Приключения : Исторические приключения : Племя Тигра : Сергей Щепетов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

В нашем мире Семен Васильев увлеченно занимался геологией. Только судьба уготовила ему иную карьеру: стать воином кроманьонского племени, охотником на мамонтов.

Тысячи лет в приледниковых степях идет война — двум человечествам не ужиться вместе. Одни отрезают врагам головы, другие всего лишь снимают скальпы. Пытаясь остановить бойню, Семен попадает в плен к неандертальцам. Он давно научился побеждать с оружием в руках, но поединок с чужой верой, с иным мировоззрением он проигрывает — и оказывается на ложе пыток...

Глава 1

ЖЕНЩИНА

Сквозь щели в покрышке вигвама пробивались тонкие лучи солнца, и капельки пота на виске Сухой Ветки поблескивали, как украшения. Довольная и усталая, она положила голову ему на грудь:

— Расскажи мне что-нибудь, Семхон. Я так люблю, когда ты рассказываешь...

— Хм, — смутился Семен, — но ты же знаешь все, что случилось со мной в этом мире.

— А ты все равно расскажи... И про тот, другой мир...

«Ох-хо-хо... — мысленно вздохнул Семен. — Науке давно известно, что женщины „любят ушами", а мужчины глазами. Оказывается, так было всегда. Впрочем, а почему бы и нет? Все равно она ничего не поймет».

— Первый раз я родился в другом мире, который похож на будущее этого мира. Сначала я долго жил в большом селении, где было очень много жилищ из камня. Оно называлось «город Москва». «Две руки» лет я учился в школе вместе с другими детьми...

— Так долго?!

— Конечно! В том мире жить сложно, и человек должен узнать очень много, прежде чем станет взрослым.

— Бедненькие...

— Да, а потом я еще одну руку лет учился в институте.

— Ничего себе! Ты там стал старейшиной? Или мудрецом? А говорил, что был воином...

— Ну, что ты... Я изучал то, что вы здесь называете «магией камня».

— А потом ты утратил ее, да? Ты же совсем не умеешь делать инструменты.

— М-м-м... В том мире давно уже не делают оружие и инструменты из камня.

— Только кость и дерево, да?

— Нет конечно. В основном из металла, но я не смогу объяснить тебе, что это такое. А еще не смогу объяснить, что такое диплом, профессия, геолог, распределение, научно-исследовательский институт, лаборатория стратиграфии и геохронологии, кандидатская диссертация, бюджетное финансирование, хозяйственный договор, командировка, новый прибор, виртуальное моделирование, авария, пространственно-временной сдвиг и еще много чего.

— Я глупая, да? Но ты говори, Семхон, говори...

— В общем, отправился я в командировку к нефтяникам. У меня там старый приятель работал — Юрка. Ему было поручено освоить дорогущий американский прибор для изучения слоев горных пород. Оператором на этой штуке должен работать специалист, хорошо знающий стратиграфию, палеонтологию и еще много всякого. Там нужно было чуть ли не мозгами подключаться напрямую к компьютеру. Сам-то Юрка в этом ни уха ни рыла, вот он меня и вызвал к себе — как крупного специалиста. К этой установке еще и инженер-наладчик прилагался: натуральный американец — ни слова по-русски! Может быть, все бы обошлось по-хорошему, но Юрку с этим прибором начальство достало до последней степени: мужик весь на нервах — не ест, не спит, только водку пьет да американца подпаивает. В первый же вечер мы основательно поддали все втроем и отправились, значит, этот прибор испытывать. Для начала решили «пощупать» отложения речной террасы, возраст которых десять-двадцать тысяч лет. Сам-то я в этом разбираюсь плохо — я главным образом более древними горными породами занимался. Только с Юркой, особенно с пьяным, не очень-то поспоришь. В общем, затолкали они меня в операторский бокс, шлем надели, питание подключили... А я-то прямо с дороги, почти двое суток не спал, да еще и водки выпил с ними немало. То ли это я заснул за пультом, то ли это американец что-то не так подключил спьяну, только кончилось все очень плохо...

Очнулся — вроде как жена меня будит. Глаза открыл и чуть не... Ну, в общем, не жена это оказалась. Это меня медведь ваш пещерный облизывал. То, что осталось от Юрки и Стива, он доел и теперь, значит, меня глодать собрался. Ну, кое-как отбился... Смотрю по сторонам и понять ничего не могу: где я? В «когда»?! Все вокруг вроде как будто и знакомое, да не очень: горы, река, степь... Потом к речке спустился — там песочек на берегу, а на песочке следы... То, что мамонты натоптали, я и за следы-то сначала не принял — уж больно большие. Потом разобрался. Когда понял, что обратно мне не выбраться, стал думать, что лучше: утопиться или удавиться? Только вода оказалась холодной, а повеситься не на чем. Пришлось жить. А как жить, если у меня всего снаряжения перочинный ножик да полупустая газовая зажигалка? И одежка на мне цивильная, правда, ботинки приличные... А там справа, по берегу, горы, слева степь до горизонта, а по реке, в долине, заросли непролазные. Решил у воды остаться: река, она худо-бедно, а прокормит.

Сначала ракушками питался, рогожу из лыка сплел, плот связал из бревен. Далеко, правда, не уплыл — пришлось снова еду добывать. Кое-как приспособился ловить рыбу. Сначала-то меня щука чуть не утопила: я ее с плота долбанул гарпуном, а потом схватил и руку в жабры засунул, чтоб не ушла, — очень уж кушать хотелось. А эта сволочь почти с меня размером оказалась! Всякое было — намучился с непривычки. Как-то раз плоты увидел — это ваши воины за Камнем плыли. Ну, я сдуру на берег-то выскочил: кричу от радости, руками машу. Как позже выяснилось, ребята не учли, что стреляют с движущегося плота, но промахнулись совсем чуть-чуть.

Потом наводнение началось. Вроде и не мальчик уже, и на реке не впервые, но так замотался с рыбалкой и обустройством, что совсем про воду забыл. А когда вспомнил, деваться уже некуда было — справа скалы, слева заросли затопленные без конца и краю. Пришлось грузиться на плот и плыть...

Плыл-плыл, пока на островок не наткнулся. Это оказалось возле того места, где ваши (наши!) люди Камень берут. Их там неандерталь... то есть хьюгги, накрыли и всех перебили. Точнее, двоих живыми взяли и пытать начали. Потом, как вода пошла, они сбежали, а этих двоих бросили распятыми на земле. Один-то мертвый уже был, а Бизон еще жив, только сам-то он себя живым уже не считал: ни есть, ни пить не хотел — все умереть по-настоящему пытался. Веселое было занятие — такого жлоба с места на место перетаскивать, кормить с ложечки, подмывать.

Пока он покойника изображал, я оголодал совсем и одежку изодрал вконец, да и ботинки почти развалились. В общем, дошел, можно сказать, до ручки. Пришлось подобрать палку попрямее, обстругать на манер копья без наконечника и отправляться в степь...

