Приключения : Исторические приключения : Глава 5 АРИАГ-МА : Сергей Щепетов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Глава 5

АРИАГ-МА

Семен сидел на корточках в окружении полудюжины охранников и обозревал очередную долину: «Все, в общем-то, как и везде: водоразделы бронируются мощным пластом плотного известняка. Ниже десяток метров переслаивания более рыхлых пород, но тоже, вероятно, известковых. Они, насколько можно рассмотреть отсюда, изрыты какими-то дырами и норами. Люди, конечно, тут ни при чем — это карст. Верхний пласт известняка плохо поддается разрушению, но в нем полно трещин, по которым атмосферные осадки просачиваются вглубь. Вода достигает рыхлых слоев и потихоньку их растворяет. В результате образуются так называемые карстовые полости. Их тут везде полно — выбирай любую и живи, только там сыро, холодно, и забираться не всегда удобно. Вот здесь, похоже, народ предпочитает обитать в рукодельных жилищах — видны десятка полтора полукруглых крыш. Наверное, это такие землянки — углубления в грунте, перекрытые сводом из больших костей или палок. Судя по тем развалинам, которые мы миновали днем, они переплетают в своде толстые ветки ольхи, накрывают шкурами и придавливают их сверху костями и камнями. А жилая пещера, кажется, тут все-таки есть — вон там, под обрывчиком. Даже просматривается что-то вроде тропы к ней на склоне и площадки возле входа. Скорее всего, никто там ничего в камне не вырубал и не вытесывал, а просто посбрасывали вниз обломки, расчистив место. Только это все равно какое-то извращение — жить на высоте полусотни метров над долиной. Если за день десять раз зайти и выйти из дома, то наберется добрых полкилометра подъема и спуска. Мелочь, конечно, но все-таки. Или, может быть, у них тут этакое пещерное капище, святилище или еще что-нибудь в этом роде? И странно: читал же где-то, что древние любители жить в халявных „домах" предпочитали пещеры южной экспозиции — чтобы, значит, потеплее и посуше было. Да и в тех строили шалаши и выгородки. А эта дыра, кажется, расположена так, что солнце туда если и заглядывает, то от силы на пару часов в сутки».

Тирах с остатками конвоя вернулся лишь в сумерках. Двое воинов тащили на палке выпотрошенную и обезглавленную, но неободранную тушу небольшого оленя. «Та-ак, — сообразил Семен, — похоже, сегодня мы дальше не двинемся. Ночевать будем, так сказать, на околице. Чегой-то они?»

— В чем дело, Тирах? Мы не войдем в поселок?

— Ариаг-ма, — мрачно вздохнул предводитель конвоя.

Вероятно, такое объяснение он счел вполне исчерпывающим и занялся устройством ночлега — приказал разводить костер и разделывать тушу. «Э, нет, — усмехнулся про себя Семен. — Так легко ты от меня не отделаешься!»

— Этот ваш Мгатилуш здесь, что ли, обитает?

Тирах почему-то не удивился, что гостю (или пленнику?) известно имя, которое ему никто не сообщал.

— Он был здесь утром и вернулся вечером.

— И далеко он ходил?

Вот теперь Тирах посмотрел на него с изумлением.

«Черт побери, когда же кончатся эти непонятки?!» — мысленно возмутился Семен и попытался «попасть пальцем в небо»:

— Хотел спросить: был ли он в этот раз дальше, чем в прошлый?

— Я только тирах, — почти с испугом пробормотал хьюгг, и Семен вспомнил о своем давнем подозрении, что «тирах» это не имя, а что-то другое. — Как я могу знать?! Мы ждали, и он вернулся. Сказал: ариаг-ма бхалласа.

Что из себя представляет новая фигня, Семен не мог, естественно, даже представить. Не то чтобы ему было уж очень интересно, но надо же как-то себя развлекать в этой веселой компании!

— Хм, далась ему эта ариаг-ма! Никуда она не делась — все с ней в порядке.

— Правда? — обрадовался Тирах. — Ты уверен?

— Конечно! Никаких сомнений! Полная гарантия!

— Гар... Ггрант? Но...

Звуки тут были наполовину бессильны, но Семен, кое-как поддерживая «ментальный» контакт, уловил, что начальника конвоя благополучное состояние этой самой ариаг-мы вполне бы устроило, но он сильно сомневается. Точнее, простого утверждения Семена явно недостаточно. Вроде как что-то позволяет в этом сомневаться.

— Ты не веришь мне?! Почему?

— Носорог.

— Что «носорог»?

— Убежал.

— Сам знаю, что убежал. Но вы же, кажется, выяснили, кто его заколдовал.

— Мы ошиблись. Ньюмба выпил яд и умер.

— Слушай, Тирах... Ты меня, конечно, извини, но я сейчас разозлюсь. И тогда никому мало не покажется: устрою вам такого бхалласа с ариаг-мой, что вы все...

— Не надо!!!

— Тогда отвечай на мои вопросы, объясняй моей человеческой сущности то, что ей непонятно. А то хуже будет!

— Не надо... Я говорю...

— Вот и говори: с какого перепугу этот ваш Ньюмба стал пить яд?

— Его обвинили в том, что он через копье заколдовал носорога.

— Зачем ему это понадобилось?

— Чтобы лишить Миг-наку мужской силы.

— Чем ему помешала сила Миг-нака?

— Я только тирах.

— Не знаешь, значит... Э! Э, ребята! — спохватился Семён, поняв смысл манипуляций воинов у костра. — Мясо я себе сам буду жарить! После вас! Оставьте мне кусок на кости, а остальное забирайте!

Глотать почти сырое мясо ему уже до чертиков надоело, и он надеялся, что на ранней ночевке сможет спокойно заняться жаркой: когда с куска постепенно срезается обжаренный слой, а остальное поджаривается дальше. Он бы занялся этим немедленно, но уже знал, чти сидеть рядом с ним у костра хьюгги не будут — отойдут в сторону и будут ждать, когда он уйдет. А ото, ясное дело, изрядно действует на нервы и ломает весь кайф.

— Ну, ладно. Так зачем же Ньюмба пил яд?

— Чтобы доказать свою невиновность.

— Доказал?

— Да.

— По он же помер?!

— Да.

— А-а, — сообразил наконец Семен, — это у вас тест такой, что ли? Если помрет, значит, невиновен, а если выживет, значит, виновен, и его нужно убить, да?

— Конечно.

«Ну, и что? — мысленно прокомментировал Сечен. — Ничего оригинального. У нас в Средние (и не очень) иска так ведьм проверяли: если не утонет, то виновна, и надо сжечь. А еще раскаленный металл лизать заставляли».

— Итак, носорога заколдовал не Ньюмба. А кто же тогда?

— Никто.

— Но он же убежал! Не мог же он сделать это сам по себе, правда?

— Да.

— Тогда почему?

— Ариаг-ма бхалласа.

— Да бхаллас-то тут при чем?!

— Ни при чем. Ариаг-ма.

— Знаешь что? — не выдержал Семен. — А пошёл-ка ты...

— Нет, мы пойдем не туда.

В общем, так ничего путного Семен и не выяснил. Зато утром его повели от селения прочь. И вели почти целый день: сначала двигались по течению мелкой реки, потом свернули в долину небольшого левого притока, прошли его весь и перебрались через низкий перевал в верховье еще какого-то ручья, дошли до его устья и стали подниматься на водораздел. Потом они долго брели по плато, обходя провалы и карстовые воронки, опять спускались в ручей...

Идти было не то чтобы трудно — скорее скучно. Небо затянуто высокой облачностью, ландшафт уже привычен и кажется однообразным. На склонах кормятся стаи серых куропаток, на которых хьюгги внимания не обращают. Будь на их месте лоурины, они не упустили бы возможности полакомиться этими птичками: мелкие, конечно, зато мясо нежное. Стрелять в них из лука никому не придет в голову. Семен видел, как это делается. Бегут себе по степи два-три охотника по своим делам. Вдруг видят стаю куропаток. Не сговариваясь и не сбавляя скорости, они достают свои боло — четыре-пять костяных грузиков, связанных кожаными ремешками, — и расходятся, стараясь приблизиться к стае с разных сторон. Когда расстояние становится критическим, птицы дружно взлетают, и в этот момент в них летят боло. Несколько штук обязательно остаются бить крыльями на земле. Их подбирают, боло сворачивают и бегут дальше. Прямо на ходу тушки обдираются «чулком» и поедаются — это почти как лузгать семечки. Все очень легко и просто — только надо раскрутить и запустить эту штуку так, чтобы она не запуталась и образовала достаточно широкий «круг поражения». Увы-увы, Семён даже не пытался освоить эту технику: метать боло учится совсем маленькие дети — это у них вместо игрушек.

Пустота и безлюдье просторов этого мира давно уже не обманывали Семена: район этот, наверное, можно считать густонаселенным (по здешним меркам, конечно) и давно освоенным. Просто в родной реальности люди обозначают свое присутствие пустыми бутылками, банками и прочим мусором, который здесь еще не изобрели. Почти все время они двигались по тому, что условно можно было бы назвать «тропой», и тропа эта была весьма странной. Точнее, она была странной для людей и больше напоминала звериную. В молодости Семен не раз попадался на такую удочку во время работы в ненаселенных районах.

Возьмем, скажем, медведя. Он живет на ограниченной территории, которую считает своей. И владения cboи он периодически обходит дозором, причем делает это по одному и тому же маршруту. Во мху и траве возникает тропа, протоптанная иногда довольно глубоко — до дерна или камней. Продираясь сквозь заросли, трудно устоять перед искушением пройти по такой тропинке несколько сотен метров. Больше все равно не получится — такая тропа никуда не ведет (с человеческой точки зрения, конечно). Она может вдруг исчезнуть, завести в совсем уж непролазные дебри или превратиться... в вереницу лунок. Такие тропы-лунки, глубиной иногда сантиметров десять-пятнадцать, особенно часто встречаются по берегам нерестовых рек. Какая нужда (или что?!) заставляет зверя тысячи раз ставить лапы в одно и то же место? У него не спросишь... Ну, а людям-то зачем ходить след в след? Чтобы оставить меньше следов и запутать врага на тропе войны? Чтобы не наступить на мину? Глупость полнейшая, но тем не менее большинство троп, проложенных хьюггами, представляло собой именно цепочки лунок, в которые ступает каждый идущий. Поначалу Семена это жутко раздражало — у него-то шаг был чуть длиннее, чем у большинства хьюггов.

Человек, когда стремится попасть из пункта «А» в пункт «Б», прокладывает маршрут так, чтобы он был наиболее коротким и по возможности удобным. Даже в городе никакие надписи и оградки не помешают пешеходам проложить тропу по газону, если таким образом можно срезать приличный угол. Понятно, конечно, что даже в низкогорье кратчайшее расстояние между двумя точками — это вовсе не прямая линия. Однако, оглядывая сверху пройденный путь, становилось ясно, что он длиннее необходимого как минимум раза в полтора. Зачем? Почему? Для чего, например, совершенно безобидный и легкопроходимый участок долины надо обходить по каменистым склонам, набирая лишнюю высоту, а потом спускаться вниз и продолжать двигаться тем же порядком? Мало того, в одной из долин метров двести вся компания ползла сквозь высокую траву буквально на брюхе, словно участок находился под обстрелом снайпера. В другом месте Семена заставили вместе со всеми бежать стометровку.

В конце концов конвой вновь оказался на плато и долго двигался по полого понижающейся поверхности куда-то на запад или северо-запад. Горизонт был затянут мутной дымкой, и Семен так и не смог разглядеть, что там впереди — широкая долина, пересекающая горную страну, или они находятся в предгорьях, и дальше начинается степь. Когда ему надоело разглядывать волосатые, продубленные солнцем и ветром спины своих спутников, он стал глазеть по сторонам, считать и пытаться идентифицировать силуэты животных, пасущихся вдали. В основном, кажется, это была мелочь — северные олени, лошади и, наверное, сайгаки. Впрочем, такое занятие оказалось довольно опасным, так как он начал спотыкаться и пару раз чуть не упал. Реакция хьюггов была своеобразной: как только он запнулся в третий раз, те, кто двигался за ним, сошли с тропы и продолжали движение уже по целине. «Вот ведь чудаки!» — хотел посмеяться над ними Семен, но призадумался над философским вопросов: а что, собственно, будет, если он, скажем, подвернет ногу? Скорее всего, они его понесут на руках, но только в каком виде? Целиком или частями? У него, конечно, как у всякого порядочного «бхалласа», имеется две сущности, но «божественная» его спутников интересует значительно больше, чем человеческая. «Пожалуй, лучше не экспериментировать и ноги себе не ломать. А то окажется, что доставить на место можно лишь мою голову, а все остальное не обязательно. Может быть, я до сих пор и присутствую в этом мире целиком лишь потому, что без тела моя голова быстро протухнет?»

Семен попытался заняться чем-нибудь более безопасным, например вести геологические наблюдения. Правда, наблюдать было особенно нечего: под ногами все тот же мощный пласт известняка, только здесь он лежит не горизонтально, а с небольшим уклоном. Двигаются же они вдоль зоны тектонического разлома, по которому, кажется, горные породы были несколько сдвинуты в горизонтальной плоскости. Судя по рельефу, вертикальные перемещения отсутствуют. Кроме того, в полосе шириной от пяти до пятнадцати метров вдоль разлома наблюдаются зоны брекчирования (дробления) пород и локальные выходы минерализованных глин серого или голубоватого цвета. Такие выходы хорошо маркируются на местности отсутствием травянистой растительности — этакие небольшие моховые болотца. Сам же разлом ориентирован до простиранию бронирующего поверхность пласта, и водотоки пересекают его почти под прямым углом. Вода в них, наверное, мутная — глину же размывают. Впрочем, это не обязательно — достаточно «жирная» глина водой может и не размываться. В общем, ничего интересного...

Ближе к вечеру впереди замаячил провал довольно глубокой долины с крутыми склонами. «Ага, еще один разлом, — машинально отметил Семен. — Только поменьше и, наверное, более молодой. Интересно, будем спускаться вниз или обходить через верховья?» Он не угадал: ни обходить, ни лезть вниз никто не собирался. В сотне метров от кромки обрыва, среди развалов известняковых глыб, располагалось место... Стоянки? Ночевки? Привала? Черт его знает: утоптанная площадка примерно 10x10 метров с признаками многократного присутствия людей — осколки камней, которые в округе не встречаются, раздробленные кости, изъеденные грызунами обрывки шкур, чья-то (человеческая?!) сломанная челюсть, обломок палки, выбеленный дождями и солнцем. Понятно, почему тут нет окурков и ржавых консервных банок, но почему отсутствует кострище?!

Как только Семен понял, что дальше они не пойдут — по крайней мере сегодня, — он решил озадачить спутников именно этим вопросом. Однако вдруг сообразил, что то, на чем он стоит, осматривая площадку, вовсе и не камень, а вросшая в грунт и замшелая здоровенная кость. «Это что же такое? — изумился он и принялся ее рассматривать. — А штучка-то знакомая — такими лоурины придавливают низ покрышек своих вигвамов. А рядом еще такая же валяется, и еще! Как тут оказались челюсти мамонтов?! Они вроде по горам не лазают... » Впрочем, вскоре он обнаружил еще с полсотни крупных костей от разных частей мамонтового скелета, которые не просто валялись, а как бы отмечали периметр площадки.

Подготовка к ночлегу заключалась в том, что несколько хьюггов подались куда-то в сторону и через некоторое время вернулись, согнувшись под тяжестью мамонтовых бивней различной степени свежести. Впрочем, бивни были маленькие и принадлежали, наверное, или молодым особям, или, может быть, самкам. Потом весь конвой, за исключением Тираха, некоторое время дружно возился, пытаясь при помощи камней закрепить в вертикальном положена пять тяжелых кривых костяшек. В конце концов у них получилось нечто вроде кособокой пентаграммы, а бивни образовали некое подобие свода. Судя по всему, данная постройка возводилась здесь не раз, поскольку нужные обломки известняка имелись уже в наличии. «Если накрыть шкурами, — подумал Семен, — то получится почти шалаш, но эта конструкция и без покрышки еле держится».

— Твое место, бхаллас, — указал в центр пентаграммы Тирах.

— Спасибо, родной, — поблагодарил Семен. — А если меня ночью этой штукой придавит?

Ответный взгляд и жест начальника конвоя можно было перевести примерно как: «Значит, не судьба...»

Хьюгги расселись кто где и погрузились в свой обычный ступор. «Кажется, дневной план выполнен, и больше шевелиться они не собираются. Из этого следует логический вывод, что кормить сегодня не будут, — вздохнул Семен и занял место в центре символического шалаша из бивней. — А если дождь пойдет?»

— Тирах, а Тирах! Мне что, отсюда и выходить нельзя, да?

— Можно.

— А-а, понял: вы обозначили моё место, а уж буду я в нём находиться или нет — дело второе? Погулять-то по округе можно? Не сбегу ведь!

На буром безбородом лице Тираха ничего не отразилось. Он сидел на собственных пятках и смотрел куда-то в пространство — то ли во внешнее, то ли в своё внутреннее.

«Ну, и пусть сидит, — решил Семен. — А я пойду пройдусь».

Собственно говоря, за целый день ходьбы по горам он изрядно вымотался, но делать было нечего, а укладываться спать рано: он и дома-то редко спал больше шести-семи часов в сутки, а в здешних «полевых» условиях ему хватало, наверное, четырех-пяти. А что делать все остальное время? Погружаться в медитацию или ступор, как хьюгги, он не умеет. Кроме того, он стал уже достаточно «крутым», чтобы, почти не мучаясь, прожить сутки без пищи, но это все-таки неприятно. Может быть, удастся изловить какого-нибудь грызуна на ужин? Или птичку? Да и попить бы не мешало...

Семен сделал круг возле стоянки, но ничего интересного ни вблизи, ни вдали не обнаружил. Потом прошелся вдоль зоны разлома до самого обрыва: кое-где здесь среди травы зеленели мшистые заболоченные участки, но воды на поверхности не было. Сам обрыв оказался всего лишь довольно крутым склоном высотой метров двадцать-тридцать. Картина открывалась вполне типичная: на пересечении с зоной разлома русло ручья изгибается, а долина расширяется. «Сверху — на аэрофотоснимке — это будет выглядеть как „удав, проглотивший слона" из сказки о Маленьком принце, — усмехнулся Семен пришедшему на ум сравнению. — Вода там есть, даже болотце какое-то с лужей посередине, но так не хочется спускаться!»

Он долго решал философский вопрос: «Лезть или не лезть?» В конце концов решил, что нужно все-таки спуститься — кто знает, когда в следующий раз представится возможность попить? Сосредоточившись на решении проблемы в принципе, он, конечно, не удосужился обдумать детали и двинулся к воде напрямую, вместо того чтобы отойти подальше от зоны дробления пород. Оказавшись внизу, он немедленно увяз по колено, с трудом выбрался, а потом добрых полчаса пытался преодолеть оставшиеся до русла полтора десятка метров. Будучи крайне раздосадован этим обстоятельством, он не сразу сообразил, что эта гнусная субстанция под ногами не имеет свободного места от следов животных и их помета. «Блин, — ругался Семен, пытаясь извлечь из глины утерянный мокасин. — Прямо как на скотном дворе! Не хватало еще завязнуть и утонуть в этом навозе! За каким чертом я сюда поперся?!» В общем, к тому времени, когда он добрался до воды, Семен был уже озабочен не столько проблемой утоления жажды, сколько тем, чтобы хоть как-то отмыться. Несмотря на все старания, омовение получилось скорее символическим, чем реальным, поскольку воду пришлось черпать горстью.

Плюясь и ругаясь, Семен подался обратно на склон. Для подъема он выбрал участок, более-менее свободный от крупных камней и поросший реденькой травкой. Однако уже в самом низу он угодил ногой в чью-то пору и чуть не заработал растяжение связок.

«Да что же это такое?!» — хотел возопить он в отчаянии, но не успел — на него сердито чирикнули. А потом еще раз, и еще! Мысленный посыл был совсем простенький, и перевести его оказалось не трудно: «Ты что же это хулиганишь, а?!»

Ругаться сразу расхотелось, и Семен огляделся вокруг. Ну конечно: небольшой холмик в основании склона весь изрыт норами — это колония полярных сусликов — евражек. Они здесь такие же, как в ХХ веке, разве что чуть покрупнее. Помнится, ребята шутили: «Один евражка заменяет банку тушенки». На что Семен обычно отвечал: «И даже больше, поскольку вы наверняка откажетесь есть мясо, и всё оно достанется мне».

И вот хозяин местного поселения стоял столбиком (сантиметров тридцать?) метрах в трех и, вероятно чувствуя себя в безопасности, пронзительно чирикал на непрошеного гостя. При этом он умудрялся сердито махать довольно длинным хвостом — я те покажу, мол, как чужие норы ломать!

«Ну, да, „по науке" евражка так и называется — „длиннохвостый суслик". Сколько эта братва мне продуктов попортила в свое время! Особенно они любят печенье и галеты. А еще обожают забираться под брезент, которым накрыто снаряжение, и гадить там на тюки и ящики».

— Ты чего разорался? — спросил Семен вполне миролюбиво. — Я же не нарочно.

— Чирик! Чив! — ответил евражка.

— Да ладно: не так уж сильно и обвалил! Заново отстроишь — делов-то. А если бы я из-за тебя ногу сломал?

— Чив-чив! — заявил зверек.

— Ах ты так? Обзываешься, значит... Ну, тогда я тебя съем! — Семен попытался сосредоточиться для «ментального» приказа и прикинул расстояние, на котором уже сможет достать собеседника посохом. — А ну-ка, иди ко мне! Иди-иди, раз ты такой смелый!

Вообще-то сеансы мысленного общения с животными были для него довольно трудны и мучительны. Расплачиваться за них приходилось сильной головной болью. Он бы, пожалуй, не пошел на это ради нескольких сот граммов сырого мяса пополам с терпким вонючим салом. Однако способность к такому общению была, здесь одним из немногих его преимуществ, лишиться которого ему совсем не хотелось: «Нужно себя проверить — я давно не делал этого. Если потом удастся ещё и поужинать — будет совсем хорошо».

Зверек еще раз чирикнул, покрутил головой вправо-влево и неуверенно встал на все четыре лапы.

— «Давай-давай, двигайся! Иди, ползи, перебирай лапами! Ко мне, ко мне, ближе, ближе... » — наращивал давление Семен.

— «Ой, что это?! Ой, не хочу! Страшно! Почему он зовет меня?! Ой!»

— «Ко мне, ко мне! Двигайся, двигайся, не бойся, не бойся!»

То и дело оглядываясь, нервно дергая хвостом, зверек медленно двигался в его сторону. Семен стоял неподвижно, опираясь на посох, и шепотом дублировал свои напряженные мысленные «посылы». Он так увлекся, что забыл про дистанцию, на которой уже можно бить: «Лапами, лапами! Ко мне, ко мне! Ближе, ближе! Совсем и не страшно — ближе, ближе!»

В конце концов суслик оказался у самых его ног. Семён опустился на корточки и... погладил пальцем шерстку на голове и спине.

— Вот глупенький! — рассмеялся он. — Как тебя есть буду, если у тебя спина в крапушку?

Освобожденный от давления чужой воли, зверек буквально подпрыгнул на месте и, даже не чирикнув, пулей метнулся куда-то в сторону и исчез.

«Вот так всегда, — думал Семен, поднимаясь на нога и массируя виски. — Беда с этими евражками: столько хлопот от них бывает на стоянках, а убить без большой нужды рука не поднимается. А уж если в отряде есть дама... Почему-то женщины жутко боятся крыс и мышей, но обожают евражек и леммингов. Наверное, это из-за формы хвостов... А я тоже хорош: остался без ужина, но с головной болью. Когда же ты, Сема, человеком станешь? Наверное, со мной, как в том анекдоте: „Не бывать тебе, Вася, настоящим сантехником — так и будешь всю жизнь ключи подавать..."»

Семен вспомнил первое побоище возле поселка лоуринов, хруст костей под его палкой и зажмурился, потряс головой: «Пожалуй, я предпочел бы подавать ключи, а не плескаться в дерьме, но у меня здесь почему-то все время не бывает выбора».

Когда миновали первые спазмы, Семен поднял голову и посмотрел вверх. Метрах в пятнадцати над ним на перегибе склона неподвижно застыли фигуры хьюггов. «Раз, два... восемь, — сосчитал Семен. — Эти с копьями, они не из моего конвоя. Наверное, подошли следом. И что? Стоят и смотрят, как я тут играю с евражкой? Ур-роды... »

Утром его разбудили нестройные крики, доносившиеся с приличного расстояния. Солнца по-прежнему не было видно за высокой ровной облачностью, дул довольно сильный и совсем не теплый ветер, так что Семен решил не превращать пока свою рубаху в безрукавку. Утро, похоже, было совсем не ранним, но его почему-то никто не удосужился разбудить. Более того, поблизости вообще не наблюдалось ни одного хьюгга. «Хм, куда это они подевались? — без особого, впрочем, любопытства размышлял Семен, подвязывая ремешками подол своей кухлянки. — Это они, что ли, там орут?»

Он справил нужду и сделал короткую разминку с посохом. Для полного утреннего комплекта следовало бы умыться, но было решительно негде и нечем. Зато активно давали себя знать последствия вчерашнего контакта с евражкой — не в виде головной боли, конечно, а просто громко урчал пустой желудок. «Эх, сейчас бы яичницу с грудинкой! М-м-м... Из десяти яиц. Можно — страусиных. Ну, ладно, так чего же они там шумят?»

Он выбрался из-за камней и увидел картину непонятную и странную. Примерно в том месте, где он вчера начал спускаться к ручью, суетилось десятка полтора хьюггов. Вероятно, это были подошедшие вчера охотники и конвойные. Занимались они тем, что подтаскивали к краю крупные камни и с криками бросали или скатывали их вниз.

«Это они что, физкультурой занимаются?! — удивился Семен. — Во дураки-то! Хотя, помнится, в детской книжке про первобытных была картинка, как какие-то питекантропы мечут с обрыва камни не то в тигра, не то в динозавра — очень романтично. Только ни одна, даже самая глупая, зверюга не будет болтаться под обрывом, с которого на нее может что-то упасть, — у нее инстинкт. А тут и обрыва-то никакого нет — просто крутой склон. Ясен перец, что таким макаром убить никого нельзя, разве только испугать. Ну, и зачем? Пойти посмотреть?»

Семен пошевелил пальцами ног в мокасинах и обругал самого себя: вчера он забыл сделать очень важную вещь — помыть ноги. Точнее — левую ногу. Правую он вытащил из глины без мокасина, потом занялся ее отмыванием и забыл про левую — тьфу ты, ч-черт! А ведь целый день шел в плотной кожаной обуви без носков. Правда, тапочки сшиты мехом внутрь, но там все давно истерлось и пропиталось потом. Теперь нога мучительно чешется. «Ну и дурак же я, — вздохнул Семен, принимая очередной удар судьбы. — Целый час, наверное, отмывался от глины — она бы со временем и сама отвалилась. А вот снять тапочки и просто пройтись по воде босиком не догадался!»

Пока он брел к обрыву, стараясь оказаться чуть в стороне от трудящихся хьюггов, снизу из ручья донесся хрипловатый утробный рев. «Неужели и правда подбили кого-то?!» — изумился Семен и прибавил ходу.

На перегиб склона он вышел довольно удачно — вид на происходящее внизу открывался вполне приличный. Вот только понять смысл происходящего он смог минуты через три — не раньше. Пришлось копнуть память, подобрать аналогии. Ведь что-то же было, что-то похожее — в той, предыдущей жизни...

«Ну конечно: тектонический разлом с локальными выходами глины. Это не та обычная глина, которая образуется в результате разложения минералов-алюмосиликатов. Это — так называемая тектоническая глина, которая получается как-то иначе, но лекцию об этом я прогулял — пиво пить с ребятами ходил. Деформированная долина ручья, сеть звериных троп, которые со всех окрестностей как бы сходятся именно сюда, уступы-выемки на склоне, которые вчера видел, но внимания не обратил. Масса следов и помет, многоразовая человеческая стоянка поблизости... Ну, что это? Да солонец, конечно!»

— Р-р-рууу! — трубил детеныш и тянул хобот. Обе мамонтихи топтались в нескольких метрах и не решались подойти ближе. — Ур-р-ру-у!!

«Почему-то все думают, что солонец — это место, где соль — та самая, которую продают в килограммовых пачках. Однако это не совсем так: NaCl всего лишь одна из солей, жизненно необходимых травоядным. Особенно сильно в минеральной „подкормке" нуждаются молодняк и кормящие самки. Для них „солевой" голод сплошь и рядом оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Они приходят со всей округи, чтобы лизать минерализованную глину. Они протаптывают тропы и вылизывают в мягкой породе глубокие ниши — они не могут не приходить.

Это, наверное, семейная группа, как у слонов — две взрослые самки и три детеныша, один из которых довольно крупный — подросток, наверное. Почему именно самки? Отсюда, конечно, не видно, что там у них между задних ног, но они мельче, чем те двое — Черный и Рыжий, которых я видел вблизи. Эти от силы метра два-два с половиной в холке, и бивни у них какие-то не солидные — покороче и потоньше, но довольно прилично изогнуты — значит, не молодняк. Они такие же бурые и лохматые, как те самцы, но есть в их облике и движениях что-то такое... В общем, сразу видно, что бабы. Они пришли за этой голубоватой глиной. Хьюгги не стреляли в них из луков, не метали копья, не поджигали траву вокруг. Они даже камни в них не кидали. Они поступили гораздо проще...

Что может означать для мамонта шум наверху и обломки, катящиеся вниз по склону? Да, наверное, то же, что и для человека, — угрозу обвала, осыпи. Бежать, сломя голову, вовсе не обязательно, нужно просто отойти от опасного места.

Они и отошли.

Может быть, слишком поспешно — детеныш завяз в болоте. Почти в том самом месте, где я вчера чуть не потерял мокасин. Теперь он трубит и тянется к мамаше, а что она может сделать?!»

Обе мамонтихи топтались на краю болотца, ворочали головами, коротко взревывали, роняли из-под коротких хвостов комья помета. То одна, то другая делала шаг-два к детенышу, но тут же вязли чуть ли не по колено и подавались назад.

— У-у-р-р-у-у! — трубил мамонтенок, тянулся хоботом, перебирал ногами и от этого вяз все глубже...

«А ведь он не утонет, — мучался вместе с ним Семен. — Ни за что не утонет. Это не настоящая болотная трясина, которая засасывает. Эта дрянь не засосет, она просто будет держать и не пускать. Когда-то в молодости я в такую фигню ввалился двумя ногами сразу — обойти поленился. Откуда, думаю, на склоне болото — ну, глина и глина. А потом меня ребята выдергивали, как морковку из грядки. То есть меня-то выдернули, а сапоги остались торчать — ну, и смеху было. Потом достали, конечно... У мамонтёнка нет обуви, ему нечего оставить вместо себя».

Сколько это продолжалось: час? два? Часов у Семена не было...

Хьюгги давно притихли и куда-то попряталась. Было больно и как-то даже обидно: ведь мамонты, наверное, даже не смогут связать свое несчастье с присутствием людей. Обычно зверь хотя бы видит и понимает, кто его убивает, а тут... Да еще на солонце... Подлость какая...

«Знаешь что, Сема? — озлился он на самого себя. — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! А ты вспомни-ка, вспомни! Вспомни десятки медведей, убитых твоими знакомыми только для того, чтобы вырезать желчь! Вспомни стадо оленей, отдыхавшее на наледи и расстрелянное из карабинов, чтобы забрать камус, потому что на него появилась мода. Или тех же оленей, только совхозных, как они идут в загон для забоя. Или речную заводь, забитую живой рыбой — сплошь самочки горбуши. Они как-то вяло двигались, и ты не сразу понял, что у всех у них вспороты животы... Да, это творил не ты, но с этими людьми ты хлебал суп из одной кастрюли, пил водку, болтал, пожимал им руки. Тоже мне, чистоплюй нашелся! Вспомни лучше, как однажды вертолет по чистой случайности высадил твой полевой отряд почти на такой же вот солонец. Ты не устраивал бойню и не сгноил ни куска мяса, но тебе очень нравилось, что стрелять можно прямо от палатки, что туши скатываются со склона прямо к твоим ногам... Ну, скажи, что народ Страны Советов скверно питался, что, по европейским нормам, он фактически голодал! Но в твоем-то городе не было проблем с мясом — импортная баранина по 2. 30 продавалась всегда. Правда, производителями она предназначалась на корм животным и муку для удобрений... А у этих нет иных источников питания! У них нет магазинов, никто не присылает им гуманитарную помощь! У них нет ни ружей, ни даже луков. Они приспосабливаются, вписываются в природу. Их жизнью правит случай: куда повернет носорог, по какой тропе пойдёт оленье стадо, куда, испугавшись осыпи, шарахнутся мамонты... Что ты можешь им предъявить?! Только одно — тебе не нравятся их рожи... »

Одна из мамонтих вытянула горизонтально хобот, издала долгий, низкий, какой-то заунывно-тоскливый звук, от которого буквально мурашки пробежали по коже, и начала пятиться задом. «Что это с ней?» — не понял Семен. Дальнейшее он тоже понял не сразу — все произошло слишком быстро.

Как бы набрав дистанцию для разбега, мамонтиха качнулась, задрала хобот и ринулась вперед, в болото. Уже на третьем шаге по глине она не смогла вовремя выдернуть передние ноги и рухнула на брюхо, по инерции пропахав грудью еще пару метров. Этого оказались достаточно: поддев бивнями и основанием хобота детеныша под зад, она рывком выдернула его из глины и пихнула к краю болота. Потом, отталкиваясь задними ногами, продвинулась еще немного и снова пихнула его — все!

Вторая мамонтиха, стоя по колено в болоте, ухватила хоботом перемазанное глиной, лохматое тельце и тянула к себе. Не столько даже тянула, сколько толкала по жиже, пока не смогла подцепить бивнем и сдвинуть на твердую почву.

Некоторое время детеныш лежал в грязи, как бы ещё не веря в свое спасение. Потом он перевернулся на живот, подогнул под себя ноги и поднялся. Покачиваясь, мотая тонким хоботком, он повернулся и стал смитреть, как борется уже за свою жизнь одна из его спасительниц.

Мамонтиха долго перебирала задними ногами, пытаясь найти подходящую точку опоры. Как уж она там смогла исхитриться, было непонятно, но минут через пятнадцать, коротко взревев и чуть не завалившись на бок, она смогла выдрать передние ноги из глины и отойти в сторону.

Та, которая первой влезла в болото, уже не боролась. Ее положение было безнадежным, и, кажется, она это понимала. Но подняться на ноги она смогла. И осталась стоять, понуро опустив голову и нелепо расставив передние ноги. Перемазанная жижей длинная шерсть распласталась по перепаханной поверхности глинистой ловушки. Издалека казалось, что она уже наполовину принадлежит неживой природе — полуживой монумент самой себе.

Семен сидел и смотрел долго. Ему было больно. Наверное, потому, что слишком близко — вряд ли больше сотни метров. Потом встал и пошел бродить, то и дело спотыкаясь о спрятавшиеся в траве камни.

«Они не уйдут... Нет, мне никогда не понять их. Как все хорошо и просто было раньше: природа живая и неживая, разумный человек и неразумные животные. Ими можно любоваться, можно не обращать внимания, их можно убивать и есть. В подсознании почти каждого живет мечта об утраченном золотом веке — том, в котором человек жил в гармонии с природой. Это, наверное, то, что называют „коллективное бессознательное". А гармония эта очень проста и жестока — добудь пищу или умри. Жестока ли? И что такое жестокость? В бывшем моем мире в „богатеньких" странах принимают законы о гуманном обращении с животными. Английская общественность требует запретить традиционную охоту на лис, европейским любителям охоты рекомендуют не пользоваться капканами, которые заставляют животных страдать. Перестраиваются интерьеры боен, потому что ученые доказали, что крутые повороты и углы в коридорах пугают бычков. Прошло сообщение, что где-то в Прибалтике на несколько недель была остановлена крупная стройка: для продолжения работ нужно было срубить дерево, а на нем ворона свила гнездо и вывела птенцов — пришлось ждать, пока подрастут... И вообще, из крупных млекопитающих на планете Земля, как оказалось, доминируют вовсе не люди, а коровы — во всяком случае, по массе... Впрочем, это я брежу. Пытаюсь уклониться и не думать о том, что действительно важно. А надо.

Мамонтиха завязла в глине. Сама она оттуда не выберется. Ее, наверное, можно вытащить только тяжелым краном. Впрочем, кран тут негде установить — твердого грунта поблизости нет. Значит, остается большой вертолет, типа МИ-6: зависнуть, подвести широкие брезентовые стропы под брюхо и тянуть вверх. Тоже, пожалуй, не выйдет: вертушка не сможет висеть на форсаже между склонов, а мамонтиха, скорее всего, помрет от разрыва сердца. Тьфу, черт — опять брежу!

Она будет умирать стоя несколько дней. Сколько: три? Пять? Пятнадцать? Не знаю... Мамонты — травоядные животные, им нужно пастись почти непрерывно. Но они таскают на себе огромные запасы жира. Эта не выглядит ни худой, ни изможденной — наверное, продержится долго. Она не сможет даже упасть, чтобы задохнуться от собственного веса, — так и будет стоять... Может быть, ее добьют? Кто? Ну, скажем, хьюгги — не зря же они принесли копья. Или придет саблезубый тигр... Нет, хьюгги вниз не спустятся, и тигр не придет — мамонты останутся и будут ее охранять. Длить агонию. Или уйдут? Черный Бизон говорил, что они оставляют тяжелораненых или безнадежно ослабших. Эта не ранена и вполне здорова — просто не может двигаться.

Они ничем не могут ей помочь — у них хватит ума уйти?

А у тебя бы хватило, будь ты на их месте?! Ну?! Хватило бы?! Оставить „своего" умирать в одиночестве?!

Для них здесь почти нет еды. Не будут же они морить своих детенышей голодом? Может быть, уйдут, когда сильно проголодаются? Или, наоборот, отчаявшись, полезут в болото и тоже завязнут? Гадство... Был бы арбалет... Расстрелял бы все болты — не колеблясь! Был бы...»

Час шел за часом, и ничего не происходило. Хьюгги, в своей обычной манере, уселись среди травы, образовав широкий неровный круг, и закаменели. Ветер почти стих, солнце пробилось сквозь облачность и начало довольно сильно припекать. Появились оводы. Пару раз мимо пролетело насекомое, тоже похожее на овода, но размером чуть ли не с воробья. Впрочем, возможно, Семену это только показалось. Одна мамонтиха понуро стояла посреди болотца, другая бродила по его краю, протоптав уже заметную издалека тропу. Молодняк щипал хоботами траву на склонах...

В конце концов, солнце вновь скрылось за тучами, а Семен даже не удосужился сориентироваться по сторонам света — где тут восток, где запад... Он лег на траву и стал смотреть в серое небо: «„...Сгину я — меня песчинкой ветерок сметет с ладони..." — кажется, так у Высоцкого? Кто я, зачем я здесь — в этих бескрайних сонных просторах, в этой бездонной глубине времен, где счет идет на тысячелетия? Помнится, когда-то Шеф рассказывал нам, молодым, о последних годах Дальстроя, о многодневных дальних маршрутах без топографических карт — вместе с геологической съемкой геологи заодно вели и топографическую. Высоты определяли при помощи барометра-анероида, а расстояния — на глаз. Мы слушали и думали, что это все было бесконечно давно — больше тридцати лет назад! Тот опыт для нас бесполезен — все изменилось, проведены новые работы, составлены другие карты. Кровь, пот, отчаяние и радость тех первопроходцев отлились в две-три строчки, которые почти без вариаций повторяются в дежурной главе „История изучения" каждого отчета. Но строчки — это Слово, а оно почти бессмертно. На приисках того же Дальстроя сгинули сотни тысяч, если не миллионы, и что? Они дали стране золото? Золото, чтобы воевать, чтобы погубить десятки миллионов своих и чужих, чтобы показать всему миру, что это — напрасно.

Если здесь и начнется история, то лишь через тысячи лет. Кроманьонцы оставили хотя бы рисунки — может быть, в них действительно есть какой-то мистический смысл и значение для потомков. Неандертальцы не оставили ничего, кроме... своих костей. Да и тех очень мало. Потерянное человечество: возникло, прожило три сотни тысяч лет (сущий пустяк!) и исчезло, Впустую, напрасно...»

Слева в траве раздался шорох. Семен повернул голову: кривоватые мускулистые ноги с массивными коленными суставами; кусок шкуры на бедрах; торс без намека на талию, но с хорошо развитой мускулатурой; скошенный назад широкий лоб и массивный подбородок без выступа; темные сальные волосы, стянутые в две короткие косички возле ушей; встревоженный взгляд из-под выступающих надбровий. «Тирах пришел, — мрачно усмехнулся Семен. — Я исчез из виду, вот он и забеспокоился. Да никуда я не денусь, мужик!»

— И долго мы будем здесь торчать, Тирах?

— Ариаг-ма, — пожал сутулыми плечами хьюгг.

— Да, конечно, — вздохнул Семен. — Мог бы и сам догадаться. Мамонты уйдут?

— Когда она умрет.

— Понятно... Слушай, Тирах... Хочу, чтобы ты говорил. Чтобы рассказал, как и зачем вы живете, во что верите. Садись и рассказывай — я так хочу.

Теперь, в свою очередь, вздохнул туземец. Он опустился на землю и задумался. Семен чувствовал его резкий, неприятный запах: «Наверное, у них все-таки как-то иначе работает обмен веществ — никак не привыкну...»

То, что рассказал Тирах, явно не было экспромтом. Вероятно, это было нечто вроде лекции или наставления, которое его когда-то заставили выучить наизусть. Теперь он вспоминал и пересказывал текст в надежде откупиться им от своего пленника. Ментальная связь барахлила, но Семен надеялся, что понял не меньше половины.

«...Мир враждебен и полон опасностей. Все наши обычаи идут от предков, которые смогли избежать их. Ты все время спрашиваешь „почему?", а мы не имеем нужды объяснять и понимать — должно быть так, как было, иначе беда неизбежна. Смерть постоянно подстерегает каждого, но боимся мы не ее, а страданий — голода, болезней, холода. Мы боимся злых духов камней, травы, деревьев, воздуха, воды и неба, духов убитых нами животных. Вот почему и для чего унаследовали мы древние правила жизни — лишь соблюдая их, можно уберечься от несчастья... » И так далее. Семену это довольно быстро надоело, и он попытался перейти к «конкретике»:

— У кое-кого из ваших охотников, которые гонялись за носорогом, копья были такие старые, что... Впечатление, будто ими пользовались десятки лет. Что, трудно было сделать новые?

— Новые? Зачем?!

Понадобилось не меньше часа, чтобы прояснять этот вопрос: никому и в голову не придет изготавливать новое орудие, пока есть хоть малейшая возможность пользоваться старым. И вовсе не потому, что это сложно «технически». Никто не знает, как поведёт себя дух нового наконечника, ножа или, скажем, древка — он может оказаться враждебным и принести неудачу. Зато старый предмет хорошо известен, проверен, так сказать, опытом поколений. Если этим копьём кто-то когда-то убил оленя, значит, оно убивает оленей — свойство у него такое. Сохранить это свойство можно, лишь сохранив орудие таким, какое оно есть. Грубо говоря, нужно следить за тем, чтобы не отвалился наконечник, а вот заострить его несколькими новыми сколами нельзя ни в коем случае. Если же орудие придет в полную негодность или будет утрачено, то новое нужно сделать точно таким же — желательно в мельчайших деталях, а потом произвести кое-какие магические манипуляции, чтобы оно перестало быть новым и как бы превратилось в то — старое.

«Ну, да, — комментировал про себя Семен, — знакомая песня! У рыбаков бывают удачливые крючки: вот на этот ловится, а на другие — такие же — нет. У студента бывает любимый свитер, в котором экзамены сдаются гораздо лучше, а на ответственную встречу, по народному поверью, нельзя надевать новую, ранее не ношенную одежду или обувь. Все знают, что там, где нужна удача, лучше пользоваться вещами знакомыми и проверенными. Сколько раз я сам, комплектуя полевое снаряжение, вновь и вновь выбирал свою старую, клееную-штопаную лодку и отказывался от новых. А в ящике стола у меня лежала особая авторучка — самая обыкновенная, шариковая. Но я-то знал, что именно ею лучше всего писать заявки, рапорты и докладные записки — даже если текст потом будет перепечатан. А сколько крику было, когда эти самые шариковые авторучки только появились? Ёжику понятно, что они лучше перьевых, но на протяжении нескольких лет ими запрещали пользоваться в школе, двойки ставили...

Только в нас такой подход к реальности живет как реликт, как атавизм — наверное, вылезает из „бессознательного". А люди так жили тысячи лет. По остаткам орудий археологи выделяют „культуры" и эпохи — этапы развития доисторического человечества. Каждая такая „культура" узнается по набору и форме орудий, которые мало менялись на протяжении данного этапа. И сколько же лет человек мог делать одни и те же наконечники и рубила, не внося никаких изменений? Долго... Скажем, культура и эпоха Мустье длилась около двухсот тысяч лет — не хило? Но это — неандертальцы. Наши предки-кроманьонцы гораздо сильнее тянулись ко всему новому — их „культуры" существовали, кажется, всего лишь по пять-десять тысяч лет. А потом они устроили революцию. Неолитическую. Которая, в отличие от Великой Октябрьской, была настоящей».

Семен задал пару наводящих вопросов и получил ответ, которого в общем-то ожидал: с географией и действиями людей дело обстоит почти так же. Места и местности бывают удачные и неудачные, хорошие и плохие. Именно такие «плохие» места они и обходили по дороге сюда. Кто-то из предков, преследуя добычу, споткнулся и ушиб коленку или того хуже — сломал ногу. Что именно с ним случилось, потомки давно забыли, но место это старательно обходят — оно плохое. А там раненый бизон забодал охотника. Понятно, конечно, что зверь был заколдован или сам охотник в чем-то провинился (не мог же он погибнуть, будучи ни в чем не виноватым?!), но никому не приходит в голову проверить, можно ли в этом месте вообще охотиться — лучше держаться подальше. С теми, кто проходит вот по этой тропе, ничего плохого обычно не случается, а если проложить новую — пусть и более короткую... Кто знает, где окажется тот, кто рискнёт это сделать?

Чтобы получить желаемый результат, нужно в строго определенном месте произвести строго определённые действия — и никаких других! Вся эта возня с носорогом в «цирке» никакая не охотничья хитрость, не ловкое использование природной ловушки, а строгое выполнение ритуала или обряда, не исполнив которые убить животное нельзя. Если случайно (а случайностей не бывает в принципе) кто-то совершил некое действие, не предусмотренное обычаем для данной ситуации, то оно может закрепиться как правильное, если окажется успешным, и будет воспроизводиться раз за разом. Гораздо сложнее отказаться от действий, которые регулярно не приносят нужного результата, — предки могут счесть это неуважением к себе и перестать помогать, точнее, делиться своей удачей, ведь всем известно, что у них и носороги крупнее ловились, и мамонты чаще попадались.

— Могу угадать с одного раза, — усмехнулся Семён, — это духи предков, живущие в каменных пирамидках, направили оленей на обрыв.

— Это не духи предков, — качнул длинной головой Тирах. — Это они сами и есть.

— Ну, ладно, — не стал вдаваться в подробности Семён, — а почему по чужой для вас степи мы шли почти напрямик, как... (он чуть не добавил «Как нормальные люди»)... как будто там нет плохих мест?

— Есть, конечно, — вздохнул хьюгг. — Теперь в нас много скверны. Придется пройти очищение.

«Надеюсь, меня это не коснется?» — хотел спросить Семен, но из долины донесся трубный рев. Сначала затрубила одна мамонтиха, потом вступила вторая. Их поддержал кто-то из молодняка — более высоким и тонким «голосом». Семену мучительно хотелось зажать уши, но он понимал, что это не поможет. Концерт продолжался минут десять. К его окончанию Семен готов был удавиться сам или удавить этого хьюгга. И разум здесь был ни при чем — это что-то глубинное и дремучее.

— Что законы предков требуют делать, когда?.. — он кивнул в сторону ручья.

— Молчи! — Тирах распахнул глаза от ужаса. — Не говори об этом!

«Ага, так я и думал, — вздохнул Семен. — Скорее всего, никакой тайны тут нет, просто обычный элемент охотничьей магии: не говорить, не обсуждать, не комментировать, не считать добычу, пока все не кончилось». Ему было скверно, общаться с хьюггом расхотелось. «Зачем они притащили меня сюда?! И за каким чертом держат здесь?! Может быть, это как-то связано с предыдущими событиями? Мое присутствие сделало неудачной охоту на носорога? Но олени-то благополучно попадали куда нужно! И мамонтиха влипла тоже вполне успешно... Чего им еще надо?! Скорей бы уж убили, сволочи...»

Семен поднялся и, не обращая внимания на Тираха, побрел к краю обрыва. Внизу ничто не изменилось: мамонтихи стояли и смотрели друг на друга, молодняк пытался пастись.

Примерно через полчаса духовой концерт повторился. Потом еще раз. И еще... Уши Семен не зажимал.

У-У-РР-У-У!!

Раз за разом он все глубже погружался во что-то: не то в ступор, не то в истерику. Наверное, сказывалось многодневное нервное напряжение, недоедание и полное отсутствие пищи за последние сутки. Он почти физически ощущал, как одни извилины в его мозгах распрямляются, а другие, наоборот, скручиваются в тугие спирали.

— У-У-РР-У-У! — несся сдвоенный рев из долины. «Это даже не субконтроктава, — качал головой Семен. — Это ещё ниже. Может, и мне спеть?,, ...О, дайте, дайте мне..." Нет, не то! Лучше:


...Звуки выстрелов нам подпевают,
Мы с тобою один на один.
Так прижмись же к ковбойке, мой милый,
Старый, верный дружок — карабин!

Глупая, романтическая, смешная песенка, автора которой никто не знает. Но! Но какой дурак давал полцарства за коня? Какой?! Конь-то зачем? Карабин! КА-РА-БИН!! Тяжелый, раздолбанный казенный карабин 7,62 мм! Ручку затвора вверх и на себя, потом вперёд и вниз. А если патрон в стволе, то просто: вверх — вниз, и — приклад в плечо, прижаться щекой. Карабин!!! Ха-ха-ха!! Карабин...»

— У-У-РР-УУ-У!

«Или арбалет... Арбалет!! Тяжеленная неуклюжая конструкция... Я сделал ее! Она может убивать!! Поддеть большим пальцем рычажок и спихнуть тетиву с зацепи! Она вытолкнет болт — короткую палку с наконечником... Очень сильно... Эта штука может убивать! Может!! А я не могу...»

— У-У-РР-УУ-У!

Под потоком чужого отчаяния и боли границы бытия становились зыбкими и неопределенными, лезли на поверхность пещерные «глюки» недавнего посвящения. Чего ему бояться, чего хотеть и к чему стремиться, если он и так присутствует везде и во всем? В этих камнях, в этой траве, в этих мамонтах. Точнее, он — они и есть. Ведь не может же быть, чтобы он был лишь жалким комочком теплой органики — немного костей и мышц — это такая ерунда, такая мелочь...

— У-У-Р-Р-У-У!

«...Ха-ха-ха! Сема, Семхон Длинная Лапа — ты играешь в индейцев, дур-рак! Посмотри на себя, на свою „длинную лапу". Посмотри и посмейся над этим ошметком живой протоплазмы! Ведь ты же знаешь, что нельзя быть живым или мертвым, что смерти нет!!! Или ты назовешь смертью ТО бытие?! ТУ белизну?! Что ты вообще делаешь здесь, если такое есть ТАМ?


...Красная, красная кровь
Через час уже просто земля.
Через два на ней цветы и трава.
Через три она снова жива
И согрета лучами звезды
По имени Солнце!..

Господи, а Цой-то откуда знал?! Ах да, конечно: поэты имеют доступ к тысячелетним глубинам бессознательного — того, которое коллективное. От этого они часто спиваются, стреляются и сходят с ума... Как я».

— У-У-Р-Р-У-У!!

Он ходил по траве и камням, выписывая круги и восьмерки. Спотыкался, падал, обдирая колени, оставался лежать на несколько минут или, наоборот, сразу вскакивал, хохотал, запускал в небо посох, ловил его и пускался бежать, лавируя между каменными глыбами. Иногда в сознание пробивалось что-то разумное: «Надо успокоиться, я действительно схожу с ума. Так нельзя...


...Вы на шаг неторопливый
Перейдите, мои кони, —
Хоть немного, но продлите
Путь к последнему приюту!..

Владимир Семенович тоже знал! И все равно торопился!


...Раскалю я себя, распалю:
На полоке — у самого краешка
Я сомненья в себе истреблю!..

— У-У-Р-Р-У-У!!

Застыв, словно каменные истуканы, стояли хьюгги. Они стояли, охватив широким неровным полукольцом место, где беснуется ЭТО. Их удлиненные безбородые лица, как всегда, ничего не выражали, а в глазах под выступающими валиками бровей плескался ужас. Для них не было разделения на духовное и материальное, на объективное и субъективное. Всё в этом мире было именно тем, чем казалось, и не было чудес.

— «...А ты дороги не выбирал и был всегда не у дел!..» — кричало непонятные слова существо и шло на них, со свистом рассекая палкой воздух перед собой. — «...Мы в такие ходили дали, что не очень-то и дойдешь!..»

Они расступились, пропуская ЭТО на склон — туда, откуда шел низкий вибрирующий звук:

— У-У-Р-Р-У-У!!

Нет, нельзя сказать, что он сделался совсем уж неадекватным: сознание как бы раздвоилось, ликвировало, разделилось на две несмешивающиеся составляющие. Одна из них неплохо координировала действия тела, спокойно и четко осознавала, что и зачем делает ее носитель. А в другой — совсем рядом — бурлил жуткий коктейль из ликования и ужаса, бескрайней радости и бездонного отчаяния.

Свободная мамонтиха повернулась и стала смотреть маленькими глазками на прыгающего по камням человечка. Он не опирался на свою палку, а просто держал ее в руке, балансируя для сохранения равновесия. Человечек подошел совсем близко — почти вплотную. Он остановился на каменной глыбе у основания склона и опустился на корточки, так что весь — маленький и хрупкий — оказался на уровне глаз у самых концов бивней. Он положил рядом с собой палку, начал шевелить верхними лапами и издавать негромкие звуки: «...ничего сделать... Только заморишь детенышей голодом... Я помогу... совсем не больно... Если только чуть-чуть... но это же лучше! Нельзя же так... Смогу, постараюсь... Совсем не больно... Схема кровообращения у хоботных... Очень толстая шкура... Вена или артерия... задняя нога... Не больно... Если не помешает... если поймет...».

Она слушала его долго. Потом отвернулась.

Человечек встал, прошел мимо нее, почти коснувшись плечом длинной спутанной шерсти, свисающей с бока. И полез в болото. В одной лапе он держал свою неразлучную палку, а в другой у него возник совсем крохотный, тускло поблескивающий предмет.

Потом он стоял по щиколотки в глине перед той, что увязла. Он был совсем близко — она потянулась хоботом и обнюхала его. Человечек говорил, говорил...


Смеркалось, и нужно было до темноты покинуть эту неуютную узкую долину. Основанием хобота она пихнула под зад отстающего детеныша. Может быть, слишком сильно — он чуть не упал. Потом оглянулась. В последний раз.

— У-У-РР-У-У!!

Ответа не было. Та, кто была ее матерью или, возможно, сестрой, лежала на боку. Кажется, она уже не дышала. Человечка почти не было видно на фоне ее темной туши. Он сидел по пояс в месиве из жидкой глины, крови, мочи и навоза. И опять что-то говорил:


...Через час уже просто земля.
Через два на ней цветы и трава,
Через три она снова жива...

Других человечков, стоящих цепью наверху — на перегибе склона, мамонтиха не видела. Да и не хотела видеть — они были ей неинтересны, не имели для нее значения.

Хьюгги не удивлялись, не анализировали, не сопоставляли факты. Для них сны и галлюцинации были столь же реальны, как и все остальное. Их переполняли восторг и ужас от причастности к чему-то необъятно-всесильному. Мысль о том, на ЧТО обрекло тебя существо, так похожее на них, в их длинные головы не приходила.


Что я как он проделывал в сумерках, Семен запомнил плохо. Судя по результатам, он умудрился как-то выбраться из болота, сохранив при себе и нож и посох, побрел вверх по руслу ручья в поисках приданного бочага или лужи. Нашел что-то подходящее, разделся и стал отмывать рубаху — шерсть напиталась кровью, и одежда стала неподъемной. Он погружал ее в воду и топтал ногами. Потом вытаскивал, ждал, когда вода стечет, и повторял процедуру. Очень мешали рукава и удлиненный подол, стыли ступни и кисти рук. Совсем стемнело, и было непонятно, что удалось отмыть, а что нет. В конце концов он пристроил рубаху на какой-то ободранный куст с кривыми ветками в надежде, что вода сама вытечет из шерсти. Он и сам был весь грязен, но сначала забыл об этом, а потом стало слишком холодно. Снизу по долине тянуло холодным ветром, а на нём, кроме глины и чужой засохшей крови, ничего не было. Почти ощупью он попытался найти хоть какое-то укрытие между камней, чтобы не так дуло. Прилег в позе эмбриона и стал ждать, когда прекратится дрожь, когда перестанут стучать зубы. Мелькнула мысль вернуться в болото и пристроиться возле мамонтихи — она, наверное, еще теплая. Мысль мелькнула и исчезла без всяких последствий.


Наверное, он долго простоял вот так — в ожидании, когда бхаллас откроет глаза.

— Ну что, рожа неандертальская, доволен? — зло спросил по-русски Семен.

— Ариаг-ма, — качнул головой Тирах.


Содержание:
 0  Племя Тигра : Сергей Щепетов  1  Глава 2 БЕГ : Сергей Щепетов
 2  Глава 3 НОСОРОГ : Сергей Щепетов  3  Глава 4 ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ : Сергей Щепетов
 4  вы читаете: Глава 5 АРИАГ-МА : Сергей Щепетов  5  Глава 6 МГАТИЛУШ : Сергей Щепетов
 6  Глава 7 ТРИ ДНЯ : Сергей Щепетов  7  Глава 8 ДВА УРОВНЯ : Сергей Щепетов
 8  Глава 9 СНЕГОПАД : Сергей Щепетов  9  Глава 10 КУНДИ : Сергей Щепетов
 10  Глава 11 ГУМАНОИДЫ : Сергей Щепетов  11  Глава 12 ВЫБОР : Сергей Щепетов
 12  Эпилог : Сергей Щепетов    



 




sitemap