Приключения : Исторические приключения : Глава 6 МГАТИЛУШ : Сергей Щепетов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу




Глава 6

МГАТИЛУШ

Почти новые тапочки-мокасины безвозвратно сгинули в болоте. Вместо обуви ему выдали метровый кусок шкуры, настолько облезлой и старой, что понять, какому животному она принадлежала, было невозможно. Семен решил все-таки не проверять, что с ним сделают, если идти он откажется: у него явно ощущался перерасход нервной энергии. Поэтому он разрезал шкуру на три полосы, размером чуть больше армейской портянки. Двумя он обмотал ступни именно так, как в армии наматывают портянки, а третью порезал на ремешки, которыми попытался эти обмотки зафиксировать. Получилось неудобно и некрасиво, но в них уже можно было как-то двигаться, по крайней мере — первое время. Правда, он подумал, что если на ноге будет хоть малейшая ссадина или потертость, то инфекция и воспаление ему обеспечены. Покончив с обувью, он вспомнил еще об одной неудовлетворенной потребности — вспомнил сам, поскольку скукожившийся желудок уже перестал напоминать об этом.

— Хочу есть, — заявил он. — Без этого мне не дойти.

Хьюгги переглянулись — не то смущенно, не то удивленно:

— Скоро мы будем вкушать пищу очищения.

— Ну, и что? Не знаю, куда теперь вы меня поведете, но не жравши я далеко не уйду. Мне нужны силы.

Совещались хьюгги довольно долго. Потом охотники ушли в долину, а конвой остался наверху. Примерно через час ему принесли большой кусок чего-то темно-бурого, мало похожего на мясо. «Печень, наверное, — подумал Семен, принимая угощение и счищая с него волосы. — А свежую печень вполне можно есть сырой. Правда, в ней бывают паразиты». Тот факт, что продукт до него побывал в десятке отроду не мытых рук, его почему-то не смутил.

Насколько Семен смог понять, хьюгги, двигаясь в обратном направлении, повторяли пройденный маршрут с ювелирной точностью — со всеми дурацкими загибами, петлями и обходами. Его, впрочем, все это мало интересовало — он как бы дремал на ходу. Правда, через каждые три-четыре километра он останавливал всю процессию и перематывал или закреплял свои обмотки. Он уже подумывал, что дешевле было бы с самого начала потратить час-полтора и сшить себе тапочки, а потом махнул рукой — плевать!

Его сопровождал обычный конвой во главе с Тираном, охотники же остались возле добычи. Вообще-то, Семену было любопытно, что восемь человек смогут сделать с такой огромной тушей, которая к тому же находится так далеко от жилья. Впрочем, интерес этот был не настолько сильным, чтобы ради его удовлетворения стоило ворочать языком.

Несмотря на все задержки, в окрестности поселка они прибыли довольно рано — смеркаться еще не начинало. Хьюгги вновь расположились на той самой площадке, где когда-то прождали почти сутки возвращения Тираха.

«Ну вот, — уныло размышлял Семен. — Опять здесь сидеть будем. До чего же скучная у них жизнь... Ах, да, это же, так сказать, карантин — место отстоя. Чтобы, значит, путники не занесли какую-нибудь скверну из дальних стран. Значит, очищаться будем. Надо полагать — духовно. До гигиенического очищения тела они ещё не додумались».

Он опять ошибся. Сильно.

Хьюгги стали купаться. Поскольку в самом ручье было слишком мелко, для омовения была выбрана заводь с илистым дном, с которого поднимались пузыри с сильным запахом сероводорода. Хбюгги залезали туда по очереди, погружались с головой и вылезали на берег обсыхать. Уже после второго-третьего погружения взбаламученная вода превратилась в эмульсию или суспензию, которая вряд ли могла что-то очистить или отмыть. Впрочем, хьюггов это нимало не заботило — важен был, вероятно, сам факт погружения. Семен не стал дожидаться, когда ему предложат присоединиться к коллективу, и попытался вымыться выше по течению, используя в качестве мочалки пучок травы.

«Мыться» хьюгги лазили прямо в одежде — в своих набедренных повязках-фартуках. Семенова же рубаха только-только просохла, и мочить ее вновь ему никак не хотелось. Тираху это явно не понравилось, но Семен обругал его матом (по-русски, конечно), и вопрос был закрыт.

Так называемая «пища очищения» представляла собой непонятно что, но была явно не животного происхождения: какие-то стебли, луковицы, листья и, кажется, лепестки цветов. Все это не перемолото, а как бы размято в собственном соку. «Жевали, что ли?» — предположил Семен, но развивать данную тему не стал.

Хьюгги брали эту субстанцию с плетеного подноса, горстями закидывали в рот, жевали, запивали водой из ручья. Семену дали понять, что ему настоятельно рекомендуется присоединиться к трапезе.

Ну и что? На вкус ничего особенного — нечто вроде салата, только совершенно безвкусное...

Процесс очищения начался часа через полтора. И продолжался до глубокой ночи. Он был бурным. Весьма.

Как это по-научному? Диарея? Может, и так, но по-русски это называется «понос». И рвота. Одновременно. Но по очереди. С интервалом минут десять-пятнадцать. Это очень неприятно, когда желудок и кишечник давно пусты, а хочется еще. Приходится пить воду из ручья. Выше по течению находится немалый поселок, в котором нет даже намека на канализацию. Но об этом лучше не думать. Есть и положительные стороны: не надо каждый раз спускать штаны, и ходить далеко тоже не требуется — пять шагов в сторону и можно присаживаться. Правда, буржуазная роскошь — туалетная бумага — отсутствует полностью, как, впрочем, и газетная. Зато есть травка... Впрочем, и это необязательно, потому что сейчас снова...

Никаких сил злиться и ругаться у Семена уже не осталось. Количество отрицательных эмоций, похоже, перешло в новое качество, и ему стало все равно. Да и на кого злиться? Вполне мог пораскинуть мозгами и сообразить, что такое вполне возможно. Практики очищения после похода, охоты, путешествия, убийства и так далее существовали и существуют у всех первобытных народов. Даже известное советское «мойте руки перед едой» придумано на много тысяч лет раньше и не имеет к гигиене и микробам никакого отношения. Впрочем, совсем не факт, что первоначально руки мили именно перед едой, а не, скажем, после нее. Знаменитое омовение рук Понтием Пилатом означало снятие с себя ответственности за принятое решение. Он, кстати, на самом деле сделать этого никак не мог, поскольку был родовитым римлянином, а «омовение рук» было обрядом из культовой практики варваров-иудеев. Прием слабительных и рвотных средств для ритуального очищения вещь обычная, привычная и, может быть, еще более древняя, чем «очищение» водой. Просто ученые-европейцы, описывая быт и нравы «диких» племен, стараются на этом внимание не заострять — вроде как неприлично. «А вот если бы заостряли, если бы эта экзотика была „на слуху", — вяло возмущался Семен, — я бы, наверное, сообразил и как-нибудь уклонился. А может, и нет...»

Действие неандертальского снадобья закончилось так же резко, как и началось, — словно отрезало, но оценить по достоинству этот гуманизм Семен не смог: не дождавшись очередного позыва, он просто уснул.

Как ни странно, утром он проснулся бодрым, свежим и легким. Причем не только телесно, но и духовно. «Интересное дело, — удивлялся Семен, делая свою обычную утреннюю зарядку с посохом, — прямо как заново родился! Вот и смейся после этого над глупостью и бессмысленностью всевозможных „очищений" организма. Результат очевиден — он, так сказать, дан в ощущениях! Это похоже на действие хорошей парилки — когда основательно пропарился, а водки потом выпил совсем чуть-чуть. Может быть, первоначально традиция русской бани имела ту же природу? То есть ритуального духовного очищения? Не зря же рекомендовалось попариться „с дороги" или перед пиром. Удалить с себя скверну. А веником хлестаться нужно, чтобы эту скверну отбить. Опять же, в русской традиции лечиться баней от всех немочей — болезнь, как известно, это сглаз, дурное влияние или нехороший дух-демон, поселившийся в человеке. А избавиться от него можно, ясное дело, при помощи огня и воды. Удаление же с тела физической, так сказать, грязи — дело второстепенное и необязательное. Во всяком случае, в народном быту, кажется, использование бани, чтобы просто помыться горячей водой в теплом помещении, не практикуется — пустая трата и воды, и дров. Не зря же в настоящих деревенских баньках любовно и тщательно оборудуется парилка, а помещение для мытья или вовсе отсутствует, или имеет вид сеней со щелями в палец.

Так или иначе, но теперь я очищен. Хьюгги тоже повеселели, насколько можно понять по их рожам. Это у нас следующим номером программы? Будем надеяться, что завтрак. Будем надеяться, что не мной».

Есть его не стали, но и самому еды не дали. Зато в сопровождении конвоя и еще нескольких хьюггов повели через поселок по направлению к пещере. Решительно ничего интересного в этом селении Семен не увидел: куполообразные жилища, вероятно, были заглублены в землю, иначе в полный рост там перемещаться не смогли бы даже низкорослые хьюгги. Шкуры покрышек придавлены камнями, костями и некрупными бивнями. Очаги расположены внутри, но в поселке имеется одно большое кострище, вероятно, общего пользования. С краю, чуть в стороне от домов, виднеется что-то вроде небольшого загона, огороженного плетнем, только он пуст, а забор наполовину повален. Что еще? Вокруг жилищ полно свежих человеческих экскрементов, роятся мухи. Собак не видно, а вот крысы шныряют прямо при свете дня, и голые чумазые детишки пытаются на них охотиться.

Чтобы не думать о пище, Семен стал вспоминать, что он знает про быт неандертальцев. «Да, собственно, почти ничего... Там, где были пещеры, они в них вроде бы жили, там, где не было, — строили жилища. Хоронили покойников, выкапывая могилки в полах пещер. Вроде бы там, где хоронили, сами не жили, но возле погребений обнаруживаются кострища со следами многократных трапез. Делаем вывод, что существовал культ мертвых. Спрашивается: а где и когда он не существовал? Что вот это за поселение, да еще возле пещеры? Для тех способов, которыми хьюгги добывают пищу, здесь слишком многолюдно. Или, может быть, это у них база — центральная, так сказать, усадьба племени? А у них есть племена? »

Как Семен в общем-то и предполагал, привели его именно к пещере. Здесь при входе располагалось довольно большое — человек на пять-восемь — жилище, похожее на то, которое он видел под скальным навесом: та же выгородка из палок и шкур, только с одним входом. Внутрь Семена не пустили, но после довольно длительного ожидания вынесли приличный кусок слегка обжаренного мяса — скорее всего, оленины. Семен принялся орудовать ножом и челюстями на виду у хьюггов, нимало не заботясь о том, что металлический предмет их заинтересует. Гораздо больше его беспокоил запашок, которым тянуло из пещеры. «Мд-а-а, у курильщиков есть одно преимущество перед некурящими — они плохо различают запахи. И вот такие — тоже». Он даже и не надеялся на то, что идти вглубь не придется: если какая-то неприятность может случиться, то ее не избежать. Пока хыогги что-то выясняли между собой, Семен рассматривал свои уродливые обмотки и думал о том, что следует всерьез озаботиться изготовлением обуви: «По идее, приличная обувка дает человеку как бы дополнительную степень свободы — можно перемещаться в пространстве, не выбирая каждый раз, куда поставить ногу. Но куда и зачем мне перемещаться? Сбежать все равно не удастся — в „Кавказского пленника" тут не поиграешь. Хотя с другой стороны... Если с умом использовать все их дурацкие страхи и предрассудки... Но для этого их нужно знать и понимать, а то получится, что, спасаясь от костра, сам залезешь на сковородку и будешь думать, что в безопасности...»

Широкий вначале, проход пещеры быстро сузился, превратившись в этакую кривую нору. Семен насчитал два поворота и набил три шишки, прежде чем его остановили. Здесь было какое-то расширение вроде зала, в центре которого слабо мерцала кучка углей. Шедший впереди хьюгг сгрузил возле костра охапку толстых веток, а тот, что был сзади, обошел Семена и положил возле дров довольно объемистый сверток из шкуры. После чего оба хьюгга, бесшумно ступая босыми ногами, удалились в обратном направлении. Никаких инструкций Семен от них не получил, и ему оставалось лишь стоять и осматриваться, пытаясь понять, что расположено за пределами освещенного пространство.

А там, судя по запаху, могло быть все, что угодно. Впрочем, назвать ЭТО запахом было бы большой натяжкой — вонь, смрад. Нечто густое, застоявшееся, почти липкое. Семен предположил, что основными источниками благоухания являются человеческие экскременты и чей-то труп или трупы. Вентиляция практически отсутствовала, поскольку дым от костра тянулся вертикально вверх и скапливался там большим облаком на высоте трех-четырех метров. Правда, при этом было довольно тепло — градусов пятнадцать-шестнадцать по Цельсию. В общем, уютное местечко...

«Судя по груде золы, этот костер горит уже давно, если не всегда. Значит, кто-то за ним присматривает. Тут что, кто-то живет? Или это место предназначено для меня?! Вот уж дудки! Посох у меня не отобрали, и кое-кому в этом случае придется отправиться к предкам!» В конце концов он решил-таки попытаться вернуться назад и спросить у хьюггов на входе, за каким чертом его сюда привели. Кажется, по пути никаких ответвлений не было, но кто тут что разберет в темноте. Может, набрать пучок палок и поджечь их на манер факела?

Справа из темноты вдруг послышались мягкие шаги тихое покряхтывание или сопение. В круге гаснущего света появился человек. Или кто?

Двигался он медленно, но довольно уверенно, на гостя внимания не обращал. Подошел к кострищу и некоторое время стоял возле него, как бы греясь или рассматривая его.

Света от углей не хватало, и, хотя глаза Семена давно привыкли к темноте, можно было говорить лишь о том, что ему показалось, а не о том, что он увидел. Так вот, ему показалось, что человечек этот совершенно голый. Росту в нем не наберется и полутора метров, потому что спина его искривлена — он почти горбун, хотя это, наверное, просто очень сильная сутулость. Кроме того, он представляет собой, по сути, скелет, обтянутый кожей, под которой едва угадываются остатки мышц. Хьюгги не отличаются прямизной ног, у этого же они вообще изогнуты колесообразно, а коленные суставы непропорционально увеличены («Стукается коленками друг о друга при ходьбе», — подумал Семен). Правая рука у человечка вроде бы была нормальной, а левая представляла собой короткий тонкий обрубок. С длинного вытянутого черепа свисали пряди жидких седых волос. Они не были ни заплетены, ни расчесаны, ни даже раздвинуты со стороны лица. «Ну и прическа у нее», — мысленно усмехнулся Семен и тут же подумал, что, собственно, определить половую принадлежность данной особи не может, поскольку не видит никаких половых признаков — ни мужских, ни женских.

Существо обошло кострище, опустилось на землю возле темной невнятной груды и стало что-то с ней делать. Семен с трудом разглядел, что это большая мохнатая шкура и существо в нее закутывается. В конце концов снаружи осталась лишь голова. Потом высунулась рука, стала щупать и перебирать принесенные хьюггом ветки. Выбрала несколько штук и осторожно положила на угли. «Раздуть бы надо», — подумал Семен, но с места не сдвинулся. Ветки оказались сухими и загорелись сами. Существо протянуло к огню руку, погрело ладонь, раздвинуло волосы на лице. Оно не повернуло голову, голос прозвучал хрипловато и тихо:

— Грейся у огня, бхаллас. Я — Мгатилуш.

Осторожно ступая, Семен подошел к костру, опустился на корточки и заглянул в лицо хозяина пещеры. Под валиками бровей была пустота — глазные яблоки отсутствовали.


— ... Сотворил Амма небо и землю, и свет создал Амма и отделил его от тьмы ночи. Воду сотворил Амма и поместил ее рядом с землею и над нею, дабы пополняли друг друга та и эта. Повелел он воде небесной орошать землю, дабы порождала она деревья и травы. На тверди же небесной установил он светило для обозначения места рождения и места смерти всего сущего. Воду же наполнил рыбами, воздух — птицами. На земле же посадил существ живых — бегающих, ползающих, скачущих. Все они получили место и имя свое. Сам же Амма избрал себе место меж светом и тьмой, меж верхом и низом, став могучим бхалласом...

К окружающей вони Семен почти притерпелся, насколько к ней вообще можно притерпеться. «Ментальный» контакт со жрецом получился довольно удачным, во всяком случае складывалось впечатление, что они понимают друг друга на бытовом, так сказать, уровне. На вопросы Мгатилуш отвечал пространно, он явно никуда не торопился. Основная проблема была в том, что Семену для уяснения того или иного вопроса необходимо было подобрать какую-то аналогию из своей прошлой современности, а таковые находились далеко не всегда. Так, например, что за общность здесь у хьюггов (темагов, как они себя называют), Семён так и не понял: может быть, это и можно было назвать племенем, но состояло оно из слабо связанных между собой семейных (или как их назвать?) групп, внутри которых царил крутой инцест. В весьма приблизительном переводе ситуация выглядела так: преимущественное, но не исключительное право на оплодотворение самок (пардон — женщин) в группе имеет лишь один мужчина, который и занимается этим со всеми имеющимися в наличии женщинами детородного возраста, начиная от собственной матери и кончая подросшими дочерьми. Остальные особи мужского пола в данной группе удовлетворяются в основном (еще раз пардон!) гомосексуальным способом. Каким образом выделяется сексуальный лидер в группе, Семен уяснить не смог, но подумал, что строжайший запрет кровосмесительства у кроманьонцев и их потомков, возможно, идет отсюда — чтобы не быть «как они». Вообще-то ученые традиционно объясняют этот запрет тем, что, дескать, древние понимали вредность близкородственных половых связей для потомства. Однако эта вредность с трудом улавливается даже современными научными методами, куда уж там первобытным! Скорее уж предки хотели отличаться от тех, кого считали «нелюдями».

Ни единого вождя, ни племенного центра в обычном понимании у темагов, похоже, не существует. Тем не менее они составляют некое единство, «завязанное» на чем-то вроде общего происхождения. Кто такой этот старик (да и старик ли?), Семен тоже не понял и условно определил его как «жреца», что на самом деле было неверно, поскольку жрец — это все-таки служитель какого-то культа с определенным кругом обязанностей. Старик же был «мгатилуш» — это не имя, не звание, не должность — это вот он и есть. Тот, кто был до него и будет после, — тоже «мгатилуш» или, может быть, будет называться как-то иначе. То есть, как успел понять Семен, смены предметов и явлений в понимании хьюггов вроде бы нет: утром возвращается тот самый день» который был вчера, а сегодня шел тот самый дождь, который был неделю назад. В верховьях и низовьях реки течет одна и та же вода, поскольку данная река или ручей является единой самостоятельной сущностью, точно так же, как и собственно текучая вода, имеющая мало общего с водой стоячей. И так далее. Само по себе ничто в окружающем мире не меняется, а все изменения представляют собой чьи-то влияния. Строго говоря, защитившись от этих «влияний», человеческая особь будет жить вечно и не стареть. В общем, как говорится: понять это невозможно, можно только запомнить.

Запутавшись в частностях, Семен попытался уяснить ситуацию в целом и спровоцировал «жреца» на рассказ о «сотворении мира». Пока дело не дошло до пресловутого «бхалласа», Семен умудрялся худо-бедно «врубаться» в рассказ, тем более что особой оригинальностью он не отличался. А вот дальше началось нечто совсем мудреное, а просить пояснений Семен не решался, лишь постарался полностью мобилизовать свои ментальные способности. Насколько правильно он всё понял, предстояло выяснить в дальнейшем. Общая же картина складывалась примерно такая.

Скорее всего, бхаллас — это пещерный медведь, только он не является ни животным, ни человеком. Это как бы... воплощение? Материальное выражение? Ну, в общем, изначально это была форма присутствие Аммы в мире. Потом произошли какие-то хитрые пертурбации: то ли Амма поссорился сам с собой, то ли что-то не поделили его сущности, то ли свершилось некое подобие грехопадения, только в итоге этот бхаллас как бы растроился. Во-первых, он остался самим собой — формой богоприсутствия, во-вторых, стал формой без присутствия — обычным бурым медведем и, в-третьих, изменив форму (раздевшись) и почти лишившись присутствия, стал человеком. Таким образом, люди (в смысле — темаги) через медведя являются как бы дальними родственниками самого Аммы.

Фрагмент рассказа о «раздевании» бхалласа был довольно пространным — по сути, это было сотворение человека. Трещавшие от напряжения мозги Семена какое-то рациональное зерно во всем этом выловили.

Археологи давно выявили следы поклонения неандертальцев пещерному медведю — черепа и кости особым образом сохраняли в пещерах, устанавливали из на некое подобие алтарей. Причем этих останков довольно много, и они часто несут следы насильственной смерти от руки человека. Кажется, никто из ученых так и не придумал внятного объяснения, для чего неандертальцам понадобилось активно охотиться на этих тварей — более неудобной добычей в то время являлся, наверное, только тигр. Это с одной стороны. А с другой — медведей били и бьют на протяжении всей истории человечества, но при этом сохраняют к ним какое-то полумистическое отношение. Культ медведя в той или иной форме существовал у всех народов, которые имели дело с этим животным. В русском языке его имя закрепилось в табуированной форме — «ведающий медом». Настоящее же, наверно, сквозит в слове «берлога» — логово «бера». Того самого, от которого названы города Берлин и Берн. А словечко-то очень древнее — чуть ли не индоевропейское. Может быть, слепой жрец, сам того не подозревая, выдал разгадку медвежьего культа?

Свежевать медведей Семену не приходилось, но он не раз слышал рассказы людей бывалых: освежеванная, освобожденная от шкуры туша медведя очень напоминает человеческое тело. Причем так сильно, что кое-кто из слабонервных новичков испытывает просто шок — человека убили!! Это если речь идет об обычном — буром медведе. А с пещерным, с которым Семен общался хоть и не долго, но близко, дело обстоит, наверное, еще круче. Во-первых, он значительно крупнее, а во-вторых, у него пояс передних конечностей развит значительно сильнее. Соответственно, можно предположить, что в «голом» виде такая туша будет напоминать человеческое тело еще больше. Особенно тело неандертальца с его кривоватыми ногами и массивными суставами. Так что древние, похоже, не мучились вопросом о том, кто является ближайшим родственником человека или его предком, — это и так было всем ясно.

«Что ж, — пытался размышлять Семен, — почти понятно, для чего темаги убивают и едят медведей — примерно затем же, зачем „аборигены съели Кука" у Высоцкого. Это такое жертвоприношение. Просто в нашем обывательском сознании сие деяние понимается как принесение, дарение чего-то кому-то — вроде платы или бартерного обмена с каким-нибудь божеством или духом. Типа того, что я подарю Перуну пару петухов, а он мне за это поможет прибить щит к вратам Царьграда. А в более возвышенном смысле такая дань божеству может означать доказательство преданности и верности данной религиозной идее: Авраам, кажется, ничего не просил у Бога, когда укладывал своего связанного сына на кучу дров». На самом же деле все сложнее и запутаннее: обычный принцип жертвоприношения — через соединение с жертвой, жертвователь уподобляется объекту жертвы. Другими словами, медведя (как и мамонта — лоурины) едят не для того, чтобы стать сильными, как он, а для того, чтобы уподобиться богу, чьим воплощением он является. При этом желательно медведя как следует помучить перед смертью. Зачем?! Внятного ответа Семен не получил. Точнее, не смог его понять — пространный ответ отсылал его куда-то вдаль, к акту творения и растроения сущности бхалласа. Вроде бы он, как и люди, в чем-то виновен и должен за это понести наказание, которое очистит его от греха, как бы искупит давний проступок — ох-хо-хо...

Усиленное копание в памяти в поисках аналогий из другой современности не дало Семену почти никаких результатов. На поверхность выплыл только прочитанный когда-то рассказ о странном обряде который существовал у какого-то охотничьего народа — кажется, айнов. Выращенного в неволе (в почете и всеобщей любви!) медведя выводили на праздник, предварительно подпилив ему зубы (?!), чтобы, значит, не покусал. После соответствующих церемоний несчастное животное дружно и медленно забивала камнями и копьями. Смысл этого действа айны объяснить не смогли (таков, дескать, обычай!) или не захотели. Скорее всего, «белый» наблюдатель просто ничего не понял и сделал обычный в таких случаях вывод, что дикари уже забыли смысл ритуала и теперь сами не ведают, что творят. С другой стороны, кажется, где-то когда-то мелькнуло сообщение, что в одном из неандертальских захоронений обнаружены остатки медведя, у которого при жизни были спилены клыки, — как можно проделать такую операцию над живым зверем, представить Семен не мог, да, честно говоря, и не хотел.

Только оказалось, что все это лишь вступление — дела давно минувших дней, о которых нужно знать, чтобы лучше понимать настоящее. В последнее же время (годы? сотни лет? или, может быть, тысячи?!) Амма почти утратил интерес к бхалласу: триединство еще не распалось, но главной вершиной треугольника сделался человек, точнее, человекоподобное высшее существо. Тут, правда, масса тонкостей. Бхаллас, конечно, подобен, но не идентичен Амме, а человек, в свою очередь, подобен, но не идентичен бхалласу. Ультхан — новая, подобная, но не идентичная человеку сущность, является аналогией Аммы. Причем ультханам подобны не только люди (в смысле — темаги), но и нелюди (то есть нируты, они же Семенова «родня» — лоурины). Последние для того и созданы Аммой, чтобы у людей, после исчезновения бхалласа, был способ причащаться, уподобляться ультханам, то есть самому Амме.

«Хорошенькое дело, — мысленно усмехнулся Семён, — кроманьонцев, пришедших откуда-то из Африки несколько тысяч лет назад, местные неандертальцы воспринимают как ритуальную пищу. Впрочем, людоедство было, есть и будет. Странно другое: они же, кажется, мыслят вполне конкретно и никаких абстракций, которые нельзя пощупать или увидеть, не выдумывают. Даже Творец-Вседержитель у них жестко связан с материальным, так сказать, носителем. А откуда тогда все эти рассуждения про каких-то ультханов?»

Знакомые гвозди головной боли уже царапали виски, и Семен решил взять «тайм-аут» — как-никак, а общение у них происходит наполовину ментальным способом, и долго такого ему не выдержать.

— Могу я осмотреть это место? — спросил он. Мгатилуш не ответил, и Семен решил истолковать его молчание как знак согласия.

Он отобрал несколько веток посуше и, зажав пучок в руке, поджег его с одного конца. Факел получился неважный — светил неровно и то и дело пытался потухнуть. Впрочем, осматривать тут особо было нечего.

Пещерный зал действительно не имел иных входов-выходов, кроме того, по которому его сюда привели. Для карстовой пещеры это довольно странно, но Семен предположил, что данная полость образовалась путем обрушения свода, и обломки просто погребли настоящее дно вместе с каналами, по которым сюда поступала вода. Сам «зал» вряд ли превышал 10х10 метров, по крайней мере того пространства, на котором можно было перемещаться. Начал осмотр Семён с левой стороны и близ стены, ступив на небольшой холмик, чуть не провалился — под нетолстым слоем камней было что-то мягкое. Запах усилился, если такое вообще было возможно. Семен присмотрелся и различил поблизости еще несколько похожих холмиков и ямок, не утоптанных, а как бы выложенных обломками известняка и щебнем. «Ну да, конечно, — совсем не обрадовался он своему открытию. — Знаменитые неандертальские могилки. Это я, значит, наступил на еще не разложившегося как следует покойника — очень мило! А если заметят?! А вот эти уже просели — там, под камнями, наверное, одни кости. Фу, гадость!»

Потолок понижался постепенно, так что свод напоминал перевернутое блюдце. Нагибаться или вставать на четвереньки Семен, конечно, не стал, а двинулся в обход по периметру в том направлении, где высота позволяла не набить себе шишку. Впрочем, пару раз он все-таки приложился лбом к довольно острым выступам. Это было как бы платой за дальнейшие открытия, а он их сделал именно два: во-первых, он нашел туалет, который представлял собой просто загаженный участок пола на краю зала, а во-вторых, склад медвежьих костей. Из обломков известняка было выложено нечто вроде невысокой стенки или парапета, отгораживающего часть пространства перед смыканием потолка и пола. Эта клиновидно сужающаяся щель была наполовину заполнена медвежьими черепами и крупными костями. Бренные останки были не просто свалены, а уложены в каком-то хитром порядке, все различной степени свежести, но если кости от мяса были аккуратно очищены, то головы здесь хранились вместе со шкурой и остатками тканей, только без глаз. Они, кажется, наполовину мумифицировались, наполовину разложились, причем некоторые, похоже, не так уж и давно. Семен насчитал больше десятка относительно свежих голов, но оценить, сколько они тут пролежали (месяцы? годы?), конечно, не смог.

Разглядывая данное творение, он чуть не разворотил ещё один культовый объект: на невысоком постаменте красовался старый череп очень крупного медведя без нижней челюсти, в глазницу которого была вставлена небольшая и с виду довольно свежая кость из какой-то конечности, принадлежавшая, вероятно, некрупной особи.

«Вот если бы я был ученым-археологом, — размышлял Семен, смакуя местные ароматы, — или антропологом, или этнографом (или кто там у нас все это изучает?), я бы, наверное, сейчас визжал от восторга и писался от радости. А мне просто хочется писать. Интересно, хозяин ругаться не будет?»

Тихое журчание не произвело на Мгатилуша никакого впечатления, и Семен продолжил свои размышления: «Собственно говоря, совсем и не факт, что все эти мослы принадлежат именно пещерным медведям, может быть, часть из них и обычным бурым. Вряд ли хьюгги бьют их десятками — тогда бы они давно завалили всю пещеру под потолок. Скорее — одного-двух в год или реже. А каким образом? В какую такую природную ловушку можно заманить медведя? Трудно представить... А вот приманить, наверное, несложно. Слышал я когда-то историю: возле какого-то поселка на берег выбросило дохлого кита. Местные мужички быстро сориентировались, зацепили тушу тросом и при помощи трактора затащили в сопки. А потом чуть ли не все лето ходили туда бить медведей — очень удобно. Эти хьюгги, конечно, благополучно сгноят и большинство погибших оленей, и большую часть мамонта. На гору тухлятины медведи придут обязательно, но как их брать без ружей и луков? Но ведь брали же чукчи и эскимосы белых медведей! А вот как — не знаю... Слышал, что использовали варварский способ: вмораживали в кусок жира свернутую спираль-пружину из китового уса и подбрасывали зверюшке такую приманку „с сюрпризом". В желудке сало оттаивало или переваривалось, пружина распрямлялась и... медведю становилось не до охотника. Он, может быть, еще и радовался, когда его добивали. Здесь, конечно, такой номер не проходит, но мудрость народная неисчерпаема. Может, они их чем-нибудь травят? Раз сумели приготовить „пищу очищения", значит, в фармакологии разбираются. Или, может быть, бьют их, когда они в спячке? Издревле существует же на Руси способ добывания медведей путем подъема их из берлоги. Это очень опасный способ, требующий от охотника много мужества, отваги и ловкости, — он ка-ак выскочит, ка-ак зарычит! Правда, почему-то все забывают, что зимняя спячка это не сон, это почти анабиоз. Медведь после него приходит в себя очень долго, а тут — на тебе! Ну ладно, если крестьянин на него вышел с рогатиной — мясца детишкам добыть, а если барин с ружьем? Медведь, значит, рычит, на дыбы встает (на самом деле в такой позе он никогда не атакует — только осматривается), а собачки его за ноги хватают, а хозяин — бах! бах! Жаканами. Или „турбинами". Двенадцатого калибра. М-да-а... Это примерно как победить чемпиона по боксу, напав на него толпой, когда он спит с перепою. Интересно, тут медведи впадают в спячку? Ну, ладно — не это сейчас главное. Кто такие ультханы и что это за бездну поминал Мгатилуш?»

Семен вернулся к костру, собрал волю в кулак, а мысли в кучку и начал задавать вопросы. Жрец отвечал, но без всякого энтузиазма, как будто излагал простые и общедоступные вещи, говорить о которых ему попросту скучно. Семен подбирался к проблеме то с одного бока, то с другого, и каждый раз получалось одно и то же: речь идет о вполне конкретных материальных объектах. До истины он не добрался, поскольку раньше его силы иссякли. Он немного расслабился и просто стал слушать дальше.

Эти самые ультханы появились, чтобы положить конец роду человеческому (в узком, конечно, смысле). Что они и сделают, если люди в кратчайшие сроки не преодолеют свою отдаленность от верховного божества.

«Ну да, конечно, — мысленно комментировал Семён, — кажется, это называется „апокалипсические верования" — что, мол, небо еле держится, вот-вот упадет и всех придавит — срочно покупайте каски производства нашей фирмы, их качество гарантировано. Интересно, что он подразумевает под кратчайшими сроками? Сегодняшний вечер или ближайшие тысячи лет?»

Чем дальше, тем меньше Семен понимал, и ему становилось неинтересно. Он максимально ослабил ментальный контакт и под монотонный монолог слепого жрица начал потихоньку клевать носом. Он уже решил было малость вздремнуть (может, не заметит, а?), когда до него дошло, что речь-то, собственно, идёт о его драгоценной персоне.

Высшее божество, как это у него (у них?) принято, загнав возлюбленное человечество в угол или, точнее, на край пропасти, конечно же, не забыло указать и путь к спасению. Он, конечно же, символизирует собой резкое качественное улучшение людей, то есть они должны с этим божеством сблизиться и как следует ему уподобиться. Сделать это можно, разумеется, лишь через вкушение богоподобного субъекта (жертвы). Если коротко, то у темагов только два выхода: погибнуть или спастись. А чтобы спастись, нужно объявить тотальную охоту (войну?!) на нирутов (кроманьонцев) и всех их съесть, либо отыскать одну единственную ну о-о-очень богоподобную личность, как следует очистить ее страданием (запытать насмерть?) и вкусить. Такая личность и была подброшена людям самим Аммой.

«Это я, что ли?! — вскинулся Семен. — Ни хрена ж себе! Шутки шутками, но могут быть и дети!»

— Как же мог указать на меня этот Амма? Пальцем, что ли, ткнул?!

— Что тут непонятного? — пожал плечами жрец. — Ты же бхаллас!

Такой ответ Семену понравился еще меньше, и он пустился в расспросы. Мгатилуш отвечал, но понятнее не становилось или, точнее, изложенные мнимые и истинные события логике не подчинялись. Оставалось только догадываться. Похоже, у них тут жил в неволе медведь, предназначенный в жертву. Когда яге его собрались использовать «по назначению», он почему-то обиделся и убежал. Это, конечно, было проявлением воли высших сил, может быть, даже самого Аммы. Охотники-темаги много дней шли по следу, чтобы понять эту самую волю. Шли-шли да и встретили, точнее — увидели... Семена. Вернее, некое существо: полуультхан, полунирут и отчасти даже темаг. («Это что же, они меня сразу после переброски наблюдали?! 5 цивильной одежде, с рожей, похожей и на кроманьонца, и на неандертальца, да к тому же без бороды?!) Разумеется, всем стало ясно, что это и есть новый настоящий бхаллас.

На этом хилая цепочка догадок обрывалась: почему, с какой стати?! Так ведь ясно же: один исчез, другой появился, точнее — один в другого превратился. («Это я-то в медведя?! Но ведь не похож! А какое это имеет значение? Но доказательства?!») В бою с нирутами погибло ненормально много воинов — это, безусловно, дело рук (точнее — воли) бхалласа, что уж говорить про наводнение.

— Что, и наводнение я сотворил? — постепенно успокаивался Семен. — Какая тут связь?

Оказалось, самая прямая и очевидная: не было Семена, не было и наводнения, появился Семен — и пожалуйста! Кроме того, он не только не отдал голову сильного нирута, а, наоборот, забрал жизнь вожака темагов.

— Да ничего я не забирал! Накостылял ему только, а ваши его зачем-то добили.

— Ты пролил его кровь, — не согласился старик. — Разве этого мало?

— Ну, нос расквасил — подумаешь! От этого не умирают. Я же видел, как ваши сами пускают себе кровь и поливают ею друг друга, — и ничего!

— Что же общего между тем и этим?! Или ты не донимаешь?

Как вскоре выяснилось, Семен действительно совершенно не понимал значения мистической субстанции под названием «кровь». Во-первых, это жизнь, наполняющая живые существа, а во-вторых, это совсем не жидкость, а плотное вязкое вещество, которое приобретает способность «течь» лишь в особых случаях. Например, если зверь решил отдать свою жизнь (предать себя) охотнику или если человек хочет поделиться своей жизнью со старым или слабым. Заставить кровь течь помимо воли ее хозяина может лишь сильное и злобное магическое воздействие («Это когда палкой по носу, да?» — усмехнулся про себя Семен). Спасти человека в этом случае очень трудно, даже если он всего лишь поцарапался колючкой. И неважно, сколько крови он при этом потерял — каплю или литр. Того хьюг-га друзья забили, чтобы не мучился и, главное, не передал свою порчу другим — не заразил, значит.

«В общем — сущий бред! Хотя, с другой стороны, — засомневался Семен, — сидит же в нашем подсознании что-то очень древнее и дремучее по этому поводу. Оно угадывается в смысловых оттенках гордой фразы: „Я кровь проливал (за что-то или кого-то)!“ и угрозы: „Кровь пущу!“ Только от этого не легче. Что там у нас осталось непроясненным? Ариаг-ма?»

Семен аж вспотел от напряжения, но понял немного. Ариаг-ма — не то свойство бхалласа, не то его признак, не то он и есть она. В общем, была большая опасность, что на «нечистой» территории она есть, а на нормальной «земле людей» ее нет. Однако все обошлось. Что «все» и как «обошлось»? А вот так... Короче говоря, если крокодил перестал ловиться, а кокос — расти, то это ариаг-ма, Если же крокодилы начали клевать один за другим, а кокос буйно заколосился, то это тоже ариаг-ма. Все понятно? Ох-хо-хо-о... В общем, Семен решил устроить очередной перерыв и пойти подышать воздухом.

Темный коридор он миновал на ощупь и долго стоял, привыкая к свету. Впрочем, был уже вечер, и задача оказалось не слишком мучительной. А вот то, что он обнаружил на выходе, ему совсем не понравилось. Похоже, его привычный конвой во главе с Тиражом обосновался в жилище, выселив куда-то прежних хозяев. Это неприятность номер раз. А вторая — на тропе, по которой они поднимались к пещере, между двумя уступами был перекинут мостик из двух нетолстых стволов, связанных ремнями. Так вот: сейчас этот мостик был снят и лежал в стороне. «Что это может означать? Опять изоляция, ограничение свободы передвижения, карантин? Ну, собственно, это не подъемный мост к средневековому замку — спуститься или подняться можно и без этих бревен, правда, потребуются дополнительные усилия и некоторая ловкость. Ладно, черт с вами...»

Пока он дышал, привыкал к свету и осматривался» Тирах продолжал сидеть у противоположной стены, полуприкрыв веки — словно дремал. «Что бы такое у него спросить? Может, прямо так — в лоб?»

— Кто такой Мгатилуш? Что он делает?

— Путешествует. Говорит с духами.

— Как же может слепой путешествовать? Что он может видеть?

— Невидимое.

— А-а, потому он и слеп, чтобы видеть это самое невидимое, да?

— Он слеп, чтобы не принести зла.

Такой ответ Семена озадачил, и он попытался прояснить его. Получилось, что человек, поимев доступ к потусторонним явлениям, обретает большую силу и может умышленно или ненароком оказать на окружающих «нехорошее» воздействие. Чтобы как-то обезопаситься, люди лишили его зрения (с его согласия или без оного, неясно). «Чтобы не сглазил, значит! — резюмировал он результаты допроса. — Господи, неужели наши суеверия про „сглаз" и „дурной глаз" идут из такой древности?! Из тысячелетних дебрей повседневного волшебства и магии?! И ведь никуда оно не делось — так в нас и сидит! Помнится, у знакомых были проблемы с ребенком: он все время болел и попадал в какие-то дурацкие несчастные случаи — в общем-то, все как у всех, но в несколько раз чаще. Кто-то проконсультировался у специалиста, и тот поставил диагноз: ребенка сглазили. Поправить дело можно, но... В общем, спустя некоторое время все наладилось. Вот только не удалось выяснить (не хотели говорить!), само по себе это произошло или благодаря высоко оплаченным усилиям мага-колдуна. А собственно, как это проверишь — он помог или само рассосалось?»

У Семена возникли кое-какие ассоциации, он задал вопрос и попал в точку: левой руки у этого «путешественника» нет по той же причине, что и глаз, — дабы не навредил людям. «Блин, как же мы недалеко ушли, а? Ведь знаем же, что это чистой воды условность, и тем не менее все „левое" кажется нам сомнительным, вроде „левого" товара, „левых" заработков и так далее. Даже сексуально неудовлетворенный муж гуляет от жены не куда-нибудь, а именно налево! Да и дьявол, по христианской версии, подстерегает каждого, находясь за левым плечом. Кстати, по данным науки, неандертальцы были, как и мы, преимущественно „правшами"».

Больше ничего путного из собеседника Семен вытянуть не сумел. Понял только, что ему предстоит находиться здесь так долго, как того пожелает Мгатилуш. В конце концов Семен горько вздохнул, матерно выругался, набрал полную грудь воздуха и... полез обратно в пещеру.


— Послушай, старик! Уж не знаю, как вы тут понимаете время, но я довольно долго жил в будущем — среди тех, кто еще не родился здесь. Может быть, это будущее и не ваше, но оно явно имеет к вам отношение.

Слепец резко вскинул голову:

— Ты говоришь, что оно есть?! Что Окончание не состоялось?!

— Нет, я этого не говорю, — усмехнулся Семен. — Для тебя все начала и концы связаны с темагами — теми, кого вы понимаете как людей. А нирутов за людей не считаете, как, впрочем, и они вас. Я — человек из будущего — говорю тебе: это неправильно. Вы извращаете волю и замысел великого Аммы. Минуют десятки тысяч лет, и на этой земле не будет ни темагов, ни нирутов. Твоя рука видела мое лицо — разве я тот или этот?

— Ты ни тот и ни этот. Что стало с темагами?

— Из будущего в прошлом видны лишь следы... — Семен растерялся. Что стало с неандертальцами, доподлинно неизвестно: то ли они вымерли, не оставив прямых потомков, то ли слились с кроманьонцами. Результаты генетических исследований костных остатков вроде бы однозначно свидетельствуют о том, что смешения не происходило — неандертальских генов в нас нет. С другой стороны, характерные неандертальские черты в строении черепа и скелета довольно часто наблюдаются у современных людей. По мнению многих ученых, это свидетельствует о смешении двух человеческих рас (видов? подвидов? разновидностей?). В свое время Семен изучил свою внешность в зеркале и сравнил ее с иллюстрациями к научно-популярной статье. Результат был неутешителен: оказалось, что он, коренной славянин-великоросс, принадлежит к промежуточному типу. Точнее, телосложение-то у него классическое кроманьонское, а вот лицо... Ну, в общем, лицо у него серединка на половинку. Зато знакомый академик из Москвы выглядит стопроцентным неандертальцем. С третьей же стороны, имеются данные, что ранние кроманьонцы, пришедшие на территорию Европы, были во многом похожи на местных неандертальцев. Так или иначе, но любая версия, будучи выраженной местными понятиями, означает прекращение существования тех, кто называет себя темагами — то есть единственно настоящими людьми. Что же ответить?

— Из будущего видны лишь следы на тропах прошлого. Эти тропы извилисты, они часто пересекаются и раздваиваются.

— Ты не говоришь правды, посланец из будущего, — горько усмехнулся Мгатилуш. — Ты боишься её. Не бойся — она известна нам. На тропе темагов ловчая яма. И мы на краю ее. Бездна разверзлась пред нами, и лишь Великая Жертва позволит миновать её!

— Никакая жертва не позволит миновать бездну, — на всякий случай сказал Семен — уж очень ему не нравились упоминания о всяких жертвах. Другое дело, что старик под бездной явно имел в виду не какую-то абстракцию, а нечто вполне конкретное. — А что за бездна такая? Она что, только перед вами разверзлась? И больше ни перед кем, да?

— Она поглотит весь мир — разжует огненными зубами и проглотит. Земля и скалы, вода и ветер, люди и все живое исчезнут в огненном скрежете.

«М-да, врет, как очевидец, — подумал Семен. — А слепые бывают очевидцами? Тем не менее фантазия у старика буйная — наверное, это компенсация за потерю зрения».

— Послушай, жрец! После вас люди будут жить многие тысячи лет! Причем жить на краю бездны. Они будут называть это Концом Света и ждать, что он вот-вот настанет: завтра с утра, или через год, или через десять лет. Так было, наверное, десятка или сотни раз. Просто время от времени находился кликуша (Семен употребил выражение «вестник», «предсказатель», «пророк», но с пренебрежительным оттенком), которому Амма лично открыл свои планы. Иногда люди верили и начинали всерьез готовиться, иногда смеялись над пророками и забрасывали их камнями. Так или иначе, но конец света все равно не наступал, и люди жили дальше.

— Ты сам сказал, что твое знание не о нашем будущем, — покачал головой Мгатилуш. — Наверное, то, что говоришь ты, — правда. Но известно ли тебе, ПОЧЕМУ не разверзлась бездна? Или ты считаешь, что те, кого ты назвал «кликушами», лгали?

— Послушай, жрец! Жизнь в будущем совсем иная, и я многого в ней. просто не смогу тебе объяснить. Лгать в твоем понимании — это утверждать то, что не соответствует действительности. Раз катастрофа так и не наступила, значит, пророки лгали. Значит, они неправильно что-то поняли.

— Как ты наивен! — сморщилось в улыбке безволосое лицо старика. — Ведь если на охоте ты ранишь зверя и я скажу тебе: «Он уйдет!» — ты добьешь его и скажешь: «Мгатилуш обманул меня!» — не правда ли?

— Что-то я плохо понимаю... К чему ты клонишь? К тому, что Конец Света не наступает потому, что люди предпринимают какие-то действия, да?

— Конечно! Как же может быть иначе?

— Ну, не знаю... Ты уж поясни мне, бестолковому!

— Ты не можешь не знать этого!

— Наверное, я неправильно выразился. Я всего лишь хочу, чтобы мое и твое знание было... м-м-м... на одном языке, чтобы мы понимали друг друга.

— Ты хочешь моего видения?! — старик помолчал. — Со мной в путешествие... с камнем Аммы?

Вопрос был непростой, но с ответом никто не торопил, и Семен позволил себе задуматься: «Проще всего назвать это все бредом, достать из-под полы автомат и... М-да-a... Еще и камень какой-то обозначился... Волшебный, конечно. В общем, они явно собираются принести меня в жертву. Точнее, использовать в качестве жертвы. Что им ответить? Что я, Семён Васильев, этой самой жертвой быть не желаю? Разве это серьезно? Подумаешь, жить он хочет! Пара дней пыток, и расхочется — делов-то! Вон, индейцы-ирокезы своих пленников неделями поджаривали, да еще и петь при этом заставляли!

Со всеми этими богами и их подобиями, конечно, чушь собачья, но... То есть получается, что эти хьюгга-темаги должны либо съесть меня, Семена, либо начать методичное истребление своих соседей. Причем речь идет не об одноактном событии или вылазке, а об изменении смысла жизни, которым станет охота за головами, а просто охота — в свободное, так сказать, время. Сейчас, похоже, дело обстоит наоборот. Как оказалось, „дикие" хьюгги вполне могут действовать организованно, есть у них и руководители, и многовековые традиции, и идеологическое обоснование. Помнится, еще перед посвящением я поинтересовался у старейшин, не страшно ли им принимать в род Волка человека, на которого, вероятно, начата Большая охота. Кижуч выразился в ответ примерно так: „Кто может знать заранее: нам ли за тебя придется умереть или тебе за нас?"

Честно говоря, не хочется мне ни за кого умирать — я бы, пожалуй, пожил еще. И вообще: хочу домой — к лоуринам, к Ветке (эх, Веточка!..). Тогда что мне остается? Взять вот этого жреца в заложники и потребовать самолет к выходу из пещеры? Дикари-с, не поймут! Попробовать доказать, что я не тот, кто им нужен? Что я здесь по случайному стечению обстоятельств? Кажется, это безнадежно: для людей с религиозным или магическим способом мышления все мои аргументы обратятся в свою противоположность. Это если говорить правду. А если соврать, выдумать легенду, подстраиваясь под их способ мышления? Во-первых, не подстроиться, а во-вторых, что может сделать особь непригодной для жертвы? Ну, наверное, какое-нибудь уродство... Но у меня таковых, кажется, нет. Обо всем остальном мне попросту неизвестно. Как неизвестно и то, что они захотят сделать с несостоявшимся кандидатом. Уж, наверное, не отпустят на все четыре стороны. Что же остается? Внести им в обряд какое-нибудь новшество с отождествлением? Как Иисус отождествил тело Свое с хлебом, а вино — с кровью? Так это, наверное, целая революция в сознании. Хотя что-то в этом есть... Или около... Можно, можно за что-то зацепиться, можно! Почти придумал! Только сначала надо все-таки разобраться с ультханами и разверзшейся бездной. Остальные хьюгги ничего про это не говорили. Значит, или это тайная информация, или они вообще не в курсе. А вот Мгатилуш в курсе, и создается впечатление, что он эту информацию получил „из первых рук", а не чьи-то сказки пересказывает. Впрочем, объективную и субъективную реальность они, кажется, не различают, так что возможно всякое. И все-таки, может быть, это даст шанс? В конце концов, помахать посохом перед смертью я уж всяко успею...»

— Да, я хочу твоего видения, — твердо заявил Семён. — Желаю отправиться в путешествие с этим самым... как его? — камнем Аммы.

— Ты заставляешь меня испытать ужас бездны, — сказал Мгатилуш. — Но я не могу отказать тебе.


При слабом свете еле тлеющего костра можно было разглядеть, что старик разминает какую-то траву, подсыпает труху или порошок... Действовал он на ощупь, но вполне уверенно и безошибочно — наверное, проделывал эту операцию каждый день, а может быть, и по несколько раз.

«Как-никак профессиональный путешественник, — мрачно усмехнулся Семен. — Я с этими первобытными скоро наркоманом заделаюсь! Что теперь? Опиум? Гашиш? Первый, кажется, делают из мака. Гашиш из конопли, если не путаю. Коноплю совершенно точно употребляют как наркотик — про это Чингиз Айтматов писал на заре перестройки и гласности. Она здесь наверняка растет, только я не знаю, как она выглядит. Эти их измененные состояния... Впрочем, для них они все одинаковые».

Вдыхать дым надо было через трубочку — полую птичью кость. Причем не ртом, а носом — одной ноздрей, зажав предварительно другую. А потом положить руку на камень — обычный гладкий валун в два кулака размером. Семен уже давно не страдал от излишней брезгливости и тем не менее все-таки вздрогнул, когда на его кисть сверху легла сухая холодная ладошка старика. «Блин, как у мертвеца», — успел подумать он.


Снаружи был день. Солнечный. Во всяком случае, площадка и часть пространства у входа в пещеру, где расположились шестеро хьюггов, были освещены именно солнцем. Прибыл сюда Семен на четвереньках — так ему показалось надежнее двигаться в темноте. «Сволочизм какой, а?! Получается, что я накурился какой-то дряни и уснул в этой вонючей дыре! Да еще и шишку на затылке набил! Ну, и где они, все эти ультханы, бездны и прочие концы света?! Гадство...»

— Дайте мне воды и пищи, — прохрипел незадачливый «путешественник». Самочувствие у него было довольно скверным. Вроде бы и тошнило, но при этом внутренности терзал какой-то нездоровый голод — желание съесть быка целиком, и можно даже нежареным. Это, конечно, оказалось иллюзией — примерно двухкилограммовый кусок слегка обжаренного мяса (конина?) он доел с превеликим трудом. Запил теплой вонючей водой из бурдюка. То, что мясо неандертальцы лапали грязными руками, а к горловине бурдюка многократно прикладывались ртами, брезгливости почему-то не вызывало. «Деградируем помаленьку, — констатировал Семен. — Интересно, стошнит меня от такого количества полусырого мяса или нет?»

В ожидании, пока желудок определится, Семен решил посидеть на солнышке, которое все равно скоро отсюда уйдет. Из-за завала камней вдали виднелся кусочек степи. «Воля, блин горелый! — тоскливо заныло в груди — „...Уж лучше бы с Чекой мне было бы спознаться — к родной земле щекой в последний раз прижаться..." М-да-а, Семен Николаевич, он же Семхон Длинная Лапа... Ну, не важно! Действие на мозги всякой-разной наркоты в литературе, наверное, многократно описано, только я этим никогда не интересовался. В данном случае эффект был один — сон. Глубокий и долгий. Причем в совершенно антисанитарных условиях. И в этом сне я увидел сон, будто я сплю и мне снится сон о моем сне... Тьфу! И еще раз: тьфу! Расперетак вашу и разэдак! Да ни черта я там не увидел! Или, как и полагается, все забыл при пробуждении. Ну, почти все...

Какие-то клочки, обрывки... С чем-то они ассоциируются... Ах, да! К нам в дом провели кабельное телевидение. И какая-то новоявленная местная телестудия начала крутить заморские видеофильмы. Одно время — вначале — народ смотрел не отрываясь: при социализме о таком и не мечтали. Кое-кто до сих пор, наверное, оторваться не может. Правда, постепенно выяснилось, что все эти боевики, фантастика и эротика — жуткое старье, давно снятое с проката ТАМ. И самое главное, большинство из них какие-то одинаковые: посмотрел минут пятнадцать и можешь безошибочно угадывать, что будет дальше. Впрочем, кое-что из классики, типа „Звездных войн", тоже показали. Такое впечатление, что мне снились отрывки из тех фильмов, только не „крутых", а малобюджетных: людишки все какие-то удлиненные и бледные, техника у них какая-то невыразительная. Ни тебе мясистых суперменов, ни космических кораблей с пушками, ни навороченных компьютеров — скукотища, в общем. И чего это меня на них разволокло — лучше б эротика какая приснилась...»

Место, где конвойные отправляют естественные надобности, Семен обнаружил без труда и пристроился по соседству — заниматься этим в пещере не хотелось. Впрочем, процесс прошел обычным утренним порядком — недавно съеденное мясо прижилось. Это вселило в Семена некоторую бодрость духа, от которой мозги слегка прояснились.

«Может, это я просто плохо думаю, а? Ленюсь, так сказать? В моем положении надо цепляться за любые соломинки, рассасывать любые крупицы информации. В этом мире, кажется, ни одна попытка отмахнуться от чего-то якобы незначительного ни разу до добра не довела. А вот обратная ситуация не раз имела место быть. Давай-ка, Сема, мыслить с самого начала и по-серьезному. Мгатилуш акцентировал внимание на том, что путешествие будет совместным, а не персональным. Соответственно, можно предположить (бред, конечно!), что он видел те же „глюки", что и я. Могли эти бледнолицые из старых фильмов показаться ему какими-то полубогами? Этими самыми ультханами? Наверное... Но! Этих самых „но" целая куча. Допустим, происходит некое объединение сознаний, и оба участника видят одно и то же... Однако Мгатилуш однозначно заявил, что в „путешествие" я отправляюсь с ним, а не он со мной. То есть чужих „тараканов в голове" видел я, а он вроде как своих собственных. Ну, и откуда они могли у него взяться? Кстати, когда он проснется, надо провести сверку — может, он вообще видел что-то другое? Но, допустим, то же самое. Могут у дремучего и к тому же слепого неандертальца быть ТАКИЕ „глюки"? Им же просто неоткуда взяться! Значит — это мое. Но! У меня же в силу профессии (увы — бывшей!) прекрасно развита зрительная память, а „ситуативная" — просто от рождения хорошая. Если где-то когда-то передо мной прошел зрительный ряд, то я, вновь увидев даже крошечный фрагмент, обязательно вспомню все остальное. А тут — не вспоминается... Первый раз в жизни такое... Или не первый? Или, может быть, второй, а? Как тогда — с прибором, с аварией, с переброской... Что-то, как-то, где-то... Но не связывается... Ладно, подумаем пока о чем-нибудь другом.

Что там у него за булыжник, который камень Aммы? На фига Амме камень?! И какая тут связь... всего со всем? Первобытная абракадабра? Нет уж, такие выводы оставим миссионерам XIX века, которые ими пытались убедить свое начальство и общественность в собственной значимости. А что, если... Если просто пойти, ваять эту каменюку, вынести на свет и посмотреть, а? Разве кто-то мне сказал, что этого нельзя делать? Да и чем, собственно, я рискую? Два раза им меня всё равно прикончить не удастся».

Возвращение в пещеру оказалось делом непростым и малоприятным: пришлось подолгу стоять у каждого поворота, привыкая к полутьме и вони. Впрочем, в «жилом» зале зрение оказалось бесполезным — костёр прогорел, и ориентироваться можно было лишь на храп Мгатилуша в надежде, что он никуда не отполз.

Старик местоположение свое не изменил, и Семен благополучно нашел кострище и нащупал нужный объект. Во всяком случае, все остальные камни вокруг были остроугольными, а этот — гладким. Похищение реликвии прошло успешно: жрец спал в недрах синей шкуры (медвежьей, наверное?) и на копошение рядом не отреагировал. Когда хьюгги на входе увидели, что именно Семен держит в руках, их бурые задубелые лица приобрели какой-то пепельный оттенок. Один из них похлопал ртом как рыба, а потом приподнял шкуру и юркнул внутрь жилища. Там он что-то тихо проговорил, упомянув Амму, после чего наружу вылез Тирах и тоже вытаращил глаза. Семен прикинул, что драться они, пожалуй, не полезут (посох-то он оставил в пещере!), и решил атаковать первым:

— М-м... Знаешь что, Тирах? Вот ты тут стоишь, да? А в пещере у Мгатилуша костёр, между прочим, совсем прогорел — ни одного уголька не осталось! Вернется он из путешествия, а ему даже руки-ноги погреть негде. Разве это правильно?

Похоже, он угадал: через пару минут трое хьюггов с горящими головнями наперевес скрылись в пещере. Сделать ему замечание так никто и не решился. «То-то же! — довольно усмехнулся Семен. — И нечего глаза пучить: тоже мне, нашли реликвию!»

В руке у него был самый обыкновенный камень — хорошо окатанная крупная галька. «Во-во, оно самое! Читал же я где-то, что в конце древнего каменного века кое-где возникла традиция почитания простого необработанного камня — „пуп" Амона (созвучно!), камень Афродиты, мекканская Кааба, еще что-то... Одни говорят (точнее — пишут), что предка были настолько дикие, что им было все равно, кому поклоняться: что рогатому быку, что простой каменюке. Другие, наоборот, считают, что люди того времени поднялись до таких высот мысли, что необработанный камень стал для них чуть ли не первой иконой. Он как бы символизировал непостижимость Бога, Его вечность и незыблемость. Ну, символизировать этот булыжник может, конечно, что угодно, но, по сути, это базальт — кусок давным-давно застывшей вулканической лавы. Впрочем, может быть, и не базальт — вон что-то поблескивает...»

Семен уселся на прогретый солнцем пол пещеры, прислонился к стене и, забавы ради (так приятно вспомнить былое!), принялся рассматривать камень.

«Цвет ровный темно-серый, текстура флюидальная, структура мелкопорфировая, основная масса тонкозернистая, вероятно, фельзитовая, вкрапленники размером от одного до трех миллиметров распределены равномерно и представлены амфиболами, пироксенами, полевым шпатом... М-м-да, как это? Неравновесный состав, что ли?! Судя по темноцветным минералам, это должен быть базальт или что-то еще более основное, но почему тогда столько вкрапленников кварца? Или это не кварц, а, скажем, прозрачный полевой шпат? Да нет, излом раковистый — даже без лупы видно... А вот слюды совсем нет... Что за порода такая?»

Семена прямо-таки заело самолюбие: почему это он не может определить горную породу? Ну, хотя бы приблизительно — по содержанию кремнезема, то есть кварца? Сколько ни рылся он в памяти, но получалось, что так не бывает. То есть обычно так не бывает, значит, это какая-то редкая экзотическая порода. Но тогда он тем более должен ее вспомнить — с его-то обострившейся памятью! Должен, но не может! Наоборот, перелистывая мысленно страницы учебников и собственные конспекты лекций по петрографии, он все больше приходил к убеждению, что такого сочетания минералов в изверженной горной породе быть не может. Не может, но оно есть — вот! «Инопланетный метеорит? А что, на других планетах другие физические и химические законы? Условия температур и давлений — да, другие, но законы?!»

Семён повертел камень, обнаружил с одного края скол размером в два ногтя и принялся его рассматривать.

Рассмотрел.

Стало еще смешнее — скол был раковистый.

Вся поверхность матовая — как у любой речной гальки. Чтобы различить структуру и текстуру породы, такую поверхность лучше всего смочить водой или просто на нее плюнуть (обычно так и делается). Так вот: плюй — не плюй, но структура у породы мелкозернистая, то есть она состоит из массы плотно упакованных мелких кристалликов минералов, в которую погружены более крупные вкрапленники. А вот скол выглядит так, словно порода вообще не кристаллическая, а аморфная! Как, скажем, обычное или вулканическое стекло. Как же так?!

Семен почесал затылок, подбросил камень на ладони и поймал его. Последний луч солнца, покидающего пещеру, блеснул в нескольких точках поверхности. «Ага, вот ещё один прикол — и как это я сразу не заметил? Поверхность-то матовая, а вот „глазка" — вкрапленники кварца — прозрачные! Над поверхностью они не выделяются, хотя тверже вмещающей массы и при этом как бы приполированы до полной прозрачности! Кажется, при естественном окатывании обломка породы в потоке воды такого получиться не может».

В довершение всего камень оказался по форме совершенно правильным (на глаз, конечно) уплощенным эллипсоидом. «Что ж, — подвел Семен итог своим исследованиям, — это становится здесь дежурной шуткой: все не так плохо, Сема, как тебе кажется, — все гораздо хуже!»


Содержание:
 0  Племя Тигра : Сергей Щепетов  1  Глава 2 БЕГ : Сергей Щепетов
 2  Глава 3 НОСОРОГ : Сергей Щепетов  3  Глава 4 ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ : Сергей Щепетов
 4  Глава 5 АРИАГ-МА : Сергей Щепетов  5  вы читаете: Глава 6 МГАТИЛУШ : Сергей Щепетов
 6  Глава 7 ТРИ ДНЯ : Сергей Щепетов  7  Глава 8 ДВА УРОВНЯ : Сергей Щепетов
 8  Глава 9 СНЕГОПАД : Сергей Щепетов  9  Глава 10 КУНДИ : Сергей Щепетов
 10  Глава 11 ГУМАНОИДЫ : Сергей Щепетов  11  Глава 12 ВЫБОР : Сергей Щепетов
 12  Эпилог : Сергей Щепетов    



 




sitemap