Да, совсем забыл! У меня же после той аварии и переброски что-то в мозгах повредилось. Сначала голова временами жутко болела, потом, правда, почти перестала. Так вот: как говорится, «что-то с памятью моей стало... ». В том смысле, что я вроде как приобрел способность без особой натуги вспоминать все, что хоть раз читал, видел или слышал — даже в раннем детстве. Мало того, обнаружилось, что я могу вступать в мысленный контакт с людьми и зверушками. Не то чтобы разговаривать, но как бы понимать, проникать в сознание, что ли... И они меня понимают. Первый раз чуть зайца руками не поймал — почти «уговорил» подойти. А когда Бизон немного очухался, совсем смешно было: он на своем языке говорит, а я на своем, но вроде как друг друга понимаем. Потом, когда я ваш язык выучил, такого контакта уже не стало: или язык, или телепатия, а то и другое вместе никак не получается.

А еще, после того как ваши люди меня чуть не пристрелили, я себе посох сделал — палку мою любимую. Вообще-то она называется «короткий боевой шест». Я с такой штукой с. четырнадцати лет заниматься начал — тогда мода на восточные единоборства только появилась. По чуть-чуть я много чем занимался: боксом, самбо, дзюдо, каратэ-до, тхеквон-до. Но все как-то несерьезно, а вот с посохом, считай, так с тех пор и не расставался. Всяких школ и стилей перепробовал массу, но ни в одной серьезным мастером так и не стал — честолюбия спортивного не хватило, да и интересы другие со временем появились. И вот, поди ж ты, пригодилось! В общем, на первую охоту я отправился с двумя палками — одна копье изображала, другая — боевой посох.

Самое смешное, что олешку я достал: выбрал молоденького бычка и уговорил подойти на бросок копья! Правда, у самого при этом чуть «крыша не съехала». Ну, завалить-то сразу не завалил — пришлось полдня идти за подранком. Шел-шел, все ноги стоптал, пока он не лег. Я уж добивать собрался, как откуда ни возьмись набегает здоровенная волчица и моего олешку хрясть по горлу! Я от обиды позабыл, что почти телепатом заделался: ну, и «сказал» ей, что, мол, нехорошо она поступает. Только она извиняться не стала... Пришлось от нее посохом отбиваться. Дело, конечно, безнадежное: куда с такой зверюгой тягаться — смешно даже. Только мне дико повезло, а ей нет: как-то так получилось, что я ей клык выбил, и она им подавилась. В общем, вместо одной сразу две шкуры добыл.

Только на этом те приключения не кончились. Пока я возле туш возился, новый персонаж объявился: волчонок. Его мамаша вроде как на большую охоту вывела, но он отстал, когда она рывок на моего оленя делала. Со здешней цикличностью я до сих пор не разобрался, так что не могу сказать, какого он года помета, да и, собственно, не знаю, когда тут волчицы рожают. В общем, он довольно самостоятельный был, почти взрослый. Не то чтобы мы с ним подружились, но он стал за мной ходить. Не как собака, конечно: иногда по несколько дней не показывался, но был где-то рядом и еды не просил — сам охотился на всякую мелочь. Как я понял, идти в стаю ему было еще рановато, и нужно было находиться возле кого-то взрослого и сильного.

Перетаскал я кое-как шкуры и мясо в свой лагерь, стал обрабатывать. Ох, и намучился! Сначала мездру сдирать начал... Только ты никому не рассказывай, как сам я — Семхон Длинная Лапа — собственноручно мял шкуры и шил себе первую рубаху!

Он скосил глаза на слушательницу и обнаружил, что Ветка давно спит, используя его грудь как подушку. «Ну, вот: рассказываешь-рассказываешь... » — собрался обидеться Семен и попытался осторожно избавиться от груза, подменив себя комком оленьей шкуры. Однако ничего не вышло: Ветка открыла один глаз и тихо простонала:

— Ну-у-у, Семхо-он! А дальше?

— Слушай! — смирился Семен. Вообще-то лежать ему было удобно: спешить никуда не надо, а вспоминать события недавнего прошлого даже приятно. Кроме того, он боялся, что если Ветка проснется, то опять захочет заниматься... А ему уже давно не 18 лет. Хотя с ней он почему-то демонстрирует прямо-таки чудеса сексуальной активности. У девочки природный талант раз за разом «превращать мягкое в твердое». Или, может быть, все дело в нем самом? Странно: такое бывало, пожалуй, лишь во времена юношеской гиперсексуальности — чтобы всю ночь до утра, а утром снова...

— Так вот: справился я таки со шкурами. Рубаху себе сшил из волчьей, а из оленьего камуса изобразил тапочки вроде мокасин. И жить сразу стало лучше, можно сказать, веселее. Я даже как-то раз решил устроить сольный концерт и спеть парочку боевых песен своей молодости. А петь я люблю громко, особенно когда меня никто не слышит, потому что фальшивлю. Не сильно, конечно, фальшивлю, но все-таки. Галича попел, Кукина, Клячкина, Городницкого, Дольского, Макаревича, Шевчука и еще кое-кого. А когда до Высоцкого добрался, тут Бизон не выдержал и восстал из мертвых: очень, говорит, сильное заклинание. Восстать-то он восстал, но продолжал считать себя мертвым. И мне доказывал, что я ничем не лучше. У него получалось, что оба мы мертвецы, только он неумерший, а я оживший. В общем, нам обоим рядом с людьми, живущими в Среднем мире, делать нечего. Чтобы вернуться в племя, нужно или умереть как следует (чтобы потом воскреснуть в детях), или уж ожить по-настоящему.

Настолько он мне мозги запудрил этими живыми мертвецами и мертвыми живыми, этими вашими мирами Нижним, Средним и Верхним, которые как бы прошлое, настоящее и будущее, но существующие одновременно в одном и том же месте... Настолько он меня загрузил, что я готов был на все что угодно. В общем, выяснилось, что ему для воскресения нужно быть похороненным в могиле, накрытой лопаткой свежеубитого мамонта. Смешно, да не до смеха: нам что, так и жить вдвоем в лесу до скончания века?! Пришлось основательно «почесать репу».

Чесал я ее чесал, да и вычесал две идеи. Я тогда между делом экспериментировал с глиной — посуду керамическую делать пытался. Изображу-ка, думаю, примитивнейший самогонный аппарат, а бражку в яме из рябины без сахара заквашу, благо ее вокруг море. Если и правда самогонка получится, то напою парня до потери пульса, а утром дам опохмелиться и скажу, что он заново родился, причем в собственном теле. Если не поверит, напою снова. Это первая идея, а вторая — соорудить арбалет. Не то чтобы я всерьез надеялся завалить мамонта, но так... Все равно ведь надо как-то приспособиться время от времени добывать бизона или оленя — на рыбе и раках быстро ноги таскать перестанешь.

Семен спохватился, что выбалтывает своей туземной подруге сокровенные тайны, но все оказалось в порядке: во-первых, Ветка откровенно спала, а во-вторых, он, оказывается, давно уже перешел на русский и, соответственно, никаких секретов выдать не мог. Тем не менее, когда он замолчал, женщина недовольно засопела и, не открывая глаз, стала поглаживать ладошкой его... Ну, в общем, поглаживать самую чувствительную часть мужского тела. Семен вздохнул и продолжил:

— Долго я этот самострел строил — инструментов-то нет, один нож, да и тот чуть живой уже. Ну, ты видела, что получилось. Мне и самому на него поначалу смотреть было страшно. Тетиву натянуть — целая история, специальный крюк с обвязкой сделать пришлось. Наконечники для стрел, точнее, болтов Бизон сделать помог — он, в отличие от меня, «магией камня» хорошо владеет. Потом пристреливал дней двадцать — овладевал, как вы говорите, «магией малого дротика». Ох, и нелегкой эта магия оказалась! Мало того, что сам арбалет неподъемный, так в случае промаха болт уже ни за что не найти — новый делать надо. Да-а... В общем, кое-как магией овладел и отправился в степь на большую охоту. Сейчас и вспоминать-то смешно... Три дня бродил, точнее, носил по степи свою пушку. Но опять повезло: просыпаюсь как-то утром, а рядом два мамонта дерутся! Один вроде постарше — черный с проседью, а другой темно-бурый, почти рыжий. Жуткое, надо сказать, зрелище.

В конце концов Рыжий завалил Черного и, видать, брюхо ему бивнем вспорол. И вроде ушел. А Черный лежит, ногами перебирает, головой ворочает — никак помереть не может. А я прямо в ступоре каком-то оказался — сам не ведаю, что творю: арбалет зарядил и к Черному подошел почти вплотную... А он взял да и на ноги поднялся! Внутренности у него вывалились. На землю. В общем, всадил я ему болт в сердечную область с тридцати метров — он сразу и отмучился. Только... Только едва я проморгаться успел, глядь, а рядом Рыжий стоит. На меня смотрит.

Подошел. Хоботом обнюхал. Ты убил, говорит. Нет, говорю, — ты. В общем, пообщались... Ушел, не тронул.

Я после этого сразу же отрубился: то ли сознание потерял, то ли заснул. А когда очнулся, чуть со смеху не помер: рядом сидит мой волчонок и, значит, меня охраняет, а перед ним голый Бизон на коленях стоит и уговаривает, чтобы разрешил меня разбудить. С тех пор Бизон перестал считать меня живым мертвецом: получилось, что мамонт отдал мне жизнь сородича, а волк — тотемный зверь вашего рода — привел меня в Средний мир. То есть я стал лоурином из рода Волка, только не прошедшим посвящения, типа подростка. Остался совсем пустячок — «оживить» самого Бизона, и можно возвращаться в племя. Ну, при помощи мамонтовой лопатки и самогона мы с этой процедурой... Ой!

Ветка застонала в полусне, повернула голову и, ухватив пальчиками его восставшую плоть, потянулась к ней губами. «М-м-м-м! — мысленно застонал Семен. — Вот ведь научил на свою голову. Точнее — головку...»

В исходное положение они вернулись минут через тридцать — не раньше. «Это из-за белкового питания, — удовлетворенно думал Семен. — Ведь, считай, на одном мясе живем. На картошке с хлебом я бы давно выдохся. Ч-черт, как у нее ловко получается — словно чувствует, где, в какой момент и с какой силой нужно... Впрочем, может быть, она, в отличие от большинства женщин, действительно получает удовольствие, доставляя удовольствие своему мужчине. Она просто не притворяется — вот и все».

Ветка вновь пристроила голову с растрепанными волосами у него на груди, но на сей раз не потребовала продолжения рассказа — забыла, наверное, или сразу уснула. Семену же спать окончательно расхотелось, и он продолжал свое повествование уже мысленно.

«Пришли мы с Бизоном сюда в поселок и угодили на какой-то праздник или церемонию коллективного общения членов рода со своими предками и потомками. Получилось довольно удачно: погибший и воскресший воин сказал, что явился из прошлого — из мира мертвых, а меня представил как человека из будущего — из мира еще не рожденных. Если не придираться к деталям, то так оно и было. Правда, пили лоурины на этом празднике отнюдь не спиртные напитки, а принимали какую-то „мухоморовку"». Может быть, она и растворяет границы между мирами, но со стороны это выглядит... В общем, зрелище не для слабонервных.

Только это безобразие оказалось мелочью по сравнению с разгадкой тайны „палеолитических Венер". Наши ученые-археологи все никак не могли понять, почему кроманьонцы рисовали и вырезали из кости фигурки таких толстых женщин. Что они этим хотели подчеркнуть, что выразить, что отразить? Что-что... Реальность — вот что! Кроманьонские женщины вот такими и были! В большинстве своем... Дамы с комплекцией фреккен Бок из мультика про Карлсона здесь обычны, привычны и нормальны. А вот худышки вроде моей Сухой Ветки редки и считаются уродками. Наверное, позднее — через тысячи лет — мужские вкусы изменятся и репродуктивные преимущества получат именно они. Впрочем, в том, другом, мире один знакомый, помнится, высказывал мнение, что мужчинам в глубине души нравятся именно крупные толстые женщины, а мода же на худышек является поздней и искусственно навязанной обществу всякими кутюрье, которые все являются скрытыми или явными гомиками и хотят, чтобы их модели походили на юных мальчиков. Может, оно и так, только мне поздно менять свои сексуальные вкусы.

В общем, с едой, жильем и женщинами разобрались довольно быстро. А тут еще набежали эти неандертальцы — которые хьюгги. Они, значит, за головами охотятся. Отбились. Лично завалил троих — посохом. Ни добить, ни снять скальпы не смог — кишка оказалась тонка. Пришлось Бизону забрать себе мои трофеи. Это, конечно, был серьезный прокол, но мое умение ломать палкой кости врагам лоурины, кажется, оценили.

Что еще о жизни и быте? Керамическая посуда вам (нам!) не нужна — вы (мы!) без нее благополучно обходитесь. Половина мужчин постоянно болтается где-то в степи и таскает оттуда мясо и шкуры. У них мощные дальнобойные луки. Стрелять, бегать на десятки километров и драться палицей учатся с детства — в течение нескольких лет перед посвящением подростки проходят невероятно жестокий тренинг. Мне никогда не научиться стрелять из такого лука, бегать, как они, и сутками обходиться без пищи, воды и крова.

Род Волка и род Тигра составляют племя лоуринов. С людьми последнего еще не встречался, хотя большинство женщин взято оттуда. А здесь нет даже вождя, только трое старейшин, которые вряд ли старше меня самого. Медведь тренирует мальчишек чуть ли не круглые сутки, а Горностай с Кижучем целыми днями посиживают на бревнах возле Костра Совета и беседуют на отвлеченные темы. Ну, иногда переговариваются знаками с дозорным на скале. Никаких законов они не издают и в повседневную жизнь рода не вмешиваются — все организуется как бы само собой. Сначала мне казалось, что они периодически беспокоят дозорного просто от скуки, а потом оказалось, что старейшины, сидя под скалой в центре лагеря, умудряются быть в курсе всего, что происходит в окрестной степи, и даже осуществлять координацию действий охотничьих групп. Никаких раций здесь, конечно, нет, зато есть развитый язык жестов, которым лоурины общаются на расстоянии видимости.

Это, кстати, еще одна моя беда. Устной речью я овладел быстро и безболезненно — иногда казалось, что слова и обороты я не запоминаю, а вспоминаю. А вот язык жестов...

Далеко в степи появляется еле различимая фигурка охотника. Кажется, он несколько раз взмахивает руками, поворачивается кругом, делает шаг вправо и шаг влево. Мальчишка-дозорный вскакивает и вытягивает над головой прямые руки. Потом сгибает одну в локте, распрямляет, делает несколько маховых движений, скрещивает руки... 10-15 секунд, и сеанс связи окончен. Перевести на обычный язык все это можно примерно так:

Охотник: Я — Быстрый Сайгак. Гоним стадо малых оленей из шести голов (два детеныша) к верховьям Кривого Распадка С Мелкими Кустами. Передай Бурундуку и Ворону, чтобы к вечеру встречали за третьим поворотом у Круглых Камней. Кто близко?

Дозорный: Принял и понял. Перо Ястреба с тремя собаками ушел за Синюю Балку, Щука, Топор и Дождевая Туча на пути к Гусиному Озеру.

Охотник: Принял и понял. У меня все. Не спи, парень (шутка)!

С болью и горечью в сердце можно перечислить все, чего я не умею и чему, наверное, никогда не научусь: стрелять из лука, бежать целый день по степи, общаться жестами, не потеть, добивать раненых, снимать скальпы. Впрочем, о последнем не будем... В общем, совершенно бесполезный член общества. Правда, неожиданно выяснилось, что цель жизни этого „примитивного" общества вовсе не в добывании пищи и самовоспроизводстве.

Как оказалось, лоурины — это люди Пещеры. То есть смысл жизни племени — это охрана пещеры с рисунками и обеспечение условий для работы в ней жреца-художника. Между лоуринами и другими племенами существует конкуренция. Но, как это ни странно, не из-за охотничьих угодий, а за право жить возле пещеры с рисунками и работать в ней. Основная проблема, которой озабочено руководство лоуринов, заключается в том, что нынешний жрец уже стар (ему лет пятьдесят, наверное?), а смены ему нет. Племени грозит утеря прав на пещеру. Как это ни смешно, но именно я нашел мальчишку с художественными способностями. Только, наверное, было уже поздно: парень занимался на посту резьбой по кости, увлекся и проворонил появление охотников за головами. Такое здесь не прощают: ему грозит медленная мучительная смерть. Он, вероятно, еще ребенок и просто сбежал с перепугу в степь, пытаясь оттянуть свою публичную казнь. Теперь старейшинам предстоит решить сложную проблему: по всем законам парень должен умереть в назидание другим, но, если его казнить, племя лишится того, кто, вероятно, мог бы стать новым Художником. Интересно, что они придумают?

Нормальному цивилизованному человеку без бутылки ни за что не разобраться: на фига первобытным охотникам из поколения в поколение разрисовывать стены и свод пещеры фигурами зверей? Только я уже не очень нормальный и понял почти половину: они пытаются заполнить «красотой» пустоту Нижнего мира — мира мертвых. Вроде как готовят для человечества возможность будущей победы над смертью. Смешно, да не до смеха: может быть, «осевое время» в нашем мире наступило благодаря им? Точнее, без них не наступило бы? И не появились бы мировые религии, не возникла бы цивилизация? Со всеми... гм... втекающими и вытекающими последствиями.

Впрочем, Ветка говорит (а она это чувствует), что в ближайшее время я не помру, так что, может быть, разобраться успею. А вот что они сотворили с моей драгоценной личностью? За счет мощи своего интеллекта и поэтического дара я кое-как пробился почти через все уровни посвящения: что-то понял про пещерную живопись, угадал значение мамонта в жизни людей. Эти мохнатые слоны считаются как бы воплощением верховного божества — творца и хозяина всех миров. Их убивают и едят в ритуальных целях: причащаются Создателю, становятся сопричастны высшему бытию — бессмертию в вечности, так сказать. Только выяснилось, что есть еще какой-то мелкий обряд или испытание, которого мне никак не миновать. „Иди, — сказали старейшины, — и не забудь вернуться".

Сходил. Вернулся. Точнее — выполз. Ветке пришлось долго отмывать меня от собственного дерьма... Как она может после этого заниматься со мной сексом?! Впрочем, она многое может.

Стыдно до чертиков, а что поделаешь: когда человек умирает, мышцы расслабляются — и все, что есть внутри, лезет наружу...

Теперь у меня три дня выходных: нельзя покидать жилище при свете дня. Не больно-то и хотелось. К тому же сегодня последний день...

В общем, хватит откладывать: пора заняться „разборкой полетов". А так не хочется... И с чего начать? С конца, с результатов? Наверное...

Почему-то в этом „примитивном" первобытном мире больше всего достается не моим мышцам, а моим мозгам. Может быть, я уже давно свихнулся? Или наоборот: только теперь становлюсь нормальным? Так или иначе, но что-то у меня опять в голове сдвинулось. Как это определить, как сформулировать? А вот прямо так (и нечего лицемерить!): я чувствую теперь себя принадлежащим ЭТОМУ миру, а не тому, в котором родила меня мать. А мир этот принадлежит мне. Впрочем, это очень неточно. Он весь во мне, а я его неотъемлемая, естественная частица. Смешно? Непонятно? Нелогично? А тут и нет логики — это, наверное, пралогическое мышление, которое пытался описать Леви-Брюль. В этой связи вопрос о том, что такое родовой тотем, просто теряет смысл. Волк не предок и не священное животное. Он — это я, точнее — мы. Да-да, с чего вы взяли, что нельзя быть человеком и зверем одновременно? И совершенно не нужно для этого бегать на четырех лапах. Когда я пытался пересказывать Ветке свои приключения, то все время спотыкался на словах „ваши воины", „ваша стоянка". Что-то такое со мной случилось, что буквально на уровне подсознания произошла подмена „вы" на „мы", „ваше" на „наше". Ведь я уже не лицедействую, не притворяюсь: ничего не потеряв, ничего не забыв, я теперь действительно здесь родился. Даже мысленно не могу больше называть этих людей „туземцами" или „аборигенами". Смешно... Зато понятно, почему Черный Бизон, будучи совершенно голым после своего „воскресения", в первую очередь смастерил себе не набедренную повязку, а кожаный обруч на голову — знак принадлежности к племени лоуринов. Предстать перед посторонними без этой штуки — по-настоящему стыдно, не то что при демонстрации гениталий.

Так или иначе, но все это должно иметь какое-то научное объяснение: колдовства и магии не бывает. Перед тем как отправить меня в пещеру, жрец заставил съесть комок какой-то дряни с грибным привкусом. Наркотик? Безусловно... Никогда не пробовал никакой „дури", кроме кофеина, алкоголя и никотина, так что сравнивать не с чем. Во всяком случае, с алкогольным опьянением ничего общего не имеет. Никакого „отходняка", а полученный опыт кажется более реальным и важным, чем все остальное в жизни. Ну, Сема, вспоминай! — он волевым усилием попытался превратить себя из Семхона в Семена. Хоть и не сразу, но это получилось. — Что там есть в литературе? Карлос Кастанеда? Пейот? Мескалин? Или что там они употребляли? Явно из этой же оперы, но как-то не очень... Тогда что? Теренс Маккенна? Культура партнерства, псилоцибиновый гриб? Пожалуй, это ближе: и гриб в наличии, и действие похожее. Явно наблюдается размывание границ „эго" или черт его знает чего. А мои лоурины, кажется, эту дрянь принимают регулярно. То-то у них ни вождей, ни лидеров, зато полное взаимопонимание друг с другом. То есть они, конечно, не живут под „наркотой", но их психика и мировосприятие сформированы не без ее влияния.

Ладно: примем псилоцибиновую гипотезу как рабочую. А дальше? Мне было велено найти в пещере какую-то щель и пролезть сквозь нее. Совершенно не могу представить, что тут было специально подстроено, а что получилось случайно: старейшины вместе с Художником в это время сидели у Костра Совета пьяные в сосиску. Я же сам их и напоил „волшебным напитком", надеясь таким способом избежать испытания. Никуда лезть я, конечно, не собирался и тем не менее добрался-таки до этой трещины в стене, забрался в нее и благополучно застрял. То есть я что-то соображать начал уже после того, как застрял и жить мне осталось от силы пару минут.

Выбраться оттуда самостоятельно не было ни малейщей возможности. Тем не менее я вылез. Каким образом? Очень простым — умер. Да-да: самым натуральным образом пребывал некоторое время в состоянии клинической смерти. Мышцы тела лишились тонуса, и трещина „выпустила" мой труп. Потом я каким-то образом умудрился ожить и даже самостоятельно выползти из пещеры. Не знаю насчет всего остального, но мое видение бесконечного тоннеля и света, дарующего блаженство, явно не оригинально. Кажется, что-то похожее описывают почти все побывавшие в состоянии клинической смерти.

Но что это дает? Зачем?!

А много чего дает...»

Семен усмехнулся, вспоминая, как работал раньше: находил в горной породе отпечаток древней ракушки или растения и начинал «пробрасывать» в памяти тысячи изображений из книг и атласов, пытаясь подобрать аналог. Так и теперь: что же видел, слышал или читал по этому поводу?

«Кажется, все, кто побывал „по ту сторону", перестают бояться смерти. Где-то (в Москве?) даже существует институт танатотерапии — да-да, лечения смертью. Каким образом ЭТИМ можно лечить? А все тем же — избавлением от страха. Этот страх:, этот ужас сидит глубоко в подсознании и не дает человеку нормально жить. Особенно если он смертельно болен и знает, что дни его сочтены. После такой терапии больные вместо отведенных им недель или месяцев живут многие годы, а иногда даже выздоравливают.

А ведь, по данным науки, практически у всех первобытных племен существовал и существует обряд инициации, который в той или иной форме имитирует (обозначает, символизирует, воспроизводит) смерть и новое рождение индивидуума. Так, может быть, все эти палеолитические культуры на том и держались — на ином, нам непонятном, отношении к смерти? Впрочем, кому это „нам"?! Я ведь тоже теперь меченый, я ведь побывал „там"».

Семен улыбнулся и почувствовал, что засыпает. Но ведь есть, была еще какая-то мысль, которую нужно было обдумать. «Ах да, есть подозрение, что моей скромной персоной заинтересовались хьюгги. Такое здесь, говорят, случается, но очень редко. Тогда они начинают так называемую „большую охоту". Да пошли они куда подальше! Может, еще обойдется... »


Разбудили его голоса за стенкой жилища: Сухая Ветка спорила с каким-то ребенком или подростком. Кажется, это гонец, которого прислала за ним, Семеном. Ветка же доказывала, что «карантин» еще не кончился, что Семхон спит и, вообще, он совсем слаб и никуда идти не может. «Так ей и поверят, — усмехнулся Семен. — Весь поселок знает, что за вопли доносятся по десять раз в сутки из нашего вигвама. Но мне, честно говоря, нравится, что она никого не стесняется и вопит от души, когда кончает. Так что придется идти... »

Кандидат наук, бывший завлаб Семен Николаевич Васильев поднялся с подстилки, снял с сучка рубаху из волчьей шкуры, прихватил свои тапочки-мокасины, тяжелую палку-посох и, оставаясь совершенно голым, выбрался наружу.

Он вдохнул воздух, пахнущий дымом, рекой, степью и отбросами: «Вот моя деревня, вот мой дом родной, как сказал великий русский поэт. Только забыл какой именно». Все было так знакомо и привычно, словно он жил здесь всегда. Поселок располагался между дремучими зарослями речной поймы и каменной гривой, прикрывающей его со стороны степи. Каменный вал, длиной метров триста, в центре превращался в почти отвесный десятиметровый обрыв. На его вершине располагалось «место глаз» — смотровая площадка, на которой с рассвета и дотемна дежурил кто-нибудь из старших подростков. Их обязанностью было предупреждать о появлении врагов, следить за передвижением животных в степи и передавать сообщения охотников. Близ основания обрыва чернел вход в пещеру. На свободном пространстве, шириной метров 150-200, вольно разместились жилища лоуринов — конусообразные сооружения из жердей, накрытые невыделанными шкурами. Семен, не мудрствуя лукаво, сразу окрестил их «вигвамами». Этих «вигвамов» разных размеров и качества Исполнения в наличии имелось семь штук. В трех из них жили старейшины со своими женщинами, один, самый маленький, расположенный у входа в пещеру, занимал Художник. Кроме того, имелось два «длинных дома». Каждый из них представлял собой две конусообразные постройки, соединенные широким крытым переходом. В этих переходах располагались жилые отсеки, а в конусах — очаги. Последние, правда, разжигались лишь в дождливую погоду, которая здесь была редкостью. Обычно же все кухонные дела делались под открытым небом. Основная масса мужского, женского и детского населения размещалась в большом «длинном доме» и свободных одиночных вигвамах. Второй «длинный дом», просвечивающий дырами в покрышке, занимало полтора десятка юношей-подростков, которые в нем, собственно говоря, не жили, а лишь спали несколько часов в сутки. Когда и как они успевали готовить себе еду, Семен пока еще понять не смог.

Семен очень боялся оказаться бестактным, но сразу по прибытии изъявил желание жить отдельно от коллектива. Это вызвало удивление, но не возмущение. Он соорудил свой шалаш на краю песчаного пляжа близ воды чуть выше по течению основного места застройки и в полусотне метров от ближайшего жилища. Это был, пожалуй, максимум уединенности, на который здесь можно было претендовать.

Возле обложенного камнями и заставленного самодельной глиняной посудой кострища на корточках сидели Сухая Ветка и малознакомый чумазый пацан. Семен глянул на небо, затянутое высокой ровной облачностью.

— Скажи, моя птичка, сейчас утро или вечер? — поинтересовался новоиспеченный воин у своей женщины.

— Хи-хи! Сейчас день, Семхон!

— Чего ты смеешься?! — возмутился суровый мужчина. — Это из-за тебя я дни и ночи перепутал! Тебе когда-нибудь бывает достаточно?

— А разве ЭТОГО может быть достаточно? Хи-хи! А сам-то...

— Ну, ладно, ладно... — смутился Семен. — Расхихикалась, понимаешь!

— А какая птица? — Пацан перестал сосать грязный палец и уставился на Семена.

— Не понял?!

— Ну, ты же ее птицей назвал. А какой? Мухой?

«Вот же ж, блин! — мысленно ругнулся Семен. — У них действительно нет понятия „птица вообще" — только названия конкретных видов. Я употребил то, что мне показалось почти синонимом — „маленькое летающее существо", а к таковым, как известно, вместе с птицами относятся и насекомые. То есть вроде как я Ветку мухой обозвал».

— Ты чего приперся? — вместо ответа рыкнул он на мальчишку. — Знаешь же, что сюда подходить нельзя!

— Все знают, — согласился пацан. — Только Кижуч все равно велел тебя позвать. Ты ее бьешь, да? А почему синяков нет? И довольная такая?

— Не твое дело, — огрызнулся Семен. — Скажи старейшинам, что сейчас приду.

— Обойдутся, — невозмутимо ответил мальчишка. — Если бы ты отказался, тогда другое дело. Мне здесь интересней. Вы в этих штуках еду готовите, да? А зачем ты по утрам с палкой танцуешь? Колдуешь, да? Ты мне покажешь «магию малого дротика»?

— Веточка, свет жизни моей, — вздохнул Семен, — сделай доброе дело: покорми молодого человека своим коронным супчиком. Может быть, он от удовольствия проглотит язык и не будет приставать, а?

— Да, — одобрил идею пацан, — я хочу вашего супа. Все говорят, что твоя Ветка здорово владеет «магией глиняного котла».

«Вот и ладненько, — обрадовался Семен и взял курс к ближайшим кустам. — Мальчишка, наверное, доживает последние деньки счастливого детства. Здешних детей не наказывают, и отказа они ни в чем не знают, зато когда становятся подростками... Медведь искренне считает себя человеком добрым и мягким, но тем не менее двое из каждых десяти его подопечных не доживают до посвящения в воины. Впрочем, как оказалось, любой из них волен отказаться от тренировок, только никто этого не делает».

Семен избавился от продуктов жизнедеятельности, поплескался в речке, совершая «утреннее» омовение, и вернулся к костру. Полотенец, как и тканей вообще, в этом мире еще не выдумали, и ему предстояло просто обсохнуть. Пацан, сопя от удовольствия, вовсю орудовал глиняной ложкой.

— А мне-е? — игриво заканючил Семен, обращаясь к хозяйке. — Ну, хоть ми-исочку! Ма-а-аленькую!

— Садись, Семхон, — засмеялась Ветка. — Тут на всех хватит!

Традиционное меню лоуринов было довольно разнообразным: мясо (рыба, птица, улитки, ракушки и даже змеи) сырое, обжаренное на углях, запеченное в золе и, наконец, «вареное». Последнее блюдо являлось, так сказать, домашним, семейным и готовилось лишь женщинами в поселке. Внутри четырехножника подвешивался мешок из толстой шкуры. В него наливалась вода, которая доводилась до кипения погружением в нее раскаленных булыжников. Когда вода закипала, в нее загружали мелко порезанное мясо. Иногда после этого добавляли еще пару горячих камней, что, впрочем, к повторному кипению обычно не приводило. Тем не менее продукт считался уже готовым, выгружался из «котла» и подавался «к столу» на куске коры или плетеном подносе. Впрочем, столов, стульев, столовых приборов и салфеток здесь не было и в помине. Кожаный котел никогда не опустошался полностью, и оставшийся в нем «бульон» вновь и вновь использовался для варки следующих порций чего угодно. На взгляд Семена, это блюдо (не считая костного мозга, конечно) было, пожалуй, наиболее съедобным, поскольку при благоприятном стечении обстоятельств кусочки мяса иногда можно было даже жевать. Правда, они всегда были покрыты слоем старого жира и облеплены шерстью, но все-таки... Мясо жареное и мясо печеное, по понятиям цивилизованного человека, съедобным вообще не являлось. Подвергшийся термической обработке кусок снаружи обычно обугливался, а внутри оставался сырым, что, однако, никого не смущало: угли слегка соскабливались, а потом с кости срезались кремневым сколком небольшие кусочки, которые мялись зубами для придания обтекаемой формы и заглатывались. К шашлыку или барбекю все это не имело ни малейшего отношения, поскольку процесса маринования мясо не проходило и становились жестким, как подметка. Впрочем, кроманьонские зубы — не нашим чета.

Так или иначе, но науке XX века по рождеству Христову доподлинно известно, что мясо, не прошедшее предварительной подготовки, бывает мягким в двух случаях: когда тонкие ломтики пробудут в кипятке (на сковороде) минуту-другую или когда разварятся (прожарятся) полностью. Длительность варки или жарки в последнем случае определяется качеством мяса — от получаса до нескольких часов. Спрашивается: кто, когда и каким образом будет здесь этим заниматься? Уж, во всяком случае, не охотник, ушедший в степь на несколько дней, имея при себе копье, лук, колчан со стрелами и кремневый нож. А женщины... Им-то зачем, если понятия «вкусно» или «невкусно» в здешнем мире отсутствуют напрочь?

К тому времени, когда Семен изготовил первую керамическую посудину, пригодную для варки пищи, он и сам уже почти полностью перешел на сыроедение. Это было настолько ужасно, что даже его любимая профессиональная болезнь под названием «гастрит» куда-то от него сбежала и больше не показывалась (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!).

Керамическая посуда, доставленная в поселок лоуринов в качестве вступительного взноса, вызвала только насмешки старейшин. Правда, рябиновая самогонка, изготовленная с ее помощью, пришлась им вполне по вкусу. В общем, в муках изготовленные горшки и миски остались Семену «для личного пользования». Чем не замедлила воспользоваться Сухая Ветка, старающаяся не упустить ни единой возможности угодить своему мужчине. Она с ходу освоила приготовление вареных, тушеных, жареных блюд и смело начала экспериментировать с растительными приправами и гарнирами. Ее явные сексуальные и кулинарные успехи уже начали вызывать нездоровое любопытство у местных женщин, и Семен не без тревоги ждал, во что это выльется. Вот этот мальчишка вполне мог оказаться «засланным казачком», и вскоре весь поселок будет знать, чем именно Сухая Ветка кормит своего Семхона.

— И зачем же они меня зовут, а? — поинтересовался Семен, когда потенциальный шпион облизал пустую миску. — Только не говори, что не знаешь, а то добавки не получишь.

— А в меня больше и не влезет, — не испугался будущий воин и пощупал раздутый живот. — Хотя, пожалуй, еще немного поем. Только теперь вон из того маленького корыта. Там что?

— Мясо оленье тушенное в собственном соку с луком, папоротником и смородиновым листом. Подается с брусникой и лесным орехом, — важно ответила Ветка и подмигнула Семену.

— Со скорлупой орех-то? — уточнил пацан. — И всего один, да?

— Орехов много, — засмеялся Семен. — И они без скорлупы. Только тебе, наверное, больше нельзя, а то лопнешь и всех обрызгаешь.

— Еще чего?! — возмутился юный нахлебник и сунул свою миску женщине. — Давай накладывай!

— Но-но, — попытался осадить его Семен. — Ты не очень-то! Разве можно так к женщине обращаться?!

Парнишка изумленно уставился на него:

— Ты чо, Семхон? Как же еще к ней обращаться? Баба же!

Семен растерялся. Самым натуральным образом. Правда, ненадолго.

— Как? Я покажу тебе «как», — сказал он, поднимаясь и обходя костер. — Смотри и запоминай!

Он присел рядом с Веткой, приобнял ее за плечи, отвел прядь волос и чмокнул в щечку, пощекотал, как котенка, под подбородком и проговорил елейнейшим голосом:

— Веточка, солнышко мое незакатное, звездочка моя ненаглядная, радость моя бесконечная, будь так добра, если тебя не затруднит, дай молодому человеку немного оленинки...

— Почему немного-то? — только и сумел пробормотать совершенно обалдевший юный лоурин. Его потрясение было настолько велико, что жевал он, кажется, совершенно не чувствуя вкуса, и поглядывал на взрослых почти с испугом.

Произведенный эффект Семену понравился, и он решил закрепить успех:

— Это еще не все, парень! Когда закончишь, надо сказать: «Большое спасибо, Сухая Ветка! Ты приготовила замечательную еду. Она мне очень понравилась, и я благодарю тебя!»

Уродливая керамическая ложка с куском мяса застыла на полпути ко рту. Мальчишка сглотнул, похлопал ресницами, поставил на землю полупустую миску и встал:

— Да ну вас...

«...психи ненормальные!» — закончил про себя его фразу Семен и расхохотался:

— А ты как думал?

Испуганный пацан собрался дать деру, и Семен едва успел его задержать:

— Стой! Стой, кому говорят?! Так зачем я понадобился старейшинам, а? Или ты еще маленький и во взрослых делах ничего не понимаешь?

— Сам ты маленький! Дозорный увидел Черного Бизона с людьми. Они возвращаются.

— С Головастиком? — задал самый главный вопрос Семен, но пацан ответом его не удостоил, а припустил трусцой в поселок — подальше от этой чокнутой парочки, да и рассказать всем поскорее надо...

«Вот и поговорили, — вздохнул Семен. — Надеюсь, по здешним правилам мужчина, прошедший полное посвящение и имеющий четыре „победы", может позволить себе быть чокнутым?»

Он доел мясо, поблагодарил Ветку (она почти привыкла к его манерам, но все равно каждый раз смущенно краснела) и принялся натягивать тапочки-мокасины. Он три дня не надевал их, шкура засохла и терла ступню, поскольку носков у него, конечно, не было и в помине. «Ничего, скоро размякнут, — успокоил себя Семен. — Зато почти новые, и сшиты профессионально, не то что я себе мастерил когда-то». Он начал натягивать через голову рубаху и запутался — что-то все не так и как-то непонятно. Когда же разобрался, в чем дело, то на некоторое время потерял дар речи: когда же она успела?!

Его первый и единственный наряд в этом мире представлял собой широкий балахон-безрукавку, самолично сшитый из волчьей шкуры. Ветка, помнится, неодобрительно отозвалась о женщинах «другого мира», которые так плохо выделали шкуру и так грубо её сшили. Тем не менее выяснилось, что одежда взрослых мужчин-лоуринов от его модели отличается не сильно, только исполняется обычно из оленьих или лошадиных шкур. Добывать что-то более ценное ради одежды никому не приходит в голову, поскольку балахон не предназначен для длительной носки — как только шерсть изотрется и слипнется от жира (об одежду принято вытирать руки после еды), женщина за вечер сошьет новый (сколько времени и сил ей потребуется для выделки шкуры, никого не интересует). Семен это осознал не сразу и как-то раз после сытного ужина начал фантазировать вслух, как бы он усовершенствовал одежду, если бы... Он бы приделал сзади к «воротнику» капюшон с завязками, изнутри на плечах подшил бы полоски меха, чтобы шкура не прилегала вплотную к коже. Он сделал бы «съемные» рукава, закрепленные лишь на плечах, чтобы в теплую погоду можно было из них вылезти и откинуть за спину (и завязать там, чтоб не болтались), а подол... Подол нужно удлинить широкой полосой шкуры почти до щиколоток, но эта полоса должна подворачиваться и крепиться в таком положении на уровне пояса: днем, пока бегаешь и прыгаешь, ты одет как бы в «мини», а собрался ночевать — отвязал, развернул и оказался как бы в «макси». В общем, он фантазировал обстоятельно и долго — надо же как-то развлекать даму, не фильмы же и романы ей пересказывать. И вот, пожалуйста: исполнено все скрупулезно и четко, в полном соответствии с пожеланиями заказчика. Правда, эта суперодежда оказалась тяжелее прежней на добрый килограмм (или два?), зато стала теперь всепогодной и пригодной для использования в качестве спального мешка.

— Веточка, ты разишь меня наповал! Таких женщин, как ты, просто не бывает! Ты же чудо!

Он обнял ее и прижал к груди. Ветка обхватила его за талию, ткнулась лицом в грубый волчий мех:

— Я старалась... Хотела, чтобы тебе было тепло...

— Все, все, моя хорошая! — Он чуть отстранил ее.

— Еще чуть-чуть, и я плюну на все и никуда не пойду!

— Не ходи...

Её широко распахнутые глаза смотрели на него а что-то излучали. Как тогда — в пещере. И Семен не выдержал и закричал:

— Ну, не смотри ты так, женщина!! Ведь знаешь же, что меня убьют не сегодня! Ведь знаешь?

— Знаю... Я буду ждать тебя, Семхон.


То, по чему Семен шаркал заскорузлыми «тапочками», археологи будущего, наверное, назовут «культурным слоем» — утоптанная ногами нескольких, поколений смесь из природной щебенки, сколков, оставшихся после изготовления орудий, и, разумеется, расколотых костей. Вообще-то пищевые отходы здесь принято было сбрасывать в неглубокие ямы-помойки, но все, что не доели люди, оттуда благополучно растаскивалось по всей округе собаками и воронами. Идти было недалеко — от силы пару сотен метров, но Семен не торопился. Он никогда не решался всерьез отрицать бытие Бога, но решительно не мог поверить, что Ему есть дело до конкретных человеческих особей. Тем не менее очень хотелось обратиться даже без всякой надежды на ответ: «Господи, дай мне понять, что же творится пред лицом Твоим?! Мало того, что я попал черт знает куда, так, похоже, еще и влюбиться здесь умудрился! В кроманьонскую девочку, которая мне в дочери годится! Это же прямо какая-то „Юнона и Авось" получается! Я же старый — битый, ломаный, стреляный, всего навидавшийся! Мне же почти сорок лет!

Сколько раз обжигался — и в молодости, и когда стал постарше! Сочинял из подруги королеву, лепил из нее богиню, чуть ли не объектом поклонения делал, а все оказывалось буднично и просто: девочка хочет замуж, или, наоборот, слишком давно замужем и желает развлечься, или у мужа проблемы с потенцией, или... В общем, много всяких „или". А ведь общеизвестно, что женщины — существа иной психической и духовной природы. Не лучше и не хуже нашей — просто иной. Приписывать им наши ощущения, нашу мотивацию поступков — грубейшая и вечно повторяющаяся ошибка „белого" человека. Признание европейской цивилизацией за женщиной равных прав с мужчиной тоже, наверное, является ошибкой, ведь права подразумевают и обязанности. Помнится, в передаче какой-то радиостанции православный богослов, отвечая на вопросы слушателей, очень доходчиво растолковывал, что женщина — существо изначально не полное, не завершенное, нуждающееся в том, чтобы „прилепиться" к мужу. С одной стороны, это, конечно, отдает половой дискриминацией, а с другой — сами-то женщины что по этому поводу думают? А они, скорее всего, над этим и не думают — для них тут не над чем думать, все и так ясно. Прочитал в каком-то романе пронзительную фразу про девочку, которая любила мечтать и представлять себе ВСЮ свою жизнь — от самого замужества и до смерти. То есть для женщины, сознает она это или нет, настоящая жизнь как бы и начинается только после получения в свое распоряжение особи мужского пола. Или после отдачи себя в распоряжение таковой особи. А вот для широких мужских масс настоящая жизнь с женитьбой как бы заканчивается. Недаром же так популярны в наших компаниях воспоминания о службе в армии, поездках в командировки, а также увлечение рыбалкой. А еще проще — хлебнуть водки: алкоголь всосется в кровь, и ты вновь почувствуешь себя молодым и свободным.

Кроманьонской девочке-„уродке" по имени Сухая Ветка от силы лет 16-17. По нашему счету она еще ребенок, а по здешнему — почти перестарок. Мне удивительно хорошо с ней. Но она же глупа, как... Нет, черт побери! Не подходит к ней такое определение! Наверное, женской глупостью, с мужской точки зрения, является неспособность или нежелание женщины говорить то, что он хочет услышать. Или наоборот: способность не вовремя говорить то, что он слышать не хочет. Вот это и есть женская глупость, но обвинить в ней Ветку никак нельзя. Только это явно не проявление интеллекта, а скорее какой-то женский инстинкт, чутье, что ли...

И что: я на это купился? Да нет же, нет! Просто... Просто одичал тут, отвык от женской заботы, от хорошей пищи, а таким сексом, пожалуй, никогда и не занимался — у нее просто талант. А еще... Да, хотя бы самому себе можно признаться: чертовски приятно, когда на тебя смотрят с восхищением, когда считают чуть ли не богом. Она слишком примитивна, чтобы притворяться, она действительно... Примитивна? А собственно, с чего это я взял? Может быть, как раз наоборот: непостижимо для меня мудра? Мудра той, изначальной, глубинной женской мудростью, идущей от инстинкта продолжения рода?

Положение Ветки в здешнем обществе в высшей степени незавидно: ее женские достоинства здесь не пользуются спросом, а без мужского покровительства ей предстоит провести остаток жизни в компании чужих детей и старух. Семхон Длинная Лапа — „приемыш" племени — ее единственный шанс. Семейных пар (в позднем понимании) здесь не существует — род Волка одна большая семья. Иметь одну постоянную женщину или иметь дело с несколькими зависит лишь от желания мужчины. Ревность, супружеские измены, разводы и прочие радости цивилизации здесь еще не изобрели — дикари-с! Одного моего слова достаточно, чтобы она собрала свой узелок с витками-иголками и отправилась жить в другое место, благо таких мест тут достаточно. И никто не удивится, никто меня не осудит, а вот над ней другие женщины посмеются и выстроятся в очередь пробоваться на роль подруги Семхона — он же такой необычный, такой интересный мужчина... Она старается и будет стараться, чтобы я такого слова не сказал.

Интересно, а как она себя поведет, если вдруг на нее „положит глаз" кто-нибудь из местных красавцев вроде Пера Ястреба или того же Черного Бизона? А как себя поведу я? Здесь из-за женщин не ссорятся — это дико, ведь понравившейся дамой можно пользоваться и вдвоем, и втроем... Такая популярность для женщины предмет гордости, никому и в голову не придет отказать желающему мужчине. Кажется, никаких запретов или правил (предрассудков?) на этот счет внутри рода нет. Тут, кажется, есть только одно табу — связь с женщиной своего тотема. Любая из них — твоя сестра и, соответственно, не может представлять сексуальный интерес.

Или, может быть, я опять все понимаю „с точностью до наоборот"? Если у женщины изначально иное мировосприятие, иная жизненная мотивация, почему не предположить, что и данная ситуация для нее выглядит иначе? Ветка свободна от предрассудков, порожденных нашей цивилизацией: может быть, постоянно бояться быть отвергнутой для нее не унизительно, а наоборот — естественно, единственно правильно и приятно? Находиться в полной власти мужчины... Может быть, именно этот страх придает ее жизни цвет, вкус и запах? Именно он возбуждает её, толкает на новые и новые сексуальные и кулинарные подвиги?

Женщины будущего прекрасно понимают, что дает им законодательство о семье и браке. Они знают, что приобретают вместе со штампом в паспорте. А вот знают ли они, чего при этом лишаются?»

Обходя сбоку «длинный дом», Семен оказался возле обложенного камнями костра, на котором женщины обычно готовили пищу. Сейчас его удивило, что процесс варки мяса остановлен в самый ответственный момент. Содержимое кожаного котла доведено до кипения, пора загружать туда мясо, а рядом никого нет — горячий «бульон» остывает, по груде нарезанного мяса ползают мухи. Зато из-за покрышки вигвама доносятся возбужденные женские голоса. Семен чуть притормозил, чтобы послушать:

— ...назвал ее солнцем!

— И звездой назвал! А потом в щеку укусил!

— Да не кусал он, дура! Он только губам так... Ну, как ребенок за сиську.

— Зачем это, а? И за шею щекотал, и за плечо обнимал...

— Сначала-то мухой обозвал!

— Сама ты муха! Не мухой, а птицей! Может, он гуся имел в виду или утку?

— Этот Семхон... Но зачем она лук в мясо покрошила?.. Что, так съесть нельзя было, что ли?! И листьев этих вонючих накидала...

— Хи-хи, а ты попробуй так сделать! Может, твой тебя за это тоже будет до утра, хи-хи... за шейку щекотать?

— Попробуешь тут, как же... У ней корыта каменные: поставила на огонь и вари хоть целый день!

— Во-во: понравится мужику, и будешь у костра целыми днями сидеть! Семхон свою, между прочим, эти посудины каждый раз в реке мыть заставляет! Во дурак-то!

— Да он и сам вместе с Веткой из воды не вылезает — и утром, и вечером бултыхаются! Грязные, что ли? Никак не отмоются?

— А что? Вот если бы... я бы...

«Ну, началось! — констатировал Семен. — Вот только непонятно, радоваться нужно или пугаться. Если процесс выйдет из-под контроля... Хотя он, собственно, под контролем и не был».


Содержание:
 0  вы читаете: Племя Тигра : Сергей Щепетов  1  Глава 2 БЕГ : Сергей Щепетов
 2  Глава 3 НОСОРОГ : Сергей Щепетов  3  Глава 4 ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ : Сергей Щепетов
 4  Глава 5 АРИАГ-МА : Сергей Щепетов  5  Глава 6 МГАТИЛУШ : Сергей Щепетов
 6  Глава 7 ТРИ ДНЯ : Сергей Щепетов  7  Глава 8 ДВА УРОВНЯ : Сергей Щепетов
 8  Глава 9 СНЕГОПАД : Сергей Щепетов  9  Глава 10 КУНДИ : Сергей Щепетов
 10  Глава 11 ГУМАНОИДЫ : Сергей Щепетов  11  Глава 12 ВЫБОР : Сергей Щепетов
 12  Эпилог : Сергей Щепетов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap