Приключения : Исторические приключения : Ссылка : Геннадий Самсонов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Конец двадцатых годок. В стране шла сплошная коллективизация. Против зажиточного и среднего крестьянства, именуемого партией большевиков, кулачеством и их пособниками, велась беспощадная борьба. Кулачество уничтожалось как класс. Людей тысячами срывали с родных мест, лишали нажитого годами имущества, отправляли в сталинские лагеря. ссылали в дальние уголки страны, а порой просто уничтожались физически.

ССЫЛКА

I

На севере, на станции Котлас ждали очередной эшелон со ссыльными. Стояли осенние, вечерние сумерки. Мелкий дождик монотонно капал в образовавшиеся лужицы. Перрон и серое здание вокзала тускло освещалось станционными фонарями. В их свете, на путях, угадывались неясные силуэты осмотрщиков вагонов, звонко стучащих по колесным парам вагонов молотками на длинных деревянных ручках. Маневровый паровоз «овечка» суетливо тасовал порожняк и вагоны с лесом.

У стены вокзала, укрывшись от ветра и кутаясь в плащи, стояла группа людей, вглядываясь в темноту. Вдруг среди них возникло движение, вызванное выплывшим из густой темной пелены огней паровоза. На перрон вышел дежурный по станции, лениво звякнул в станционный колокол и поднял руку с фонарем.

Из здания вокзала высыпал взвод милиционеров и осомбильцев. По команде человека в кожаной фуражке, в прорезиненном плаще они быстро рассредоточились вдоль железнодорожного пути. Огни паровоза приближались медленно. Наконец, тяжело посапывая, паровоз, таща за собой состав из вагонов-теплушек, называемых в народе телятниками, подошел к станции, коротко свистнул и заскрипел тормозами. Вагоны дернулись как в конвульсиях, звякнули буферами и замерли.

Сразу же весь поезд был освещен фонарями. Паровоз, тяжело дыша и отдуваясь клубами пара и дыма, выжидательно стоял, ожидая чей-то команды. К нему подбежал какой-то человек, махнул рукой и приказал отцепляться. Паровозная бригада с готовностью принялась выполнять команду. Загремело железо сцепки и паровоз, облегченно выпухнув очередную порцию пара быстренько укатил в сторону депо.

На путях остался состав вагонов-теплушек с зарешеченными окнами под крышей и засовами на дверях. Передний вагон состава был пассажирским. Дверь в нем была открыта и ярко освещена изнутри. В дверном проеме стояла фигура человека в военной форме. Это был Силин-комендант поезда. Он внимательно оглядел перрон, дождался, когда отцепится паровоз, легко спрыгнул со ступенек на землю и не спеша, отправился навстречу человеку в милицейской шипели — начальнику местной милиции — Земцову. Сблизившись, они обменялись рукопожатием и представились друг другу;

— Ну, как доехали? — Земцов расстегнул шинель и полез за папиросами.

— Нормально, без ЧП — комендант поезда принял предлагаемую папиросу.

— Что за контингент?

— Да все тот же. Кулачье, подкулачники и так…разная шваль. Контра, одним словом.

— Ну что, пойдем посмотрим документы, да и решим все остальное — Земцов бросил окурок, откинул его сапогом в лужу и, взмахом руки подозвал к себе командира взвода милиционеров Гуляева и приказал ему — Проверь оцепление и обеспечь охрану вагонов как в музее. Чтобы и внутри и снаружи порядок был. Понял?

— Как не понять, товарищ начальник. Все будет в порядке.

— Давай исполняй. Там у дежурного по станции сидит уполномоченный ГПУ, доложи ему, что я с документами подойду минут через двадцать.

— Есть — козырнул Гуляев и побежал выполнять приказание.

Земцов кивнул коменданту поезда, и они пошли к его вагону. Здесь у ступенек тамбура стояла кучка солдат, сопровождавших состав, и что-то оживленно обсуждала. При виде начальства они побросали цигарки и подтянулись поправляя обмундирование.

Силин подозвал одного из них:

— Сильченко, собирай всех своих, найдешь на перроне комвзвода милиции Гуляева и поступай в его полное распоряжение. Порядок знаешь, и смотри в оба…

— А когда будем выгружать вагоны. товарищ комендант? — спросил Сильченко.

— В свое время узнаешь, а сейчас ступай.

Солдаты собрались и быстро покинули вагон. Силин пригласил Земцова к столу, прибавил свет в лампе «летучая мышь», пошарил руками по карманам и достал связку ключей. Выбрав один из них Силин вставил его в замок металлического ящика, стоящего на полу и с усилием повернул два раза. Замок нехотя подчинился ключу, и комендант с облегчением поднял крышку ящика, Силин вытащил из нес пухлую папку, и развязал на ней матерчатые тесемки и подал папку Земцову:

— Вот тут все бумаги. Списки повагонно, анкетные данные на всех ссыльных с членами семей, за что ссылаются и все прочее. Есть отметки о степени активности сопротивления коллективизации.

— Опасная контора и уголовники есть? — спросил Земцов, забирая бумаги.

— Нет, такие в других местах. Кто по лагерям, а кто и в сырой земельке закопай. А эти, что в вагонах, так мужики зажиточные. Многие из них за советскую в гражданскую воевали. Землю, видишь ли. им обещали. Вцепились в эту землицу зубами, хребет свой на ней ломали, хозяйством обросли, подразжирели. В колхозы идти не хотят. Народ, глядя на них сомнение выражает, мелется, а линия партии на сплошную коллективизацию тормозится. Вообщем тут все правильно, уберем кулаков и подкулачников, в деревнях вверх возьмет беднота, а уж она-то в колхозы потянется. А эти пусть север осваивают, лес попилят. Поймут, как перечить генеральной линии партии.

Силин хотел еще дальше излагать свои мысли, но Земцов прервал его:

— Больные есть?

— Есть, но все ходячие. В эшелоне фельдшер из ссыльных оказался, так он в дороге многих подлечивал. Двоих но дороге похоронили, там, в списке отмечено.

— Ладно — Земцов поднялся и сунул пайку за отворот шинели. — Пойду к дежурному по станции, а ты тут проверь охрану. Выгружать будем скорей всего рано утром.

— Ясно — согласился Силин — Утром, так утром.

Земцов, нехотя покидая теплое помещение, спустился с вагона, взглянул на черное небо, натянул на голову поглубже фуражку, поднял воротник шинели и зашагал к вокзалу.

Земцову было лет тридцать с небольшим, но на вид ему можно было дать и больше. На сухощавом, продолговатом лице, выделялись печально усталые глаза. Прямой пос и узкие губы, разделяла щепотка усов. По левой щеке, сверху вниз тянулся розовый шрам. Этой весной, при задержании сбежавшего из лагеря зека, тот оставил отметину опасной бритвой на лице Земцова.

В помещении дежурного по станции было тепло и уютно. Казенная мебель состояла из казенного стола, нескольких стульев и обитого дерматином, с высокой спинкой, дивана. В правом углу, от входных дверей почетное место занимала круглая печь. Через ее неплотно прикрытую дверцу был виден яркий огонь горевших березовых поленьев. На подгоночном листе лежала объемная охапка дров.

Дежурного по станции в помещении не было. На диване полулежал уполномоченный ГПУ Сочнев Иван Максимович. Он был примерно одних лете Земцовым, но разительно отличающегося от него внешне. Небольшого роста, плотная фигура, круглое гладко выбритое лицо, глаза узкие с хитринкой, сочный рот под небольшим носом, овальный подбородок.

Вошедший Земцов отряхнулся у дверей, скинул шинель, снял фуражку, бросил все это на спинку стула и подошел к пышущей жаром печи.

Сочнев чуть приподнял голову от валика дивана и спросил:

— Как там дела?

— Все в порядке. Вагоны оцеплены. Охрана надежная. Документы вот здесь в папке.

Сочнев поднялся с дивана, принял протянутую Земцовым папку, взвесил ее па руке и кинул на стол:

— Ладно, бумаги пока подождут. Значит так — баржи уже стоят у пристани — звонили с порта. Разгружать вагоны будем рано утром, чуть засветлеет. Народ в городе нечего баламутить. Одна баржа пойдет по Северной Двине, другая по Вычегде. Списки, кого куда будем отправлять, я к этому времени подготовлю. К приему ссыльных на местах готовятся. В райкоме партии все держится на контроле. Так что, Петр Степанович, обеспечивай охрану вагонов до утра и особо надо аккуратненько соблюсти передвижение ссыльных до пристани и погрузку их на баржи. Все должно пройти без всяких неожиданностей. По Северной Двине с баржей пойдет комендант поезда Силин, по Вычегде твой заместитель Лавров. Так что какое-то время побудешь без зама. А теперь давай хлебнем чайку и я займусь бумагами.

Чай пили молча. Каждый думал о своем. Молчание нарушил стук, и в дверь просунулась голова дежурного по станции:

— Простите, я не помешал?

— Помешал — отрывисто бросил Сочнев — Чего тебе?

— Я только бланки маршрутных листов хотел взять.

— Валяй, бери — разрешил Сочнев.

Дежурный боком скользнул к столу, суетливо задвигал ящиками стола, взял какие-то бумаги и так же боком удалился.

Земцов со стуком отставил от себя пустую кружку и встал:

— Пойду проверю охрану.

— Давай прогуляйся — согласился Сочнев.

Земцов сдернул со стула шинель, одел ее на себя, поправил фуражку, открыл дверь и шагнул в холодный, сырой перрон.

Вагоны со ссыльными находились на третьем пути. Около них угадывались фигуры солдат, милиционеров и особмильцев — комсомольцев привлеченных в помощь милиции из города и ближайших населенных пунктов. Земцов пробежался взглядом по эшелону и, подбежав к начальнику, доложил:

— Все в порядке. Петр Степанович, охрана состава обеспечена.

— Как в вагонах?

— Нормально. Шума большого нет. Кто спит, где печи топят, разговаривают.

— Нормально, говоришь? — переспросил Земцов — Ну, давай пройдемся, посмотрим.

Земцов кивнул головой Гуляеву и они пошли вдоль вагонов.

II

В одном из вагонов состава у печки-буржуйки сидело двое мужчин. В вагоне было душно. По левую и правую стороны от дверей находились двухъярусные нары, свет от фонаря «летучая мышь» слабо освещал лежащие на них тела людей. Слышался храп, стоны, натуженный кашель.

Один из сидящих у печки мужчин взял полено и открыл дверцу буржуйки. Пламя осветило его лицо. Это был человек в годах, лет пятидесяти. Седые, небольшие усы не старили его лицо. За очками, в тонкой металлической оправе, прятались ясные, голубые, с добрым прищуром глаза. Одет мужчина в телогрейку, брюки заправлены в кирзовые сапоги. Он некоторое время задумчиво всматривался в пламя печи, затем аккуратно сунул полено в пляшущие языки пламени, закрыл дверцу печи и обратился к сидевшему рядом второму мужчине: -

— Петрович, давай-ка подогреем кипяточку. Кажется здесь долго простоим. Вон охрана забегала.

— Сейчас изладим, Семен Николаевич — согласился Петрович, ставя чайник на печку. — И когда все это кончится, народ уже совсем измаялся. Почитай две недели в дороге. Баб да детишек жалко. Баньку бы сейчас, да постельку чистую.

— Да, скорей бы уже на место определиться ответил его собеседник.

— Ну-ка тихо — поднял руку Петрович.

Оба замолчали и прислушались. Снаружи вагона слышались мерные металлические звуки.

— Семен Николаевич, кажется осмотрщики вагонов постукивают — сказал Петрович.

Он подошел к двери и наклонился к полу. Металлические звуки от удара молотком по колесам вагонов приближались и вскоре были слышны у самых дверей вагона.

9

Петрович легонько постучал костяшками пальцев по двери и прошептал в давно проковырянную щель между досками:

— Эй, браток.

Металлический стук стих. Чувствовалось, что кто-то стоит снаружи вагона у дверей. После некоторого молчания за стеной тихо ответили:

— Что надо?

— Какая станция? — спросил Петрович и прижал ухо к щели.

— Котлас.

— А где это?

— Это на слиянии рек Северной Двины и Вычегды.

— А дальше куда повезут?

— Все, приехали. Дальше наверно но реке отправят.

Металлический стук возобновился и стал удаляться.

Петрович поднялся с колен, вернулся к печке, присел к Семену Николаевичу и передал услышанное ему:

— Кажется приехали.

— По железной дороге да, а вот далеко ли по реке отправят — задумчиво сказал Семен

Николаевич, пошевеливая кочергой в печке. — Пей, готов кипяток.

Оба занялись скудным чаепитием. обсуждая возможные варианты их дальнейшего следования и завершения пути.

В углу на нижних нарах, кто-то зашевелился, затем встал и подошел к печке. Это была девушка лег двадцати с небольшим. На ней была меховая жилетка и длинная суконная юбка. На голову был накинут большой шерстяной платок. Одежда не могла скрыть ее высокую статную фигуру. Лицо было привлекательным. Особенно выделялись большие голубые глаза.

Девушка скинула платок и вьющиеся, светлые волосы локонами упали ей на плечи:

— Папа, почему не спишь? — обратилась она к мужчине, которого звали Семеном Николаевичем.

— Что-то пс спиться — ответил тот и подвинулся, освобождая дочке место на скамейке:

— Не холодно, Анна?

— Нет, нормально. Хорошо поспала, а вот от кипяточка бы не отказалась.

Чаепитие продолжили уже втроем. Петрович принес несколько сухариков и небольшую глызку сахара:

— Вот еще на пару кружек осталось. Где-то в темноте на нарах послышался приглушенный стон. Анна отставила кружку с кипятком и встала:

— Пойду посмотрю, кажется деду Матвею опять хуже стало.

Она поправила платок и отправилась в сторону нар, где мучился в жару уже давно болевший дед Матвей. Петрович проводил Анну взглядом и обратился к Семену Николаевичу:

— Хорошая у тебя дочка. Семен Николаевич. Душа добрая, да и сама из себя ладная. Жалко свадьба у них с Алексеем сорвалась из-за утих событий. Хорошая была бы пара. Алексей-то с отцом через вагон от нас. Я какой-то день видел его, когда нас за дровами выводили. Дай бог, может на новом месте все устроится и свадьбу сыграют.

— Дай бог — кивнул головой Семен Николаевич и встал — Пойду прилягу, а попозже деда Матвея еще посмотрю, да микстурой его напою.

Он пошел к нарам, вернулся с кожаным саквояжем, порылся в нем при свете лампы, достал какие-то порошки в упаковке и подозвал Анну:

— Дашь это деду Матвею сейчас, а с рассветом я его послушаю. У Натальи сынишка вон тоже расхворался. Сивков кашлем исходит. Болеют люди, а лечить стало нечем. Питание скудное и условия в вагоне такие, что еще несколько дней в такой дороге и уже весь состав можно будет в лазарет отправлять или на погост. Посиди маленько с Петровичем, а я постараюсь соснуть маленько.

Семен Николаевич закрыл саквояж, сделал из кружки глоток остывшего чая и направился на свое место на нары.

Анна проводила отца печальным взглядом, прихватила чайник с кипятком и вернулась к деду Матвею. Петрович еще раз подкинул дров в печку, решил, что тепла в вагоне хватит на пару часов и отправился тоже на нары.

Анна, напоив деда Матвея, подошла к отцу. Тот лежал с краю на нижних нарах лицом к стенке. Анна набросила на него байковое одеяло и прошептала:

— Папа, ты подольше поспи. Если понадобиться, я тебя разбужу.

Отец ничего не ответил. Лежа с закрытыми глазами он никак не мог уснуть. Память вернула

его в прошлое, и он почти заново переживал все произошедшее ранее.

III

В глазах стояла живая картина. На крутом берегу Волги в зелени домов кутались дома жителей села Глянцево. Посреди села стоит высокая кирпичная церковь. Вниз но улице, в трех домах от нее, из-под цветущих яблонь резными наличниками выглядывал дом фельдшера Уварова Семена Николаевича. Он жил в этом доме с дочерью Анной. Жена умерла, когда Анне было двенадцать лет. С тех пор все хозяйство по дому легло на плечи сестры Уварова — Дарьи. Это была тихая спокойная женщина, часто проводящая время под образами. Ее набожность вызывала уважения у близких к ней людям. Дарья чувствовала это и отвечала взаимной заботой. Она была старше брата, замуж никогда не выходила, и семью брата считала своей семьей.

Уваров с утра принимал больных во второй половине дома, где находился медпункт, днем посещал больных на дому, раз в неделю ездил в город за лекарствами. Свободное время почти всегда проводил на реке или в лесу. Тяжело переживая смерть жены, Уваров находил успокоение в охоте и рыбалке. Часто брал с собой и Анну. Она была способной ученицей и с годами успешно осваивала охотничьи премудрости. Могла быстро разжечь костер, освежевать любую дичь и разделать рыбу, связать сеть, зарядить патроны, сбить в лет дикую утку.

В селе добродушно посмеивались — фельдшер-то наш из девки парня делает. Как бы ухажеров отец от девки не отвадил. Но тайных вздыхателей у Анны хватало, к чему она относилась довольно спокойно. Когда Анне исполнилось восемнадцать лет, Уваров купил ей ружье и Анна теперь частенько ходила одна на Волгу, в лес.

После окончания педучилища, Анна стала учительствовать в школе. Дети любили ее, а сельчане были довольны учительницей. От женихов не было отбоя, но выбрала она Алексея Лаврова и выбрала давно, когда еще девчонкой с ребятами бегала на Волгу и лазала за яблоками в соседские сады. Это была неразлучная пара во всех проделках. Дружба с годами крепла и затем переросла в любовь. Дело шло к свадьбе.

Семья Лавровых имела средний достаток. Глава семьи — Степан был крепким хозяином, любил землю, держал скот. В зимнее время мастерил мебель, какую не всегда в городе найдешь. Сыновья Алексей и Илья были хорошими помощниками. Старший Илья был женат, но жил со своей семьей в родительском доме. Женщинам в доме работы хватало. Зимой ткали полотно, половики на пол, которые потом легко раскупались на весенних ярмарках. Летом вообще отдыха не было, то посевная, то сенокос, то уборочная. Достаток в семье доставался большим трудом членами всей семьи.

Само село мало пострадало от гражданской войны. Многие мужики возвращались с войны, жадно принимались за тяжелую крестьянскую работу. Осваивали пустоши, очищали луга от затянувшего их кустарника, валили лес под строительство новых дворов. Не гнушались в зимний период поработать топорами и по найму. Благо плотницкое дело в селе было почетным и здешние специалисты по дереву ценились во всей округе.

Но немало на селе было и тех мужиков, которые провоевав несколько лет, не нашли себя в мирной жизни. Идеи мировой революции не выветрились в головах бывших солдат. Неустроенность в жизни и бедность объединила их. В селах и деревнях шли постоянные митинги и собрания, создавались комитеты бедноты. Зажиточная часть крестьянства, а то и просто люди с достатком вызывали у бедноты чувство ненависти, подогреваемое руководством партийных ячеек.

Советская власть не могла ничем помочь бедноте, и пошла по старому, испытанному пути. Отобрать у тех, кто хоть что-то имеет и раздать тем, у кого этого нет, то есть уровнять всех в бедности и выполнить один из основных принципов революции — равенство своих граждан.

В стране остро не хватало продовольствия. В деревнях появились продотряды, вводилась продразверстка. В состоятельных дворах забирали скот, выметались закрома вместе с семейным запасом, описывалось и изымалось имущество. Колхозы создавались под стон и плач. Коллективизация проходила по всей стране. Колхозы создавались насильственным путем. Противящихся этому процессу объявляли кулаками, их пособниками и чуждым элементом советской власти. Каждому партия большевиков воздавала по «заслугам».

Церемониться было не в ее правилах.

IV

Тем ранним осенним утром Уваров Семен Николаевич возвращался с Волги. За плечами ружье, на поясе болталась пара подстреленных уток, в левой руке холщовая сумка с несколькими лещами. Зорька выдалась удачной и настроение у Уварова было приподнятым. Сегодня должны прийти Степан Лавров со своим сыном Алексеем, сватать Анну.

Договоренность была достигнута еще ранее и оставалось только соблюсти деревенские формальности. Свадьбу ладили сыграть на Покров день. Войдя в село и направляясь к своему дому Уваров у церкви заметил толпу людей. Слышался шум голосов, выкрики. «Опять митингуют» — недовольно пробурчал он и ускорил шаг.

Подойдя к церкви, он увидел невероятное. В дверях церкви стоял отец Никодим. Его ряса была распахнута, борода взлохмачена, глаза дико горели. В руках он держал жердину и размахивая ею, кричал:

— Антихристы, супостаты, не пущу. Не дам опоганить божий храм.

На почтительном расстоянии от отца Никодима стоял председатель сельсовета Миронов, за ним двое милиционеров. В стороне небольшими группами толпились сельчане. Лица большинства из них были угрюмы, в телах чувствовалось напряжение.

Председатель сельсовета Миронов, размахивая зажатой в руке какой-то бумагой, подступая к отцу Никодиму, кричал ему:

— Я от имени советской власти велю тебе освободить церковь для нужд колхоза. В случае неповиновения буду применять силу.

— Применяй окаянный, я все одно не пущу — отец Никодим вскинул голову в сторону толпы. — Люди добрые, православные, что же это делается на белом свете? Не гневите бога, не дайте совершить святотатство.

Толпа, опустив головы, молчала. Уваров подошел поближе и спросил у стоящих кучкой мужиков:

— Что случилось?

— Да вот церковь сельсовет хочет занять под склад, да батюшка вот уже полчаса отбивается. — пояснили мужики. — Ты бы Семен Николаевич поговорил с ним. Все одно бесполезно воюет. Против власти не попрешь.

Уваров оглядел толпу, напряженно ожидающей развяжи, поправил ружье и пошел к отцу Никодиму. Тот, увидев фельдшера, застыл в ожидании и Уваров увидел на его старческих щеках слезы:

— Батюшка, — голос Уварова дрогнул. — Пойдемте-ка домой. Ничего вам не сделать. Поберегите себя.

В это время Миронов махнул рукой и милиционеры с винтовками в руках побежали к дверям церкви. И тут произошло то, что всех подвергло в шок. Отец Никодим отбросил от себя жердину, сорвал с плеча Уварова ружье, оттолкнул Уварова в сторону и потрясая ружьем закричал подбегающим милиционерам:

— Стой. Назад. А то стрельну.

Милиционеры замешкались на мгновение и вдруг один из них вскинул винтовку и выстрелил в отца Никодима. По толпе народа прошел вздох, предатель сельсовета побледнел и кинулся к милиционерам.

Отец Никодим качнулся, грузно осел, прислонясь к двери, поднял руку, пытаясь сжать пальцы в кулак и бессильно опустил ее. Подняв глаза на наклонившегося к нему Уварова, батюшка тихо прохрипел:

— Прости, ради Христа, за ружье-то, Николаевич. Храни тебя Бог. Не уберег я храм божий. Не уберег.

Отец Никодим попытался еще что-то сказать, но силы покинули его. Голова его медленно опустилась на грудь и он затих. Ряса на его груди покрывалась бурыми пятнами. Уваров приподнял его голову, взял руку. Пульс не прощупывался. Он закрыл глаза батюшке, медленно поднялся с колен и обернулся к стоящим в стороне растерянным милиционерам:

— Что же вы, сукины дети, сделали. Он же вас просто остановить хотел. И ружье пустое, не заряженное.

— Разберемся — сказал подошедший председатель сельсовета и уже взявший себя в руки — А ну-ка расходись! — повернулся он к начавшей роптать толпе.

Сельчане угрюмо, медленно стали расходиться, отворачивая друг от друга глаза. Многих из них отец Никодим крестил, сочетал брачными узами, крестил их детей, отпевал близких, утешал в горькие минуты божьим словом, давал советы, разрешал конфликты, мирил. Только сейчас эти люди поняли, что в их жизни что-то оборвалось, нарушилась связь с прошлым, а будущее казалось неясным и пугало их.

Миронов, отводя глаза в сторону, проговорил, обращаясь к Уварову:

— Ты, Семен Николаевич, пока далеко никуда не отлучайся. В этом деле надо разобраться. А ружье я пока конфискую.

Он подобрал валяющееся рядом с телом батюшки ружье, кивнул головой милиционерам, растерянно стоявшим в стороне, и все трое направились в сторону сельсовета.

Несколько мужиков отстали от толпы, подошли к Уварову и занесли тело батюшки в церковь.

Уваров отдал им дичь и рыбу на помин отца Никодима, дал несколько советов по поводу похорон и медленно зашагал к своему дому. Навстречу ему, вся в слезах бежала Анна, услышав о случившемся у церкви.

— Ну чего ты, — обняв дочь за плечи, успокаивал ее Уваров. — Все со мной в порядке, сейчас обед приготовим, а там и Алексей с отцом придут.

— Не придут. — ответила Анна, смахнув слезы и сжав губы.

— Как это не придут? — не понял отец.

— Их рано утром на подводах в город отправили. Илью только не смогли найти. В доме все описали, скотину увели. Я и Алексея накануне вечером не видела. — голос Анны дрожал, сама она сжалась и закаменела.

Уварова потрясла эта новость, но он пересилил себя, взял под руку Анну, и они тихо побрели к дому.

Дома Уваров нехотя, почти механически позавтракал и после некоторого раздумья, подозвал к себе дочь:

— Ты, Аннушка, ружье свое спрячь подальше, да и украшения, что остались от матери прибери поукромней. Мне на всякий случай приготовь белье и все, что может понадобиться в дороге. Пожалуй меня тоже в любой момент могут увезти в город. Сильно уж я нынешней власти не нравлюсь, а тут и повод у них хороший появился.

— Какой еще повод? — округлила глаза Анна, — ты то тут причем?

— Так обстоятельства сложились дочка, что у них есть за что зацепиться, царский офицер с кулаком породниться хотел, с батюшкой дружбу водил, заступался за него.

— Так ведь ты не боевой офицер, а военфельдшер, а все остальное значение не имеет — возразила Анна.

— Все имеет свое значение. Анна, и надо быть готовым ко всему. Вы тут с теткой Дарьей, в случае чего не паникуйте. Дай бог все образуется.

Уваров пытался успокоить дочь, но сам понимал, что не так просто. Он знал, что Советская власть, беспощадна к тем, кто не с ней, это была власть насилия над личностью, с твердой верой в свою правоту. И гарантом этой правоты была партия большевиков, силой захватившая власть в России.

Вечер в семье Уваровых прошел в сборах. Анна украдкой смахивала слезы. Дарья у себя в комнате стояла на коленях перед образами.

V

Солнце уже скрывалось за селом, когда к сельсовету подъехала пролетка. Сидевший в ней уполномоченный ГПУ Пименов кинул вожжи подбежавшему милиционеру и легко соскочил на землю. Он поправил фуражку, забрал портфель из пролетки и направился к дверям сельсовета.

Там его уже встречал председатель сельсовета Миронов. Пименов вяло пожал протянутую ему руку и первый прошел в здание сельсовета. Миронов семенил сзади. В кабинете Пименов по-хозяйски уселся на председательский стул, кинул портфель на стол, достал папиросу и, закинув, нога на ногу, пристально взглянув на Миронова, робко устроившегося на скамье у окна, спросил:

— Ну, что тут у вас случилось? Расскажи-ка поподробней.

Миронов привстал, и, пододвинув стеклянную пепельницу поближе к Пименову, откашлялся и, беспокойно бегая глазами, стал рассказывать о происшедшей трагедии у дверей церкви.

Кончив рассказ, Миронов вытер вспотевший лоб и пододвинул к себе стакан с водой.

— Да…, дела, — протянул задумчиво Пименов. Он размял свежую папиросу, встал из-за стола, прошелся по кабинету и остановившись напротив Миронова тихо продолжил — Это что же получается, ни за что ни про что угрохали церковнослужителя? Ты хоть понимаешь, какая буча может подняться?

— Так ведь ружье схватил! — привстал председатель.

— Так ведь не заряженное — ехидно парировал Пименов — Да и что тебе приспичило штурмовать церковь? Вызвал бы батюшку сюда, подержал бы немного, а ребята тем временем все бы там уладили. Время-то какое. В районе коллективизация идет с трудом. Мужики ломаются, в народе брожение идет, а вы тут еще масла в огонь подливаете.

Пименов размял свежую папиросу, уселся опять за стол, тяжелым взглядом уставился на Миронова и спросил:

— Где ружье?

— Здесь в шкафу — показал рукой Миронов.

— Кто смотрел, что оно не заряжено?

— Я.

— Кто еще?

— Да только я. Здесь в кабинете.

— Хорошо — задумчиво произнес Пименов. Он снова вышел из-за стола, прошелся по кабинету, приоткрыл дверь, заглянул за нее, вернулся к Миронову, присел рядом с ним и сказал:

— Надо найти патрон к ружью.

— Так ведь у меня дома такое же ружье и патроны есть.

— Неси бегом приказал Пименов.

Миронов недоуменно посмотрел на Пименова, по задавать вопросы не решился и торопливо покинул кабинет.

Спустя некоторое время он. слегка запыхавшись, вернулся и подал патрон Пименову. Тот взял его, достал ружье из шкафа, переломил его, вогнал патрон в ствол, вернул ружье в исходное положение и подал Миронову:

— Ставь обратно в шкаф и внимательно слушай меня. Позовешь сейчас тех милиционеров и составляйте акт о том, что отец Никодим, несмотря на все ваши угрозы взял ружье у фельдшера Уварова и прицелился в тебя. Милиционеры вынуждены были стрелять, защищая представителя Советской власти.

— Да, но ведь так фельдшер Уваров покажет, что ружье было не заряжено — вставил Миронов.

— Об этом не твоя забота, — перебил его Пименов — Завтра утром отправь его ко мне. Думаю, что он не скоро окажется в этих краях. Уварова давно пора убрать из села. Якшается со всякой контрой, кулакам подпевает, сельчане ему в рот смотрят, за советами бегают.

— Да, сельчане его уважают, — робко поддакнул Миронов.

— Власть Советскую сельчане должны уважать, — перебил его Пименов, — Она для них авторитет, а для поддержания авторитета, силу надо показать народу — и добавил, помолчав — Для его же пользы.

С этими словами Пименов встал и велел Миронову позвать милиционеров. Те явились быстро и, переминаясь с ноги на ногу, остались у порога. Оба небритые в полинялых гимнастерках и мятых галифе. Запыленные сапоги и фуражки со сломанными козырьками дополняли убогость обмундирования. Тяжелые винтовки на худых плечах придавали вошедшим комично воинственный вид.

Пименов остановился напротив милиционеров, критически осмотрел их с ног до головы, и матерно выразился:

— … мать! А, ну, вон отсюда! Привести себя в порядок и через час быть здесь, стрелки хреновы.

Когда милиционеры, неловко гремя винтовками, испуганно вылетели из кабинета. Пименов продолжил уже обратя свой гнев на Миронова:

— Ты что тут за бардак устраиваешь, что за вид у представителей Советской власти.

— Так таких прислали — попытался оправдаться Миронов.

— Прислали, — передразнил его Пименов, — а ты-то на что? Не смог их в порядок привести. Да и самому надо вид держать. И в кабинете прибрать надо. Пылище-то в два пальца. Немудрено, что до сих пор колхоза организовать не можешь. Мужичье-то кумекает как власть к порядку относится, так и их жизнь устраивать будет. Соображать надо.

Пименов глянул еще раз на Миронова, оглядел его с ног до головы, вздохнул, махнул рукой и пошел к порогу. Уже открыв дверь, он обернулся и кинул Миронову:

— Вернусь через часа полтора. К этому времени приготовь акт, и заверни в чего-нибудь ружье. Все возьму с собой. И утром фельдшера отправь ко мне, по без конвоя. Шума не надо. Скажи, что просто побеседовать.

Пименов хлопнул дверью и вышел из сельсовета. Миронов выглянул в окно и проводил взглядом удаляющуюся фигуру гэпэушника. «Ишь раскомандовался, командир хренов», — зло про себя выругался Миронов — Как у себя дома, сволочь такая». Вылив про себя на отсутствующего Пименова еще поток ругательств. Миронов потихоньку успокоился, приободрился, придвинув к себе лист бумаги, обмакнул перо в глиняную чернильницу и стал выводить первые буквы акта, о произошедшем на площади у церкви.

VI

Уваров утром проснулся рано. Прошел в медпункт, навел там порядок, собрал портфель с лекарствами и унес его в жилую половину дома. Анна еще спала. Видимо уснула только под утро. Дарья возилась на кухне. Уваров прошел к ней, устроился на стуле и чистым платком стал тщательно протирать очки.

Дарья оторвалась от плиты, подошла к брату и тихонько спросила:

— Сеня, тебя заберут?

— С чего ты взяла?

— С чего, с чего. Почитай сколько мужиков одних, да семей из села увезли.

— И где они теперь? — грустно закончила Дарья, и глаза ее покраснели.

— Даша! — Уваров взял сестру за руку, — Вообще-то я не знаю как все обернется, но готовиться надо к худшему. Ты только Анну береги. Тяжело ей сейчас. Алексея увезли, со мной тут такое приключилось. Старался никакого повода не давать, а вот видишь, как все вышло.

— Господи. — тяжело вздохнула Дарья, — да что же это в России творится? Что же дальше-то будет?

Уваров хотел что-то сказать Дарье, по бросив взгляд в окно, увидел сторожа сельсовета Дьякова, подходившего к его дому. «А вот и черную метку несут» — почему-то спокойно подумал Уваров.

Дьяков мелкими шажками, сутулясь, подошел к калитке, суетливо открыл ее и заметив в окне Уварова, направился к нему. Уваров открыл створы окна и молча стал поджидать Дьякова. Тот немного замешкался у окна, снял картуз, слегка поклонился и поздоровался с Уваровым.

— Доброго здоровья, Семен Николаевич

— Здравствуй Степаныч! С чем пожаловал?

— Да, тут такое дело, Семен Николаевич. — начал мямлить Дьяков, стараясь не смотреть в глаза Уварова, — Бумажку вот тут тебе послал Миронов. Надо тебе быть сегодня с полудня в городе. Адрес вот тут прописан.

Дьяков достал из нагрудного кармана пиджака, сиротливо болтавшегося на его худом теле, сложенную пополам бумажку и подал ее Уварову.

Уваров взглянул на адрес и все понял. Этот адрес хорошо знали все. «Но почему без конвоя?» — подумал Уваров — Или считают, что я и так никуда не денусь, или поняли, что за мной в случившемся нет вины».

Дьяков, словно угадав мысли Уварова, затараторил:

— Семен Николаевич! Ты не думай чего плохого. Миронов велел на словах передать, что тебя вызывают для беседы, и как это… — Дьяков наморщил лоб — А вот что. Для уточнения вопросов.

Дьяков провел языком по сухим губам и одернул пиджачишко, довольный выполненным заданием.

Уваров повертел в руках бумажку с адресом, чувство тревоги не проходило, но он, стараясь показаться спокойным, спросил:

— Хорошо. Вот только как доехать?

— А тут через пару часов кузнец поедет в город, так и тебя забрать может. — бойко затараторил Дьяков и хотел еще дальше что-то объяснять, но Уваров перебил его:

— Ладно! Пусть заедет за мной. Я буду его ждать дома.

— Вот и порядок, — обрадовался Дьяков.

Он помялся еще немного у окна, покашлял, как вроде еще что-то хотел скачать, но махнул рукой и пошел со двора.

Уваров прикрыл окно, допил уже остывший чай и сказал Дарье:

— Пойду, пройдусь.

Дарья молча кивнула, тяжело вздохнула и продолжила возиться у печки.

Уваров вышел на улицу и направился к Волге. Село уже стало просыпаться. Петухи задорно перекликались, стараясь перефорсить друг друга, во дворах лениво перелаивались собаки.

«А вот скотинки-то стало намного меньше», — отметил Уваров — Раньше коров на пастбище гнали — стадо всю улицу занимало, мычание но всему селу стояло. А теперь редко, какая баба корову прогонит. Некоторые вообще коров на пустошах прячут, а многие под нож пустили, боясь конфискации или не желая отдавать в создаваемый колхоз».

Уваров шел не спеша. Редкие встречные сельчане вежливо здоровались с фельдшером и, расходясь с ними. Уваров чувствовал на своей спине их жалостливые взгляды.

В это село его раненного и контуженного в Германскую, привезла сестра милосердия Ксения. Она долго и терпеливо выхаживала Уварова. Поздней из его родною города приехала Дарья и они вдвоем с Ксенией поставили Семена на ноги. Нельзя сказать, чтобы у Семена с Ксенией была пылкая, страстная любовь. Оба они были людьми сильными, внутренне собраны и для окружающих их отношения казались вполне естественными и спокойными. Вскоре родилась дочь Анна. Уваров стал практиковать, в селе его узнавали ближе, а затем и приняли как своего.

Революцию Уваров встретил равнодушно. Еще в «германскую», будучи свидетелем солдатского брожения в армии, он понимал, что активная большевистская агитация попадает на благодатную почву и Россию ждут тяжелые потрясения.

Гражданская война почти не задела село, стоящего в стороне от боевых действий. Белые и красные появлялись мелкими группами, пополняли продовольствие за счет сельчан и зализывали раны. Уваров лечил и тех и других. Ксения к тому времени уже тяжело болела, и Уваров с Дарьей изо всех сил старались помочь Ксении, но болезнь не смогли победить, и Ксения ушла из жизни.

Уваров тяжело перенес смерть жены. Он отошел от всех дел, и все свободное время проводил на Волге, находя здесь успокоение.

Вот и сейчас, придя на берег Волги. Уваров хотел побыть один, привести свои мысли в порядок и обрести какое то душевное равновесие.

Он подошел к своей лодке, подтолкнул ее по покатам подальше на берег, присел на борт и замер, всматриваясь в водную гладь реки. Сколько же ночей провел он на ее берегах, сколько рассветов встретил. Сердце тоскливо заныло от предчувствия того, что он может этого больше не увидеть. Уваров провел ладонью по лицу, передернул плечами и постарался прогнать мрачные мысли. «Все будет нормально» — внушал он сам себе — «Все перемелется». Он еще раз бросил прощальный взгляд на берега, луг, реку, провел пальцами по борту лодки, вынул карманные часы, щелкнул крышкой, посмотрел время и пошел по узкой тропинке в село.

Дома Анна уже встала и хлопотала у стола. Завтракали молча. Встав из-за стола, Уваров позвал Анну к себе:

— Аннушка, я сейчас в город поеду. Вызывают на беседу. Если что задержусь, не хнычь, держись молодцом. Жизнь не остановишь, все должно идти своим чередом. Лодку домой к зиме привези — мужики помогут. Сети приведи в порядок и повесь на чердаке. Ружье свое прибрала?

— Да, папа, прибрала. Все в порядке, не беспокойся. — Анна подошла к отцу и положила ему руки на плечи. — Ты, папа, тоже держись. Мы будем тебя ждать. Береги себя. Может все и обойдется. — она помолчала и тихо попросила отца — Папа. ты там в городе может услышишь, что там с Лавровыми, с Алешей.

— Конечно, конечно! — Уваров провел ладонью по щеке дочери — Обязательно узнаю.

За окном послышалось ржание лошади. Уваров легонько отстранил Анну:

— Ну вот, за мной приехали.

Анна сжав губы, едва сдерживая слезы, молча кивнула и подала отцу нехитрый багаж. Дарья ждала их уже у дверей. Она обняла брата, смахнула слезу с усталого лица и перекрестила Уварова.

— Вы меня не провожайте — сказал Уваров и вышел из дома.

Пират, услышав хозяина вылез из конуры и радостно завилял хвостом. Уваров потрепал его по шерсти, чмокнул в холодный нос и быстро зашагал к калитке.

На улице его ожидал кузнец Михаил Пчелов. Он поздоровался с Уваровым, поворошил охапку соломы на телеге, подождал пока Уваров устроится в телеге, затем забрался сам, взмахнул вожжами, гыкнул и они поехали. Проезжая мимо сельсовета, Уваров заметил в окне Миронова. «Проверяет, поехал ли я в город», — усмехнулся Уваров.

Дорогой разговор шел о погоде, об урожае и всякой всячине. Пчелов видимо намеренно не заговаривал о вчерашних событиях и Уваров был благодарен ему за это. Уже подъезжая к городу. Пчелов спросил Уварова:

— Семен Николаевич, ты мне скажи, надолго эти колхозы-то?

— Надолго Михаил, — коротко ответил Уваров — Но не навсегда.

Пчелов задумался о чем-то своем. Уварову тоже было не до разговоров и так они доехали до города.

Попрощавшись с Пчеловым у рынка, где тот остановился, Уваров направился к зданию милиции. Оно находилось недалеко от рынка. Уваров зашел в здание, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, нашел нужный кабинет и остановился. В коридоре вдоль стены стояла пара скамеек. На них сидело несколько человек, видимо ожидая вызова. Уваров присел на свободное место. Минут через двадцать томительного ожидания, он заметил в конце коридора человека в гражданской одежде. Тот подошел к сидящим в коридоре и спросил:

— Уваров есть?

— Есть — поднялся Уваров.

— Пойдемте со мной.

Они направились в другое крыло здания и остановились у кабинета с табличкой

«Уполномоченный ОГПУ». «Ну, теперь все ясно» — подумал Уваров. Человек в гражданском открыл дверь, пропустил вперед Уварова и вошел вслед за ним.

В глубине кабинета, за широким, двухтумбовым, обитым зеленым сукном, столе сидел Пименов. Уваров знал его в лицо. Тот частенько появлялся у них в селе. Пименов оторвался от бумаг, откинулся на спинку стула и жестом указал Уварову на стул, стоящий метрах в двух от стола.

— Садитесь, гражданин Уваров, — поворошил бумаги на столе, видимо нашел нужные, пробежал их глазами и протянул Уварову — Прочитайте внимательно.

Уваров привстал, взял протянутые ему бумаги, присел, протер очки платком и, собираясь

не выдать, волнение, углубился в чтение. Это были докладные милиционеров, стрелявших в отца Никодима и акт, составленный председателем сельсовета Мироновым.

По мере чтения, Уварова охватывало растущее Негодование, по усилием воли он держал себя, дочитал все бумаги и протянул их обратно Пименову. Тот взял их и небрежно сунул в папку.

— Надеюсь вы понимаете, что все это было не так, — Уваров старался говорить спокойно и сдержано.

— Ну, зачем же так, — Пименов встал и подошел к шкафу, открыл его и достал ружье.

— Вот ваше ружье — переломил его, достал из ствола патрон и показал его Уварову — Ружье, как видите, было заряжено и гражданин Левченко, то есть отец Никодим, оказывая сопротивления представителям Советской власти, пытался выстрелить в председателя сельсовета Миронова. Работники милиции вынуждены были открыть огонь, в результате чего, гражданин Левченко был ранен и впоследствии скончался. Все это подтверждается бумагами, которые вы только что прочитали.

Уваров выслушал все это молча. Глаза сузились, лицо закаменело.

Пименов положил ружье обратно в шкаф, закрыл дверцу, вернулся к столу и приказал сидящему за столом у стены человеку в гражданском:

— Выйди, покури!

Тот вышел, тихонько прикрывая за собой дверь. Пименов некоторое время пристально смотрел на Уварова, затем встал, присел на краешек стола поближе к Уварову и сказал:

— Зачем вы, гражданин Уваров, принесли ружье гражданину Левченко?

Уваров в гневе соскочил со стула, но Пименов резко крикнул:

— Сидеть!

Уваров тяжело дыша, опустился на стул, сжал дрожащие от негодования руки и отвернул лицо в сторону от Пименова. Тот достал папиросу, закурил, и, выпустив струйкой дым, продолжил:

— Гражданин Уваров, в бумагах, которые вы только что прочитали, есть все основания для того, чтобы изолировать вас от общества на долгие годы, но я не жажду вашей крови и такой цели у меня нет. Мои действия продиктованы только интересами Советской власти. На сегодняшнем этапе строительства новой жизни, а именно коллективизации сельского хозяйства, такой элемент, как вы, являетесь тормозом и ваше влияние в селе, идет не в пашу пользу. А поскольку ваше дальнейшее пребывание в селе для нас нежелательно, вы будете отправлены с группой раскулаченных на Север, где ваши медицинские познания очень даже пригодятся. — Пименов взял со стола папку с бумагами — В этих бумагах, я допускаю, все не так как было на самом деле, но для вас будет лучше, если они вообще не пойдут в дело. Спокойно принимайте высылку и все образуется.

Пименов ткнул окурок в пепельницу, стряхнул пепел с рукава и выжидательно уставился на Уварова.

Уваров медленно снял очки, протер их платком, одел на переносицу и взглянул на сидевшего перед ним Пименова. Перед ним сидел человек, который так откровенно и цинично решал его судьбу. Уварову захотелось вскочить, закричать, грохнуть стулом по чему угодно, но чувство самосохранения остановило его. Он отлично понимал, чтобы он тут не говорил, будет так, как хочет этот человек. Ибо власть, которую он здесь представляет, по своей сути действует такими же методами. По-другому она не может, так как шла к власти через террор и насилие. Уваров откинулся на спинку стула и, глядя прямо в глаза Пименова, спросил:

— А где гарантия, что эта папка с бумагами не появится когда-нибудь и где-нибудь еще?

Пименов не ответил. Он раскрыл папку, достал из нее бумаги и медленно порвал их на мелкие части.

— Раз вы задали такой вопрос, будем считать, что мы договорились! Повторяю, что мне не нужно вас уничтожать, но обстоятельства и целесообразность требуют вашей изоляции. Надеюсь, что ваша дальнейшая судьба сложиться благоприятно и ваше мнение о Советской власти в будущем изменится в лучшую сторону. — Пименов встал, прошелся по кабинету, остановился напротив сидевшею Уварова и предложил — надеюсь, со временем вы поймете, что задачи, которые сейчас решает партия, невозможно претворить в жизнь без борьбы. А в борьбе всегда бывают жертвы. Возможно и вы жертва, но считайте, что она принесена во благо светлого будущего.

Пименов говорил горячо, и непонятно было, то ли он убеждает Уварова, то ли убеждает себя, оправдывая свои действия.

Уваров решил прервать этот монолог Пименова, поднялся со стула и спросил:

— Что мне делать дальше?

— А ничего — ответил Пименов — Вы, я вижу, уже собрались он кивнул на вещмешок и портфель Уварова — Вас сейчас проводят на сборный пункт, а там все пойдет своим чередом.

Уваров потянулся за вещами, но Пименов жестом остановил его и спросил:

— Скажите, вы меня не помните? — голос Пименова чуть дрогнул.

— Я знаю вас, вы бывали у нас в селе…

— Я не об этом — прервал Уварова Пименов — В двадцать втором году меня привезли к вам в село раненого в руку. Рана была сложной с угрозой ампутации руки. Вы оперировали меня и, кажется, довольно удачно.

Уваров внимательно посмотрел на Пименова и попросил:

— Покажите.

Пименов закатил по локоть рукав гимнастерки на левой руке. Почти от самой кисти до локтя тянулся зарубцевавшийся шрам. Уваров узнал эту рану. Пуля попала в руку выше кисти, раздробила кость, от нее, прошла по мышцам почти до локтя и застряла у самого сустава. Операция была сложной, угроза ампутации руки до локтевого сустава была реальной, но Уварову удалось избежать этого. Он внимательно оглядел шрам, прощупал мышцы и спросил:

— Ну. как теперь рука?

— Нормально, спасибо вам. Постоянно ношу в кармане резиновое кольцо. Разминаю кисть, как вы и советовали.

Пименов спустил рукав гимнастерки, застегнул пуговицу и несколько раз сжал и разжал пальцы руки — Вот видите, пока нечего, хотя большой нагрузки давать нельзя. Боялся, что будет сохнуть, но обошлось.

Уваров профессионально проследил за движениями Пименова, поправил очки и посоветовал:

— Продолжайте разминать кисть, но не забывайте о локтевом суставе. Непременно занимайтесь и с ним. Уваров опять потянулся за вещами, по Пименов вновь остановил его:

— Минуточку, Семен Николаевич. — Пименов впервые за их встречу так обратился к Уварову и почувствовал от этого какую-то неловкость. Уваров уловил эту неловкость, но не подал вида и выжидательно посмотрел на Пименова.

— Семен Николаевич. — уже тверже и с нажимом продолжил Пименов — Вы, наверное, сейчас думаете: «Вот человеку доброе дело сделал, руку ему спас, а он меня в ссылку отправляет, дело сфабриковал», да все это, пожалуй, так — но поймите, что в стране уже давно идет классовая борьба и в ней какие-то личные и родственные отношения не должны играть никакой роли. Я уверен, что вы не приняли Советскую власть, но вместе с тем, я уверен, что и вреда вы ей не принесете. На моем месте мог бы быть и другой человек и, вне всякого сомнения, вы бы сейчас шли бы этапом в один из лагерей.

— Я все понял, — Уваров уже решительно забросил вещмешок за плечи — Мне самому идти, или кто-нибудь отведет?

Пименов ничего неответил, открыл дверь и крикнул в коридор:

— Ярыгин!

— Здесь я — отозвалось в конце коридора, и вскоре у дверей появился человек в штатском.

— Проведи гражданина — Пименов кивнул головой в сторону Уварова — на пересыльный пункт и сдай его коменданту. Документы перешлем поздней.

— Сделаем, — ответил Ярыгин, пропустил вперед Уварова, и они двинулись к выходу.

Когда они ушли, Пименов закрыл дверь, вернулся к себе, взял в руку папку и раскрыл ее. В ней остались лежать все бумаги по факту смерти гражданина Левченко — отца Никодима. Пименов порвал на глазах Уварова заранее вложенные в папку, какие-то другие черновые записи.

Пименов покачал папку в руках, затем решительно сунул ее вглубь сейфа «Пусть полежит немного на всякий случай». - он усмехнулся и захлопнул дверцу сейфа.

VII

Пересылочный пункт, куда привели Уварова, размещался у пристанционных железнодорожных путей. Это был кирпичный склад, принадлежащий рапсе купцу Ярмолову, известному во всей округе. Сам хозяин покинул город сразу после революции и больше о нем никто ничего не слышал. В гражданскую войну склад использовался то белыми, то красными для содержания пленных и не терял своих функций по настоящее время. Только вот название стало другим — пересылочный пункт, да и постояльцы находились здесь сравнительно небольшое время, ожидая здесь свою дальнейшую судьбу.

Сопровождающий Уварова Ярыгин, сунул стоящему у дверей солдату с винтовкой, какую-то бумажку. Тот пробежал ее глазами, оглядел с ног до головы Уварова, хмыкнул, откинул засов двери, открыл ее со скрипом и насмешливо кивнул Уварову.

— Проходи. И чтобы у меня ни-ни. Чтоб порядок был.

Последние слова явно предназначались для Ярыгина, чтобы показать свое усердие в службе.

Уваров шагнул внутрь склада и остановился. После дневного уличного света здесь было сумрачно и тянуло затхлой сыростью. Узкие, забранные металлическими решетками окна, были расположены под самым потолком и слабо пропускали свет. Вдоль кирпичных стен тянулись сколоченные из досок двухъярусные нары. Две железные печки, стоящие в разных концах склада, жарко топились, но они явно не могли прогреть толстые кирпичные стены и разность температуры только приносила сырость. У ближней к двери печки сидела кучка мужиков, на нарах копошились люди. Сколько их было. Уваров не мог определить, но свободных мест, пожалуй, не осталось.

Сидевшие у печки и близ лежавшие на нарах повернули головы в сторону вошедшего Уварова и пристально всматривались в него. Кто-то из сидящих у печки мужиков воскликнул:

— Да это же фельдшер наш, Семен Николаевич!

Все в пересылке зашевелилось. Многие знали Уварова. Это были люди из его села, соседних сел и деревень, где он частенько бывал, оказывая помощь больным. Сельчане сразу обступили Уварова и засыпали его вопросами. Всех интересовало, что нового в городе, в селе, спрашивали о родных, о близких. Уваров растерянно пытался ответить на их вопросы, но прошедшие сутки для нею были слишком тяжелыми и люди, заметив его состояние, проводили его до печки, усадили на пустой ящик и вложили в руку кружку с горячим чаем. Кто-то из постояльцев пересылки попытался продолжить расспросы, но все тот же мужик, который первый узнал Уварова, цыкнул на них:

— Да угомонитесь, вы, ради Бога. Дай человеку прийти в себя.

Все притихли и стояли по своим местам. Перед Уваровым появилась какая-то снедь, но есть он не стал, голода не чувствовалось.

Он обежал взглядом помещение и одобрительно отметил про себя, что порядок здесь соблюдается. Пол был чисто подметен, домашний скарб аккуратно сложен у дверей, люди выглядели опрятно. Видно было, что здесь находились люди, привыкшее к порядку, к труду. Даже здесь почти никто не сидел без дела. Кто-то орудовал шилом, ножом, кто-то иголкой. Это была сидевшая у них в крови потребность в работе. Но не только работа, а и результат этой работы был нужен этим людям. Вон Силантий стругает зубья для деревянных граблей. Каждый зубчик обрабатывает осколком стекла, рукой погладит, на свету повернет. Всего хозяйства мужик лишился, а уже думает, как на новом месте сенокосом заниматься будет.

Уваров машинально допил чай и здесь к нему подошел Алексей Лавров и присел рядом:

— Здравствуйте, Семен Николаевич.

— Здравствуй, Алексей — ответил Уваров — Я предполагал, что вы здесь. Где отец-то?

— Там на нарах лежит. Занемог что-то.

— Сейчас я его посмотрю.

— Вы сначала передохните — он немного помолчал и тихо спросил — Как там Анна?

Уваров ждал этого вопроса и, положив руку на плечо парня, ответил:

— Тяжело сейчас Анне, но она держится. Ты тоже держись. Видишь, как все повернулось. Придется вам с Анной повременить со свадьбой. Будете вы вместе, только пережить все это надо.

Алексей поднялся.

— Пойду к отцу, скажу, что вы здесь.

— Пойдем вместе, — поднялся и Уваров.

Он взял саквояж и направился вслед за Алексеем в дальний угол пересылки.

Степан Лавров лежал укутанный суконным одеялом. Сверху была наброшена и ватная телогрейка. Алексей протянул руку и пошевелил отца за плечо:

— Батя, здесь Семен Николаевич пришел.

Под одеялом зашевелилось. послышался приглушенный кашель. Алексей помог отцу подняться и подложил ему телогрейку.

— Здравствуй, Степан Павлович — поздоровался Уваров.

— Здравствуй Семен Николаевич. — ответил тот прокашлявшись. Ты то как здесь оказался?

— Об этом потом. Давай-ка, снимай рубаху. Посмотрю, чего это ты захандрил.

Уваров тщательно прослушал Степана, смерил температуру и озабоченно поглядел на Алексея.

— Где это он так застудился?

— Да его вызвали в сельсовет и в холодную заперли пока у нас имущество описывали, да скот уводили. Почти четыре часа просидел. А до этого навоз мы перекидывали, пропотели хорошо до сырых рубах. Домой отец пришел, на печи полежал, а тут и подвода за ним приехала. Так и поехал больной. Сначала вроде бы ничего, а теперь вот расхворался не на шутку.

Лавров-старший осторожно заправил рубаху и спросил Уварова:

— Ну что там у меня?

— Застудился ты крепко Степан Павлович. Давай-ка, вот порошки попей, травки дам Алексею заварить. Чаю больше пей. Пропотеть старайся. Бог даст, поправишься.

Лавров пододвинул к себе подушку, облокотился на нее, подтянул одеяло и с горечью в голосе сказал:

— А для чего поправляться-то? Жизнь для меня кончилась. Бабку, да детей жалко, а мне сейчас уже все равно.

Он приподнялся и оперевшись на локоть, с гневом в голосе заговорил:

— Ты посмотри, что делается, Семен Николаевич. Я всю германскую войну в окопах провел. Большевистские агитаторы в войсках мира и землю обещали. Я обоими руками за это. Все ведь устали, к земле тянуло. Революция пришла — Ура кричали. В гражданскую войну я три года по полям носился, за эту землю воевал. В село приехал — как раб работал. На твоих глазах своими руками всякую пустошь с сыновьями распахал, на Птичьем острове весь ивняк вырубил, сенокос изладил залюбуешься. Ведь редко в каком доме моей мебели нет. А на какие бы копейки я купил лошадь, корову. А потом жеребенок, телочка появились. Потом дети подросли, к работе, слава Богу, приучены были. А Мария-то моя, я вообще не знал, когда она спала. Ложусь — она половики ткет, встаю, а она уже у печки. А теперь, давай иди в колхоз совсем своим хозяйством. Да вот фига им. — понизил голос Лавров. — Кто первым побежал в колхозы — то? Петров Гришка, который целыми днями с удочкой на Волге просиживал, отцовский амбар на дрова истопил. Сажин Алексей, который последнюю корову в городе в карты проиграл, Пегов Михаил, который с утра глаза винищем зальет, да бабу свою с детишками гонять начнет. Конечно, и несколько справных мужиков в колхоз пошло, но те уже по нужде, силком. Деваться некуда. И думаешь, они там работать будут, как на себя? Да, хрен. Испортятся людишки и все тут.

Лавров разволновался, речь была сбивчивой, часто прорывался кашель, на лбу выступил пот.

Уваров поправил на нем одеяло, вытер полотенцем пот и приказал:

— Все, все, Степан Павлович. Лежи и успокойся и постарайся заснуть.

Степан тяжело вздохнул, завернулся с головой в одеяло и затих. Уваров пересел поближе к Алексею и тихо сказал ему:

— Алексей, надо бы отца в больницу. Боюсь, что у него воспаление легких.

— Просил я коменданта, да какое там. Вот прибудете, говорит на новое место, там и лечитесь.

— Что слышно об отправке?

— Поезд с такими же как мы должен вот-вот подойти. На него и погрузят.

— А куда повезут?

— Никто ничего не говорит. По многие считают, что или в Сибирь, или на север. Да, вы, Семен Николаевич, отдохните пока. Вид у вас больно усталый. Тоже поди намаялись. Я вам сейчас местечко приготовлю.

Алексей поднялся, но Уваров остановил его.

— Слушай, Алексей, я все хочу спросить, что с братом твоим. Ильей?

Алексей вновь присел на нары, посмотрел грустными глазами на Уварова и стал рассказывать:

— Когда у нас в доме описывали имущество, секретарь сельсовета Дьяков настенное зеркало в опись внес, которое Илья Клавдии из города привез и в резную рамку своими руками вставил. Дьяков говорит, в конторе колхоза повесим. Ну, Илья и не выдержал, возьми и тресни табуреткой по зеркалу. Та вдребезги. Дьяков орать — казенное имущество портишь, в тюрьму захотел? Милиционер к Илье бросился, а тот его по зубам и в дверь. Что с ним сейчас и сам не знаю. Отец переживает, хоть и вида не подаст. Мать осталась пока в селе. Может она чего узнает.

— А Клава, жена Ильи, где она?

— А они с Ильей еще раньше договорились, что она, вроде как бы отказалась от него и ушла к своим родителям с сыном.

Тут к беседующим Уварову с Алексеем подошли односельчане, и их беседа перетекла в общий разговор. Темы обсуждались разные, но о чем бы ни шел разговор, заканчивался он вольно или невольно, куда их повезут, и что их ждет на новом месте. Ужинали при свете керосиновых ламп и свечей. Затем все стали устраиваться на ночлег, бабы молились на взятые с собой образа, детишки (их было немного) возились в углу нар.

Уварову отвели место, суета в пересылке отвлекла его, он успокоился и уснул.

Утром Уваров проснулся от движения людей на нарах. Они собирали вещи и громко переговаривались. Чувствовалось, что что-то произошло.

— Как спали? — к нему подошел Алексей.

— Хорошо! — ответил Уваров — А что произошло?

— Объявили, что через два часа поезд подойдет, грузиться будем.

— Как отец?

— Сегодня спал лучше. Ест только плохо — пожаловался Алексей. — Вы подходите к нам. У меня чай готов, да и перекусим перед дорогой.

— Хорошо. — согласился Уваров — вот только в порядок себя приведу.

Алексей показал ему, где можно умыться и вернулся к отцу.

Ведро с водой и ковш, находились около дверей. Направляясь к нему Уваров шел через всю пересылку. Люди, занятые сбором вещей, приветливо здоровались с ним, интересовались самочувствием. Кто-то вызвался полить ему из ковша. Уваров с удовольствием поплескался холодной водой, вытер лицо, руки и почувствовал себя бодрее. Позавтракал он вместе с Лавровыми. Хотя Степан, только принимал участие, поел он очень мало, сослался на слабость и отсутствие аппетита. Температура у него понизилась, но хрипы в легких очень тревожили Уварова.

VIII

Поезд подошел ближе к обеду. Дверь пересылки широко открылась и в них появился комендант Силин. Он обежал взглядом, сгрудившихся в проходе между нарами людей и зычно прокричал:

— Слушайте мою команду! Кого я буду выкликать по фамилии, выходить и строиться, где укажут место. Выходить с вещами.

Схема погрузки у коменданта была уже видимо отработана и проходила быстро, без суматохи. Люди покорно выполняли все команды. Уварова вызвали раньше Лавровых. Проходя мимо коменданта, Уваров обратился к нему:

— Обратите внимание, там Лавров Степан Павлович. Он очень болен. Его срочно надо в больницу. У него воспаление легких.

Силин повернул лицо в сторону Уварова, сузил глаза и процедил сквозь зубы:

— А ну марш, куда велено! — стоящий рядом милиционер подтолкнул Уварова. — Вперед, вперед!

Уваров растерянно замешкался и его уже почти силой милиционер привел в общую колонну.

Погрузка людей прошла часа два. Их разместили в три вагона, которые находились в середине состава. В составе было еще несколько вагонов с людьми. Это было заметно по печным металлическим трубам над трубами вагонов.

Уваров оказался в разных вагонах с Колосовыми. Размещались не спеша. Люди уже приспособились к этому образу жизни и старались устроиться относительно поуютней. Уварову уступили место на нижних нарах. Поближе к печке. Он не спеша, сложил свою ручную кладь, на отведенное ему место и подошел к открытым дверям вагона, перекрытых деревянной перекладиной.

Уваров оперся на нее локтями и огляделся. Поезд стоял на подъездных путях складских зданий. Вокзал оставался где-то сзади. Впереди поезда попыхивал паровоз, около него возилась перевозная бригада. Вдоль поезда цепочкой стояли сотрудники милиции и люди в полувоенной форме. «Провожающие» — усмехнулся Уваров и вдруг увидел Анну. Она шла, согнувшись под тяжестью фибрового чемодана. За плечами висел вещмешок. Рядом с ней шел кузнец Михаил с большим мешком за спиной, и узлом в руке. Чуть дальше их шел комендант Силин. Еще не доходя до вагона. Анна увидела отца, стоявшего в дверях и махнула ему свободной рукой. «Вещи привезла. — подумал Уваров, — Но что-то много». Он хотел соскочить с вагона, навстречу Анне, но стоящий рядом у вагона милиционер, уловив его движение, приказал:

— Назад!

Анна ускорила шаг и вскоре, запыхавшись, оказалась у дверей вагона и крикнула:

— Папа, здравствуй!

— Аннушка, как ты сюда попала?

— Потом, папа, потом. Ты вещи принимай.

Подошел Михаил с вещами. Он наскоро поздоровался с Уваровым и стал подавать вещи в вагон. Комендант Силин стоял неподалеку, рядом с милиционером, о чем-то разговаривал с ним, но взгляд его не отрывался от Анны.

Михаил, забросив мешки в вагон, помог Анне вслед за ними забраться туда же. Уваров не ожидая этого оглянулся на коменданта и растерянно спросил Анну:

— Ты это куда?

— Посмотрю, как ты тут устроился.

Анна приветливо поздоровалась со всеми в вагоне, по-хозяйски прибрала вещи, поправила место отца на нарах.

Уваров беспокойно следил за ней.

— Аннушка, тебе, наверное, пора?

— Да нет, успею. — ответила она, избегая взгляда отца.

В этот момент снаружи стали задвигать двери вагона. Уваров бросился к двери, но Анна схватила его за руку и остановила:

— Папа, не надо. Я еду с тобой, — голос ее звучал твердо. — Я решила это раньше, и пожалуйста не гони меня.

Уваров хотел прикрикнуть на дочь, но, встретив взгляд Анны, только сказал:

— Сойдешь на следующей станции.

— Нет уж, папа, сойдем мы теперь только вместе и в конце нашего пути.

Где-то впереди раздался гудок паровоза, вагоны дернулись и словно нехотя, тихонько двинулись вперед.

Уваров беспокойно развел руки, несколько секунд постоя так, затем притянул Анну к себе, обнял и прошептал:

— Глупышка, ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Все, папа, я понимаю. Нам все равно друг без друга будет тяжелей. Мы все перенесем. Помнишь прошлый год у нас волной лодку перевернуло. Мы с тобой вдвоем держась за нее, подбадривая друг друга, все-таки доплыли до берега. Холодно было! Мы с тобой добрались до бакенщика, обсушились, обогрелись, а потом долго хохотали, вспоминая свое кораблекрушение. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Ну, вот и это кораблекрушение переживем вместе.

Она не дала отцу больше ничего сказать и стала снимать с себя верхнюю одежду.

В вагоне было уже тепло. На «буржуйке» во всю бурлил чайник. Жильцы вагона потихоньку устраивали свой быт, привыкая к новому жилищу, стараясь не мешать встречи отца с дочерью. Видно было, что им не терпелось узнать у Анны последние новости.

Уваров с Анной прошли в свободный угол, и Анна стала разбирать, принесенные с собой вещи. У одного из мешков торчала лопата, короткий черенок которой находился внутри мешка.

— Зачем лопату-то взяла? — в недоумении спросил Уваров.

— На новом месте все пригодится, — пряча глаза от отца, ответила Анна, и тут же торопливо заставила отца набить наволочки соломой, которой были покрыты нары.

Когда устроились и поели, Анна спросила отца:

— Папа, а где Колосовы?

— Должно быть в соседнем вагоне. Алексей спрашивал про тебя.

Здесь Уваров хитро прищурился и улыбаясь строго спросил:

— Слушай, голубушка, а ты здесь оказалась случайно не только из-за меня?

Анна вспыхнула, щеки залились румянцем, но она справилась с собой и с укоризной сказала отцу:

— Папа, ты таких вопросов больше не задавай, так как ответ сам знаешь. А за Алексея я тоже очень переживаю и хочу его увидеть.

— Ну ладно, ладно. — остановил ее отец — Все нормально с Алексеем. Держится молодцом. Только вот сам Степан Павлович серьезно заболел. Надо как-то посмотреть его, да и Алексею передать, что ты здесь, — вдруг Уваров переменил тему — Слушай, Аннушка, я тебя все хочу спросить, как это тебе комендант разрешил ехать с нами?

— Обольстила. — рассмеялась Анна — Ты бы видел, как он стоял.

— Ну, ты не очень-то, — одернул ее отец, — Не зная броду, не лезь в воду.

Он расспросил ее о последних новостях, поинтересовался, как там Дарья.

— С ней все хорошо. — сообщила Анна — Она не противилась моему решению ехать с тобой. Наоборот даже одобрила. Очень за тебя беспокоилась. Нам Михаил передал, он видел, как тебя вели в пересыльный пункт!

Анна устроила отцу постель и сказала, что пойдет к сельчанам, рассказать последние новости. Уваров еще в задумчивости сидел, осмысливая прошедшие события, затем улегся на свое место и закрыл глаза.

Поезд мерно стучал колесами по рельсовым стыкам, и под редкие паровозные гудки, катил и катил вперед, унося подневольных пассажиров в неведомое. В вагоне утомленные люди засыпали беспокойным сном.

Уваров проснулся от легкой прохлады. Поезд стоял на месте. В узкое зарешеченное окошко, пробивался утренний свет. Снаружи слышались какие-то голоса, раздавались отрывистые команды. Загремели засовы и дверь вагона медленно пошла в сторону. В проеме показалась голова милиционера и прокричала:

— Эй, пару человек за водой и дровами, один выносит нечистоты. Будем стоять часа два.

Люди ждали стоянки. Хотелось глотнуть свежего воздуха, размяться, запастись водой и дровами. Желающие выполнить команду, нашлись быстро. Остальным под неусыпным наблюдением конвоя, партиями в несколько человек, разрешалось выходить из вагона по нужде. Мужикам в одну сторону, бабам в другую. Дрова находились на платформе в голове поезда. Там же на другой платформе стояла цистерна с водой.

Уваров с Анной тоже собирались выйти из вагона, когда неожиданно в вагон поднялся комендант Силин. Он хозяйским взглядом обежал присутствующих и спросил:

— Кто здесь фельдшер?

— Я, — выступил вперед Уваров.

Анна тоже шагнула вместе с отцом. Силин, увидев ее, поздоровался.

— Здравствуйте, Анна Семеновна.

— Здравствуйте, гражданин комендант.

— Ну, зачем так официально? — усмехнулся Силин — вы едите добровольно, Советской власти вы не враг, так что можете звать меня Николай Кузьмич или просто товарищ Силин.

Анна промолчала. Сегодня Силин выглядел франтовато. Сапоги почищены до блеска, лицо гладко выбрито, кожаная куртка перетянута портупеей, фуражка чуть сдвинута набекрень.

Силину было лет тридцать, внешность носила черты некой привлекательности, но эти черты смазывались нахальным и самоуверенным выражением глаз.

Уже обращаясь к Уварову, Силин сказал:

— Там в соседнем вагоне, просят вас посмотреть больного. Так что возьмите что надо и ступайте. Времени вам дается полчаса.

Уваров стал собираться. Анна помогла ему одеться и подала саквояж с лекарствами. Затем она вдруг решительно выступила вперед и обратилась к Силину:

— Можно мне идти с фельдшером?

— Зачем это вам? — удивился Силин.

Тут подошел уже одетый Уваров и, вмешавшись в их разговор, сказал, о чем потом долго жалел:

— Это моя дочь, а там, в соседнем вагоне, куда я пойду, у нее жених Колосов Алексей. Давно не виделись. Свадьба должна была бы быть, да пока не получилось.

Лицо у Силина изменилось, глаза сузились, губы сжались. Он пристально взглянул на Анну и отрывисто бросил:

— Нет нельзя. Перемещение по вагонам посторонним строго запрещено.

Круто повернувшись, Силин пошел к дверям. Уже спускаясь по лестнице, он остановился и обернулся к Уварову:

— Прошу вас не задерживаться, — и уже обращаясь к Анне, стоящей рядом с отцом, сказал — а вам надо соблюдать правила для ссыльных на всем пути следования для ссыльных, и не забывать, что вы следуете в спец. поезде. Этого требуют соответствующие инструкции.

Не оборачиваясь, Силин спустился, подождал Уварова и проводил его до соседнего вагона.

Уже потом Силин, достанет список ссыльных, найдет фамилию Алексея Колосова и против нее поставит жирную галочку.

В соседнем вагоне Уварова уже ждали. Ему помогли подняться, сняли телогрейку и полили на руки. Вытирая полотенцем руки. Уваров оглядывал внутренности вагона. Здесь все было так же как у них. Те же нары, та же «буржуйка», тот же запах людского бытия.

Алексей проводил Уварова к месту больного отца. Тот поднял голову, глаза его лихорадочно блестели.

— Не велел я тебя беспокоить, Семен Николаевич. — почти шепотом сказал Степан. — Все одно мне теперь. Испортился механизм внутри, не поправить теперь.

— Ну, Степан Павлович. — стараясь придан, своему голосу бодрости, сказал Уваров. — Механизм у тебя еще крепкий. А вот подлечить его надо.

Он тщательно прослушал в трубочку больного и смерил температуру. Алексей с нетерпением следил за действиями фельдшера.

Уваров поправил рубаху у Степана, внимательно посмотрел на него и сказал:

— По правде, в больницу бы тебя надо. Условия здесь не те. Я еще раз поговорю с комендантом. Попрошу его.

Степан натужено закашлял, обхватил руками подушку и уткнулся в нее. Через пару минут кашель у него прошел. Степан повернулся к Уварову.

— Ради Бога не надо, Семен Николаевич. Выживу, так выживу, а не выживу, так хоть сын с сельчанами похоронят, будут знать, хоть где могилка моя. А так в больнице загнусь, закопают где-нибудь и никто и знать не будет.

Алексей вдруг резко отвернулся и отвернул голову. Плечи его несколько раз дернулись.

Уваров понял его состояние и замолчал. Степан опять закашлял, но вскоре перестал и сказал, вытирая рукой лоб:

— Людям вот только своим кашлем мешаю. Ничего не могу поделать. Замучил проклятый.

— Сейчас я тебе тут лекарство оставлю — Уваров раскрыл саквояж и начал перебирать пакетики, — И расскажу Алексею, что тебе давать и когда. Обязательно принимай.

Алексей тем временем справился с собой, и Уваров, выложив на стол пакетики с лекарствами, тщательно объяснил, как и что давать отцу.

Затем Уваров отвел Алексея в сторону и сказал ему:

— Надо бы отца определить в больницу.

— Да я говорил коменданту. Ни в какую. Я, говорит, обязан доставить всех но списку на место, а там как хотите. Да и отец умоляет не оставлять его одного. Что делать и не знаю. — Алексей обречено развел руками.

Снаружи раздался голос конвоира:

— Фельдшеру велено на место. Скоро будем трогаться.

Уваров накинул телогрейку, еще раз огляделся в сторону больного и направился к дверям.

Алексей проводил его и уже у самих дверей спросил:

— Люди передали, что Анна у вас в вагоне.

— Да. вот, как снег на голову свалилась. Ни чего не мог поделать. Поеду, говорит, с вами и все тут.

— Это на нее похоже, — голос Алексея чуть потеплел — Привет ей передавайте.

— Обязательно передам. Хотела она со мной идти, да комендант неразрешил.

Они попрощались и Уваров стал спускаться но лесенке. Население вагона, сгрудившись у дверей, проводили его добрыми напутствиями и пожеланиями.

Едва Уваров поднялся в свой вагон, как дверь за ним задвинули, запоры щелкнули и поезд двинулся дальше.

Последующие долгие дни были похожи, как близнецы. Путь лежал дальше на Север. Люди с нетерпением ждали конца вынужденного путешествия. Где-то на железнодорожном полустанке похоронили Степана Колосова, еще раньше тетку Пелагею и еще несколько человек из других вагонов. Было два случая попытка побега. Одного парня ранили при погоне, второй бросился к подножке встречного поезда, не смог взобраться, сорвался и попал под колеса.

Комендант Силин в те дни ходил злой и лишил всех выхода из вагонов. С пропитанием стало хуже, дрова спит строго но выдаче.

Все это Уваров переживал снова и снова, лежа в вагоне на нарах, на какой-то неведомой ему станции Котлас, на слиянии северных рек Двины и Вычегды.

Начало светать, и надо было собирать вещи.

IX

В помещении дежурного по станции Котлас собрались: уполномоченный котласского ОГПУ Сочнев, начальник милиции Земцов, его заместитель Попов и комендант поезда Силин. Они обсуждали план отправки ссыльных вниз по Северной Двине и Вычегде.

Попов только что вернулся с пристани и доложил, что баржи уже готовы. Он их проверил. Пароходы стояли под парами и к отплытию были готовы. Сочнев и Силин еще раз проверили списки ссыльных. Отдельно были списки на тех, кого отправить вниз по Двине и на тех, кого отправит вверх по Вычегде. Уполномоченный ОГПУ своей рукой утвердил списки и комендант поезда Силин, спрятав в воротник куртки улыбку, остался доволен. Его план удавался. Фельдшер с дочкой дальше следовали с ним по Двине, а Колосов Алексей отправился с другой группой вверх по Вычегде.

Силин вышел на перрон и пробежал глазами по серому зданию вокзала. Он хорошо знал и этот вокзал и этот город. Силин был родом недалеко от сюда — с Вотложмы. В семье он был первенцем. Отец считался удачливым охотником — промысловиком, но семья жила бедно. Глава семьи сутками пропадал в лесу, на охоте, а подкопив шкурки куниц, рыси, горностая, отправлялся в Котлас, где все нажитое проигрывалось в карты и пропивалось. Возвращался он домой с грошами в кармане и частенько с синяками под глазами. Мать выхаживала отца, безропотно снося ругань и рукоприкладство.

Колька Силин в деревне страшно стеснялся своей бедноты и держался среди своих сверстников особняком. Уже парнем он не ходил на барабушки — посиделки, хотя и подглядывал в окна на веселящуюся молодежь. Как-то зимой Николаю удалось добыть с десяток куниц. Он выделал их и припрятал на повити, в надежде съездить в Котлас, продать их и справить себе приличную одежду. Николай частенько посещал свой тайник, перебирал мягкие, пушистые шкурки и прикидывал, что он на них купит. Перед ним рисовались приятные картинки: вот он приходит на барабушку в суконном полупальто, яловых сапогах, картузе с глянцевым козырьком. Николай мечтательно улыбался, аккуратно складывал шкурки и прятал их на старое место.

В тот день Николай заготавливал дрова в лесу и вернулся домой поздно, в сумерках. Отца дома не было. На вопрос где отец, мать ответила, что он уехал в Котлас еще днем.

Николай, чувствуя недоброе кинулся на повить, сунул руку в сено, где лежал его мешок со шкурками и застыл — мешка на месте не было. Несколько секунд Николай находился в оцепенении, затем лихорадочно стал раскидывать сено, но вскоре понял, что это бесполезно. Он встал, слезы сами покатились из глаз. Николай смахнул их, нахлобучил шапку и, не заходя в избу, кинулся на улицу. Мать в сенях хотела о чем-то спросить, но Николай неслышал ее, хлопнул дверью.

Мать горестно вздохнула и вернулась в избу. Николай пришел поздно, молча поел, что было и залез на полати. Мать ни о чем его не расспрашивала, зная, что ответа не будет. Младшие брат с сестрой уже спали. Николай лег нераздеваясь, сняв только неоднократно подшитые валенки.

Он спал беспокойно. Несколько раз просыпался и поднялся, когда еще не рассвело. Николай тихонечко спустился с полатей, сунул ноги в валенки, накинул на плечи полушубок и нахлобучил на голову шапку. Пошарив за печкой, достал из кадки ковригу хлеба, отломил половину и сунул ее за пазуху. На кровати зашевелилась мать, Николай замер, подождал несколько секунд и вышел из избы, осторожно прикрыв за собой дверь.

На улице Николай некоторое время постоял, прислушался, а затем, крадучись пошел к дому мельника Куделина. Он пролез через жерди пригона и, двигаясь вдоль него, оказался у дверей конюшни. Николай отодвинул закладную доску и тихонько открыл дверь конюшни.

Пахнуло теплом. Обе лошади жевали сено. Николай подошел к одной из них — Лапке, потрепал ее по шее, отломил кусок хлеба и сунул его лошади. Та благодарно взглянула на Николая, пережевывая лакомый гостинец. Николая снял с вешалки сбрую и осторожно вывел лошадь из конюшни. Задним двором он провел лошадь за деревню к кузнице. Здесь у него с вечера были приготовлены легкие сани. Он запряг Лапку в сани, успокаивая ее легким похлопыванием по шее. Та стояла спокойно, невольно перебирая ногами в предчувствии дороги. Николай еще раз прислушался, затем бросился в сани, дернул вожжами, чмокнул губами и понесся в сторону Котласа.

В Котлас Николай приехал где-то около полудня. Лошадь он привязал, сзади рынка и отправился искать отца. Нашел он его в привокзальном буфете, в компании двух баб и мужика. Те были изрядно навеселе, а отец еле держался на стуле. Увидев сына, отец растянул губы в пьяной улыбке и попытался встать, но пошатнулся и едва не свалился на пол. Николай подхватил его, оттолкнул собутыльников в сторону и вывел отца из вокзала. Тот попытался что-то запеть, но Николай цыкнул на него и с трудом удерживая отца на ногах, повел его к лошади. Здесь он бросил отца в сани, сам уселся спереди, взял вожжи в руки и направил лошадь за город. Отец несколько раз поднимал голову, мутными глазами смотрел на сына, пытаясь осознать происходящее, но снова ронял голову, пуская слюни.

Выехав за город, на дорогу, ведущую в сторону Вотложмы. Николай остановил лошадь, сдернул с отца овчинный полушубок, намотал вожжи на руку и изо всей силы принялся хлестать ими отца. Он бил со злобой, бил до остервенения. Отец корчился в санях, затем затих и повернулся лицом к сыну. Николай замахнулся вожжами в очередной раз, но встретив пристальный взгляд, уже протрезвевшего отца, опустил руку, выругался матерно, сплюнул, бросил на отца его полушубок и хлестнул Лапку вожжами. Та обидчиво поджала хвост и резко взяла с места. Николай проводил сани глазами, снял шапку, вытер дрожащими руками лоб, постоял немного, повернулся и пошагал в сторону Котласа.

На вокзале Николай пересчитал деньги, забранные у отца еще у рынка, когда тот лежал в санях, поел в буфете и после некоторого раздумья купил билет до Вятки.

В вагоне вместе с ним, группа молодых ребят ехала в Питер, искать свое место в жизни. Дорога сблизила Николая с ними, и те уговорили его ехать вместе. В Питере Николаю удалось поступить учеником слесаря на Ижорский завод, там он вступил в комсомол, повышал квалификацию, вечерами учился, активно участвовал в делах завода. Шли годы. Силин привык к городской жизни, приоделся, но полного удовлетворения от жизни не получал. И когда его в числе других, как активиста, направили в Поволжье на борьбу с кулачеством, Силин сразу же согласился.

В Саратове он поступил в распоряжение ОГПУ, ему выдали форму, оружие и направили в один из районов. Вот только теперь Силин почувствовал себя значительной фигурой. Он упивался данной ему властью, свои обязанности выполнял рьяно и с удовольствием. По мере продвижения по службе, Силин более наглел. Он уже не гнушался, кое-что прибрать для себя и гульнуть по широкому в компании девиц, за хорошей закуской и с обильным возлиянием горячительных напитков.

Как-то он с двумя милиционерами появился в доме зажиточного мужика Кудрина. Хозяин принял их с показным радушием, пригласил еще пару мужиков и Клашку, известную в своем селе не очень тяжелым поведением. Гулянка получилась на славу. Милиционеров Силин отправил в сельсовет, а сам с Клашкой в сильном опьянении отправился в баню, заранее истопленную хозяином. Местные ребята, зная о пьянке в доме Кудрина, проследили за Силиным и когда Клашка ублажала его в бане веником и всем остальным, ребята проникли в предбанник, собрали форму Силина и сунули ее в мешок, туда же сунули и портупею с наганом. Все это было спрятано в бричку Силина под сено. Что потом было и как искали одежду Силина, можно было бы рассказывать долго и со смехом, но последствия оказались совсем не смешными. Та история дошла до руководства ОГПУ. Кудрина раскулачили и сослали, Силина перевели в другой район, а затем постарались отправить его подальше, назначив комендантом поезда — сопровождать раскулаченных на Север, где и рекомендовалось местными властями использовать его, исходя из ложившейся обстановки.

После известной истории Силин замкнулся в себе, возросла его подозрительность к людям и он стал избегать женщин.

Когда там, еще у пересылки к Силину обратилась Анна с просьбой ехать вместе с отцом, он сначала ничего не смог сообразить, настолько его поразили ее глаза, ее мягкий грудной голос, белокурые пряди, выбивающиеся из-под шерстяного берета. Ничего подобного он ранее к женщинам не испытывал. Силина влекло к Анне и он собирался на первых парах добиться хотя бы ее расположения. Иногда, когда поезд останавливался, Силин заходил в вагон, где ехали Уваровы, как бы между делом заговаривал с Анной, но взаимности не чувствовал. Это его раздражало. Свои шансы на признательность Анны, он рассчитывал высоко и преградой к достижению своей цели. Силин считал только Колосова Алексея. Здесь все было в руках коменданта и разлучить Анну с Алексеем для него не составляло труда. Теперь, когда списки были утверждены и планы Силина сбывались, он не сомневался, что добьется Анны. Надо только набраться терпения.

Мысли об Анне расслабили Силина, он прошелся по перрону, остановился у его края и стал всматриваться в предрассветные сумерки. Где-то гам, почти с три десятка верст, находится его родная деревушка. «Как-то там они живут, да и живы ли» — подумал Силин. Тряхнув головой. Силин отогнал от себя сентиментальные мысли. По сути своей ему было все равно, как там его родные. Он давно порвал с тем, что находилось где-то недалеко. Прежнего Кольки Силина не осталось. Теперь это другой человек, с другими целями, с другим пониманием жизни.

Силин резко повернулся и пошел в помещение дежурного по станции.

X

В дежурке все дремали, расположившись, как придется. Ночь выдалась беспокойной и противиться сну никто не смог, да и необходимости в этом не было. Это уже не первый эшелон. Все уже отработано и расписано по минутам. Ни каких эксцессов не должно было быть.

Силин постарался осторожно прикрыть за собой дверь, но дремавший на диване уполномоченный ОГПУ Сочнев открыл глаза и спросил Силина:

— Как на улице?

— Стало светать.

— Все! Надо подниматься — Сочнев потянулся, свел пальцы рук, хрустнул ими и сладко зевнул. — Мужики, подъем!

Все зашевелились. Наскоро всполоснули заспанные лица и, глотнув чуть теплою чая, начальство вошло на перрон.

Уже рассвело и весь поезд был виден хорошо. Охрана редкой цепочкой, топталась у вагонов вдоль составов. Начальник милиции Земцов со своим заместителем отправились к баржам.

Сочнев с Силиным начали с первого вагона. По их команде, охрана откидывала засовы и отодвигала двери вагонов в сторону. Силин выкрикивал фамилии по списку, люди спускались с вагона с вещами и отводились в сторону вокзала на перрон, где сортировались, кто куда будет отправлен. Все происходило без суеты. Люди покорно выполняли все команды. После того, как вагон освобождался, туда посылали кого-нибудь из конвоиров — проверить, не остался ли кто.

Дошла очередь и до вагона, в котором ехали Уваровы. Все прошло своим чередом. Переселенцы выгрузились и стояли около вагона. Сочнев подозвал молодого парня из числа комсомольцев, направленных в помощь милиции. Одет тот был в старое суконное полупальто. На ногах кирзовые сапоги. Роль конвоира видимо его смущала, и он решительно остановился около Сочнева. Сочнев кивнул парню на дверь вагона.

— Залезь и посмотри, все ли вышли.

Парень поднялся по лесенке в вагон, побыл там какое-то время и, показавшись в дверном проеме, сказал:

— Нет никого. Все вышли.

— Спускайся. — приказал Сочнев.

Парень ступил сапогами на лесенку. Вдруг та пошла в сторону и парень грохнулся на землю. Он пытался подняться, но вскрикнул и осел, тяжело застонав.

— Тьфу. — сплюнул Сочнев, есть тут, кто может помочь?

Силин, стоявший рядом, повернулся в сторону ссыльных, отыскал взглядом Уварова и сказал ему:

— Гражданин Уваров, посмотрите, что там с человеком.

Падение парня произошло на глазах Уварова и он уже понял в чем тут дело. Он тронул Анну за рукав:

— Пойдем, поможешь мне.

Они подошли к парню. Тот полулежал, слегка постанывая. Шапка валялась рядом, на лбу блестели капельки пота. Лицо бледное, в глазах застыла боль. Он с надеждой поглядел на подошедших Уварова с Анной и попытался улыбнуться, но вместо улыбки получилась какая-то жалкая гримаса.

Уваров наклонился к нему, ободряюще улыбнулся и спросил:

— Ну, и как тебя зовут?

— Никита Павлов, — тихо ответил парень.

— Сейчас. Никита, потерпи немного. Ничего страшного. Все будет в порядке.

Уварову чем-то понравился этот парень. Лет ему было немногим за двадцать. Симпатичные черты простого русского лица. В светло-зеленых глазах и боль и смущение.

Уваров определил больную ногу, снял с нее сапог и закатал до колен штанину. Стал искать поврежденное место. Коленная чашечка распухла и Уварову все стало ясно. Он стал поглаживать больную ногу, слегка массируя ее. Затем незаметно для Никиты, кивнул Анне. Она поняла отца, зашла сзади Никиты, что-то стала ему говорить и взяла за плечи. В этот момент Уваров резко дернул больную ногу на себя. Никита вскрикнул и затих, на пару секунд потеряв сознание. Анна положила его голову к себе на колени и дала понюхать смоченную нашатырем ватку. Никита очнулся и первое что он увидел, это большие голубые глаза, красиво очерченные губы, тронутые легкой улыбкой. Губы что-то говорили ему, но он ничего не слышал. Ему казалось, что что какой-то сон, но боль в ноге вернула его к действительности. Боль не была уже такой острой и ее можно было терпеть. Анна осторожно устроила Никиту полулежа, достала бинт и стала туго забинтовывать ему поврежденную ногу. Никита внимательно следил за ней и наконец решившись, спросил:

— Кто вы?

— Я Анна Уварова. Это мой отец. Он фельдшер.

Анна закончила бинтовать, помогла больному опустить штанину, намотала на ступню портянку и сдавила ее у щиколотки остатком бита.

— Вот и хорошо. Сапог пока не одеть.

— Спасибо вам большое, — поблагодарил Никита, не отрывая взгляда от Анны. — Я здесь случайно. Учитель я. Меня мобилизовали в помощь милиции по комсомольской линии.

— Ну, что тут с ним — подошел Силин.

— Теперь все в порядке, по парню надо будет с недельку полежать — ответил Уваров, — Вывих у него серьезный.

— Хорошо, — ответил Силин. — ступайте к себе на место.

Уваров с Анной вернулись к своим. По команде Силина, люди из охраны подхватили Никиту и понесли его в сторону вокзала. Парень все время оборачивался в надежде еще раз увидеть Анну.

Вагоны разгружались и на перроне образовались две колонны ссыльных. Раздалась команда, и колонны с небольшим разрывом друг от друга двинулись в сторону пристани.

Стало уже совсем светло. Дождь перестал идти еще ночью, но воздух, казалось, был пропитан влагой. Серый туман окутывал деревянные дома небольшого городка. Вдоль домов тянулись узкие дощатые тротуары. Редкие деревца с опавшей листвой, сиротливо жались друг к другу, в небольшом скверике напротив рынка. Вид был унылый и угнетающе действовал на путешествующих поневоле. Редкие прохожие, спешащие куда-то по своим делам, останавливались на короткое время, провожая взглядом разношерстную колонну ссыльных. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с презрением и злорадством. Каждый по-своему воспринимал людей, шагающих в колонне, в сопровождении конвоиров. Для кого-то это были враги народа, для кого-то попавшие в большую беду люди. Некоторые, не останавливаясь, проходили мимо.

Пристань была недалеко, и вскоре колонны оказались у реки. Колонны остановили. От пристани, по широкой деревянной лестнице, поднялся начальник милиции Земцов и подошел к Сочневу.

— Баржи готовы. Первая пойдет по Вычегде. Можно грузиться.

— Хорошо. — согласно кивнул Сочнев и отдал команду.

Одну из колонн перестроили и цепочкой по два человека стали спускать по лестнице к пристани. Уваровы были в другой колонне, и Анна, слегка выдвинувшись вперед, наблюдала за спускающимися по лестнице. Она знала, что среди них должен быть Алексей и пыталась отыскать его взглядом. Сидящий неподалеку конвоир покосился на Анну, но ничего не сказал. Она в предчувствии чего-то непоправимого, пытаясь скрыть беспокойство и придав лицу приветливое выражение, спросила конвоира:

— Скажите, а нас всех вместе отправят?

Тот повернул голову в ее сторону, немного помедлив, ответил:

— Нет. Тех по Вычегде, а вас по Двине.

Анна оцепенела и вдруг среди спускающихся по лестнице увидела Алексея. Остановиться он не мог и постоянно оборачивался в сторону берега. Уже подходя к трапу пристани, Алексей сдернул с себя шапку и что есть силы, крикнул:

— Анна! Я найду тебя!

Анна рванулась, было вперед, но оказавшийся рядом отец, силой удержал ее за руку.

— Тихо, Аннушка, тихо.

Алексей уже скрылся на барже, а Анна все еще пыталась бежать к нему. Отец шептал ей утешительные слова, но сам хорошо понимал состояние дочери. Обида за нарушенное счастье дочери и чувство бессилия помочь ей, угнетало Уварова и оставляло в его душе горький осадок. Анна уткнулась лицом в плечо отца, и так они стояли в толпе ссыльных на берегу незнакомой им северной реке. Оба понимали друг друга, и какие-то слова были здесь лишними.

На пристани прекратилось движение. Погрузка первой колонны закончилась. Раздался гудок, и пароход медленно отчалил от пристани, таща за собой баржу с людьми.

Стоящий неподалеку, вверх по течению, следующий пароход, после нескольких маневров, подошел к пристани и занял освободившееся место.

Процедура погрузки второй колонны повторилась. Люди были перестроены и по лестнице стали спускаться к пристани. У трапа на баржу стоял Силин и по списку проверял ссыльных. По распоряжению ОГПУ он должен был сопровождать баржу до места и оставаться там в должности коменданта переселенцев. Силин был доволен таким назначением и рьяно исполнял свои обязанности.

Баржа было крытая и предназначена для перевозки зерна. Люди, отвыкшие от каких-либо удобств, не обратили на это особого внимания и устраивались с присущей крестьянам основательностью и спокойствием. Уваровы примостились не далеко от дверей на брошенной на пол соломе. Через некоторое время конвоиры принесли пару мешков с хлебом и бачок с кипятком. Бабы приняли это и стали хлопотать за сколоченным из досок длинным столом, вдоль которого стояли импровизированные скамьи из чурбаков и не струганных досок.

С пристани убрали трап, пароход прогудел, лопасти пришли в движение, буксирные канаты натянулись, и баржа плавно отошла от пристани.

Анна развязала вещмешок, в надежде отыскать там что-нибудь из съестного, а Уваров поднялся и высунулся в открытую дверь. Снаружи никого не было. Из шкиперской показалась голова конвоира и тут же скрылась. «Да, тут нас, пожалуй, охранять нет смысла. Куда тут убежишь?» — подумал с горечью Уваров, подошел к борту баржи и облокотился на его поручни.

За бортом плескалась холодная, отливающая свинцом, вода. Котлас потихонечку удалялся. Уваров задумчиво смотрел на реку. Вода всегда успокаивала его, и приводила в какое-то душевное равновесие.

Боль за дочь спряталась куда-то вглубь, а мысли приняли другое направление. Уваров был искренним патриотом своей родины и тем острей воспринимал происходящее. Он понимал, что надо пройти это тяжкое испытание. Власть, которая идет к своей цели, подавляя личность, не может долго существовать. Паразитируя на низменных чувствах одной части населения и развивая эти чувства в другой части населения своей страны. Советская власть создавала государство, в котором люди должны были слепо подчиняться ей. Кто не принимал Советскую власть, объявлялся ее врагом и. либо ликвидировался, либо изолировался от привычной ему среды. Над всем этим стояла партия большевиков. Партия, которая провозгласив диктатуру пролетариата, сама стала диктатурой. Диктатурой жесткой и беспощадной.

Уваров желал перемен, но не видел логики в действиях нынешней власти. Зачем разорять зажиточного и работящего крестьянина, зачем силой загонять людей в колхозы, где человек не может раскрутиться полностью, не сможет видеть результат своего личного труда и в конце концов быть свободным. Уваров не знал, что из этого получиться, но был уверен, хорошего будет мало.

Его мысли прервал Петрович — его односельчанин, высланный из села за использование наемной рабочей силы. Петрович был отличный гончар, но здоровье у него пошаливало и он взял себе двух парней в ученики, желая передать им свое мастерство. Комитет бедноты на своем заседании, усмотрев в этом эксплуататорские замашки гончара, принял решение раскулачить его и выслать из села. Благо имущество конфисковалось в пользу колхоза.

Петрович облокотился на поручни рядом с Уваровым и обратился к нему:

— Смотри, Семен Николаевич, какие просторы-то. Велика же Россия — матушка. Сколько ехали поездом, теперь вот по реке плывем, а конца и края не видно.

— Да, велика. — ответил Уваров задумчиво. — Но не только велика, Петрович, но и очень богата.

Баржа тихонько двигалась вниз но течению. Левый берег был крутым и обрамлялся девственным лесом. Правый берег был пологим и заросшим ивняком с большим проплешинами луговины. На крутом берегу местами виднелись деревушки в несколько, рубленных в угол, деревянных изб.

Подошла Анна и позвала отца к столу. Еда была скудной и потрапезничали быстро. Всем хотелось подольше побыть на воздухе, посмотреть места, которые, видимо надолго, станут их второй родиной.

Первую партию ссыльных высадили где-то недалеко от Котласа. Затем в пути следования останавливались еще несколько раз. Появился Силин со списком, выкликивал по нему людей и те сходили на берег. Каждый раз расставание с оставшимися проходило тяжело. Все обещали искать друг друга, бабы всхлипывали, мужики прятали лица, крепко пожимая, друг другу руки. За долгий путь люди почти сроднились, общая беда сблизила их, а неизвестность будущего, связала их в одну судьбу.

Уваров и еще около трех десятков ссыльных прибыли в конечный пункт поздно ночью. Остаток ночи они провели при закрытых дверях на барже.

С рассветом появился Силин, проверил всех по списку и люди сошли на берег. Чуть позже появилось две подводы, на них погрузили нехитрый скарб путешественников и небольшая колонна двинулась вперед.

Берег был крутым и высоким, но дорога шла косогором вдоль впадающего в реку ручья и была относительно пологой. Телеги с вещами были отправлены дорогой, а люди стали подниматься наверх по вделанным прямо в землю, ступенькам.

Поднявшись наверх, все остановились передохнуть. Уваров подошел к краю обрыва и перед ним открылся такой вид, что у него захватило дух. Двина, легко изгибаясь, уходила влево и постепенно терялась из вида в берегах. Течение реки было величественным, но в то же время в нем угадывалась мощная сила. Противоположный берег начинался песчаной косой, кое-где заросший ивняком. За песчаной косой блестела на утреннем осеннем солнце, неширокой лентой впадающая в Двину, какая-то речка. Дальше виднелся луг. Он заканчивался крутым угором, который был покрыт сплошным лесом, уходящим вверх, и далее сливался с линией горизонта.

Здесь в низу, под угором, от реки аппендицитом отходил довольно широкий и длинный залив — Курья. На его берегу виднелись штабеля древесины. Около них работали люди. Слышался стук топоров.

После короткого отдыха, колонну направили дальше в поселок. Он начинался двумя рядами рубленных в угол кряжистых домов — пятистенок. Их было десятка два. Дальше через небольшую поляну ровно в одну линию стояло несколько длинных бараков, справа угадывались какие-то административные здания, хозяйственные и производственные постройки.

Колонну остановили у свежесрубленного здания, на крыше которого развивался красный флаг. Над дверью была приколочена доска с выведенной красной краской надписью: «Клуб Двинского леспромхоза». Ссыльных завели в клуб и рассадили на скамейки перед сценой. На сцене стоял стол, покрытый красным ситцем. На сцену поднялись Силин и мужчина в кожаном полупальто, брюки были заправлены в яловые сапоги. На вид мужчине было лет пятьдесят. Лицо худощавое, усталое. Темные волосы были с проблесками седины. Глаза, живые, острые, всматривались в лица сидящих перед ним людей, и внимательный человек мог бы заметить в них какую-то печаль.

Силин сел за стол, а мужчина лишь положил на ею край кожаную кепку и выступил вперед.

— Здравствуйте! Я Зорин Василий Иванович — директор Двинского леспромхоза, куда вы приехали жить и работать. Так получилось, что вы приехали сюда не по своей воле, но я надеюсь, со временем эти края станут для вас родными. Леспромхоз наш основан совсем недавно, на базе деревни Кузнецово. Такое название и рабочего поселка. Наша задача, дать стране больше леса. Леса здесь много, но не хватает людей. Лес мы возим на берег, скатываем к Курье, а там плотим плоты, которые затем отправляем в Архангельск на лесозаводы. Работа, не скрою, тяжелая, но выполнять можно. Сначала мы вас устроим с жильем, выдадим аванс на первое время, а там все будет зависеть от вас. Я знаю, что вы в основном люди работящие, и мы найдем общий язык. Я просмотрю ваши списки и разобьем но бригадам. Сейчас вас отвезут в барак, вечером баня, завтра день на устройство, а послезавтра на работу.

Зорин говорил неторопливо и негромко. Иногда он останавливался, стараясь уловить настроение сидящих в тле. В конце речи он взял со стола фуражку и спросил:

— Вопросы есть?

Люди молчали. Зорин сделал шаг вперед и стал вглядываться в лица ссыльных. В их глазах читалась тревога, ожидание и надежда. Долгая дорога наложила на них отпечаток усталости и печали. Зориным вдруг овладело чувство глубокого сострадания к этим людям. Он торопливо нахлобучил фуражку, застегнул полупальто, спустился со сцены и остановившись у первых рядов негромко сказал:

— Ничего, мужики. Все будет нормально. Он хотел еще что-то сказать, но резко повернулся и вышел. Присутствующие проводили его взглядом и обоим сторонам показалось, что действительно все будет нормально.

После ухода директора леспромхоза из-за стола поднялся Силин. Он сказал, что назначен здесь их комендантом, и зачитал правила проживания ссыльных, не забыв упомянуть о последствиях нарушения этих правил. Вопросов к нему так же не последовало. Люди устали, были голодны, и им хотелось скорей бы куда-нибудь притулиться. Силин не чувствуя ответной реакции от подопечных, торопливо закончил свое выступление и приказал всем выходить из клуба. Здесь их построили в колонну и повели дальше. Идти было недалеко и вскоре они оказались у длинною приземистого барака. У единственного, в торце барака, крыльца стояли подводы с вещами ссыльных. Около них ожидал прибывших завхоз леспромхоза Кибалин. В перепоясанной солдатским ремнем телогрейке и в солдатской же фуражке, он равнодушно пробежал взглядом по новоселам и сказал:

— Ну, разбирайте свои вещички и в барак. Будем расселяться.

Вещи разобрали быстро и вслед за завхозом все зашли в барак. По середине барака тянулся длинный коридор. По обе стороны его находились двери, ведущие в жилые комнаты. Две комнаты отапливались одной печкой, топка которой выходила в коридор. В конце коридора была относительно большая кухня, почти половину, которой занимала печь-плита. У плиты пару местных молодух, в большом котле варили суп. На полу стояли короба с буханками хлеба. В самом конце коридора находились уборные, расположенные друг против друга. Коридор заканчивался двумя окнами в конце барака.

Завхоз поднял руку, потребовал тишины и начал инструктаж, толпившихся в коридоре людей.

— Сейчас я буду выкликивать по фамилии семьи, которые должны занимать указанные мной комнаты. Когда все будут размещены, пройдете на кухню и получите обед. Сегодня приказано всех накормить, а завтра получите аванс и еду будете готовить сами. Дрова в сарае за бараком.

Процедура размещения по комнатам прошла быстро. Уваровым досталась комната где-то посередине барака. В комнате стояло две металлические кровати, между ними стол с двумя тумбочками. Слева от дверей, в углу, притулился узкий, грубой работы, шкаф. Справа от дверей, на табуретке, стояло ведро с водой.

Уваровы остановились у дверей, разглядывая свое новое жилье.

— Ну, что, добро пожаловать. Аннушка — Уваров развел руками — Располагайся.

Они разделись и уселись на кровати, вглядываясь в окно. За ним виднелась короткая улица с рядом небольших домиков. Улица упиралась в забор, за которым находились какие-то производственные помещения. Улица была пуста, и лишь дворовые собаки вносили в этот пейзаж какое-то оживление.

Анна развязала один из вещмешков, достала миски, ложки, кружки и кое-что из оставшихся продуктов.

В дверь постучали и вошли обе молодухи. Одна несла кастрюлю с супом, другая корзину с ломтями хлеба.

— Здравствуйте. — пропела одна из них — Давайте я вам супчика налью.

Вторая молча достала из корзины несколько ломтей хлеба и подала Анне. Они взглянули друг на друга с любопытством и слегка улыбнулись.

— А вы от куда будете? — осмелела вторая.

— Мы с Волги, — приветливо ответила Анна.

— А к нам тут недавно с Украины привезли, их за реку на сплавучасток отправили. Да вы не переживайте, у нас тут хорошо.

— Мы привыкнем. — улыбнулась Анна и хотела еще кое о чем спросить молодух, но те заторопились, сказав, что им еще всех накормить надо, а кипяток в чайниках на плите.

Суп был наваристым, хлеб свежим и Уваровы пообедали с аппетитом. Анна сходила за кипятком, попили чаю и стали разбирать вещи. Когда дошла очередь до мешка из которого торчала лопата, Анна постаралась отодвинуть его в сторону. Уваров подозрительно посмотрел на нее:

— Ну-ка, что тут у тебя?

Анна повернулась к нему и шепотом торопливо заговорила:

— Папочка, дорогой, прости меня, пожалуйста. Ну, не могла я его дома оставить.

— Что оставить? — недоумевал отец.

Лини молча развязала мешок, вытащила лопату и стала разматывать тряпку с черенка. Тряпка слетела и оголился ствол охотничьего ружья. Уваров беспомощно опустился на тумбочку.

— Ты с ума сошла? А где приклад и цевье?

— Здесь в сапогах, в мешке.

— Ты хоть понимаешь, чем это пахнет? — разволновался Уваров.

— Это я потом, папа, поняла, а сначала было жалко оставлять дома. Ну, ладно, папа, обошлось ведь.

Уваров поднялся:

— Еще не обошлось. Спрячь все это пока под кровать. Ремнем тебя, девка, драть надо.

Уваров уже немного успокоился и в глубине души был доволен, что дорогая для дочери вещь, оказалась здесь.

Анна поняла, что гроза миновала и сделала все, как велел отец. Всю дорогу она тревожилась за свой груз, отцу не говорила, боялась за него. В крайнем случае, дочь готовилась взять вину на себя. Анна подошла к отцу, прижалась к нему и, погладив его небритую щеку, еще раз попросила прощения. Отец, в знак примирения, поцеловал ее в лоб и легонько отстранил от себя.

— Давай-ка, займемся делами.

Дел в принципе было не много, но и те не удавалось закончить. В дверь протиснулся Петрович и созвал Уварова к себе. Там уже сидели односельчане. На столе красовалась, не весть откуда взявшаяся бутылка водки. Вокруг нее расположилась нехитрая закуска.

— Семен Николаевич, проходите дорогой. Новоселье, хоть по-христиански отметим — радушно встретила Уварова хозяйка комнаты, полнотелая Манефа. — А где Анна-то, что не пришла?

— Сейчас придет. Я на минутку отлучусь.

Уваров вернулся к себе. Достал из саквояжа заветную склянку спирта и махнул рукой Анне.

— Пойдем к людям. Обычаи надо соблюдать. Отметим новоселье, чем бог послал.

Появление склянки со спиртом, мужики встретили одобрительным шумом. Бабы потеснились, усаживая Анну.

Пили за новоселье, за здоровье, за надежду за будущее. Всем досталось понемногу, но настроение у новоселов поднялось.

Потом мужики вышли покурить на улицу. В поселке, в домах горели огни, кое-где улицы освещались фонарями. На звездном небе, вынырнув из-под облаков показалась луна. Стало светлей. У крыльца мелкие лужицы покрывались гонкой пленкой льда.

— Смотрите-ка, начало октября, а уже подмораживает — замет ил Петрович.

— Север — отозвался Уваров — Но воздух-то какой прозрачный. Места здесь красивые. Интересно, как тут с охотой и рыбалкой?

Мужики рассмеялись, кто-то из них заметил лукаво.

— Ну, кому что, а Уваровым была бы река и лес.

Покурив и еще поболтав немного, мужики разошлись но местам.

Ночь прошла спокойно. Утром в бараке появился Силин. В коридоре слышался его командный голос, хлопали двери комнат. Потом он постучался в комнату Уваровых и вошел, не дожидаясь приглашения. Анна едва успела накинуть на себя вязаную кофту.

— Здравствуйте. — бодреньким голосом поздоровался Силин. — Ну, как прошла ночь на новом месте?

— Здравствуйте. — привстал Уваров, — Спасибо, хорошо.

— Вот и ладненько. Там сейчас все пойдут в контору, а вас обоих директор леспромхоза, товарищ Зорин, приглашает к себе в кабинет.

Силин потоптался у дверей, затем, видимо решившись, залез за пазуху куртки, вытащил оттуда сверток и протянул Анне:

— Это вам, Анна Семеновна, на новоселье.

Анна помедлив протянула руку, приняла сверток и развернула его. В свертке оказалось зеркало размером с книжную обложку. Она нерешительно взглянула на отца. Тот едва заметно кивнул.

— Спасибо, — поблагодарила Анна.

— Пользуйтесь на здоровье — ответил Силин и взялся за дверную ручку.

— Николай Кузьмич, остановила его Анна — А вы не можете сказать, куда направили Колосова Алексея?

Ее глаза с надеждой смотрели на коменданта.

Силин, слегка полуобернувшись, ответил:

— Я не знаю. Там распоряжался начальник ОГПУ, согласно распорядка сверху.

— А вы не можете узнать? — не успокаивалась Анна.

— Мне сейчас не до этого, — Силин резко открыл дверь и вышел. Уже за дверью, он сам себе тихо сказал: «Ничего, Анна Семеновна, потихоньку угомонишься, а там поглядим, куда ты денешься».

XI

Уваров с Анной нашли контору леспромхоза быстро. Она находилась в центре поселка. Здание было однотипное с бараком, но поменьше и с пристроенным вестибюлем. В вестибюле толпился народ. Уваровы протиснулись в коридор, отыскали кабинет директора и вошли в приемную. Пожилая женщина в очках, старательно стучала по пишущей машинке. Она взглянула поверх очков на вошедших:

— Вы Уваровы?

Получив утвердительный ответ, она кивнула в сторону двери с табличкой «Директор леспромхоза».

— Проходите.

Уваров с Липой вошли в кабинет. Директор леспромхоза Зорин, разговаривал с кем-то по телефону. Увидев вошедших он на секунду прервал разговор и, указав им на диван у окна, пригласил:

— Присаживайтесь.

После этого продолжил разговор, но быстро закончил его, бросив в трубку.

— Все, вечером увидимся и тогда решим.

Зорин еще пару секунд отходил от разговора, потом решительно встал и прошел к сидящим:

— Я так понимаю, вы Уваровы?

— Да, — ответил, вставая Уваров, — Я Уваров Семен Николаевич, а это моя дочь Анна.

— Ну, а я Зорин Василий Иванович. — он пожал обоим руки — Вот и познакомились.

Зорин усадил Уварова, сам присел на стул у приставного столика примкнутого к рабочему столу, закинул ногу на ногу, сцепил на колени кисти рук и какое-то время рассматривал приглашенных.

Внешне они понравились Зорину. Благородная осанка отца гармонировала с его приятными чертами лица, которые не потерялись с возрастом. Короткие усики и очки придавали ему интеллигентный вид. Дочь вообще была красивой девушкой, но красота не была яркой. В ней чувствовалась воля, сдержанность и вместе с тем простота.

Уваров в свою очередь тоже внимательно изучал Зорина. Он видел перед собой усталого и больного человека. «Пожалуй, жизнь его помотала, — подумал Уваров — А с печенью у него не все в порядке». В глазах Зорина угадывалась легкая ирония и доброта. Но волевые складки, идущие от узких губ до подбородка, давали понять, что этот человек способен принимать смелые решения.

Обе стороны остались довольны своими впечатлениями друг о друге.

Молчание прервал Зорин.

— Семен Николаевич, начну без предисловий. Я звонил в райздравпункт и предложил вашу кандидатуру, на должность фельдшера в нашей больнице. Больница небольшая, на двадцать коек, но заняты они постоянно. Райцентр далеко, добираемся туда летом по реке, зимой санями, а в распутицу практически мы отрезаны от мира.

Кроме того, в нашу больницу обращаются жители ближайших деревень. Мне не безразлично состояние здоровья наших рабочих и их детей. Посему, мое предложение к вам носит, прежде всего, практичный характер. Скажу, что в райздравпункте, ваша кандидатура, по понятным вам причинам, вначале не была принята. Пришлось подключить мое начальство, и вопрос решился положительно. Правда мне дали ясно понять, что решение принимается под мою личную ответственность. И эту ответственность мне хотелось бы разделить вместе с вами, если вы согласитесь.

Уваров наклонился вперед, пытаясь ответить Зорину, но тот движением руки остановил Уварова.

— Минуточку, если вы не согласитесь, то без работы не останетесь. Мы ее вам подберем с учетом вашего жизненного опыта и знаний. Так что выбор у нас есть. Но хочу отметить, что лечение в нашей больнице неважное. Молоденькая девушка — фельдшер без опыта, медсестра в годах, да санитарка из местных жителей. А ваш опыт стоит хорошего дипломированного врача и очень может помочь нуждающимся.

Зорин замолчал, пристально взглянул на Уварова и встал со стула.

Уваров крякнул, медленно поднялся и прошелся по кабинету:

— Я, Василий Иванович, пожалуй, соглашусь — он вплотную подошел к Зорину и продолжил — Мне кажется, что вы говорите искрение, а это для меня всегда было самым главным. Но вы понимаете, что по независящим от меня обстоятельствам, в дальнейшем могут возникнуть определенные обстоятельства, при которых, возможно, Вам придется пожалеть о сделанном вами мне предложении.

Зорин улыбнулся и протянул Уварову руку:

— Ну, вот и ладненько. Договорились. А на счет каких-обстоятельств, то все может быть. Мир зыбок, но он должен строиться на доверии людей друг к другу. — Зорин вернулся к рабочему столу и продолжил — Завтра пароходом приедет инспектор райздравотдела и оформит вас документально. С председателем поселкового совета у меня уже был предварительный разговор, так что особых затруднений не будет.

Зорин сел за стол, облокотился на него и подался вперед, устремив взгляд на Анну и чуть улыбнувшись, сказал:

— Ну, теперь о вас. Анна Семеновна. Скажу сразу, что со школой придется подождать, хотя учителя нежны. Причина все та же.

Анна недоуменно повела плечами:

— Но я же не являюсь ссыльной. Я приехала сюда с отцом по собственному желанию.

Зорин удивленно поднял брови:

— Но я сам читал списки прибывших ссыльных, и вы в них значитесь.

Анна растерянно посмотрела на отца. Тот сжал губы, сузил глаза и с дрожью в голосе произнес:

— Да, этого стоило ожидать.

Анна, не успокаиваясь, обратилась к Зорину:

— Надо спросить у Силина. Тут что-то напутано.

Зорин опять поднялся изо стола, подсел на диван к растерянной Анне и негромко сказал:

— Дорогая моя девочка, такие люди как Силин и такая организация в которой он служит, никогда ничего не путают и с этим вам обоим надо смириться. Жизнь уготовила вам такую судьбу, и постарайтесь жить достойно в других для вас условиях. Вот что я вам могу обоим посоветовать.

— Да, так — ответила Анна — Но ведь должна же быть какая-то справедливость.

— Ну, об этом как-нибудь потом, — ответил Зорин, — А пока, вот что. Я хочу предложить вам работать телефонисткой нашего местного коммутатора. Работа сменная, по двенадцать часов, обучение не сложное и освоите быстро. Пока работайте здесь, а там видно будет. Грамотные люди нам очень нужны. Ну, как? Устраивает?

Анна вопросительно посмотрела на отца, тот пожал плечами:

— Сама, Аннушка, решай.

Анна повернулась к Зорину:

— Хорошо, я согласна, если считаете, что справлюсь.

— Справитесь, — ответил Зорин — Завтра приходите сюда в контору, оформляться.

Зорин встал и подошел к двери, открыл ее и попросил секретаря:

— Мария Петровна, там где-то в коридоре должен быть Лукашенко. По зовите его.

Зорин вернулся к столу, но садиться не стал. В приемной послышался шепот, дверь открылась и весь дверной проем заняла фигура мужчины, одетого в телогрейку, на ногах, завернутые на голяшку болотные сапоги. Он стащил с себя картуз, и волосы спали на его лоб. Лица было мало. Губы только угадывались в густой бороде и усах. Под густыми бровями прятались узкие с узким прищуром глаза. На вид ему можно было дать немного лет за пятьдесят.

Уваровы с любопытством рассматривали вошедшего. Тот протоптал к Зорину, протянул ему руку:

— Здорово, Василий Иванович. — громкий с хрипотцой голос мужика, как и вся его фигура, заполнили почти весь кабинет.

— Здравствуй, Савелий Григорьевич, — Зорин пожал руку Мужика — Вот познакомься, наш будущий фельдшер Уваров Семен Николаевич и его дочь Анна.

Савелий повернулся в сторону Уваровых и слегка поклонился.

— А это, Лукашенко Савелий Григорьевич — представил мужика Зорин, наш лесник. Хочу порекомендовать ему в квартиранты. Изба у него большая, живут вдвоем с женой. Места хватит. Как, Савелий Григорьевич, согласны?

— Отчего не принять — прогудел мужик, — Приходил давеча Кибалин от тебя, договорились. Сами-то они как?

Отец с дочкой переглянулись, Уваров скачал:

— Удобно ли будет? Может мы лучше со своими…

Но Зорин перебил его:

— Соглашайтесь. Все равно мы потихоньку ваших земляков расселять будем. Да и ваша комната им пригодится.

— Да вы не беспокойтесь. — вмешался Савелий — Поладим. Места хватит. Да нам со старухой веселей будет.

Сказано это было с такой доброжелательностью, что Уваров согласился.

— Вот и хорошо. — обрадовался Савелий — Я, пожалуй, пойду, а вы с обеда перебирайтесь.

Он неуклюже потоптался на месте, попрощался с Зориным и вышел, слегка задев плечом дверной косяк.

Оставшиеся в кабинете, проводили его улыбками. Зазвонил телефон, Зорин снял трубку, выслушал кого-то. попросил перезвонить и обратился к Уварову:

— Вот, пожалуй, все основные вопросы мы решили. Надеюсь, что вам у нас понравится.

Уваровы поблагодарили его и Зорин проводил их до дверей. Уже у дверей, прощаясь, Уваров остановился и, направив указательный палец Зорину в грудь, скачал:

— А вот печень вам. Василий Иванович, надо беречь.

— Ха, ха. засмеялся Зорин — Есть немного. Совет учту и как-нибудь обращусь к вам. А пока, всего вам доброго.

Вернувшись к столу. Зорин постоял там немного, затем подошел к окну, проводил взглядом удаляющиеся фигуры Уваровых, и из далекого прошлого на него покатились воспоминания.

XII

Василий Зорин — сын архангельского лесопромышленника Зорина Ивана Кирилловича, являясь натурой впечатлительной и романтической, заразился марксистским учением еще будучи студентом Петербургского университета. Посещение тайных собраний, конспирация, увлекли молодого человека, а лозунги о социальной справедливости он воспринимал всем своим горячим сердцем. Затем было исключение из университета и ссылка на север Вологодской губернии. Октябрьскую революцию Василий встретил восторженно и сразу же выехал в Питер. Там по решению партии он был направлен комиссаром в один из красноармейских полков. Уже в первые дни гражданской войны романтические взгляды Зорина на революцию разлетелись лохмотьями. Он увидел кровь русского народа, увидел людское горе, увидел разруху в стране и все чаще стал задавать себе вопрос: «А зачем все это надо было и что это может дать России?»

Тяжелое ранение, а затем тиф, выбили Зорина из строя и после длительного лечения он вернулся в родной Архангельск. Отчий дом был разграблен и смотрел пустыми глазищами разбитых окон на захламленный двор.

Горком партии выделил Зорину комнату в коммуналке и направил на работу мастером лесопильного цеха лесозавода, которым ранее на паях владел ею отец. Зорин уже давно потерял связь со своими родителями и старшим братом Владимиром. Он пытался отыскать их следы, но безуспешно. Все сводилось к тому, что они выехали за границу.

Как-то в конце рабочего дня в конторке Зорина появился незнакомый мужчина. Он представился Пановым Петром Николаевичем и протянул Зорину конверт. Зорин попытался тут же вскрыть конверт, но незнакомец остановил его, попросив сделать это после своего ухода. На словах он сказал, что конверт находится у него уже давно и адресован Зорину Василию Ивановичу, если тот когда-либо появиться в Архангельске. При этих словах он попрощался и вышел.

Зорин в нетерпении разорвал конверт, достал из него письмо. Почерк отца он узнал сразу же и в волнении стал читать:

«Дорогой Вася! Мы с мамой много лет не видели тебя и молим Бога, чтобы ты был жив и здоров. Пишу в надежде, что ты когда-нибудь все таки окажешься в Архангельске и тебе передадут это письмо. Завтра мы уплываем в Англию. Оставаться здесь не можем. Твой брат Владимир погиб в бою с красными под Березником. Слыхали, что ты с большевиками. Бог тебе судья, сынок. Помни, что ты для нас все равно остаешься сыном, а Россия со временем разберется, кто был нрав, а кто виноват. Обязательно пригляди за могилкой твоих деда с бабушкой. Если Богу не суждено будет нам свидеться, дай хоть знать, что ты жив и здоров. Нам будет легче. Адрес тебе передадим через несколько дней, как получишь это письмо. На этом, сынок, заканчиваю. Храни тебя Бог. Помни о нас! Твои родители Зорин Иван Кириллович и Зорина Надежда Максимовна».

Прочитав письмо, Зорин прикрыл глаза, живо представил себе родителей и ему стало очень больно, в груди защемило, к горлу подкатился жесткий комок. Зорин судорожно взглотнул, схватил со стола графин и лихорадочно стал глотать затхлую воду. Немного поостыв, он еще раз прочитал письмо и машинально сунул его в ящик конторского стола.

Несколько дней он не находил себе места. Наконец, появился опять тот же человек по фамилии Панов и принес Зорину адрес родителей. Но он тут же оговорился, что прошло много лет и адрес мог измениться. Хотя в любом случае по цепочке можно узнать и настоящий адрес. Панов явно уклонялся от тесного общения с Зориным и, выполнив свои обязательства, ушел. Зорин не знал пока, что ему делать с этим адресом и решил отложить это дело до случая.

Работа на лесозаводе шла тяжело, изношенное оборудование ломалось, специалистов не хватало, запасные части почти не поступали. Электроэнергия подавалась с перебоями. Зарплата рабочим выдавалась небольшая и с перебоями. У них стало появляться раздражение, власти искали виноватых. Заводская партячейка вмешивалась в производство, и тем только мешала.

В один из дней Зорина вызвали в горком партии. В кабинете секретаря горкома Серегина находился весь состав бюро и секретарь заводской парторганизации Тюрин.

Серегин извлек из папки, каким-то образом попавшее к нему письмо родителей к Зорину и зачитал его присутствующим. Зорин негодовал, но его резко оборвали. Обсуждение шло долго и бурно. В конце концов, учитывая бывшие заслуги Зорина перед партией, его боевые ранения, было принято решение объявить ему строгий выговор за сокрытие определенных сведений о себе, освободить от занимаемой должности и направить вверх по Двине, создавать новый леспромхоз. «Там тебе некогда будет возвращаться в прошлое» — бросил в конце заседания Серегин.

Зорин переживал случившееся тяжело, но быстро отошел и даже был рад новому назначению, а по сути своей, ссылке.

Новое дело захватило его. Он загружал баржи материалами, оборудованием, подбирал специалистов, рабочих. Баржи пришли в Кузнецово ранней весной. Все лето строились бараки, устанавливалась пилорамы, электростанция, проводилась связь.

К осени прибыла баржа с вербованными рабочими. Это была неорганизованная разношерстная публика. У некоторых было довольно яркое уголовное прошлое. Несмотря на введенный Зориным «сухой закон», спиртное каким-то образом попадало в бараки. Драки сопровождались поножовщиной, местное население жаловались на кражи. Назревал конфликт.

Чашу терпения деревенских переполнил дикий, по их понятиям, случай. Трое вербованных перехватили на проселочной дороге молодую почтальонку Веру и изнасиловали ее. Вечером мужики из соседних деревень ворвались в барак к вербованным с кольями и начали погром. Насильников сразу же выдали свои. Мужики пригнали их на берег реки, жестоко избили, бросили на дно старого, дырявого баркаса, оттащили его лодками на середину Двины и отправили вниз по течению. Позднее баркас нашла милиция, прибитым к правому берегу к кустам. В нем, почти затопленном водой, лежало два трупа. Третьего не нашли. Неделю милиция разбиралась со случившимся, но не виновников, не свидетелей не нашлось. После этого в поселке и деревнях стало тихо. Какая-то часть вербованных сбежала сама, кого-то выгнал Зорин.

Когда здесь стали создаваться колхозы, часть местного населения потянулась в леспромхоз. Из них-то и создавался Зориным основной костяк рабочих. Работа пошла с


Содержание:
 0  вы читаете: Ссылка : Геннадий Самсонов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap