галерея и смежные с ней элегантно обставленные комнаты, а в хорошую погоду и небольшой сад, в котором Морле выращивал свои розы, всегда были полны отнюдь не только фехтовальщиками. Превращением в модное место встреч академия была обязана прежде всего постоянно возраставшему притоку в Лондон эмигрантов из Франции. Возможно, начало этому положило то обстоятельство, что на самого господина де Морле смотрели как на одного из тех, кто бежал ужасов революции и использует отпущенные природой дарования, чтобы заработать на жизнь. Но заблуждение рассеялось, а тем временем за прославленной школой фехтования утвердилась репутация одного из самых приятных мест для встреч эмигрантов, где, помимо всего прочего, изгнанные с родины аристократы могли не беспокоиться о тратах из своего и без того досадно тощего кошелька.

Морле ободрял их приветливостью, свойственной его легкому, общительному характеру. Он вырос в Англии и по своим вкусам и склонностям был истинным англичанином, однако его французская кровь пробуждала в нем естественную симпатию к соотечественникам. Он радушно принимал их в своем прекрасно оборудованном заведении, всячески поощрял и почаще наведываться к нему и от своих щедрот — считалось, что его школа приносит до трех тысяч фунтов годового дохода, а во времена Георга III [Георг III (1738-1820) — английский король с 1760 г. Георг III участвовал в организации антифранцузской коалиции] это и впрямь было настоящим богатством, — оказывал им гостеприимство и в те жестокие, темные для французского дворянства дни, помогал в финансовых затруднениях многим эмигрантам.


Глава II

МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ШЕНЬЕР


Как я уже говорил, именно встреча с мадемуазель де Шеньер пробудила в душе Морле честолюбие — точнее, недовольство жребием, который до сей поры удовлетворял его, и желание занять в жизни более высокое положение.

Это историческое событие произошло года через четыре после основания его академии. Местом действия был особняк герцога де Лионна на Беркли-сквер. Молодой герцог вскоре после эмиграции женился на наследнице одного из новоиспеченных нуворишей, который нажил богатство на грабеже Индии [Грабеж Индии... — в XVII-XVIII вв. Индия стала объектом колониальных интересов нескольких европейских стран (Португалии, Голландии, Франции и Англии). После ряда войн со своими соперниками, Англия в конце XVIII в. все прочнее устанавливает свое господство в Индии] и благодаря отсутствию щепетильности в матримониальных вопросах [... отсутствие щепетильности в матримониальных вопросах... — Согласно дворянским сословным обычаям, браки допускались лишь между членами одного и того же сословия; для дворян считалось предосудительным сочетаться браком с представителями так называемого «третьего сословия» — буржуазии] не только избавился от нищеты, постигшей многих его соотечественников, но получил возможность жить в роскоши, намного превосходившей роскошь, которой во Франции его лишила Революция.

Его дом и до известных пределов кошелек были всегда открыты для менее удачливых товарищей по несчастью, аристократов по рождению, вынужденных покинуть родину, а его добродушная супруга раз в неделю устраивала приемы, на которых гости наслаждались музыкой, танцами, шарадами, беседой и, — что вызывало особый энтузиазм полуголодных аристократов, — легкими закусками и вином. Приглашением на приемы ее светлости орле был обязан тому, что герцог, возымевший честолюбивое желание преуспеть в искусстве владения шпагой, усердно посещал академию на Брутон-стрит, неподалеку от его особняка. Кроме того, герцог привык смотреть на Морле как на собрата-эмигранта.

В черном атласном камзоле, отделанном серебром, с серебряными стрелками на чулках, со стразами на туфлях с красными каблуками, с заплетенными в тугую косичку припудренными волосами Морле, обладавший умеренно высоким ростом, ладной фигурой и отличной выправкой, которую вырабатывают постоянные занятия фехтованием, был одним из немногих, кто привлекал внимание, поскольку остальные завсегдатаи салона герцогини, как правило, несли на себе печать плохо замаскированной нищеты.

С большинством мужчин он был уже знаком; многие из них посещали его академию: кто для занятий фехтованием, а кто, — и таких было гораздо больше, чтобы просто послоняться по его гостиной. Некоторые из давних знакомых представили его другим: госпоже де Жанлис [Жанлис, графиня де (1746-1830) — воспитательница детей графа Орлеанского, двоюродного брата короля Людовика XVI; автор весьма популярных книг по воспитанию детей], которая с трудом зарабатывала на жизнь, разрисовывая крышки шкатулок посредственными пейзажами; графиням де Сиссераль и де Ластик, которые держали модную лавку, милостиво представленную им маркизой Бекингем; маркизе де Рио, перебивавшейся изготовлением искусственных цветов; графу де Шомону, который торговал фарфором; шевалье де Пайян, процветавшему в роли учителя танцев; герцогине де Вилжуайез, которая давала уроки французского языка и музыки, имея весьма относительное представление о том и о другом; представили его и обладавшему глубокими познаниями изысканному господину де Бресси, которого спасли от голодной смерти, предложив составить каталог библиотеки некоего мистера Симмонса. Таковы были эти великие мира сего, эти французские лилии [... эти французские лилии — в королевский герб Франции входили лилии; здесь — иронический намек на высокое дворянское происхождение], силой обстоятельств вынужденные скромно трудиться и всячески изворачиваться, чтобы хоть как-то прожить. Занятия ни одного из них не относились к числу возвышенных. Однако рождение предписывало предел, до которого было позволительно пасть в борьбе с голодом; и в первый же вечер Морле получил наглядное тому подтверждение.

Он оказался в группе мужчин, собравшихся вокруг виконта дю Пон де Белланже. Она состояла из тучного графа де Нарбона, остроумного Монлозьера, герцога де Ла Шартра и нескольких офицеров-эмигрантов, которые жили на выделенное им английским правительством пособие, равное двум шиллингам в день. Белланже развлекал обступившую его компанию скандальным делом Эме де Ла Воврэ, которому в тот день был вынесен приговор. Помпезно-театральные манеры и богатая жестикуляция Белланже отлично соответствовали его громкому звучному голосу и аффектированной дикции. Высокий мужчина с несколько нарочитой грацией движений, с роскошными черными волосами, глазами большими, темными и влажными, губами полными и чувственными, он носил свою слишком красивую голову под некоторым углом к туловищу, что заставляло его смотреть на мир поверх своего точеного носа. Арестованный и приговоренный революционным трибуналом Сен-Марло к смерти, он спасся, совершив сенсационный побег, который прославил его в эмигрантском обществе Лондона и вызвал особый восторг дам, каковым он счел своим долгом воспользоваться в полной мере, ибо жену оставил во Франции.

В тот вечер Белланже более обычного раздулся от важности, памятуя свою роль в деле де Ла Воврэ. Этот злосчастный дворянин, кавалер ордена Людовика Святого [...кавалер ордена Людовика Святого... — Людовик Святой — король Франции с 1226 по 1270 гг. Его слава личной честности и добродетели принесла ему всеевропейскую известность; в 1295 г. был канонизирован], настолько забыл о своих обязанностях перед орденом, членом которого он имел честь состоять, что поступил лакеем к некоему мистеру Торнтону, богатому купцу из лондонского Сити [Сити — историческое ядро, центральная часть Лондона, место сосредоточения финансовой и торговой деятельности страны]. Господин Белланже заявил, что это скандал, который ни в коем случае нельзя оставить без внимания. Виконт и три генерала приняли на себя функции капитула ордена [...функции капитула ордена... — В католической духовно-рыцарских орденах капитул — коллегия руководящих лиц]. Утром в качестве разминки они присутствовали на Мессе Святого Духа [Месса Святого Духа — Месса — католическая служба. Мессу Св. Духа служили в присутствии высших чиновников и членов рыцарских орденов], после чего устроили суд над преступником.

— Мы сочли, — с пафосом произнес Белланже, — и вы, господа, согласитесь, что у нас были на то все основания, ибо положение слуги, коим запятнал себя этот несчастный, в чем, даже не покраснев, сам признался, не оставляло нам иного выбора, как осудить его. Мы вынесли приговор, согласно которому он должен отказаться от своего креста и впредь не носить никаких знаков отличия королевского и военного ордена Людовика Святого, равно как и звание его члена. Наш приговор мы намерены опубликовать в английских газетах, дабы в Англии знали, что приличествует членам столь высокого ордена.

— А что сказал Ла Воврэ в свою защиту? — спросил один их слушателей.

Рукой, за мгновение до этого простертой к публике, Белланже сделал жест оскорбленного достоинства.

— Это жалкое существо даже не пробовало защищаться. Он вяло сослался на то, что ему оставалось либо идти в услужение, либо голодать и просить подаяние.

— И настолько забылся, что предпочел бесчестье, — сказал один из офицеров.

Из могучей груди Белланже вырвался вздох.

— Приговор был суров, но при данных обстоятельствах неизбежен.

— Абсолютно неизбежен, — согласился второй офицер, тогда как третий добавил: — У вас не было другого выбора, нежели осудить его.

Белланже принял одобрение слушателей как должную дань своей рассудительности, но, встретив взгляд серых глаз учителя фехтования, почувствовал себя задетым.

— Возможно, господин де Морле придерживается иного мнения?

— Признаться, да, — безмятежно ответил Морле. — Похоже, ваш подсудимый действовал под влиянием излишне щепетильного отношения к вопросам чести.

— Совершенно верно, сударь! Совершенно верно! Думаю, объяснить это было бы весьма трудно.

— О нет. Нетрудно. Он вполне мог бы занять денег, зная, что не сможет вернуть их, мог бы прибегнуть к нескольким способам надувательства излишне доверчивых людей. Подобные трюки нынче в моде и не составили бы труда для обладателя креста Людовика Святого.

— Вы берете на себя смелость предположить, что кавалер ордена Людовика Святого способен воспользоваться столь бесчестными приемами? — поинтересовался герцог де Ла Шартр.

— Это не предположение, господин герцог, а утверждение, сделанное на основании собственного опыта. Я сам был жертвой. Но позвольте вас уверить, жертвой сознательной и добровольной.

У Морле был четкий, приятный голос, но хоть он и говорил негромко, его слова разнеслись дальше, чем он думал, и заставили всех смолкнуть, о чем он также не догадывался.

— Что же касается господина де Ла Воврэ, — продолжал Морле, — то позвольте мне кое-что рассказать о нем. Месяц назад он одолжил у меня одну гинею. Он, без сомнения, единственный кавалер ордена Людовика Святого, занимавший мои гинеи. Но он и единственный, кто когда-либо возвращал мне долг. Это случилось неделю назад, и мне остается предположить, что он заработал эту гинею в качестве лакея. Если у вас есть долги, господа, то мне кажется, что никакой труд, дающий вам возможность расплатиться с ними, нельзя считать недостойным.

Морле отошел, оставив небольшую компанию с разинутыми от удивления ртами, и в тот самый момент, когда за его спиной Белланже изливал свой ужас и изумление, оказался лицом к лицу с мадемуазель де Шеньер.

Она была среднего роста, и ее девическую стройность не портило розовое шелковое платье с уже выходившим из моды кринолином. Ее бледно-золотистые волосы были высоко собраны над овальным лицом, освещенным живыми синими глазами, горевшими любопытством. Глаза эти, не дрогнув, встретили взгляд молодого человека и в них зажглась едва заметная улыбка, одновременно приветливая и властная. Зажглась и тут же слетела на ее прелестные чуть приоткрытые губы. Сперва улыбка девушки озадачила молодого человека, но вскоре интуиция подсказала ему, что это улыбка одобрения. Мадемуазель де Шеньер слышала его, и он поздравил себя с тем, что случайные слова послужили ему неплохой рекомендацией. Из этого вы можете заключить, что с первого же взгляда на незнакомку господин де Морле почувствовал необходимость такой рекомендации. Восторг и нечто похожее на панику охватили молодого человека, когда он обнаружил, что она говорит с ним — нежным, ровным, мелодичным голосом, удивительно гармонирующим с ее исполненным достоинства видом. Пренебрежение тем, что они незнакомы, в ком-нибудь другом можно было бы приписать самоуверенности, в ней же казалось результатом воспитания.

— Вы очень смелы, сударь, — вот все, что она сказала. Его самого поразила непринужденность, с которой он ей ответил:

— Смел? Надеюсь, что да. Но в чем проявилась моя смелость?

— Чтобы в таком обществе поднять копье в защиту бедного господина де Ла Воврэ, нужна смелость.

— Наверно, он ваш друг?

— Я с ним даже незнакома. Но дружбой с таким порядочным человеком я бы гордилась. Теперь вы понимаете, насколько мне приятна ваша отвага.

— Увы! Должен вас разочаровать. Я всего-навсего преступил границы дозволенного людям моей профессии.

Глаза мадемуазель де Шеньер расширились.

— Вы не похожи на аббата.

— Я вовсе не аббат. И тем не менее, лишен права послать вызов и едва ли получу таковой.

— Но кто же вы?

Возможно, именно в этот момент в душе Морле пробудилась неудовлетворенность своим жребием. Как было бы лестно для его самолюбия представиться особой высокого положения и ответить на вопрос этой изящной девушки с манерами принцессы: «Я — герцог де Морле, пэр Франции», но он произнес, как того требовала истина: «Морле, maitre d'armes» [Учитель фехтования (фр.)], и с поклоном добавил: «Servileur» [Ваш покорный слуга (фр.)].

Его ответ не вызвал в ней перемены, которой он так боялся. Она снова улыбалась.

— Вблизи вы действительно похожи на человека вашей профессии, от чего проявленная вами смелость заслуживает еще большего уважения. Ваше мужество восхитило меня прежде всего в нравственном и этическом плане.

Здесь, к немалому огорчению молодого человека их беседу прервало появление довольно нескладной дамы средних лет с крупным рыхлым телом и тонкими конечностями. Невероятных размеров пудреный парик с буклями высился над некогда возможно и привлекательным, но и тогда столь же глупым лицом, которое теперь производило убогое впечатление, чему весьма способствовали выцветшие глаза и безгубый, жеманно ухмыляющийся рот. Тощую шею, являвшую собой поразительный контраст с пышной грудью, из которой она произрастала, украшал нитка дорогого жемчуга. Сияющие на голубом корсаже бриллианты свидетельствовали о том, что их владелица — одна из тех немногих француженок, которых обстоятельства еще не вынудили воспользоваться любезной готовностью господ Поуп и Компании с Олд Берлингтон-стрит приобрести за наличные драгоценности французских эмигрантов, о чем было объявлено в «Морнинг Кроникл».

— Вы встретили друга, Жермена?

Морле не был уверен, что в кислом голосе дамы не прозвучала ирония, но в том, что в ее глазах мелькнуло осуждение, он был уверен абсолютно.

— Думаю, родственника, — ответила девушка, заставив его вздрогнуть от удивления. — Это господин Морле.

— Морле? Морле де?.. — спросила пожилая дама.

— Морле де Никто, сударыня. Просто Морле. Кантэн де Морле.

— Я, кажется, слыхала об одном Кантэне из дома Морле. Но если вы не Морле де Шеньер, то я, вероятно, ошиблась. — И с сознанием собственного превосходства она объявила: — Я — госпожа де Шеньер де Шэн, а это моя племянница, мадемуазель де Шеньер. Жизнь в этой унылой стране мы находим просто невыносимой и возлагаем надежды на то, что такие люди, как вы, помогут нам вскоре вернуться в нашу любимую Францию.

— Такие люди, как я, сударыня?

— Конечно. Вы ведь вступаете в один из полков, которые сейчас формируются для предприятия господина де Пюизе [де Пюизе, Жозеф-Женевьев, граф (1755-1827) — один из организаторов движения шуанов].

Едва смолк голос госпожи не Шеньер, как в разговор вмешался Белланже, подошедший к ним под руку с Нарбоном:

— Кажется, я слышу гнусное имя Пюизе? Поразительное безрассудство этого человека вызывает у меня отвращение.

Мадемуазель де Шеньер холодно взглянула на него.

— Как бы то ни было, его безрассудство привело к успеху. Он добился от мистера Питта [Питт, Уильям младший (1759-1806), премьер-министр Великобритании в 1783-1801 и 1804-1806 гг. Один из главных организаторов коалиций европейских государств против революционной, а затем наполеоновской Франции] того, чего не смогли добиться более рассудительные люди.

В ответ на упрек Белланже снисходительно рассмеялся.

— Подобный результат говорит лишь о том, что мистеру Питту недостает проницательности. Эти англичане известные тупицы. Туман помрачил их рассудок.

— Мы пользуемся их гостеприимством, господин виконт, и вам бы следовало помнить об этом.

Белланже нисколько не смутился.

— Я помню. И считаю, что это не самое большое из наших несчастий. Мы живем здесь без солнца, без фруктов, без приличного вина. Безразличие английского правительства к нашему делу — вот что надо было побороть господину де Пюизе, этому выскочке, конституционалисту [Конституционалист — приверженец Конституции, основного закона французского государства, который был принят Национальной ассамблеей в 1791 г.], да и вообще человеку сомнительного происхождения.

— И, тем не менее, господин виконт, принцам в их отчаянном положении приходится хвататься за соломинку.

— Хорошо сказано, pardi! [Черт возьми! (Фр.)] — воскликнул Нарбон. — В лице Пюизе они действительно хватаются за солому, за человека из соломы...

Он бурно расхохотался собственному остроумию, и даже господин де Белланже снизошел до того, чтобы разделить его веселье.

— Великолепно, дорогой граф. Но господин де Морле даже не улыбнулся.

— По чести говоря, нет, — сказал Кантэн. — Признаю свое фиаско. Я не понимаю остроумия, которое на основано на здравом смысле. Нельзя изменить сущность, просто изменив название.

— На мой взгляд, вы выражаетесь туманно, господин Морле.

— Позвольте помочь вам. Не слишком остроумно заявить, что у меня соломенная шпага, если она по-прежнему остается стальной.

— Будьте любезны объяснить, что вы имеете в виду.

— Лишь то, что господин де Пюизе — стальной человек и не превратится в солому только потому, что его назовут таковым.

Господин де Нарбон страдал легким косоглазием, отчего тень, вдруг набежавшая на его лицо, показалась особенно зловещей. Белланже шумно вздохнул.

— Полагаю, пресловутый граф Жозеф — один из ваших друзей.

— Я с ним ниразу не встречался, но знаю, чем он занимается, и считаю, что каждый изгнанник, если он благородный человек, должен быть ему благодарен.

— Если бы, господин де Морле, вы были лучше осведомлены о том каких взглядов надлежит придерживаться благородному человеку, — высокомерно проговорил Белланже, — мнение ваше было бы иным.

— Клянусь честью, вы правы, — согласился Нарбон. — Академия фехтования отнюдь не та школа, где преподают кодекс чести.

— Но если бы она была такой, господа, — с очаровательной улыбкой заметила мадемуазель, — ее посещение пошло бы вам обоим на пользу.

Нарбон открыл рот от изумления, Белланже ограничился самодовольным смехом: «Touche, pardi. Touche!» [Прямое попадание черт возьми! (Фр.)] И он увел Нарбона.

— Вы слишком дерзки, Жермена, — упрекнули племянницу поджатые губы тетушки. — Это ниже вашего достоинства. Я уверена, что господин де Морле мог бы и сам ответить.

— Увы, сударыня, — возразил Кантэн, — на подобное оскорбление я мог бы предложить лишь один ответ, но ограничения, налагаемые моей профессией, вновь сомкнули мои уста.

— Кроме того, сударь, французские шпаги нужны для других целей. В какой полк вы вступаете?

— Полк? — растерялся Кантэн.

— Из тех, что господин де Пюизе собирается вести во Францию. — «Верные трону», «Людовики Франции» и прочие?

— Это не для меня, сударыня.

— Не для вас? Француза? Человека шпаги? Неужели вы хотите сказать, что не собираетесь во Францию?

— Я об этом на думал, сударыня. Мне нечего защищать во Франции.

— Существуют вещи несравнимо более благородные, чем личные интересы, за них и надо сражаться. Надо служить великому делу, исправить великое зло и несправедливость.

Кантэну показалось, что в устремленных на него глазах мадемуазель поубавилось тепла.

— Все это для тех, кто был лишен собственности и вынужден отправиться в изгнание. Сражаясь за дело монархии, они сражаются за интересы, которые их с ней связывают. Я, мадемуазель, не из их числа.

— Как — не из их числа? — удивилась тетушка. — Разве вы не эмигрант, как и все мы?

— О нет, сударыня. Я живу в Англии с четырехлетнего возраста.

Господин де Морле непременно заметил бы, насколько его ответ озадачил старшую из дам, если бы младшая не завладела его вниманием.

— Но вы же француз, — настойчиво проговорила она.

— Да, по рождению.

— Неужели в вас не говорит голос крови? Разве не обязаны вы протянуть Франции руку помощи в деле ее возрождения?

В повелительном взгляде девушки горел вызов.

— Мне очень жаль, мадемуазель, но я не могу ответить вам с тем энтузиазмом, какого вы от меня ожидаете. По природе я человек простой и откровенный. Вы говорите о вещах, которые меня никогда не занимали. Видите ли, политика меня совсем не интересует.

— То, о чем я говорю, сударь, касается не столько политики, сколько идеалов. Уж не хотите ли вы сказать, что лишены их?

— Надеюсь, нет. Но мои идеалы не имеют никакого отношения ни к правительству, ни к формам правления.

— Как вы сказали? Когда вы приехали в Англию? — перебила его старшая собеседница.

— Я приехал сюда с матерью двадцать четыре года назад, после смерти отца.

— Из какой части Франции вы приехали?

— Из-под Анжера.

Казалось, госпожа де Шеньер побледнела под толстым слоем румян.

— Как звали вашего отца?

— Бертран де Морле, — просто отвечал удивленный молодой человек.

Лицо пожилой дамы вытянулось, она молча кивнула.

— Как странно, — проговорила мадемуазель де Шеньер, взглянув на тетушку.

Но та, не обращая на нее внимания, продолжала расспросы:

— А ваша мать? Она еще жива?

— Увы, сударыня. Она умерла год назад.

— Но это настоящий допрос! — запротестовала племянница.

— Господин де Морле меня извинит. Мы его больше не будем задерживать. — От волнения, сотрясавшего тело госпожи де Шеньер, ее прическа совершала причудливые и довольно нелепые движения. — Пойдем, Жермена. Поищем Сен-Жиля.

Костлявая, унизанная кольцами рука тетушки увела мадемуазель де Шеньер, лишив Кантэна единственного, что его интересовало на этом приеме.

По блестящему полу салона между группами беседующих гостей двигались лакеи с подносами в руках. Кантэн взял бокал силлери и, медленно потягивая вино, увидел, что госпожа де Шеньер, стоявшая в противоположном конце ярко освещенной, переполненной гостями комнаты, указывает на него веером двум молодым людям, которые остановились рядом с ней. В этот момент к нему подошел хозяин дома, герцог де Лионн. Видя, что молодые люди рядом с госпожой де Шеньер с интересом вытягивают шеи, чтобы лучше разглядеть его, Кантэн спросил у герцога, кто они такие.

— Как? Неужели вы не знаете братьев де Шеньер? Старший, Сен-Жиль, может представлять интерес для учителя фехтования. У него репутация недурного фехтовальщика. Говорят, он — второй клинок Франции.

Слова герцога хоть и позабавили Кантэна, но не произвели на него особого впечатления.

— Слухи не могут отвести ему второе место, не назвав обладателя первого. Быть может, господин герцог, вам известно, кому пожалована эта честь?

— Его собственному кузену Буажелену, в настоящее время героическому предводителю роялистов в Бретани [Бретань — провинция на западе Франции; в годы Французской революции была одним из центров движения шуанов — повстанцев-роялистов, боровшихся с революционными войсками]. Но во всем остальном личности отнюдь не героической. Беспощадному дьяволу, ни разу не постеснявшемуся воспользоваться своим преимуществом, завзятому дуэлянту, вернее — убийце. Буажелен убил уже четверых противников и трех женщины сделал вдовами. Скверный человек, этот герой Бретани. Впрочем, — герцог приподнял узкие плечи, — в доме Шеньеров не рождаются святые. Гнилое семейство. Покойный маркиз под конец жизни впал в слабоумие, нынешний заперт в доме для умалишенных в Париже, и эти господа отлично знают, как обернуть это себе на пользу. — В тоне герцога звучало нескрываемое презрение. — Положение маркиза обеспечивает ему неприкосновенность, благодаря чему его земли избежали всеобщей конфискации. Его кузены спокойно живут здесь на доходы с поместья, но палец о палец не ударят, чтобы облегчить участь соотечественников, таких же изгнанников, как они. Я бы не рекомендовал вам знакомиться с ними, Морле. Гнилое семейство эти Шеньеры.


Глава III

БРАТЬЯ


За неделю, прошедшую после посещения салона герцогини де Лионн, Кантэн часто обращался мыслью к мадемуазель де Шеньер, но ни разу не вспомнил про ее кузенов. Однако именно они вскоре предъявили права на его внимание. В воскресенье около полудня их привел к нему один из завсегдатаев академии, барон де Фражле, легкомысленный, смешливый вертопрах, сохранивший все достоинства молодости, кроме возраста.

Лучшего дня и часа нельзя было выбрать, желая застать Морле незанятым. Он уже дал несколько уроков и все еще одетый в белый, наглухо застегнутый пластрон [Пластрон — специально простеганный нагрудник, защищавший фехтовальщика] и черные шелковые панталоны вместе со своим страшим помощником О’Келли отдыхал в нише окна, выходившего в небольшой садик.

Ниша была настолько широкой и глубокой, что Кантэн устроил в ней своего рода гостиную с мягкими креслами вокруг стола красного дерева, подушками на подоконнике и двумя восточными коврами, которые пришлись бы по вкусу самому утонченному сибариту и являли резкий контраст с аскетической строгостью фехтовального зала.

Его слуга Барлоу объявил о приходе барона, барон объявил о своих спутниках и представил их.

— Мой дорогой Морле, я привел к вам двух соотечественников, которые думают, что они ваши родственники, и вследствие этого полагают, что вам следует познакомиться. Лично для меня логичность этого вывода не столь очевидна, поскольку родственники — величайшее несчастье, которым нас наделяют при рождении. Я всегда говорю, что друзей выбираю сам, ну а родственники пусть отправляются к черту, я за них не отвечаю.

Морле оставил О’Келли и подошел к гостям.

— У меня нет вашего опыта, барон. В отношении родственников судьба меня пощадила.

— В таком случае, вот вам еще одно доказательство ее благосклонности. — И барон назвал своих спутников: — Господин Арман де Шеньер шевалье де Сен-Жиль и его брат Констан.

Молодые люди были настолько непохожи друг на друга, насколько могут быть непохожи братья. Сен-Жиль был чуть выше среднего роста, хорошо сложен и изящен; его узкое, с правильными чертами, лицо портило презрительное выражение. Младший брат был на полголовы выше и отличался плотным, мощным сложением. У него были черные волосы, очень смуглая кожа и широкий рот с толстыми, как у эфиопа, губами. Одежда обоих молодых людей свидетельствовала о богатстве, что напомнило Кантэну замечание Лионна относительно его источника; но если стройная фигура Сен-Жиля в камзоле, сшитом из ткани двух оттенков голубого, была образцом элегантности, то платье Констана потугами на моду лишь подчеркивало его неуклюжесть.

Резкая и властная манера держаться, вполне соответствовавшая облику младшего де Шеньера, в не меньшей степени проявлялась в его готовности говорить за них обоих и в выборе выражений.

— Что до меня, сударь, так я допускаю между нами только то родство, которое объединяет всех людей, носящих одинаковое имя, и означает принадлежность к одному племени. Довольно много французов носит имя Морле. Мы же — Морле де Шеньеры.

— Тогда как я — Морле де Никто. Тем не менее, как просто Морле я вас приветствую, а как соотечественник — я к вашим услугам.

Он представил гостям О’Келли, предложил им сесть и послал Барлоу за вином и бокалами.

— Вы пользуетесь репутацией отличного учителя фехтования, сударь, — милостиво заметил шевалье де Сен-Жиль.

— Вы очень любезны.

— И к тому же высочайшим покровительством.

— Мне повезло.

— Не могу простить себе, что, проведя в Лондоне шесть месяцев, я не познакомился с вами и не воспользовался возможностями, которые предоставляет ваша школа. Рискую показаться нескромным, но я и сам неплохо владею шпагой.

— Ох уж эта скромность! — рассмеялся Фражле. Констан тоже рассмеялся.

— Моя школа в вашем распоряжении. Здесь вы встретите многих эмигрантов. Некоторые приходят для занятий фехтованием, но большинство с тем, чтобы повидать друг друга. Встретите многих знакомых англичан, которые не скрывают своих симпатий к нашим изгнанным с родины соотечественникам.

— Думаю, не только их, — ехидно заметил Констан. — Многие посетители вашей академии разделяют взгляды проповедуемые школой мистера Фокса [Фокс — Ч. Дж. Фокс (1749-1806) — лидер радикального крыла вигов в Великобритании, министр иностранных дел].

Кантэн терпимо улыбнулся.

— Мне не пристало выбирать учеников по их убеждениям. И я один из тех, кто уважает даже те взгляды, которые не разделяет.

— Подозрительно республиканское настроение, — сказал Сен-Жиль.

— Прошу не считать меня республиканцем только потому, что я стремлюсь развивать в себе чувство справедливости.

— Каковое, я полагаю, — с откровенной издевкой парировал Констан, — вы почерпнули у левеллеров [Левеллер — член радикальной политической партии в период Английской буржуазной революции XVII в. (до 1647 г. левое крыло индепендентов), объединявшей главным образом мелкобуржуазные городские слои] и якобинцев [Якобинцы — члены Якобинского клуба, выражавшие интересы революционно-демократической буржуазии], которые орудуют здесь, в Англии, и мечтают установить Древо Свободы [Древо Свободы — дерево, символизировавшее, по представлениям революционеров, свободу] в Уайтхолле [Уайтхолл — улица в центральной части Лондона, проложенная в XVIII в. на месте сгоревшего Уайтхолльского дворца — основной королевской резиденции до 1697 г. , из которого в 1649 г. повели на эшафот короля Карла I и перед которым он был обезглавлен] и гильотину перед королевским дворцом.

— О, нет. — Кантэн сохранял невозмутимость. — Не думаю, чтобы я что-либо у них почерпнул. Как не думаю и того, что их следует принимать всерьез. Англичане — само спокойствие. Именно эту добродетель я и стремлюсь усвоить. — Он посмотрел Констану в глаза и подкрепил свое замечание легкой улыбкой. — Кроме того, у них уже есть конституция.

— Позор для короны, — отрезал Констан, после чего в разговор вступил Фражле:

— У них есть также Общество Друзей Человека, которое занимается распространением Евангелия по грязным евангелистам Марату и Робеспьеру.

— Быть может, ваша британская флегма и чувство справедливости одобряют подобные действия? — поддел Кантэна младший де Шеньер.

Сен-Жиль счел за благо вмешаться.

— Боюсь, дорогой господин де Морле, что мы не слишком учтивы. Отнесите это на счет нашего бедственного положения и простите. К сожалению, мы затронули вопрос, который больно задевает чувства всех французских эмигрантов, а когда задеты чувства, порой забываешь о сдержанности.

— Ну, а с моей стороны помнить о ней не велика заслуга, ведь я далек от политики.

Барлоу принес графины с вином, бокалы и блюдо с миндальным печеньем.

О’Келли, который все это время, примостившись на подлокотнике кресла, слушал разговор со смешанным чувством удивления и негодования, вскочил, чтобы помочь хозяину, довольному возможностью сменить тему.

— Бокал вина, шевалье. Оно прекрасно улаживает любые споры.

Но пока он разливал вино, Констан возобновил прерванный разговор:

— Возможно ли, что в такое время существует человек, совершенно не интересующийся событиями вокруг него?

— Прошу прощения. Я имел в виду не события, а теории, которые за ними стоят.

— Вы отделяете одно от другого?

— По-моему, это просто необходимо. Теории были задуманы великими умами, чтобы исправить несправедливость, сделать мир лучше, дать счастье тем, кто его никогда не знал. К сожалению, осуществление этих теорий попало в руки своекорыстных негодяев, которые извратили понятие свободы, превратив ее в анархию.

— В данных обстоятельствах, — сказал Сен-Жиль, — это лучшее, что могло случиться. Для нас самое важное то, что политические проходимцы, став хозяевами государства, энергично истребляют друг друга и своим неумелым правлением приближают день расплаты, то есть день нашего возвращения.

— Когда он настанет, то, возможно, это заставит замолчать даже мистера Фокса, — с надеждой заметил барон. — Для Англии его деятельность почти так же вредоносна, как для Франции деятельность Мирабо [Мирабо — граф Оноре-Габриэль-Рикети де (1749 — 1791), деятель французской революции. Был избран депутатом в Генеральные штаты в 1789 г. от третьего сословия. Приобрел популярность обличениями абсолютизма. По мере развития революции Мирабо, сторонник конституционной монархии, стал лидером крупной буржуазии. С 1790 г. — тайный агент королевского двора], которого он очень во многом напоминает. У Мирабо достало хорошего вкуса умереть, прежде чем поспел урожай, который он помогал сеять. Мистеру Фоксу тоже лучше бы умереть, прежде чем он вдохновит своими идеями новых Хорн Туков и лордов Фитсджеральдов [лорд Э. Фитсджералд (1763-1798) — ирландский патриот, который пытался организовать восстание в Ирландии против английского владычества].

— Правительство поймет, когда настанет пора положить конец их деятельности.

— Мудрое правительство, — заметил шевалье, — противодействует началу. Наша революция учит этому. — Он осушил бокал и встал. — Плененные вашим гостеприимством, мы все говорим да говорим, и я совсем забыл о цели, ради которой вас потревожил. Я пришел, чтобы поступить в вашу академию.

— Вы оказываете мне честь. — Кантэн тоже поднялся, остальные продолжали сидеть. — У нас некоторый избыток посетителей, но у меня есть еще один фехтовальный зал и еще один помощник, помимо О’Келли. Не беспокойтесь, мы найдем для вас час-другой.

— Это будет крайне любезно с вашей стороны. — Шевалье обвел взглядом длинную, обшитую деревянными панелями комнату, все убранство которой состояло из обитых красной кожей скамеек и висевших над ними рапир, масок, перчаток с крагами и пластронов. — Может быть, сейчас и попробуем? Первый урок?

— Сейчас?

— Если вы не возражаете. Вид фехтовального зала вызывает у меня нетерпение.

— О, разумеется. Вон там гардеробная. О’Келли, будьте любезны, подберите для шевалье все что нужно.

Когда шевалье возвратился с маской и рапирой, сменив голубой камзол на костюм для фехтования, который особенно подчеркивал достоинства его фигуры, вновь потребовались услуги помощника.

— О’Келли проведет с вами бой, шевалье. Шевалье изменился в лице.

— Ах... Но... Но я предпочел бы помериться силами с вами, cher maitre. Я ведь не новичок.

Кантэн рассмеялся.

— О’Келли тоже не новичок. Уверяю вас. Иначе он не был бы моим помощником.

Ирландец уже снял камзол и стоял в ожидании. Это был худощавый молодой человек лет тридцати с неуклюжими руками и ногами, рыжими волосами и приятным веснушчатым лицом. Его сметливые глаза внимательно следили за происходящим.

— Без сомнения, без сомнения. Но я хотел бы испытать себя в поединке с мастером. — Сен-Жиль обворожительно улыбнулся. — Неужели вы откажете мне в этой маленькой прихоти, сударь?

С трудом скрывая неохоту, Кантэн лениво приблизился к шевалье.

— Если вы настаиваете.

О’Келли протянул ему перчатки, маску и рапиру, и они встали в позицию. Барон остался сидеть в кресле, а Констан де Шеньер подошел к стене фехтовального зала и уселся на одну из скамеек, откуда мог наблюдать за поединком.

Первыми же выпадами человек с репутацией второго клинка Франции действительно продемонстрировал незаурядное мастерство владения рапирой. Бой продолжался, и на толстых губах Констана появилась ехидная улыбка.

Вскоре шевалье нанес удар в терции, последовавший за ложным выпадом снизу. Уродливый рот Констана растянулся в ухмылке, на что О’Келли ответил такой же ухмылкой.

Фехтовальщики пошли по кругу, и яростно наступавший шевалье, в точности повторив прием, которым он однажды уже воспользовался, коснулся острием рапиры груди Кантэна.

— Touche! — воскликнул он и, опустив рапиру, остановился. Он широко улыбнулся. — В конце концов, я еще не все забыл.

— О нет, — любезно согласился Морле. — Это было отлично. Вы себя не переоцениваете.

— Попробуем еще?

— Непременно. Защищайтесь.

Клинки снова скрестились. Морле перевел оружие и сделал молниеносный выпад ниже линии защиты шевалье. Сен-Жиль отвел клинок и вытянул руку для точно выверенного удара. Морле его парировал, но через мгновение снова получил укол рапиры. Они разошлись.

— Что скажете? — спросил шевалье, и наблюдательному О’Келли показалось, что в его улыбке мелькнуло злобное удовлетворение.

— Отлично, — похвалил Морле. — Вы обладаете редкой, поистине исключительной силой удара, шевалье. Вам нужна только практика. Мне почти нечему учить вас.

Учитывая исход поединка, Сен-Жиль счел слова Морле излишне самонадеянными, и его улыбка сменилась выражением откровенного удивления. Однако высказаться он предоставил брату, который и сделал это с нескрываемым презрением.

— Разве вы вообще можете его чему-нибудь научить? О’Келли позволил себе засмеяться, и младший де Шеньер бросил на него высокомерный взгляд.

— Что вас так забавляет, сударь? Морле ответил за своего помощника:

— Юмор вопроса. В конце концов, учить — моя профессия.

Констан встал.

— И вы льстите себе тем, что можете давать уроки моему брату?

— Это не значит льстить себе. Господин де Сен-Жиль прекрасно владеет рапирой, но в его фехтовании есть недостатки, которые я был бы счастлив исправить.

— У фехтовальщика, который только что показал, что может нанести вам любой удар, какой ему будет угодно?

Тон Констана едва ли мог быть более оскорбительным, но холодная учтивость Морле осталась неизменной.

— О нет. Угодно не ему, а мне.

— Вам?! В самом деле? Значит, вам было угодно получить три удара и ни одного не нанести в ответ?

О’Келли снова рассмеялся:

— Клянусь честью, опасная штука — принимать на веру чужие способности.

Наконец заговорил сам Сен-Жиль:

— По-моему, мы зря тратим время на споры. Вы говорили о моих просчетах, сударь. Не угодно ли вам указать мне на них?

— Именно в этом и заключается моя работа. Я их вам покажу. К бою! Так. А теперь атакуйте, как в первый раз.

Шевалье подчинился. Он начал бой, используя ту же тактику, которая дважды принесла ему победу. Однако на сей раз Морле не только парировал его удар, но быстрым контрударом нанес укол над самым сердцем.

— Этого не должно было случиться, — сказал Кантэн, опуская рапиру, на что последовал горячий ответ:

— Этого больше не случится. Защищайтесь. Шевалье повторил атаку с удвоенной силой и скоростью.

Но и она была отбита из квинты. Шевалье отступил.

— Что это значит? Кажется, до сих пор вы изволили шутить со мной? — спросил он, не пытаясь скрыть раздражения.

Злобный взгляд Констана говорил о том, что он разделяет чувства брата.

— Вы смотрите на учителя фехтования как на обыкновенного противника, шевалье. — Морле был сама любезность. — Прием, который вы использовали, очень эффектен, и я имею все основания предположить, что вы усердно его отрабатывали. Беда в том, что, применяя его, вы слишком открываете корпус. Держитесь боком к противнику. В этом случае, если вам нанесут удар, он будет не так опасен. Защищайтесь. Так. Уже лучше, хоть еще и не то. Уберите левое плечо, чтобы оно было на одной линии с правым. Так. А теперь атакуйте. Прекрасно! Вот видите, когда я держу круговую защиту с захватом, то могу коснуться вас только из квинты. Вот так.

Рапиры вновь были опущены, и Морле обратился к расстроенному Сен-Жилю:

— В непривычной для вас позе вы будете чувствовать себя немного скованно, потеряете в скорости движения, в силе удара и облегчите задачу противнику. Но со временем это пройдет. Остальными недостатками мы займемся после того, как исправим первый, — пообещал Кантэн и закончил словами, нанесшими шевалье самую жестокую рану: — Вы проявили такие способности, что из вас легко будет сделать грозу фехтовальщиков.

Шевалье снял маску, и все увидели, что лицо его потемнело от огорчения. Его и так уже с давних пор считали грозой фехтовальщиков, во всяком случае, он сам считал себя таковым. Он чувствовал себя школьником которого высекли, и ему стоило немалого труда держаться в рамках учтивости. Он натянуто рассмеялся:

— Вы преподали мне урок, и его суть в том, что мастерство в искусстве фехтования доступно лишь тем, кто обучает этому искусству. — Не переставая смеяться, он повернулся к насупившемуся брату. — Кажется, был момент, когда мы чуть не забыли об этом.

— И только потому, — проговорил безжалостный Констан, — что ты обманывал весь свет своими претензиями на славу фехтовальщика.

Оба сочли уместным рассмеяться, тогда как Морле выступил на защиту шевалье:

— В моей академии есть несколько способных учеников, но нет ни одного, рядом с которым я бы не решился поставить вашего брата.

— И что из того? — прозвучал ворчливый вопрос.

— Что из того? Очень многое. Доверьтесь мне, шевалье, и если через месяц вы не станете настоящим мастером, я закрою свою академию.

Когда после продолжительного обмена любезностями трое посетителей удалились, О’Келли сказал Морле:

— Вы будете глупцом, если сделаете это.

— Почему?

— Потому что вы будете учить его тому, как вам же перерезать горло. В чем причина вашей ссоры, Кантэн?

— Ссоры? До сегодняшнего дня я их ни разу не видел.

— И это вы говорите мне? Ладно-ладно. — О’Келли рассмеялся. — Клянусь, нынешним утром вы порядком сбили с них спесь. И куда девалось высокомерие его светлости! Все они одинаковы, эти тщеславные французские щеголи. Глядя на них, нетрудно понять, что они сделали революцию действительно необходимой. Но — дьявол меня забери! — она ничему их не научила, не открыла им глаза на их собственное ничтожество. И все-таки, — закончил он, — хотел бы я знать, что имеют против вас господа де Шеньер.

— Нэд, какая муха вас укусила?

— Муха подозрения. Я догадываюсь, что привело их к вам сегодня утром. Пока вы занимались с шевалье, я наблюдал за его темнолицым братцем. Его радость, когда он подумал, что шевалье одержал над вами верх, была такой же бурной, как и гнев, когда вы показали, что он ошибся.

— Это естественно для уязвленного тщеславия.

— Это естественно и для разочарования. Назовите меня глупцом, если они пришли сюда не с тем, чтобы проверить, чего вы стоите.

— Но с какой целью?

— Если бы я знал! Но готов поклясться, что не с доброй. Морле с сомнением посмотрел на симпатичное веснушчатое лицо своего помощника и невольно рассмеялся.

— Можете сколько угодно смеяться, Кантэн. Но сюда они пришли не ради урока фехтования. Я узнаю ненависть, когда вижу ее, и я никогда не видел ее более ясно, чем в глазах господина Констана. О, смейтесь, смейтесь! Но вот вам мое пророчество: вы больше не увидите в своей школе ни одного из этих джентльменов. Не уроки фехтования нужны им от вас.


Глава IV

НАСЛЕДСТВО


Письмо, весьма напыщенное по форме и крайне туманное по содержанию, привело господина де Морле одним ненастным майским утром в пропыленную контору «Шарп, Кэл-лоуэй и Шарп» в Линкольнз Инн [Линкольнз Инн — одна из четырех корпораций судейских чиновников в Лондоне].

Он был принял мистером Эдгаром Шарпом с почтительностью, какой этот уважаемый законник не удостаивал его во время прошлых визитов. Прежде чем господину де Морле было предложено сесть, клерку приказали смахнуть пыль со стула. Сам мистер Шарп, словно в августейшем присутствии, остался стоять. Стряпчий — тучный, румяный человек в седом парике, с добродушным выражением лица, которое могло бы служить украшением епископу или дворецкому, суетился вокруг посетителя, в виде прелюдии к разговору издавая похожие на мурлыканье звуки.

— Уже... позвольте, позвольте, дорогой сэр... Вот уже скоро год, как я имел удовольствие и счастье видеть вас в последний раз.

— С вашей стороны крайне любезно описывать это событие в таких выражениях. Свой приход в эту контору я бы никаких не назвал удовольствием, а счастьем — и тем паче.

Ошибочно истолковав слова Кантэна, мистер Шарп отбросил улыбку.

— Ах, как справедливо, сэр! Воистину справедливо! Вы правильно делаете, порицая мои выражения. Неудачные, чрезвычайно неудачные... Ведь поводом — я бы сказал, грустным поводом — послужила прискорбная кончина вашей матушки и вступление во владение ее небольшим состоянием, в каковом деле, о чем я с удовольствием вспоминаю, я имел... хм... ах... честь быть вам немного полезен.

Покончив с излияниями, весьма напоминающими речь на панихиде, мистер Шарп позволил улыбке вернуться на уста.

— Возьму на себя смелость заметить, сэр, что вы хорошо выглядите, отменно хорошо. Это наводит на мысль — и полагаю, не без оснований, — что ваша жизнь за протекший год не была слишком... ах... тягостной.

— Моя академия процветает. — Насмешливый рот Катнена растянулся в улыбке. — В нашем вздорном мире всегда есть работа для людей моей и вашей профессии.

— Какой-то миг над мистером Шарпом нависла угроза обнаружить негодование по поводу объединения двух профессий, между которыми он не находил ничего общего. Но он своевременно опомнился.

— Чрезвычайно приятно, — промурлыкал он. — Особенно в дни, когда многие из ваших соотечественников, таких же изгнанников, как и вы, испытывают лишения.

— Что до моего изгнания, то право, сэр, я не слишком ощущаю его тяжесть. Настоящим изгнанием для меня было бы покинуть Англию.

— Тем не менее, сэр, вас, должно быть, подготовили к подобной мысли.

— Меня ни к чему не готовили.

Сочтя ответ Морле верхом остроумия, мистер Шарп втянул ноздрями воздух и издал невнятный звук, долженствующий означать смех.

— Прекрасно, сэр, прекрасно. У меня есть для вас новость. — Румяное лицо стряпчего снова приняло торжественное выражение. — Новость чрезвычайной важности. Ваш брат скончался.

— Боже мой, сэр! Разве у меня был брат?

— Возможно ли, чтобы вы об этом не знали?

— Я и сейчас не убежден в этом, мистер Шарп.

— Боже правый! Боже правый!

— В ваших сведениях какая-то ошибка. Мне известно, что я единственный ребенок своей матери.

— Ах! Но у вас был отец, сэр.

— Полагаю, в этом нет ничего необычного.

— И ваша матушка была его второй женой. Он был маркизом де Шавере. Бертран де Морле де Шеньер, маркиз де Шавере.

Серые глаза молодого человека округлились от изумления. Совсем недавно он впервые услышал эти две фамилии. В его памяти всплыли слова герцога де Лионна.

Мистер Шарп, держа в руках лист бумаги, который он вынул из письменного стола, вновь завладел вниманием Кантэна.

— Его старший сын, ваш брат Этьен де Морле де Шеньер, последний маркиз, умер два месяца назад в одной из частных лечебниц Парижа. В лечебнице доктора Базира на Рю дю Бак.

Морле машинально подумал, что, должно быть, это и есть тот дом для душевнобольных, о котором говорил де Лионн.

— Он умер, не оставив потомства, — заключил свой рассказ стряпчий, — и посему я приветствую вас, милорд, в качестве нового маркиза де Шавере и наследника половины провинции. Думаю, я могу сказать, не опасаясь возражений, что немногие герцогства столь же богаты, как ваш маркизат. У меня имеется полная опись ваших владений.

После довольно продолжительного молчания Морле пожал плечами и рассмеялся.

— Сэр, сэр! Конечно, здесь произошла прискорбная ошибка. Эти Шеньеры также носят имя Морле. Отсюда и путаница. Дело в...

— Никакой путаницы, никакой ошибки — подчеркнуто официальным тоном перебил мистер Шарп, — Я поражен тем, что вы можете предположить нечто подобное и не знаете даже того, что Шеньер и ваша фамилия.

— Но этого не может быть, иначе я бы знал об этом. Какую цель...

Его снова прервали.

— С вашего позволения, сэр. С вашего позволения... Это указано в вашем свидетельстве о крещении. У меня есть заверенная копия, а также другие документы, необходимые для удостоверения вашей личности. Наше неспокойное время и сложности сообщения по причине войны с Францией повинны в том, что я получил их с известным опозданием. Мне прислал эти документы вместе с распоряжением передать их вам, буде вы еще живы, адвокат из Анжера по имени Ледигьер.

— Ледигьер! — Морле выпрямился на стуле. — Это девичья фамилия моей матери.

— Мне это, разумеется, известно. Человек, приславший документ, ее брат и дядя вашей светлости. Он готов предпринять все необходимые шаги, чтоб ввести вас в наследство.

Морле провел рукой по лбу.

— Но... Мне просто не верится. Если бы все обстояло именно так, матушка была мы маркизой де Шавере... Но она не была ею.

— Прошу прощения. Она и была маркизой, но предпочитала скрывать это. Мне... ах... меня удивляет, что ваша светлость так мало осведомлены относительно своего происхождения. Но, полагаю, я могу пролить на него некоторый свет, хотя, признаться, сумею объяснить далеко не все.

— Лет двадцать пять назад госпожу маркизу — то есть вашу матушку — привел по мне ее дальний родственник и мой добрый клиент, покойный Джошуа Паттерсон из Эшера, что в графстве Суррей. К тому времени маркиз Бертран де Шавере уже полгода как умер, и по причине, относительно которой меня оставили в неведении, его вдова решила не только покинуть Францию, но и отказаться от состояния, на которое как вдовствующая маркиза де Шавере имела все права. Ее бабушка со стороны матери была англичанкой, и в поисках у своих английских родственников того, что я возьму на себя смелость назвать убежищем, она не привезла с собой никакого имущества и никаких средств к существованию, кроме драгоценностей. Они были проданы за шесть тысяч фунтов, и на эту ничтожную сумму миледи, отличавшаяся такой же бережливостью, как — да будет мне позволено так сказать — красотой и рассудительностью, содержала себя и вашу светлость и дала вам образование. Но здесь я вторгаюсь в то, что вам и без меня хорошо известно.

— Инструкции, полученные мною от господина де Ледигьера, или гражданина Ледигьера, как, скорее всего, его теперь называют на безумном жаргоне, который принят во Франции, заключаются в том, чтобы я вас разыскал и снабдил всеми дополнительными документами, необходимыми для предъявления прав на наследство.

— Прав на наследство? — Морле улыбнулся с легким презрением. — Что значит это наследство, даже если допустить, что ваша фантастическая история правдива? Пустой титул. Сегодня Лондон кишмя кишит ими. Сколько эмигрантов-маркизов нанимаются приготовлять салаты, учить танцам, шить и вышивать! Неужели я пополню эту армию маркизом — учителем фехтования? Думаю, оставаясь просто господином Морле, я буду менее смешон.

В своем ответе мистер Шарп как истинный законник опустил все, не имевшее прямого отношения к делу.

— Я уже говорил, что маркизат [Маркизат — владения маркиза. Маркиз — один из высших дворянских титулов Франции и Англии] Шавере богаче любого герцогства Франции. Вы можете лично ознакомиться с описью его обширных земель, его городов и селений, его пастбищ и пашен, его болот и лесов, его ферм, виноградников, замков и мельниц. Здесь все указано. — И он постучал пальцем по стопке бумаг.

— Вы, конечно, имеете в виду тот случай, если произойдет реставрация монархии?

— Отнюдь нет.

Мистер Шарп призвал на помощь обстоятельное и очень пространное письмо гражданина Ледигьера. Оно обрисовало картину, весьма отличную от той, какую предполагал увидеть Морле.

Из послания явствовало, что покойный маркиз, будучи хромым инвалидом, вел тихую, уединенную, далекую от политики жизнь в провинции, жители которой проявляли далеко не благожелательное отношение к издержкам революции. По природе человек мягкий и добрый, он заслужил снисходительное отношение своих арендаторов. К тому же он был не чужд республиканских настроений и еще до революции отказался от всех феодальных прав, которые главным образом и повинны в потрясшем страшу чудовищном взрыве. В день гнева он пожал то, что посеял. В то время как все члены семейства де Шеньер эмигрировали, он спокойно остался в Шавере, и его никто не беспокоил до самой казни короля в девяносто третьем году [... до ... казни короля в 93 году... — Король Людовик XVI был казнен 21 января 1793 г.]. Когда алчные сангвинократы [Сангвинократы — букв, «кровавые властители»; саркастическое обозначение якобинцев] стали принимать меры в отношении дворян, которые, оставшись в своих поместьях, избежали секвестра [Секвестр — правовое ограничение, налагавшееся на частную собственность дворян в интересах государства], он был арестован по сфабрикованному обвинению в переписке с эмигрировавшими кузенами. Его вина была доказана, но это не имело значения. Однако значение имело то, что у него было золото и преданный дворецкий, знавший, как его употребить. В продажной Франции не существовало ничего, чего нельзя было бы купить за деньги. За десять тысяч ливров [Ливр — одна из французских монет, с 1667 г. являлся основной денежной единицей во Франции вплоть до перехода к метрической денежной системе] золотом, врученных общественному обвинителю, дворецкий, некто Лафон, приобрел бумагу, по которой Этьен де Шеньер признавался душевнобольным. Принимая во внимание его здоровье, получить такую бумагу было очень просто, но и при других обстоятельствах это не составило бы труда, поскольку известно много случаев, когда деньги оказывали подобную услугу тем, кто их имел.

Этьена де Шеньера перевели из тюрьмы в частную лечебницу для душевнобольных доктора Бизара, где он повстречал других пациентов, которые прибегли к аналогичному способу продлить свои дни. Им приходилось щедро платить за эту привилегию. Доктор был непомерно требователен: он и дня не продержал бы пациента, просрочившего уплату. Лафон продолжал вносить деньги за своего господина, беря их из доходов с земель; по закону на них нельзя было наложить арест до тех пор, пока маркиз не предстанет перед судом и не будет осужден.

Так и не признанный виновным, он, в конце концов, умер в доме на Рю дю Бак, сохранив свои имения. Они должны были перейти к его наследнику при условии, что наследником этим является Кантэн. Дело в том, что все французы, живущие теперь за пределами Франции, считались эмигрантами и были объявлены вне закона, но один из статутов Конвента [Конвент — высший законодательный и исполнительный орган Первой французской республики. Действовал с 21 сентября 1792 по 26 октября 1795 гг.], полностью приведенный в письме Ледигьера, делал исключение в пользу тех, кто выехал за границу до 1789 года [... выехал за границу до 1789 года... — т. е. до начала революции] и зарабатывает на жизнь каким-либо ремеслом. По этому статуту для возвращения на родину Кантэну давался срок, равный шести месяцам со дня смерти его заново обретенного брата. Но если он пренебрежет распоряжением Конвента и возвратится позднее означенного срока, то будет судим как эмигрант и подвергнется предусмотренному для таковых наказанию.

Последнюю подробность из послания гражданина Ледигьера господин де Морле выслушал с улыбкой.

— Тогда как, если я вернусь заявить о своих правах на наследство, я просто-напросто окажусь в положении покойного маркиза. Меня арестуют по подозрению в переписке с моими родственниками-эмигрантами и, если я не раздобуду бумагу, удостоверяющую мое безумие и не поселюсь у доктора Бизара, судят и пошлют на гильотину. Клянусь честью, завидное наследство, мистер Шарп. Меня следует поздравить.

— Но, дорогой сэр, речь идет об огромном состоянии. Гражданин Ледигьер пишет, что в вашем положении риск совершенно ничтожен.

— И тем не менее, он есть. — Кантэн встал. — Вы, конечно, понимаете, сэр, что все это меня немного смущает. Мне надо подумать, собраться с мыслями. Я дам вам знать. Но, видимо, я все же предпочту, чтобы голова в шляпе была у меня на плечах, а не валялась в корзине Сансона [в корзине Сансона... — Сансоны — Шарль-Анри (1740-1793) и его сын Анри (1767-1840) были королевскими палачами Франции. Шарль-Анри казнил короля Людовика XVI; Анри казнил королеву Марию-Антуанетту], украшенная короной пэра Франции.


Глава V

ПРИЗНАНИЕ


Гнилое семейство, сказал герцог де Лионн. Какое отношение имеет эта гниль к окутывающей его тайне? — размышлял Морле. Как связана с приходом в его академию братьев де Шеньер? После их визита прошло десять дней, но братья больше так и не появились на Брутон-стрит. Шевалье де Сен-Жиль был ближайшим наследником титула маркиза де Шавере, который Морле получил столь неожиданно для себя. Появление нового претендента грозило потерей доходов с имений Шавере, на которые, по словам герцога де Лионна, жили де Шеньеры. Итак, подозрения О’Келли при всей их фантастичности обретали реальный смысл. Возможно, шевалье, уже извещенный о смерти Этьена де Шеньера, пожелал испытать силу Морле, имея в виду завязать с ним ссору и отделаться от него законным путем.

Морле, проклиная титул маркиза де Шавере, проклинал наследство, которое пробудило в нем недостойные мысли, омрачавшие столь высоко ценимый им душевный покой.

К тому времени Морле успел получить исчерпывающую информацию о семье, главою которой он стал. Его отец, Бертран де Морле де Шеньер, сочетался вторым браком с восемнадцатилетней девушкой — его матерью. Единственный брат Бертрана Гастон имел троих детей. У старшего из них, также носившего имя Гастон де Шеньер, родился Арман, нынешний шевалье де Сен-Жиль, и его брат Констан. Жермена была единственным ребенком второго сына, Клода де Шеньера, который, женившись, получил в приданое сопредельное с его землями обширное поместье Гранд Шэн, переходившее по наследству к его дочери. Таким образом, она была двоюродной сестрой шевалье и Констана, а сам Кантэн был двоюродным дядей всех троих. Ему следовало строить свое отношение к ним в зависимости от того, знают ли они об этом родстве. И пока это не выяснится, отбросить ненавистные для него подозрения, что если братьям было все известно и они поделились новостью с Жерменой, то она оставила его в неведении, желая помочь своим кузенам в достижении их коварной цели.

Кантэн надеялся, что обстоятельства помогут ему узнать истину. Он решил держать свое открытие в тайне и жить так, словно ничего не случилось.

Как-то утром, в перерыве между уроками, он по обыкновению вышел в приемную поприветствовать собравшееся там общество и к немалому своему удивлению услышал голос мадемуазель де Шеньер. Он поспешил подойти к девушке.

— Какая честь для моего дома, мадемуазель!

Она сделала реверанс.

— Рано или поздно, но мне непременно пришлось бы воздать должное вашей славе. Я крайне обязана госпоже де Лианкур.

— Вы имеете в виду, что это я ей крайне обязан, — Кантэн не сводил с се лица серьезного, внимательного взгляда.

В эту минуту к ним подошла миниатюрная герцогиня в сопровождении Белланже.

— Непростительное вторжение, господин де Морле, — защебетала она, — но милое дитя непременно хотело увидеть собственными глазами самое знаменитое место встреч в Лондоне.

Щеки девушки вспыхнули под пристальным взглядом Кантэна. Брови слегка нахмурились.

— Но отнюдь не из праздного любопытства, — поспешно возразила она.

— Я был бы горд, если бы любопытство сыграло в вашем приходе не последнюю роль. Но, возможно, вы пришли в качестве представительницы своей семьи?

— Представительницы? — И снова ее брови нахмурились, глаза вопросительно посмотрели на де Морле.

— Я ожидал, что господин де Сен-Жиль вновь навестит меня. Он намеревался поступить в мою академию.

— Он здесь был?

— Что вас так удивляет, мадемуазель? — поинтересовался Белланже. — С течением времени «Академия Морле» становится Меккой каждого эмигранта.

— Странно, что он нам не рассказал об этом.

— Быть может для него это не столь важное событие. — Морле улыбался, но мадемуазель де Шеньер показалось, что она заметила в его глазах подозрительность. — Странно лишь то, что он не сдержал слова и не вернулся.

— Возможно, я сумею это объяснить. Мой кузен получил вызов из Голландии: господин де Сомбрей предлагает ему вступить в его полк. Последние дни он занят приготовлениями к отъезду.

— Тогда все понятно, — сказал Морле.

— Кроме неучтивости, которую он проявил, не известив вас.

— Ах, пустое! — Морле пожал плечами. — Какие могут быть церемонии с учителем фехтования! У него нет передо мной никаких обязательств.

На сей раз она покраснела от досады.

— Вы несправедливы к себе, господин де Морле. Кроме того, здесь дело в том, каковы его обязательства перед самим собой.

Из-за дверей показалась голова О’Келли.

— Кантэн, вы идете? Его высочество ждет вас.

— Очень кстати! — герцогиня рассмеялась и на ее мягких круглых щеках заиграли ямочки. — Принц крови [Принц крови — т. е. член королевской семьи] наносит визит принцу фехтования. В вашем лице, господин де Морле, Франции оказана великая честь.

Кантэн поклонился.

— Позвольте мне удалиться, сударыни. Барлоу удовлетворит все ваши желания. Только распорядитесь. Здесь вы встретите друзей. — Он показал на группы занятых неспешной беседой завсегдатаев приемной. — Его высочество никогда не фехтует больше двадцати минут. После окончания урока надеюсь еще застать вас. Оставляю дам на ваше попечение, виконт.

— Но кто я такой, чтобы служить представителем принца фехтования? — не без оттенка язвительности запротестовал Белланже.

Морле не дал себе труда ответить виконту. Раскланиваясь с одними, жестом отвечая на приветствия других, он поспешил к своему августейшему ученику.

Когда он вернулся, мадемуазель де Шеньер уже не было, и он не знал, что его огорчило сильнее: само ее отсутствие или то, что ее уход лишил его шанса продолжить расследование.

Однако такая возможность не заставила себя долго ждать.

Через два дня он получил записку от госпожи де Шеньер.

«Сударь, мой кузен, — писала она, — мы обнаружили, что вы были не совсем откровенны с нами. Прошу вас отужинать у нас завтра вечером с тем, чтобы вы могли принести мне свои извинения. Будьте любезны передать ответ с моим посыльным». Ниже следовали подпись и адрес на Карлайл-стрит. Этим содержание записки исчерпывалось.

Послание госпожи де Шеньер вызывало недоумение и в то же время многое объясняло. Намек на недостаток откровенности говорил сам за себя, а из остального Кантэн заключил, что пора сбросить маски. Одного он не мог понять: почему для выяснения отношений выбран именно этот момент.

Итак, на следующий день он отправился из дома с твердым намерением все окончательно выяснить.

Подойдя к благородному особняку, расположенному в фешенебельном квартале, господин де Морле подумал — и мысль эта весьма позабавила его, — что прекрасным жилищем его надменные кузены владеют за его счет, поскольку оплачивают содержание особняка из доходов, по праву принадлежащих ему, но по недоразумению получаемых ими.

Лакей в белых чулках, ливрее и пудреном парике провел его по устланной мягкими коврами лестнице, распахнул двери гостиной и поверг своих господ в полное замешательство, объявив:

— Господин маркиз де Шавере!

Забота о своей внешности была одной из отличительных черт Кантэна; в черном с серебром костюме, по горлу и на запястьях отделанном пеной кружев, со слегка припудренными волосами, он грациозной походкой вошел в комнату и явился ожидавшему его обществу живым воплощением этого громкого титула.

Госпожа де Шеньер, шурша платьем, пошла ему навстречу, ее сыновья с явной неохотой последовали за ней, тогда как мадемуазель де Шеньер осталась стоять в глубине гостиной рядом с худощавым молодым человеком с красивым, выразительным лицом.

— Право, не знаю, следует ли мне прощать вам обман, — проговорила госпожа де Шеньер с жеманной улыбкой.

Кантэн склонился над протянутой ему рукой.

— Не в моих правилах кого-либо обманывать, сударыня.

— Фи! Разве вы не отрицали, что носите имя Шеньеров?

— Я всего лишь не утверждал этого, поскольку сам не знал об этом.

— Не знали? — вмешался в разговор Сен-Жиль. — Но как могли вы не знать?

— Точно так же, как и вы. Ведь вы пребывали в таком же неведении, — ответил Кантэн, мельком взглянув на шевалье.

— Ах, нет, нет. Это далеко не одно и то же. Каждый человек должен знать, кто он такой, чего другие могут и не знать.

— Даю вам слово, я не располагал подобными сведениями.

Легкое высокомерие, прозвучавшее в ответе молодого человека, давало понять, что если он сам не счел нужным предложить объяснения, то спрашивать его бесполезно.

— Но теперь вам наверняка все известно, — заметил Констан.

— Стало известно через несколько дней после того, как вы оказали мне честь своим визитом. — И Кантэн без обиняков спросил: — А когда узнали об этом вы?

— Позвольте шевалье де Тэнтеньяку дать вам ответ, — сказал Сен-Жиль, жестом приглашая худощавого молодого человека подойти и представляя его.

Даже такому далекому от политики человеку, как Кантэн, достаточно было услышать произнесенное Сен-Жилем имя, чтобы понять, кто перед ним. Везде, где собирались в то время эмигранты, гремело имя Тэнтеньяка, лихого, отважного, блестящего бретонского роялиста, героя множества битв, в недавнем прошлом заместителя знаменитого маркиза де Ла Руэри в сборе роялистских полков Бретани, а ныне заместителя преемника Руэри графа де Пюизе.

Стройный, порывистый Тэнтеньяк подошел вместе с мадемуазель де Шеньер.

— Господин маркиз, два дня назад я привез из Франции известие о смерти Этьена де Шавере. Прибыв в Англию, я поспешил поздравить шевалье де Сен-Жиля, ибо полагал, что он является наследником покойного. Теперь же, сударь, позвольте принести мои поздравления вам.

— Вы очень любезны, сударь. Они обменялись поклонами.

На какой-то миг Кантэн устыдился своих недостойных подозрений. Но вспомнив, что со смерти Этьена прошло целых три месяца, подумал, что догадывается, почему Сен-Жиль предоставил Тэнтеньяку выступить за него. Кантэн был готов поверить, что весть о смерти Этьена привез именно Тэнтеньяк. Но об это могло быть известно и до прибытия шевалье. Допуская такую возможность, Сен-Жиль не стал бы прибегать ко лжи, перед которой не остановился бы при иных обстоятельствах.

— Не странно ли, третий месяц на исходе, а вы не получили никаких известий из Анжера.

Кантэн имел в виду Лафона, дворецкого Шавере, который посылал кузенам деньги. Однако тон его был сама искренность и не выдавал его мыслей.

— Едва ли странно, принимая во внимание сложности сообщения между воюющими странами. Увы, у нас не так много Тэнтеньяков, которые отваживаются на столь рискованное путешествие.

— Куда более странно то, — проговорила мадемуазель де Шеньер, — что, зная обо всем во время моего посещения вашей академии, вы ни слова не сказали мне. Как сейчас помню вашу смиренность и настойчивость, с какой вы говорили о своем скромном положении учителя фехтования.

— Только потому, мадемуазель, что мое положение не изменилось и не изменится. Это наследство... — Кантэн махнул рукой. — Что оно значит в наши дни? Оно настолько условно, что не стоит и объявлять о нем.

Госпожа де Шеньер и ее сыновья заговорили разом.

Они пришли в ужас. Они не понимали. Как он может называть наследство условным, когда обширные поместья только и ждут, чтобы он предъявил на них свои права? Кантэн рассмеялся и ответил, как уже отвечал мистеру Шарпу:

— Вы, кажется, предлагаете мне отправиться во Францию, где мне придется выбирать между гильотиной и сумасшедшим домом.

Все трое горячо запротестовали. Они процитировали пункт закона, благосклонный к тем, кто переехал за границу до 1789 года, а значит, и к нему. Неужели из-за пустых страхов и ничтожного риска он допустит, чтобы огромные поместья семейства Шавере перешли в национальную собственность, как то должно случиться, если он не заявит на них свои права?

— А вы гарантируете, что они не перейдут в национальную собственность также и в том случае, если я предпочту заявить свои права? Разве в сегодняшней Франции так трудно сфабриковать обвинение на человека, обладающего большим состоянием? — Кантэн улыбнулся. — Если мне и грозит конфискация, то пусть ей подвергнется Шавере, а не моя голова.

Тэнтеньяк был явно доволен. Мадемуазель де Шеньер внимательно посмотрела на Кантэна. Что касается остальных, то в их взглядах отражались чувства, далекие от удовлетворения.

— Единственное, о чем вы не подумали, дорогой кузен, — вкрадчиво заметил Сен-Жиль, — так это о долге перед домом, главой которого вы теперь являетесь

— Разве этот долг требует от меня согласия превратиться в безглавого главу?

— Неужели вы боитесь всяких пустяков? — полюбопытствовал Констан со своей всегдашней ухмылкой.

— Во-первых, гильотина вовсе не пустяк, когда на нее смотришь с эшафота. Во-вторых, мне не нравится слово «боитесь» И в-третьих, глупость я никогда не считал героизмом.

— Управлять вверенным вам состоянием далеко не глупость, сударь, — парировал Констан — Вы не более чем доверенное лицо, временный владелец Шавере на срок, отпущенный вам в этой жизни. Принять титул и бояться принять имения — значит выставить себя на всеобщее осмеяние. Быть маркизом Никто, маркизом pour rire [Смеха ради (фр.)], маркизом де Карабас [Маркиз де Карабас — персонаж сказки Ш. Перро «Кот в сапогах», обогатившийся за счет ловкости своего кота. С маркизом де Карабасом сравнивают владельцев многочисленных имений столь же сомнительных, сколь и его титул]...

— Именно поэтому я намерен оставаться просто Морле, скромным учителем фехтования. У меня и в мыслях не было объявлять себя маркизом. Надеюсь, мадемуазель кузина, теперь вам понятна причина моей скрытности. Я вполне доволен своим скромным положением.

— Но теперь вы не имеете на это права, — настаивал Констан. — Не попытаться спасти Шавере, допустить, чтобы семья потеряла его, значит изменить возложенному на вас долгу и не думать о тех, кто придет после вас.

Кантэн медленно перевел взгляд на Сен-Жиля. Увидев его спокойную улыбку, шевалье вздрогнул и покраснел.

— Я прочел ваши мысли, сударь. Уверяю вас, вы ошибаетесь. В ближайшее время я отправляюсь в Голландию, где вступлю в армию Сомбрея, которой суждено поднять над Францией королевский штандарт. Мой брат Констан покидает Англию с «Верными трону», он зачислен офицером этого полка. Мы идем воевать за обреченное дело...

— Вовсе не обреченное, клянусь честью! — вмешался Тэнтеньяк.

— Отважные сердца не могут относиться к этому, как обыкновенные люди. Но сейчас и время необыкновенное. Мы уезжаем, чтобы принести наши жизни на алтарь дела, служить которому призывает нас наше рождение, как призывает и вас, господин маркиз. Так что вряд ли мы будем в числе тех, кто придет после вас.

— Morituri te salutant [...«Идущие на смерть приветствуют тебя» — приветствие римских гладиаторов при появлении императора в ложе Колизея. По свидетельству Светония, такими словами должны были приветствовать императора Клавдия гладиаторы, отправлявшиеся на морское сражение, устроенное по случаю окончания работ по сооружению канала для спуска воды из Фуцинского озера в реку Лирис], — прошептал Кантэн в ответ на высокопарную тираду одного из идущих на смерть.

Глаза Констана гневно блеснули. Сен-Жиль ограничился улыбкой.

— Относитесь к моим словам, как вам будет угодно. Возможно, тех, кого имел в виду Констан, не так уж много. — И, как показалось Кантэну, с затаенной злобой шевалье добавил: — Остается наша кузина Жермена.

— Нет-нет, — неожиданно резко возразила мадемуазель де Шеньер. — Прошу вас не включать меня в ваши расчеты.

Кантэн повернулся к девушке.

— Мадемуазель желает, чтобы я сделал попытку? Несколько мгновений она не сводила с него пристального, испытующего взгляда, затем ответила:

— А если бы я пожелала? Вы бы поехали?

Кантэн ответил раньше, чем до него дошел смысл собственных слов:

— Да, без колебаний.

— Так, ради Бога, попроси его, — усмехнулся Констан, — во имя фамильной чести.

Кантэн резко повернулся к братьям.

— Я заключу с вами сделку. Во имя фамильной чести. — В его голосе звучало странное возбуждение. — Откажитесь от ваших прав на наследство в пользу мадемуазель де Шеньер, и я отправлюсь во Францию, как только все улажу.

Ошеломленные братья тупо уставились на Кантэна. Тэнтеньяк подбоченился и в глазах у него заиграли озорные огоньки. Он с явным любопытством ждал продолжения.

— Ну? — спросил Кантэн. — Похоже, даже ради фамильной чести вы не решаетесь отказаться от шанса, по-видимому, столь слабого?

Сен-Жиль нетерпеливо махнул рукой.

— Едва ли ваше предложение разумно.

— Оно абсолютно безумно, — добавил Констан.

— По-моему, оно сполна отвечает на обвинение в недостатке мужества, которое вы мне предъявили, — сказал Кантэн. — На таких условиях я докажу вам свое мужество.

— О, нет-нет, — вступилась за своих сыновей госпожа де Шеньер. — Никто не сомневается в вашем мужестве, дорогой кузен. Дело... дело... — Она с трудом подбирала слова, нервно сжимая и разжимая пальцы. — Дело в том, что вы недостаточно хорошо знакомы с традициями нашей семьи.

— Я не был в них воспитан.

— Что правда то правда! Черт возьми! — оскорбительным тоном заявил Констан. Он был готов взорваться, как в то воскресенье в фехтовальной школе, когда Кантэн продемонстрировал свое мастерство. Младший де Шеньер так никогда и не научился обуздывать или, по крайней мере, скрывать свой гнев.

Мадемуазель де Шеньер сочла необходимым вмешаться в разговор.

— Вы слишком далеко зашли, — с легким высокомерием проговорила она. — Мы не вправе навязывать нашему кузену свои взгляды. Он сам должен решить, как ему поступать.

— И господин маркиз решает остаться маркизом де Карабасом.

— Учителем фехтования, господин де Шеньер, учителем фехтования, — поправил Кантэн. — Почетная профессия, хоть она и ограничивает права того, кто ею занимается. Например, он не может ответить на оскорбление так, как ответил бы любой другой на его месте. Однако при этом ему едва ли стоит обращать внимание на людей, которые, зная о его положении, продолжают его оскорблять.

Он говорил беззаботно, почти дружелюбно, но его слова охладили братьев и заставили их умолкнуть. Тэнтеньяк рассмеялся и нарушил затянувшееся молчание.

— Такой человек, подобно великому Дане, всегда может выбрать любое другое оружие, кроме того, что дает ему хлеб насущный. В Париже был один хвастун, который часто пользовался своим преимуществом перед знаменитым учителем фехтования. Однажды у Дане лопнуло терпение. «Я не могу послать вам сведения о длине моей шпаги, — сказал он, — но заявляю, что вы трус и глупец, и если вы желаете сатисфакции, то получите ее посредством карт и пистолета. Мы снимем колоду, и тот, кому достанется более крупная карта, получит пистолет. А там уж ему решать, застрелить проигравшего или отпустить с миром». Хвастливый наглец, который и в самом деле был трусом и глупцом, выпутался под предлогом, что предложенное Дане оружие недостойно дворянина. «Да будет вам известно на будущее, — сказал Дане, — что это оружие, достойное учителя фехтования». С тех пор его оставили в покое.

Тэнтеньяк как нельзя более кстати переменил тему разговора, и тем не менее, остаток вечера нельзя было назвать удачным. Во время ужина между сидевшими за столом царила натянутость, которую не могли развеять даже обильные возлияния. Разговор неизбежно коснулся роялистской деятельности Тэнтеньяка, шевалье без устали живописал героизм шуанов, с нетерпением ожидавших всеобщего восстания, а пока что добившихся немалых успехов в партизанской войне. Но и здесь нашлись острые углы. Братья позволили себе несколько нелестных высказываний по адресу Пюизе, который в то время не пользовался симпатией среди эмигрантов. Тэнтеньяк, будучи заместителем и близким другом Пюизе, не мог обойти их молчанием. Он энергично отстаивал успехи своего командира не только в западных провинциях Франции, но в переговорах с английским правительством, которое только ему удалось склонить на сторону принцев [...на сторону принцев... — Имеются в виду графы Прованский, позднее король Людовик XVIII (1755-1824) коронован в 1814 г. , и Д’Артуа, позднее король Карл X (1824-1830), которые возглавляли дворянскую эмиграцию и содействовали иностранной интервенции во Францию].

Относительно последнего довода Сен-Жиль проявил полную бескомпромиссность.

— Мне стыдно, шевалье, что делом французского дворянства руководит выскочка, республиканец, нечистый на руку авантюрист и шарлатан.

Тэнтеньяк терпеливо улыбнулся.

— Вы всего-навсего повторяете оскорбления тех, кто полагает, что они и сами добились бы того, чего добился он. Но им не хватает его мужества, его энергии и его такта. Жалкое воздаяние за столь героический труд. Вы говорите, выскочка? Но его происхождение не хуже вашего или моего.

Сен-Жиль поднял брови. Его брат хрипло рассмеялся. Тэнтеньяк остался невозмутим.

— Его действительно называют республиканцем. Но то же самое можно сказать о многих дворянах, которые только теперь поняли, что заблуждались. Не станете же вы отрицать, что он искупил свою вину.

— Мы пока не видели результата, — проворчал Констан. — Ему еще предстоит сдержать свои обещания.

— Будьте уверены, он их сдержит. Его планы слишком тщательно продуманы, чтобы провалиться. Шарлатан, говорите? Хотел бы я быть таким шарлатаном. Для крестьян Бретани, Нормандии [...для крестьян Бретани, Нормандии... — Нормандия — провинция на севере Франции, в которой так же, как и в Бретани, было широко распространено во время Французской революции движение шуанов] и Мене граф Жозеф, как они его называют, — Бог. Мановением руки он может поднять три тысячи человек, готовых идти за ним в самую преисподнюю. Немногие из нас способны добиться такой преданности. Уверяю вас, те, кто надеется увидеть во Франции реставрацию монархии, жестоко ошибаются, не принимая всерьез господина де Пюизе и не поддерживая его.

— У него энергичный адвокат, — с улыбкой заменила мадемуазель де Шеньер.

— Почитатель, мадемуазель. Сен-Жиль рассмеялся.

— Наш разговор начинает напоминать религиозные споры. А им не место за столом.

Натянутость так и не прошла, и Кантэн с нетерпением ждал, когда вечер, наконец, закончится и наемный экипаж отвезет его домой. Перед самым отъездом он ненадолго оказался в гостиной вдвоем с Жерменой.

— Я имел несчастье заслужить ваше неодобрение, — сказал он.

— Как могу я не одобрять того, чего не понимаю? Надеюсь, опрометчивость не в моем характере, господин кузен.

Взгляд Кантэна стал задумчивым.

— Вы находите меня загадочным?

— Более того — таинственным.

Он покачал головой.

— Во мне нет таинственности. Она вокруг меня.

— Я так и думала. — Она склонила набок cвою изящную головку. — Вы подозреваете нас. Мне это кажется странным, кузен Кантэн, потому что я не понимаю — в чем? Подозрительные люди редко бывают счастливы, душа их пребывает в постоянной тревоге. Подозрительность порождает дьяволов, которые мучают нас.

— Если я хоть немного знаю себя, это не в моей природе. Но и к излишней доверчивости у меня нет склонности. Благодаря ей можно угодить в западню.

— Здесь нет никакой западни, — возразила она.

— Вы хотите уверить меня в этом?

Его тон заставил девушку заглянуть ему в глаза.

— Моего уверения будет для вас достаточно?

— Более чем достаточно, — ответил Кантэн с удивившей ее горячностью.

Она вдруг стала очень серьезной. Щеки ее порозовели.

— Тогда... тогда я должна быть осторожна. Я отвечу вам, что ничего не знаю о западне и не представляю себе, в чем она может заключаться.

Она увидела, как вспыхнул взгляд устремленных на нее серых глаз.

— Вы отвечаете за себя. Это все, что мне надо. Остальное не имеет значения.

Услышав ответ Кантэна, мадемуазель де Шеньер нахмурилась, и в эту минуту к ним присоединилась ее тетушка.


Глава VI

ГОСПОДИН ДЕ ПЮИЗЕ


В тот вечер, расставаясь с Тэнтеньяком, Кантэн выразил надежду, что их случайное знакомство будет иметь продолжение и они встретятся еще раз. По сердечности, с какой было принято его предложение, Кантэн понял, что вскоре он снова увидит шевалье. Но он и не предполагал, что это случится уже на следующий вечер перед самым закрытием академии.

Тэнтеньяк пришел в сопровождении мужчины представительной наружности, очень высокого, стройного, с гордо посаженной красивой головой. Мужчина двигался с размеренной, почти театральной грацией, и ему можно было дать лет сорок, хотя на самом деле он был на десять лет старше. Длинное, узкое лицо с высоким лбом и квадратным подбородком покрывал загар от долгого пребывания под солнцем. Темно-синие, почти черные глаза, глубоко сидящие под вскинутыми бровями, придавали лицу сардоническое выражение. Рот был прямой и жесткий, но когда незнакомец улыбался, лицо его мгновенно менялось, превращаясь из надменного в ласковое и добродушное. Он не носил парика, и его рыже-каштановые, на висках тронутые сединой волосы были заплетены в косичку. Его костюм — от черной широкополой шляпы до высоких ботфортов — отличался крайней простотой и вместе с тем изысканностью. На нем был светло-синий редингот с серебряными пуговицами и белые нанковые панталоны, обтягивающие мощные мышцы ног.

Морле, который еще не успел сменить фехтовальный костюм, с восхищением наблюдал, как незнакомец величественной походкой идет по длинной комнате, и когда тот приблизился, молодого человека поразило в его лице что-то знакомое, неуловимое сходство с кем-то, кого он прежде знал. Тэнтеньяк представил своего спутника.

— Вы решите, что я сразу принялся вас разыскивать. Такой поспешностью мы обязаны настойчивости графа де Пюизе, который полагает, что может быть вам полезен.

— И всем сердцем желает этого, — с поклоном сказал незнакомец.

— Господин де Пюизе!

Вне себя от изумления, Кантэн с нескрываемым интересом смотрел на человека, который держал в своих руках всю западную Францию, а значит, и судьбу монархии; на человека, который явился к Питту не как проситель, а как ценный союзник в войне с Французской Республикой и убедил британского министра оказать мощную поддержку готовящемуся предприятию; который, будучи назначен принцами главнокомандующим Королевской католической армией Бретани, стал объектом жгучей зависти эмигрантской аристократии. Цель его трудов состояла в том, чтобы положить конец их изгнанию и возвратить им их владения. Но несмотря на это они не могли простить ему, что он достиг того, чего они были не в состоянии достичь, и удостоившись расположения принцев, вознесся на такую высоту.

Рассматривая господина де Пюизе с интересом, которого заслуживала слава последнего, Кантэн почувствовал, что и сам является объектом внимательного изучения. Но вот на губах гостя появилась улыбка, и его тонкая рука крепко сжала руку Кантэна.

— Столько раз наезжать сюда за последние полгода и понятия не иметь о вашем существовании! Что за судьба! Ей-богу, это непростительно. Лишь по чистой случайности я узнал про вас от Тэнтеньяка.

Путем долгой тренировки Кантэн воспитал в себе невозмутимость, ставшую чуть ли не основной чертой его характера, но слова господина де Пюизе почему-то смутили его. Возможно, причиной тому был долгий, внимательный взгляд темных глаз, устремленных на него.

— Вы хотите польстить мне, сударь. Мое незаметное существование едва ли имеет для вас значение.

— Ага! В вас говорит ваша неосведомленность. — Господин де Пюизе выпустил, наконец, руку Кантэна. — Вы должны видеть во мне старого друга. Когда более четверти века назад я служил в Анжере, родственники вашей матушки были моими друзьями. Сын Марго Ледигьер может во всем рассчитывать на меня. Так-то! Теперь вы понимаете, почему я так хотел разыскать вас и досадую, что не разыскал раньше. — Кантэн снова почувствовал на себе дружелюбный взгляд господина де Пюизе. — И как же я не знал! Дьявол меня забери, это непростительно! — Он засмеялся и хлопнул Кантэна по плечу с фамильярностью, несколько покоробившей учителя фехтования. — Но мы это исправим. Мы должны стать добрыми друзьями, большими друзьями, не так ли?

— Разумеется, сударь. Друг... моей матушки... Не считая ее английских друзей, вы первый, с кем мне довелось познакомиться. Господин де Тэнтеньяк, я должен поблагодарить вас. Наша вчерашняя встреча оказалась еще более счастливой, чем я полагал.

Пюизе на два-три шага отошел от Кантэна и осмотрелся.

— Я вижу, вы процветаете. Даже пользуетесь королевским покровительством. На мой взгляд, вы хорошо устроились. О да, у вас хороший дом. Прекрасно, прекрасно!

Кантэн отметил про себя, что предпочел бы увидеть в новом знакомом побольше сдержанности. Ему не нравилось, что господин де Пюизе слишком быстро освоился, несколько злоупотребив своим давнишним знакомством с госпожой де Морле. Тем не менее, он позвал Барлоу, распорядился принести вина и провел посетителей в гостиную над маленьким садом.

Граф удовлетворенно вздохнул и, опустившись в глубокое кресло, вытянул длинные ноги.

— Черт возьми, здесь отлично себя чувствуешь! Тэнтеньяк говорил мне, что вы вполне довольны своей участью. Теперь я понимаю, что так оно и есть. Но, дьявол меня забери, нельзя пренебрегать таким наследством, как Шавере.

Кантэн слегка нахмурился, и шевалье, поняв, что слова Пюизе задели молодого человека, поспешил вмешаться в разговор:

— Господин граф расскажет вам, каким образом вы сможете получить его, не подвергаясь опасностям, которые заставляют вас колебаться. В этом, господин де Морле, и заключается истинная причина нашего прихода.

— Неужели опасность заставляет его колебаться? — воскликнул Пюизе. — Никогда не поверю. С таким носом, подбородком, с таким орлиным взором! Да этот человек, как и я, не способен уклоняться от опасности.

Реплика показалась Кантэну слишком льстивой и произвела на него неприятное впечатление. Цветистые выражения Пюизе оскорбляли его вкус. Однако ответ его был вполне вежлив:

— Вы, кончено, помните, шевалье, что вчера вечером я объяснил Сен-Жилю разницу между мужеством и обыкновенной глупостью. Надеюсь, я не стараюсь избежать простого риска. Но я не намерен подставлять шею под нож.

— Чего очень бы хотелось этим людишкам из семейства Шеньеров, — сказал Пюизе. — Рад слышать, что у вас хватило ума не попасться в их западню.

— В их западню?.. — повторил Кантэн.

— А то как же! Неужели вы все еще в этом сомневаетесь? Я слышал, они говорили о чести имени и вашем долге перед ним. Честь имени! Имени Шеньеров! Будь я проклят! Да нет там никакой чести, а значит, и беречь нечего.

— Между прочим, это и мое имя, сударь, — мягко упрекнул его Кантэн.

Но Пюизе не пожелал принять упрек.

— Дьявольщина! Забыв об этом, я сделал вам комплимент. — И выразительным движением руки он отмахнулся от щекотливой темы. — Эти хитрые господа уговорили бы вас отправиться во Францию, где вы попали бы на гильотину. Удобный способ убить вас, чтобы Сен-Жиль мог стать наследником Шавере.

Хотя сказанное целиком совпадало с его собственными подозрениями, Кантэн почувствовал раздражение, услышав своим мысли из уст постороннего.

— Но каким образом Сен-Жиль наследует имения, если по приговору, на основании которого меня отправят на гильотину, их конфискуют в пользу нации?

— Каким образом? — Пюизе рассмеялся.

— Именно это, — сказал Тэнтеньяк, — господин граф и пришел объяснить вам.

— Чего же еще, по-вашему, они добиваются? — воскликнул граф. — Как вы думаете, эти негодяи очень любят вас? — В его голосе зазвучали дремавшие до сей поры презрение и ненависть. — Род Шеньеров, друг мой, гнусный, выродившийся род. В четырех поколениях он производил только калек, идиотов и мерзавцев.

— Он произвел также и меня, — напомнил Кантэн. Пюизе на мгновение смутился, затем под потолком вновь покатился его оглушительный хохот.

— Дьявол меня забери! Все время забываю об этом.

— Мы будем лучшими друзьями, сударь, если вы потрудитесь запомнить, — последовал спокойный ответ.

Вспышка гнева блеснула в темных глазах и тут же погасла. Пюизе пожал плечами и еще раз махнул рукой. Он был щедр на жесты.

— Хорошо! Запомню.

Он взял налитый для него бокал, подержал его на свету чтобы оценить цвет вина, затем залпом выпил и с довольным видом причмокнул губами.

— Помимо всего прочего, вам и служат хорошо. Никогда бы не подумал, что в Англии можно найти такое превосходное вино. Оно сделано из винограда, лет десять, а то и больше назад выросшего на берегах Гаронны — И поскольку Кантэн, казалось, не понял намека, Пюизе протянул руку за графином и до краев наполнил свой бокал — Но вернемся к нашему делу, Вам не следует воображать, что во Франции, даже до вступления в наследство, вы будете в безопасности. Как только вы заявите о своих правах, вас закуют в кандалы и бросят в тележку смертников.

— А закон?

— Вы полагаете, что во Франции существует закон? О, разумеется, он существует. Но тот, кто доверяет ему, ходит по краю трясины. Содержание статута гроша ломаного не стоит, когда его проведение в жизнь зависит от негодяев. Они будут трактовать его по своему усмотрению. На это и рассчитывали ваши милые кузены.

— Но, — возразил Кантэн, — если я буду устранен, что по вашим предположениям входит в их цели, то как эмигранты они не смогут претендовать на наследство. Оно должно быть конфисковано.

— Должно. И все имения пойдут с молотка как национальная собственность. Но ваши кузены поступят так, как я советую поступить вам. Среди французских властей полно корыстных, жадных до взяток негодяев, которые наживаются на бедствиях родины; людей, готовых действовать в качестве тайных агентов законных владельцев конфискованного имущества. Если бы оно рассеялось по частям, вновь собрать его после восстановления монархии было бы непросто. Чтобы избежать этого, агенты одалживают законным владельцам свое имя и покупают для них принадлежавшие им имения по чисто символическим ценам. Невероятное обесценивание бумажных денег Республики делает подобные махинации вполне доступными для всех, у кого есть хоть немного золота. Купив имение, — разумеется, как бы для себя, — такой негодяй вернет его, когда закончится весь этот кошмар. Полагаю, ваши кузены имеют преданного слугу в лице дворецкого Шавере. Они, конечно, отблагодарят его за деньги, которыми он бесчестно снабжал их из средств покойного Этьена. Как видите я хорошо осведомлен. Не сомневаюсь, что этот малый найдет им подходящего агента и сумеет все уладить.

— Вы действительно хорошо осведомлены.

Голос Кантэна выдал его удивление тем, что посторонний человек так близко знаком с делами семейства Шавере. Но догадку Пюизе относительно намерений братьев де Шеньер он счел на редкость точной. Она полностью объясняла все, что так озадачивало его в их поведении.

Пюизе внимательно вглядывался в задумчивое, нахмуренное лицо молодого человека.

— Если вы решитесь воспользоваться такой возможностью, у вас гора с плеч свалится.

— Но кто мне в этом поможет? Где мне искать во Франции подходящего человека?

— Здесь я, пожалуй, могу быть вам полезен. Поверьте, я буду только рад. На днях я возвращаюсь в Бретань проверить, все ли готово к восстанию. Мне не составит труда съездить в Анжер и договориться о покупке поместий по истечении срока, установленного законом для вашего возвращения. Я уверен, что недалеко то время, когда мы отправим санкюлотов [Санкюлоты — крайние революционеры, наиболее активные элементы городской бедноты] ко всем чертям, и вы сможете лично вступить в права владения наследством. Что вы на это скажете?

— Скажу, что вы меня поражаете, — откровенно признался Кантэн, сознавая, что не выразил и малой доли охвативших его чувств. — Такое внимание к совершенно незнакомому человеку...

— Я бы попросил вас не называть себя так, — подчеркнуто выразительно проговорил Пюизе. — Черт возьми! Разве то, что я — старинный друг родственников вашей матушки и самой вашей матушки, ничего не значит?

— Вы, наверное, знаете, сударь, что матушки уже нет со мной и она не может поблагодарить вас.

— Знаю. Знаю. Тэнтеньяк говорил мне. — На лицо графа набежала тень. — Если бы я приехал в Англию, когда она была жива, то уже давно познакомился бы с вами. Итак, мне следует понимать, что вы принимаете предложение? Вам, конечно, придется предоставить в мое распоряжение некоторую сумму.

— Сумму?

Кантэн бросил на своего собеседника пронзительный взгляд. Его вдруг словно осенило: участие, проявленное к нему этим незнакомцем, участие столь же неожиданное и добровольное, сколь чрезмерное — обыкновенная мистификация. В конце концов, Кантэн хорошо знал мир, в котором жил. Относительно старинной дружбы Пюизе с Ледигьерами ему оставалось верить графу на слово, но не далее чем накануне вечером он слышал, как того назвали нечистым на руку авантюристом. О Тэнтеньяке он тоже ничего не знал. Шевалье пользовался репутацией активного роялиста. Но как любой человек его круга в те дни, он мог нуждаться, что нередко толкает людей на самые невероятные уловки в поисках средств к существованию. Да и сам проект, изложенный Пюизе, при всей его правдоподобности, вполне мог оказаться обыкновенной выдумкой. Почем знать!

— И какая сумма может вам понадобиться? — спросил, наконец, Кантэн.

— Один-два миллиона ливров, — беззаботно ответил Пюизе. — Ах, пусть это вас не пугает. Республиканские деньги так обесценены, что какие-нибудь две тысячи английских фунтов золотом с лихвой покроют названную мною сумму.

— Возможно, это не так уж много. Но много для бедного учителя фехтования.

На лице Пюизе отразилось недоумение.

— Бедного? — рассмеялся он. — Друг мой, по вашему виду я бы не сказал, что вы нуждаетесь.

Едва ли он мог найти менее подходящие слова. Кантэн вспомнил интерес, проявленный графом к делам академии и осторожные, но настойчивые полувопросы, которые почти возмутили его.

— Поверьте, сударь, я тронут тем, что вы проявили интерес к моим делам, но я слишком хорошо сознаю, что ничем не заслужил его и посему считаю невозможным для себя воспользоваться вашей любезностью.

Кантэн видел, как загорелое лицо Пюизе залилось краской и тут же сделалось мертвенно-бледным. Огонь, вспыхнувший было в его глазах, угас, сменившись выражением боли и недоумения. Учтивость Кантэна не обманула графа.

— Клянусь Богом, он принимает меня за мошенника, — Пюизе поднялся с кресла.

Тэнтеньяк, пытаясь скрыть неловкость, рассмеялся.

— Вас постигла участь того, кто предлагает непрошеную помощь.

— Получить такую пощечину... от сына Марго! Это... Впрочем, неважно. Сам напросился, сам и виноват.

— Сударь, не принимайте мои слова так близко к сердцу, — попросил Кантэн. — Я ценю ваши прекрасные намерения. Но, как я уже сказал, я не могу злоупотреблять вашей добротой.

Словно услышав насмешку в бесстрастно-учтивом тоне молодого человека, Пюизе вскипел гневом:

— Подозрительность — одна из самых низменных черт характера. Мне жаль, что я открыл ее в вас.

Кантэн слегка наклонил голову.

— Мне больно, что я заслужил ваше неодобрение, господин граф. Если у вас есть дела, прощу не стесняться.

Губы Пюизе странно задергались на побелевшем лице. Сжав руки, он сделал порывистое движение, и Кантэну на миг показалось, что его ударят. Но Пюизе быстро пришел в себя. Он всем корпусом отвесил низкий поклон и сделал широкий жест рукой.

— Я удаляюсь, господин маркиз. Прошу простить за вторжение. Идемте, Тэнтеньяк.

Тэнтеньяк поклонился, отставив ногу назад.

— Ваш покорный слуга, — пробормотал он и последовал за важно шагающим к выходу из фехтовального зала графом.

Кантэн остался стоять у стола, и когда посетители были уже у самой двери, до него долетел негодующий голос графа:

— Я простил бы щенка, если бы ему достало манер сказать, что у него...


Глава VII

ОХРАННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО


В ту ночь Кантэн пытался разобраться в своих чувствах. «Подозрительность, — сказал Пюизе, — одна из самых низменных черт характера. Мне жаль, что я открыл ее в вас». Слова графа произвели на Кантэна глубокое впечатление — ведь они полностью повторили более завуалированный упрек Жермены де Шеньер: «Подозрительные люди редко бывают счастливы, душа их пребывает в постоянной тревоге».

Понимая, что необоснованные подозрения являются плодом болезненного воображения, он и старался заглянуть себе в душу. Его подозрительность в отношении новоявленных кузенов, в которой упрекала его Жермена, вполне оправдывалась убедительным объяснением господина де Пюизе, открывшим Кантэну глаза не только на их цель, но и на способ, каким они собирались достичь ее. Но если он принимает объяснение графа, то должен признать и то, что предложенный им план не так уж нереален. Но чем больше Кантэн размышлял, тем менее вероятным казалось ему, что Пюизе, посвятивший себя столь высокой миссии, отправляясь, во Францию, где за его голову назначена немалая награда, станет по доброй воле рисковать ради совершенно постороннего человека. В результате Кантэн решил, что может снять с себя обвинение в излишней подозрительности.

После долгих раздумий он пришел к следующему выводу: все, что предлагал сделать для него Пюизе, он мог бы сделать и сам, если бы во Франции у него была гарантия неприкосновенности, что весьма сомнительно, если, конечно, Пюизе прав и страной действительно правят кровожадные негодяи, нарушающие ими же издаваемые законы.

После месяца колебаний Кантэна вдруг осенило. Он вспомнил о существовании Общества английских якобинцев, общества Друзей Человека, ставившее перед собой задачу взрастить на английской почве Древо Свободы. Как во Франции до 1789 года, в Англии было немало людей знатного происхождения, соблазненных: философскими системами преобразования человечества, чьи филантропические теории обернулись отвратительной практикой.

Один из них, молодой баронет сэр Джордж Лилбурн, был завсегдатаем академии Кантэна, почитая уместным афишировать натренированную гибкость кисти во избежание оскорблений, которые его политические убеждения могли спровоцировать со стороны лиц одного с ним круга.

Не вдаваясь в подробности, Кантэн рассказал баронету, что унаследовал имение во Франции и что для вступления в права владения ему необходимо поехать в Анжер. Однако, поскольку Англия находится в состоянии войны с Францией, возникают затруднения с получением паспорта. (Кантэн знал, что члены Общества Друзей Человека часто совершают путешествия через Ла-Манш и обратно.)

Баронет все понял и заявил, что рад оказать ему такую услугу. Затруднения с паспортом легко уладить, поскольку Пруссия недавно вышла из Коалиции [Коалиция — союз европейских государств, заключенный против Французской революции и позднее — против Наполеона I. Их было семь, в первую коалицию входили Пруссия, Австрия; после казни Людовика XVI к ним присоединились Англия, Испания, Сардиния и Королевство обеих Сицилии] и заключила с Францией сепаратный мир. Господин де Морле отправится в путь с прусским паспортом, который легко получить в прусском посольстве. Однако для большей безопасности в самой Франции, где — по выразительному замечанию сэра Джорджа — официальные лица могут проявить излишнее и обременительное для господина де Морле усердие, желательно обзавестись охранным свидетельством от Комитета общественной безопасности. Впрочем, сэр Джордж был готов позаботиться и об этом.

По странной случайности сэр Джордж приступил к делу двадцать седьмого июля, или, по Календарю Свободы, девятого термидора [...девятого термидора... — день внезапного падения Робеспьера. 27 июля 1794 г. Робеспьер несмотря на поддержку Парижской Коммуны был свергнут Конвентом при подстрекательстве Тальена, Бийо-Варрена и Лежандра. Робеспьер и его единомышленники, Кутон и Сен-Жюст, были казнены на следующий день], то есть в день внезапного падения Робеспьера.

Эта новость достигла Лондона несколькими днями позже, а следом за ней из Франции стали поступать сообщения о прекращении Террора [...сообщения о прекращении террора — террор — революционный режим, просуществовавший во Франции после падения жирондистов (31 мая 1793 г.) до дня свержения Робеспьера (9 Термидора, или 27 июля 1794 г.). Он характеризовался всевластием Комитета общественного спасения, членами которого были монтаньяры во главе с Робеспьером; Комитет общественного спасения издал так называемый «Закон о подозрительны


Содержание:
 0  вы читаете: Маркиз де Карабас : Рафаэль Сабатини  1  Глава I УЧИТЕЛЬ ФЕХТОВАНИЯ : Рафаэль Сабатини
 2  Глава II МАДЕМУАЗЕЛЬ ДЕ ШЕНЬЕР : Рафаэль Сабатини  4  Глава IV НАСЛЕДСТВО : Рафаэль Сабатини
 6  Глава VI ГОСПОДИН ДЕ ПЮИЗЕ : Рафаэль Сабатини  8  Глава VIII ПРЕДЪЯВЛЕНИЕ ПРАВ : Рафаэль Сабатини
 10  Глава X ГОСПОЖА ДЕ БЕЛЛАНЖЕ : Рафаэль Сабатини  12  Глава XII ОТЪЕЗД : Рафаэль Сабатини
 14  Глава XIV БУАРДИ : Рафаэль Сабатини  16  КНИГА ВТОРАЯ : Рафаэль Сабатини
 18  Глава III ВОЗВРАЩЕНИЕ : Рафаэль Сабатини  20  Глава V ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ : Рафаэль Сабатини
 22  Глава VII ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ : Рафаэль Сабатини  24  Глава IX ИЗБАВЛЕНИЕ : Рафаэль Сабатини
 26  Глава I ЖЕРМЕНА : Рафаэль Сабатини  28  Глава III ВОЗВРАЩЕНИЕ : Рафаэль Сабатини
 30  Глава V ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ : Рафаэль Сабатини  32  Глава VII ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ : Рафаэль Сабатини
 34  Глава IX ИЗБАВЛЕНИЕ : Рафаэль Сабатини  36  КНИГА ТРЕТЬЯ : Рафаэль Сабатини
 38  Глава III ФЛИРТ : Рафаэль Сабатини  40  Глава V ДИВИЗИЯ ГРУШИ : Рафаэль Сабатини
 42  Глава VII ЖЕРТВЫ ОБМАНА : Рафаэль Сабатини  44  Глава IX ВОЕННЫЙ СУД : Рафаэль Сабатини
 46  Глава XI СЫН МАРГО : Рафаэль Сабатини  48  Глава I КОМАНДОВАНИЕ Д’ЭРВИЙИ : Рафаэль Сабатини
 50  Глава III ФЛИРТ : Рафаэль Сабатини  52  Глава V ДИВИЗИЯ ГРУШИ : Рафаэль Сабатини
 54  Глава VII ЖЕРТВЫ ОБМАНА : Рафаэль Сабатини  56  Глава IX ВОЕННЫЙ СУД : Рафаэль Сабатини
 58  Глава XI СЫН МАРГО : Рафаэль Сабатини  59  Глава XII МАРКИЗА ДЕ КАРАБАС : Рафаэль Сабатини
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap