Приключения : Исторические приключения : Глава 7 ПРИТОК : Сергей Щепетов

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13

вы читаете книгу




Глава 7

ПРИТОК

В очередной раз Семен попытался завести календарь, и вновь у него ничего не получилось. Он специально подобрал круглую гладкую палочку, у одного конца сделал глубокий кольцевой надрез — этот знак должен означать день расставания с саблезубами. Дальше предполагалось отмечать насечками каждый прожитый день и какими-нибудь значками фиксировать для потомков наиболее важные события: поимку рыбы или особо крупного рака, обнаружение и поедание ягод красной смородины, попадание под дождь или наезд на корягу.

Он делал отметки семь дней подряд и уже думал, что у него выработалась привычка. Как только он на это понадеялся, так сразу все и кончилось. Вечером у костра палочки под рукой не оказалось, подниматься после сытной еды и идти искать ее в лодке Семену не хотелось — потом как-нибудь. О «календаре» он вспомнил только вечером следующего дня, но заветной палочки среди груза не обнаружил. «Значит, не судьба», — вздохнул он и махнул на это дело рукой.

Счет дней ему был нужен главным образом для того, чтобы хотя бы приблизительно определять свое местоположение. По его представлениям он продвигался в день километров на тридцать — пятьдесят. Впрочем, последняя цифра была явно завышенной. Двигался он вверх по течению, и грести приходилось почти непрерывно, а для отдыха — высаживаться на берег или бросать якорь. Сначала он быстро уставал, болели мышцы рук и спины. Привыкание наступало медленно, но Семен особо не торопился и надрываться не собирался. Ориентируясь на берег, он старался поддерживать скорость судна на уровне скорости пешехода, идущего быстрым шагом. Река как будто специально давала ему время освоиться и не спешила сдвигать берега. Дней через десять Семен обнаружил, что гребля стала для него занятием естественным и почти неутомительным. По утрам ему уже не приходилось разгибать скрюченные пальцы о коленку, а днем намечать ориентиры, до которых надо дотянуть, прежде чем остановиться на отдых. «Ну да, — усмехался Семен, — как в том анекдоте: работать не надо, греби себе и греби…»

Каждый вечер ему приходилось решать сложную философскую проблему: ставить вигвам-палатку на ночь или не надо. Принципы, конечно, дело святое, но так не хочется возиться. В конце концов он выработал компромиссное решение — вигвам ставил, но не полностью, а на трех опорах в виде ассиметричной норы-навеса. Главное преимущество конструкции заключалось в том, что не надо было каждый раз искать слеги для поддержания покрышки: берется длинное одиночное весло, с одного конца подвязываются в качестве стоек короткие весла… Получается кособокая тренога. Остается накрыть ее шкурой, придавить снаружи булыжниками и внутри можно спать. Правда, если выпрямиться во весь рост, то голова оказывается снаружи, но это детали, с которыми можно смириться.

Тогда, на последней стоянке у Большой реки, Семен, простившись с котом-саблезубом, долго думал, что ему делать с грузом, обрызганным кошачьими выделениями. Запашок от них шел, прямо скажем… По идее, надо бы все это помыть и постирать… Но каким образом? В конце концов Семен решил смириться с неизбежным: скрепя сердце отрезал кусок от своей шкуры-подстилки и стал протирать вещи как губкой. Закончив операцию, испачканный липкой гадостью клок он хотел выбросить, но в последний момент передумал: свернул в комок шерстью внутрь и туго обмотал длинным ремешком, который таскал в кармане. Запашок, конечно, на вещах остался, но дня через два-три Семен перестал его замечать — то ли принюхался, то ли просто запах выветрился. Впрочем, на счет последнего особых иллюзий он не питал.

С другой стороны, кое-какие положительные моменты «прощания» саблезуба все-таки обнаружились. Помимо крыши над головой, ежевечерне Семену приходилось решать еще одну проблему — убережения снаряжения и лодки от грызунов и мелких хищников. Как только угасал костер, мелкая вездесущная живность начинала проявлять активность. К утру огрызки и объедки исчезали бесследно, а шкуры, включая покрышку вигвама, оказывались изрядно погрызенными с краев. Площадь их ежедневно сокращалась на несколько квадратных сантиметров — мелочь, конечно, но ужасно досадная. Лодку приходилось оставлять на плаву вместе с частью груза, а то, что нуждалось в просушке, подвешивать на кустах или треногах. Это было ненадежно и хлопотно, да и лодке, вероятно, находиться постоянно в воде было не полезно. И вдруг все это безобразие прекратилось. Где бы Семен ни высадился (хоть посреди колонии сусликов-евражек!), вокруг него образовывалась как бы мертвая зона — никакого шевеления-шебуршения, даже новых следов утром на песке не обнаруживалось! Несколько раз Семен умышленно оставлял на земле кусочки мяса и рыбы — ночью никто к ним не притрагивался, и лишь на рассвете утаскивали вороны. «Ну, что ж, — сказал Семен, когда понял, в чем тут дело. — Спасибо, котик, за заботу».

Медленно, но неуклонно продвигался Семен в глубь горной страны. Долина то сужалась до нескольких сотен метров, и приходилось активно бороться с течением, то расширялась на несколько километров, и основной проблемой становился выбор лучшей протоки, чтобы не оказаться на мели. Никаких особенных заломов или завалов в русле не встречалось, однако было заметно, что уровень воды все-таки остается значительно выше нормы. Почти все время Семен видел лишь прибрежные заросли да вершины дальних сопок за ними. Впрочем, иногда открывались и ближние склоны. Там, где они были свободны от леса, изредка можно было разглядеть фигурки пасущихся животных. В общем, создавалось впечатление, что живности тут, конечно, меньше, чем в степи, но все равно немало, а вот люди отсутствуют совершенно. «С другой стороны, — гадал Семен, — они, конечно, не обязаны афишировать свое присутствие. Или, может быть, после всех зимне-весенних катаклизмов стараются держаться подальше от большой воды».

Добытого мяса с учетом «подножного корма», которым Семен не брезговал, хватило дней на десять. Когда стало ясно, что оставшиеся вялено-копченые куски будут съедены раньше, чем окончательно стухнут и заплесневеют, он вновь начал рыбачить. Сначала он просто тянул за лодкой леску с наживкой в надежде поймать гольца. Дважды это ему удавалось, правда, вторая рыбина оказалась совсем маленькой, и ее хватило только на ужин. Потом несколько дней подряд вообще ничего не попадалось, не было даже характерных всплесков в русле, и Семен решил, что гольцов тут просто нет — кончились. Заниматься активной рыбалкой не хотелось, но продукты кончались неумолимо, и надо было что-то делать. Однажды недалеко от места ночевки он обнаружил толстый трухлявый ствол дерева. Содрав зачем-то здоровый кусок коры, он углядел под ним с полдюжины толстых белесых личинок, размером чуть меньше мизинца. Некоторое время Семен прикидывал, нельзя ли их употребить в пищу — наверняка в них полно калорий и витаминов. Потом решил, что, пожалуй, нельзя, поскольку уж больно противно они выглядят. Тем не менее отказываться от этого «дара природы» не хотелось, и он придумал другой способ его использования.

Найти не слишком тяжелую, но крепкую с виду палку метра три длиной оказалось нетрудно. Отрезать нужный кусок от своей лески Семен, конечно, не стал, а обмотал излишки вокруг удилища. Очень долго пришлось повозиться с привязыванием костяного крючка, поскольку лишиться его совсем не хотелось, а ушко у него отсутствовало. Он вовсе не был уверен, что поплавок ему нужен, однако на берегу валялись два больших пера какой-то крупной птицы, и Семен решил их использовать — опалил на огне, обмотал ниточкой сухожилия и прикрепил к леске примерно в полутора метрах выше крючка. Наличие поплавка давало возможность удлинить леску до предела, при котором ее можно будет забрасывать. «Вспомним детство золотое, — ухмыльнулся Семен, разглядывая свою снасть. — Очень похоже на то, что мы, будучи совсем малышами, пытались изобразить, подражая старшим. Впрочем, у нас тут — в каменном веке — клюет и не на такое. Чем, как говорится, черт не шутит, пока Бог спит. В лучшем случае не будет ничего, а в худшем — останусь и без крючка, и без лески. Попробовать на вечерней зорьке или уж оставить до завтра? » До темноты время еще оставалось, и Семен решился. Он соорудил из бересты кулек, сходил к бревну и набрал пару десятков личинок, загрузился в лодку и стал выбираться на открытую воду.

До нее было добрых полсотни метров сквозь заросли какого-то растения, похожего на камыш. Удаляться от его границы Семен не стал, чтобы не оказаться на сильном течении, а поднялся на сотню метров выше и опустил в воду якорь. Личинки оказались сопоставимыми по размерам с габаритами крючка, так что вполне годились в качестве наживки.

Семен раз за разом забрасывал удочку и сплавлял поплавок то справа, то слева по борту, но ничего не происходило. Личинка оставалась целой, невредимой и даже живой — слегка шевелилась. «Ах, какая наживка — сам бы ел, а никто не желает! Что тут за река такая?! Хоть бы ерш клюнул или бычок какой-нибудь. Впрочем, бычков можно было и с берега ловить…»

Через некоторое время он приподнял якорь, подождал, пока течением снесет лодку чуть ниже, и вновь опустил его на дно. Снова закинул…

Клюнуло на третьем забросе — хорошо, красиво, можно даже сказать, классически! Семен дождался, когда поплавок плавным потягом уйдет под воду, и обратным движением выполнил подсечку — все по науке!

Рыбина оказалась очень удачной — не большой и не маленькой — сантиметров 25-30 длиной. С крючка она сорвалась уже будучи внутри лодки, и на нем осталась пожеванная, но, в общем, почти целая личинка. Рыбину Семен кое-как ухватил, пристукнул головой о шпангоут и стал рассматривать. Рассмотрел и радостно рассмеялся: «Господи, да ведь это же окунь! Самый обычный окунь — колючий и полосатый! Крупный, конечно, но не чрезмерно — в пределах нормы».

Боясь спугнуть удачу, Семен насадил свежую личинку и вновь забросил, стараясь попасть в то же место. Ждать пришлось долго — минут пять!

«…Третий… Пятый… Восьмой… Стоп, нельзя считать добычу — дурная примета! Еще один! И еще! И… блин, сорвался! Ща-а-ас!»

Свежих личинок он насаживал, лишь когда крючок оставался почти голым…

Глушить, обездвиживать добычу было некогда, и окуни бились в лодке, прыгали, стучали по бортам хвостами, пачкали их чешуей и слизью. «Сейчас, сейчас я вами займусь, — бормотал Семен, закидывая очередной раз удочку. — Сейчас клев кончится — такое долго не бывает, — и займусь!»

Промежутки между поклевками действительно стали удлиняться, а потом и вовсе самое уловистое место сместилось далеко за корму, так что удочку приходилось держать на вытянутой руке. «Ч-черт, стая отходит! — переполошился Семен и стал выбирать якорную веревку. Он спустился метров на пять ниже по течению, вновь положил камень на дно и забросил удочку. — Есть! Ого, какой красавец!»

Срывался примерно каждый третий. Главное — вовремя подсечь — не раньше и не позже — вот так!

Через какое-то время клевать вновь стало хуже, Семен еще немного сплавился вниз, и опять пошло — ух!

Тем, кто провел детство с удочкой в руках, тем, кто насаживать червяка научился раньше, чем писать буквы, не надо объяснять, как это бывает. Остальным же этого не понять…

Поклевки стали реже, а окуни — крупнее. «Вот это да! Только срываются, гады…»

Срывы шли один за другим, и Семен скрипел от досады зубами. А тут еще на его глазах здоровенный окунь выпрыгнул из лодки. Семен попытался подхватить его на лету, но, конечно, не смог. «Да что же такое?!» — негодовал рыбак, насаживая очередную личинку. Насадил, забросил и вдруг…

И вдруг понял, почему они срываются: потому, что он не вовремя подсекает. А подсекает он не вовремя потому, что уже почти не видит поплавка.

«Все-все, пора завязывать! Жадность, как говорится, фраера сгубила! Ну… Если только еще один раз — последний!»

И он забросил. А потом еще раз. И еще…

Пойманные окуни бесились в лодке, постепенно затихая. Семен сидел и озадаченно оглядывался по сторонам. Вокруг было темно.

«Вот это я попал… А на небе, похоже, сплошная облачность. Вот это да-а… Такое, помню, со мной было на Куйбышевском водохранилище — кажется, после Девятого класса. Заплыл далеко от берега, вечереет, а тут подлещики начали клевать. Целую неделю до этого не клевали, а тут начали. Ну, увлекся… Потом, пока к берегу греб, стемнело, и оказалось, что этого самого берега я не вижу — куда плыть?! И никаких ориентиров! Хорошо, у меня с собой фонарь дальнобойный имелся, так я лучом сумел прибрежный обрыв нащупать. Но страху натерпеться успел. А тут что делать? Ведь тогда мальчишкой был, а теперь?! Вот что значит азарт: все понимаешь, а остановиться не можешь. На фига мне столько рыбы?!»

Попытка протолкаться к берегу сквозь камыши закончилась вполне предсказуемо — лодка застряла в зарослях. Поскольку течение в них отсутствовало, вскоре Семен начал всерьез сомневаться в том, что он точно знает, в какой именно стороне ближайший берег. В общем, попал… «Что же такое со мной случилось, а? Ведь нарыбачился за свою жизнь сверх всякой меры. Трижды попадался рыбнадзору и штраф платил, правда символический. А уж сколько рыбы засолил-закоптил-завялил?! И вот поди ж ты… А — клюет! Причем не какой-нибудь хариус или мальма озверелая — окунь, тот самый, который из детства, которого с дедом на Оке ловил. Только покрупнее, конечно. Ох-хо-хо-оо, ведь придется тут до рассвета сидеть!»

Было это, конечно, ужасно обидно, некомфортно и противно, но не смертельно. Если не считать пойманной рыбы, лодка была практически пуста: запасное длинное весло и свернутая в рулон шкура, на которой Семен сидел. Это все-таки лучше, чем ничего…


Утром Семен, пихаясь длинным веслом в вязкое дно, кое-как вывел лодку на открытую воду. Над рекой висел туман, подсвеченный лучами встающего солнца. Семен осмотрелся, горько вздохнул и тихо опустил в воду якорь. Потом трясущимися от утреннего озноба пальцами стал насаживать на крючок предпоследнюю личинку: «Ну, всего один заброс — и домой!»


Надо сказать, что ловить окуней оказалось гораздо приятней, чем употреблять их в пищу. Нет, они, конечно, оказались совсем недурны на вкус, особенно в печеном виде, но кости! Одно дело, если хочешь полакомиться, и совсем другое, когда нужно набить брюхо. Это же не еда, а сплошное мученье! Дело кончилось тем, что в горле у Семена застряла маленькая топкая косточка. Жить она мешала не сильно, но жутко раздражала и отравляла жизнь в течение нескольких дней. Тем не менее окуней Семен упорно варил, жарил и пек, пока они не кончились — закон джунглей суров: добыл, значит, должен съесть! Когда он доел последнего, то дал себе торжественную клятву никогда больше такую дрянь не ловить.

Питаться, однако, чем-то было надо. Работая веслами, Семен присматривался к прибрежным зарослям и время от времени десантировался на берег — заниматься собирательством. Как-то раз он наткнулся на целую плантацию жимолости. Темно-фиолетовые, почти черные ягоды размером с некрупную виноградину, были переспелыми, и половина их уже лежала на земле. Семен диким ревом пугнул молодого бурого медведя, пасшегося с краю, и принялся набивать собственный желудок. Вкус был восхитителен, особенно для человека, давно отвыкшего от сластей. Слава богу, это оказалась не та жимолость, которая сильно горчит, а родная «северо-восточная», напоминающая по вкусу голубику, только лучше.

Когда плантация была опустошена, а желудок набит так, что стало страшно нагибаться, Семен с горечью подумал, что медведя-пестуна надо было не пугать, а пристрелить в упор из арбалета: мясо есть все-таки нужно, а где его взять? Он попытался идти по следу зверя, но, разумеется, почти сразу его потерял. При этом ему пришла в голову еще одна грустная мысль: переспелые ягоды однозначно свидетельствуют о том, что лето перевалило за середину, а возможно, уже и кончается — не зря же и листья уже желтые кое-где появились.

В другой раз Семен высадился там, где склон сопки подходил довольно близко к руслу — ему показалось, что он видит что-то знакомое. Он не ошибся — это оказались заросли орешника. Орехов — обычных, лесных — было море. Семен возликовал, рассчитывая сделать запас калорийного продукта, который может храниться сколько угодно. Как оказалось, радовался он напрасно, поскольку орехи были недозрелыми. Нет, есть их уже было можно — и грызть легко, и на вкус ядрышки весьма приятны, но при такой стадии спелости, как знал Семен, после высыхания они обращаются в ничто. Так что пришлось ограничиться набиванием карманов.

На мягкой сырой земле, присыпанной прелой листвой, Семен обнаружил признаки раскопок и массу следов, которые он определил как кабаньи. Он немедленно зарядил арбалет и крадучись (как ему казалось) стал бродить по лесу, всматриваясь в кусты. Никаких кабанов он, конечно, не встретил, зато наконец понял, что находится не в таежных зарослях, а в настоящем лесу, где растут березы, клены, дубы и еще какие-то теплолюбивые деревья, которые если и встречаются в средней полосе, то на самом ее юге. «Однако получается, что я действительно изрядно продвинулся на юг. Или, может быть, горы, хоть и невысокие, прикрывают данный район от северных ветров, и в закрытых долинах образуются этакие оазисы?»

Дважды Семен высаживался, разглядев на открытых пространствах пасущихся животных. В первый раз это были лесные олени с красивыми рогами, точнее, олень-рогач и несколько самок. Они исчезли из виду гораздо раньше, чем Семен приблизился на расстояние прицельного выстрела. Второй раз ему повезло больше: шесть баранов во главе с самцом, украшенным массивными закрученным рогами, стояли на каменистом склоне и с интересом его рассматривали — похоже, опасности снизу они не боялись. Было довольно близко, и Семен решил использовать непристрелянный болт. И, разумеется, лишился его безвозвратно — попавший в камень наконечник разлетелся вдребезги. К счастью, животные дали охотнику возможность перезарядить оружие. К счастью — не для себя, конечно.

Стрелять пришлось в того, который стоял удобнее всех, а тот оказался далеко не самым крупным. Семен смог его, не разделывая, взвалить на плечи и, кряхтя и матюгаясь, дотащить до берега. Свежевать тушу вдали от воды ему не хотелось, поскольку была она изрядно разворочена попавшим в лопатку болтом и, кроме того, добрый десяток метров прокатилась вниз по склону. О том, что творится под шкурой, не хотелось даже думать.

Дни шли за днями — иногда сытые, иногда голодные. Стало встречаться довольно много птиц — в основном уток и гусей. Семен набрал в лодку камней подходящего размера и по временам развлекался, метая их в уток. Двух он даже сумел подранить, а потом добить веслом. В другой раз он смог подбить на берегу сразу трех куропаток. Это, вероятно, были птенцы, появившиеся весной, но уже почти сравнявшиеся по размеру с родителями. Впрочем, те тоже были значительно мельче страусов — полакомиться можно, а наесться нет. Там, где позволяла обстановка, то есть имелись в наличии ямы или просто глубокие места, Семен закидывал на ночь леску с большим крючком, на который насаживал живую лягушку, просто кусок рыбы или мяса. Дальний конец он привязывал к какому-нибудь плавучему бревну или к борту лодки. Обычно к утру наживка бесследно исчезала, однако однажды леска вытягиваться не захотела, и это оказался не зацеп, а вполне приличная усатая и толстая рыбина килограммов шесть-семь весом. Семен ее одолел без особого труда и решил, что это сом или налим — ни тех ни других он раньше никогда не ловил и видел лишь в магазине.

Он думал, что ведет трудную жизнь один на один с дикой природой. Однако выяснилось, что все это было, по сути, многодневным отдыхом, и настоящие трудности еще только грядут. С каждым днем долина становилась уже, горы выше, а течение быстрее. Борьба с ним выматывала силы и расстраивала психику: Семен все чаще задавался вопросом, куда и зачем он плывет, и что будет делать, когда наступит зима.

В конце концов он решил сменить тактику. Там, где позволяли условия, он сидел в лодке и греб. Как только трудозатраты становились слишком высокими для еле заметного результата, он подгребал к берегу, вылезал и продвигался дальше пешком, толкая лодку перед собой или волоча ее на веревке. «Есть такой способ, — кряхтел он, — мы его в институте на занятиях по технике полевых работ осваивали. И у Джерома в „Трое в лодке…» он описан — „на бечеве" называется. Только в эту игру нужно играть втроем и, желательно, с участием лошади. Грубо говоря, это делается так: один сидит в лодке и отгребается от берега, другой по этому берегу идет и тянет за веревку лодку вверх по течению. А третий болтается посередине и при помощи палки и мата перемещает бечеву через прибрежные кусты и камни. Собственно говоря, достославные бурлаки на Волге примерно тем же самым и занимались. В общем, как ни крути, а „в одну харю" никак».

Нет, кое-что получалось — иногда даже со скоростью километра три в час, но при этом приходилось самому идти по колено в воде, рискуя поскользнуться, споткнуться или заработать насморк. Тем не менее Семен решил, что с лодкой не расстанется до последней возможности — мысль оказаться в лесу даже без такого скудного снаряжения вызывала содрогание.

К середине того дня он продвинулся в лучшем случае на десяток километров и, вконец измученный, решил устроить перерыв — сходить в лес попастись. Семен надел сухие мокасины, вооружился посохом (тащить арбалет ну никак не хотелось!) и полез через кусты на склон. Ничего путного там не обнаружилось, кроме голубики. Она была уже вполне спелой, но ее концентрация оставляла желать много лучшего. Семен ползал на коленях в низком кустарнике, отправлял в рот ягоды и пытался размышлять о чем-нибудь приятном и отвлеченном: «Вот ведь интересно: считается, что в лесах, истоптанных грибниками и ягодниками, грибов и ягод значительно меньше. Каждый городской грибник мечтает попасть в места, куда никто больше не забирается. А оказывается все наоборот. Опыт жизни „в том" мире свидетельствует однозначно: дикая, нетронутая природа к излишествам не склонна. Взять, скажем, мой любимый Город: на окрестных сопках (зная места, конечно) набрать ведро брусники за несколько часов вовсе не подвиг — дело обычное. А ведь там народу каждую осень шатается — будь здоров сколько. С другой стороны, не раз же приходилось встречать осень в местах, людьми практически не посещаемых. Брусника там была — кое-где брусничники по террасам на многие километры, — но собирать ягоды никто из наших даже не пытался, поскольку их концентрация слишком низка. Одно дело грести горстями, и совсем другое — рвать по одной-две штучки. То же самое и с грибами: из пригородных лесов в хороший год люди тащат переполненные корзины, а в „ненаселенке“ я за десять лет ни разу не встретил места, где их вообще стоило бы собирать и запасать — их просто слишком мало. Наверное, так пригородные биоценозы реагируют на человеческое давление — повышают продуктивность до ненормального уровня. Вот, скажем, здесь эту несчастную голубику, кажется, никто никогда не собирал, даже медвежьих следов не видно — глухомань, блин!»

В конце концов он набил себе оскомину и решил это дело прекратить — уселся на камень и принялся оглядывать окрестности. Ничего нового он не увидел — все те же поросшие лесом склоны. Растительность, правда, не «северо-восточного» облика, а какого-то смешанного, но Семен к нему уже привык: «Собственно говоря, ведь пресловутая „мамонтовая фауна" тоже представляет собой дикую смесь южных и северных животных. Через тысячи лет ареалы распространения, скажем, овцебыков и сайгаков будут разделены тысячами километров и несколькими климатическими зонами, а здесь они пасутся рядом…»

В этом красивом, но однообразном пейзаже взгляд зацепился за некую странность — один из дальних распадков выглядел как-то не так, как остальные. Семен стал всматриваться с применением известных ему способов обострения зрения — сквозь кулак, щель между пальцами, с оттягиванием к виску уголков глаз. Все эти ухищрения, придуманные близорукими очкариками, бинокль заменить, конечно, не могли, но все-таки.

Итог наблюдений был многосмысленным: скорее всего, там дым. А дым — это люди. Значит, надо идти туда. Или наоборот, быстрее сматываться, пока не заметили. Что вернее? Сейчас середина дня, расстояние по прямой километра два…

Семен поднялся, пощупал карман с ножиком, покрутил в руках посох, пытаясь быстренько вспомнить изрядно подзабытые приемы, вздохнул, ругнулся и… зашагал вниз — в направлении дыма.

Разумеется, расстояние в два километра он преодолел не за двадцать минут. К тому же внизу, в долине, которую нужно было пересечь, он чуть не завяз в болоте — помимо того что выглядело оно отвратительно, от него еще и сероводородом воняло со страшной силой. Болото он обошел, умудрившись не потерять направления, и вскоре оказался в русле крохотного ручья — кажется, он тек из того самого распадка. Семен двинулся вверх по течению и вскоре обнаружил, что вода в ручейке имеет какой-то ненормальный белесый оттенок и при этом странно попахивает. Пройдя вдоль русла несколько сотен метров, Семен догадался-таки сунуть руку в воду.

Вода оказалась теплой. Во всяком случае, ощутимо теплее, чем ей положено быть в нормальных условиях. «Ну, вот, — расстроился Семен, — все ясно, и дальше можно не ходить. Никаких людей, никакого дыма тут нет. Впрочем, любопытно…» Назад он, конечно, не повернул — ученые, как и сотрудники госбезопасности, «бывшими» не бывают.

То, что Семен увидел, вероятно, являлось следствием одного из недавних землетрясений: довольно «свежая» (не заросшая ни мхом, ни кустами) крупноглыбовая осыпь, в нескольких местах которой из-под камней пробиваются струи вонючего пара. С проявлениями современной вулканической активности Семен по роду своей былой деятельности не сталкивался. Всякие там гейзеры с фумаролами видел только на картинках и по телевизору, да, признаться, и особого интереса к ним не испытывал. Впрочем, понять природу данного явления смог бы, наверное, любой старшеклассник: там, под камнями, — трещины, уходящие глубоко в недра земли, по ним к поверхности поднимаются горячие растворы и пар. В общем, данное место на Долину гейзеров не тянет — так, нечто вроде термального источника.

«Ну, и какая от всего этого может быть польза? — размышлял Семен. — Может, эта мутная дрянь, которая сочится из-под камней, обладает целебными свойствами? Что-то не похоже — окрестная растительность выглядит не буйной, а, наоборот, подавленной и загибающейся. Кусты вообще стоят голыми, если не считать белесого налета на ветках. Соорудить здесь гидротермальную электростанцию и зажечь первую в мире „лампочку Ильича"? Ага, как же… Или построить фазенду с паровым отоплением? Черта с два тут что-нибудь построишь — и находиться-то рядом невозможно: уже в горле свербит, поскольку пары раздражают слизистую оболочку. Тут явно полно каких-то сернистых соединений, а они, как известно, разъедают все на свете. Может, тут и сера самородная есть?»

Самое смешное, что серу — мелкие желтоватые кристаллики, образующие налет на камнях, он действительно нашел. «М-да, — почесал затылок Семен, — все, как в школе учили. И в общем-то ее тут довольно много, хотя она, наверное, с примесями. Ценное, очень ценное сырье… Но мне-то зачем? Если только в костер подсыпать — она же горючая? Или изобрести порох… Была же у меня когда-то такая замечательная идея: найти руду, выплавить из нее металл, из металла выковать автомат Калашникова, наштамповать патронов с порохом… Помнится, от данной затеи я отказался, когда понял, что смогу сделать только дымный или черный порох, а он для автоматического оружия не годится — затвор заклинивать будет. Надо признать, что я был не прав: револьвер или наган, наверное, могут работать и на дымном порохе, только калибр надо сделать побольше. Мечты, мечты… Ладно, можно топать назад — зря столько сил потратил. Или все-таки наскрести этой дряни? Как говорит незалежная этническая родня: что Бог ни пошлет, все в торбу?»

Серы Семен все-таки наскреб — килограмма два, не меньше. Для этого, правда, ему пришлось полазить по окрестностям и слегка «раздеть» ни в чем не повинную березу ради изготовления кульков из бересты. Тащить их к лодке было неудобно, но Семен сначала терпел, прикидывая варианты использования добытого продукта, а потом, когда понял, что ничего путного не придумывается, выбрасывать их стало жалко — все-таки полдороги уже пронес!


То, к чему путешественник день за днем приближался, возникло впереди отнюдь не внезапно — горная цепь, хребет или еще что-то в этом роде. О наличии данного объекта говорила и карта, которую он когда-то рассматривал. Только то изображение, хоть и объемное, было весьма мелкомасштабным, да и внимание Семен на этом районе не акцентировал — запоминал на всяких случай все подряд. Так что простор для географических фантазий открывался широкий — на нем находилось место и для надежды, что все как-нибудь обойдется. Точнее — пройдется. Проходилось, однако, все хуже и хуже…

Дня через три после посещения серного месторождения Семен проснулся утром с чувством (или от чувства?) какого-то беспокойства. Точнее, он вроде бы ощутил некое изменение в окружающем мире — как будто он здесь не один. Такое, после долгого одиночества, с людьми иногда случается. В этот раз он ночевал в вигваме, поставленном по всем правилам, — пришлось изрядно повозиться, поскольку вечером накрапывал дождь и, по всем приметам, собирался не прекращаться, а усиливаться.

Так вот: за тонкими кожаными стенками шалаша кто-то перемещался и, кажется, издавал еле слышные звуки — явно не мышь, не лиса и не заяц, тем более что все они к его стоянке давно уже и близко не подходили. «Медведь? Или… опять саблезубы пришли?! Нет, не должны они тут водиться — в лесах для них крупной дичи явно не хватит. Ч-черт!»

Семен решил не повторять свою давнюю ошибку: этот мир, конечно, ему не враждебен — в целом, а вот в частностях… В общем, начал он с того, что тихо вылез из-под «одеяла» и, ежась от холода, стал надевать на себя сбрую — обвязку арбалетного крюка. Когда с этим было покончено, он взял арбалет и принялся натягивать тетиву в «позе лежа». Вроде бы удалось обойтись без нарушения тишины, если таковыми не считать собственное сопение и скрип лука. На сей раз дверной клапан был не зашнурован, а лишь придавлен некрупным камнем. Семен тихо отвалил его в сторону, встал на четвереньки… И подумал, что надо как-то усовершенствовать дверь вигвама, чтобы из нее можно было не выползать, а внезапно выскакивать с криком: «Стой, стрелять буду!» или просто «Хенде хох, сволочь!» А было бы оружие скорострельным, можно было бы сначала пострелять на звук. «Вот, помнится, в каком-то давнем году на Сабата-Хаяте пошли мы в маршрут… А в лагере парнишку оставили. И чтобы не страшно было, ружье ему дали с патронами. Вечером приходим: все в порядке, но патронов нет. Куда дел, спрашиваем. Расстрелял, говорит, — тут в кустах шуршал кто-то. Ах ты ур-род, а если бы это мы были?! Мораль сей басни такова: инструкции совершенно правы, категорически запрещая вести огонь по невидимой цели. А видимая — это та, которую видишь!»

Додумав эту утешительную мысль, Семен вложил в желоб болт, придвинул арбалет поближе, нащупал большим пальцем спусковой рычажок и, решительно приподняв затылком кусок кожи, выглянул наружу.

Нечто большое, двуногое, буровато-серого (или серо-бурого?) цвета метнулось в сторону от кострища и… исчезло, только тихо зашуршали прибрежные кусты.

Мощным рывком Семен выскочил (точнее — вывалился) наружу, подхватил арбалет и, прижав приклад к плечу, стал осматриваться, направляя оружие в разные стороны. Никого, конечно, он не увидел, ему быстро стало холодно и… стыдно: «Ну, прямо как герой дешевого кинобоевика, который, оказавшись в потенциально опасном пространстве, встает посередине и направляет во все стороны свой бластер или винтовку с термоядерными пулями. Глупость какая… Но что же это было?!»

Семен готов был признать увиденное продуктом собственного воображения, порождением мозга, изнуренного информационным голодом в условиях долгого одиночества. Однако осмотр места происшествия не дал возможности для такого признания: кто-то явно рылся в золе костра, переставлял посуду, а горшок, в который были сложены остатки печеной рыбы, оказался пустым, но по-прежнему был накрыт плоским камнем. Вот этот камень совершенно сбил Семена с толку, вплоть до того, что он даже начал сомневаться, клал ли в горшок рыбу. «Допустим, не клал, но зачем тогда накрыл его камнем? Я ведь его специально искал… Или я только ХОТЕЛ оставить заначку на завтра, подобрал даже камень вместо крышки, а потом задумался и все-таки съел ее? И, пребывая все в той же задумчивости, накрыл пустой горшок? М-да-а, опасные симптомчики… Но вот эту миску я совершенно точно поставил у костра, а теперь она лежит возле самой воды и к тому же дном кверху — я так посуду не оставляю!»

Поиски следов позволили обнаружить несколько вмятин на мягком грунте берега и возле кустов. Если признать их следами, то оставить их, пожалуй, мог только медведь, причем задними лапами. Для человеческих они были великоваты и почти вдвое глубже, чем те, что оставлял Семен своими мокасинами. Оставалось вспомнить пустячок: были эти вмятины вчера или появились утром? На последний вопрос уверенно ответить Семен не мог, поскольку следами накануне не поинтересовался. Пришлось в очередной раз посетовать на способ мировосприятия коренного горожанина: будь на его месте Черный Бизон или, скажем, Перо Ястреба, они бы смогли вспомнить местоположение каждого предмета, каждого следа.

Чем больше Семен думал, тем сильнее начинал во всем сомневаться. Единственное, что никак нельзя было сбросить со счетов, — это крышка. То есть накрыть горшок могла только человеческая рука. С другой стороны, съесть чужую печеную рыбу человек никак не мог даже с большой голодухи. Все, что Семен узнал о первобытном мышлении, свидетельствовало о невозможности такого деяния. И вовсе не потому, что все тут такие честные и знают, что воровать нехорошо. Просто любой продукт, прошедший какую-то кулинарную обработку, становится чем-то принципиально иным: вареная рыба — это вовсе уже и не рыба. Если данный продукт произведен тобой или твоими ближними, то он, конечно, съедобен А вот если то же самое изготовил чужак, то употреблять это в пищу никому и в голову не придет. Вполне возможно, что традиция совместных трапез и угощения гостя происходит именно из этого предрассудка — вкушая чужую пищу, человек как бы говорит: «Я — ваш» или «Я признаю вас своими». Кстати, это распространяется не только на еду, но и на вполне несъедобные вещи: брать и пользоваться чужим орудием или украшением нельзя, поскольку оно, безусловно, несет чуждую «мистическую» нагрузку. Украденный или отнятый, скажем, нож резать не будет — в этом никто не сомневается. Когда-то, после своего «воскресения», Черный Бизон присвоил боевую палицу хьюгга. Но предварительно он выполнил магическую процедуру: уничтожил ее, превратив в просто палку и просто камень, а потом создал заново. Новая палица почти ничем не отличалась от прежней, но, по мнению Бизона, с прежней не имела ничего общего. Так что запрет «не укради», сделавший возможным возникновение частной собственности, изначально предохранял вовсе не владельца, а похитителя — что-то вроде правила техники безопасности типа «не пей, Иванушка, из копытца — козлом станешь».

«Итак, — горестно вздохнул Семен, — совершенно ясно, что ничего не ясно. Концы с концами не сходятся и торчат во все стороны. Не говоря уж о том, что материальные сущности, способные сожрать чужой завтрак, растворяться в воздухе, исчезать на глазах не могут. Значит, это просто дурное место, в котором происходит всякая чертовщина. А раз так, то надо отсюда сматываться».

Вывод был, конечно, логически безупречен, но печален — по состоянию погоды лучше бы остаться на месте. Тем не менее Семен себя переборол: сумел убедить, что если он тут застрянет, а вода поднимется, то стоянку обязательно зальет, и он будет иметь очень много проблем. Впрочем, последних ему и так хватило: почти целый день он тянул и пихал лодку по мелкой воде и к тому же под дождем. Мало этого, в прибрежных зарослях ему мерещились волосатые призраки, которые с удивлением следили за ним. Ближе к вечеру измученный, продрогший, хлюпающий носом Семен высмотрел-таки подходящее для стоянки место и решил, что останется здесь любой ценой, пока не наладится погода.

Уступ располагался метра на три выше нынешнего уровня воды, и Семен, лазая вверх-вниз, оскальзывался, падал и весь перемазался глиной. Дров и стройматериалов на террасе хватало, но все было насквозь мокрым, так что Семен ограничился тем, что воздвиг свой вигвам, запихал внутрь особо ценные элементы снаряжения, закутался в отсыревшую шкуру и остался лежать, стуча зубами, — на костер ни моральных, ни физических сил не осталось.

К утру дождь прекратился, но мир снаружи вигвама выглядел отвратительно: тяжелая низкая облачность, мокрый холодный ветер, налетающий с разных сторон, а под ногами размокшая глина — и ни одного камня вокруг. Но надо же чем-то обложить кострище, на что-то ставить горшки, да и покрышку вигвама внизу придавить не помешало бы — это хлипкое сооружение до сих пор не сдуло лишь потому, что от ветра его прикрывает склон. Однако ничего путного Семен поблизости не обнаружил, зато выяснил, что за ночь вода в реке поднялась сантиметров на тридцать — сорок и залила все прибрежные отмели. В лодке тоже бултыхалось изрядное количество жидкости, но Семену очень хотелось верить, что она имеет небесное происхождение, а не натекла сквозь дыры.

Обследование доступной части берега и осмотр видимой позволили сделать вывод, что он попал. В том смысле, что приплыл: выше стоянки начинается прижим — вода подмывает невысокий известковый обрыв. Можно ли вдоль него пройти в малую воду, не ясно, но вот в такую, как сейчас, — дохлый номер. На том берегу, кажется, ситуация ничуть не лучше, да и течение такое, что при попытке переправиться можно оказаться далеко внизу. И, кроме всего прочего, Семена смущал шум воды. Нет, конечно, это был не рокот близкого водопада, но некий своеобразный шум. То есть, двигаясь вниз по течению, на такое изменение звукового фона можно и не обратить внимания, а вот вверх…

Костер Семен решил не разжигать — при такой сырости с ним намучаешься, а варить все равно нечего. Остался, правда, замызганный кусок мяса размером с ладонь, но его лучше сэкономить на совсем уж черный день. «А может ли быть хуже? — задал он вопрос самому себе. И сам же уверенно ответил: — И может, и будет! А что делать? Пастись, конечно… И заодно разведать, что там за поворотом выше по течению — ох, чует мое сердце…»

Он пристроил на голое тело обвязку арбалетного крюка, напялил относительно сухую рубаху, прикрепил за спиной посох, взвалил на плечо арбалет и направился вперед и вверх по склону, рассчитывая обойти прибрежную сопку, возле которой разбил лагерь, и выйти к воде выше по течению.

По дороге он наткнулся на приличную плантацию рябины, но ягоды оказались в пищу непригодными. Мало того что они были недозрелыми, они еще и принадлежали не к «дальневосточному» съедобному виду, а к обыкновенному. Потом он встретил тропу. Там, где она была протоптана до грунта, на ней можно было рассмотреть множество отпечатков маленьких копыт. Тропа эта, кажется, вела в сторону реки, и Семен некоторое время двигался вдоль нее. Первая мысль была, что это какие-нибудь мелкие лесные олени или косули, но она не подтвердилась, поскольку в кустах просвет над тропой не превышал и метра. «Медведи с копытами не бывают, — решил Семен, — значит, это… кабаны!» Пред его внутренним взором немедленно предстала картина, изображающая в бело-розовых тонах огромный варено-копченый окорок. Такие картинки довольно часто встречались в витринах магазинов при социализме, а столичные пенсионеры рассказывали, что данный продукт когда-то даже продавался! Рот немедленно наполнился слюной, в кровь начал поступать адреналин, промозглая сырость осеннего леса превратилась в приятную прохладу. Семен стиснул в руках арбалет и, мягко ступая на полусогнутых ногах, стал красться вперед. Правда, через некоторое время он сообразил, что забыл зарядить оружие…

Вероятно, это было заболоченное устье ручья. Небольшая котловина близ берега заросла каким-то полуводным растением, издалека напоминающим высокую осоку. На краю этого болота кто-то копошился — раздавались звуки, похожие на хлюпанье и чавканье. Подбирался к животным Семен, наверное, не меньше часа — весь склон зарос кустарником, и найти место для стрельбы оказалось совсем не просто. То он животных слышал совсем близко, но не видел, то мог различить передвижение тел на краю болота, но стрелять с такого расстояния нечего было и пытаться. Место он в конце концов нашел — меньше чем в полусотне метров. Правда, стоять на склоне было неудобно, а потенциальные жертвы с трудом просматривались за стеблями осоки. Тем не менее уже можно было понять, что это действительно дикие свиньи, а не кто-нибудь другой. И Семен решился.

Кажется, он не промахнулся: после выстрела одно из животных осталось на месте, а остальные подались в кусты, причем явно без особой паники. Рисковать еще одним болтом ради контрольного выстрела Семен не решился, а просто посадил тетиву на зацеп и, уже не скрываясь, побежал вокруг зарослей к тропе — иного способа добраться до добычи он не видел.

Проделанный животными «тоннель» в кустах был слишком низким, но терять время было нельзя, и Семен, согнувшись в три погибели, ринулся туда. И почти сразу же застрял, зацепившись за ветки концом посоха, торчащим над правым плечом. Хрипя ругательства, он рванулся вперед, назад, в сторону и понял, что запутался окончательно — смешно и обидно до слез!

Расцеплять тонкие гибкие ветки за спиной оказалось занятием безнадежным, и Семен решил просто избавиться от посоха. Для этого нужно было сбросить с плеча ременную лямку-перевязь, а чтобы ее сбросить… В общем, пришлось положить арбалет на землю и распутываться двумя руками. Наконец он почувствовал свободу, посох отбросил назад в расчете подобрать на обратном пути, потянулся к арбалету и…

И увидел, что прямо перед ним на тропе стоит кабан. Большой. А клыки у него…

С такими зверюшками Семен раньше дела не имел, о них он лишь читал да охотничьи рассказы слышал. Тем не менее каким-то внутренним чутьем он уловил, что зверь сейчас кинется. Точнее — уже кинулся…

И Семен рванулся от него — по тропе назад. А куда ему было еще деваться?

На выходе из кустов он споткнулся о посох, сделал прыжок, пытаясь сохранить равновесие, но поскользнулся на мокрой прошлогодней листве, упал и отчаянным рывком перекатился в сторону. Огромная туша пронеслась мимо.

Он перекатился еще раз и вскочил на ноги. Как раз вовремя, чтобы увидеть, что зверюга развернулась и вновь атакует. На раздумья, анализ и расчеты не осталось и доли секунды — увернуться он успел только в самый последний момент — так, что правый клык чиркнул его по голени.

Семен кинулся в сторону, но путь преградили кусты, он свернул вправо и рванул по лишенному подлеска лесу. Зная, что убежать все равно не сможет, он хватался за стволы деревьев и делал резкие повороты. Поняв в какой-то момент, что в непосредственной близости зверя нет, он прыгнул на тонкий ствол березы, и, обхватив его руками и ногами, полез вверх — никаких веток поблизости не было. Очень хотелось, чтобы ступни ног оказались как можно дальше от земли.

С перепугу Семен буквально взлетел метра на три, но не смог удержаться и поехал вниз, пока не уперся ногой в какой-то сучок. В таком положении до земли было меньше двух метров, и оставалось надеяться, что кабаны прыгать не умеют.

Впрочем, никакого кабана рядом и не было. Зверь, оказывается, вообще не бросился в погоню, а что-то вынюхивал в том месте, где Семен катался по земле.

Продолжалось это совсем недолго, однако Семен успел понять, что удержаться на стволе он не сможет и сейчас сползет вниз. Ему бы, дураку, не по деревьям лазить, а уносить ноги, благо есть такая возможность…

Кабан возле кустов как-то глухо всхрюкнул и, развернувшись на 180 градусов, кинулся прочь. Пер он через заросли напролом, так что шум от его движения слышался довольно долго. «Странно, — думал Семен, спускаясь на землю, — дикие животные шумят, только пребывая в ярости или в смертельном страхе. Этот, похоже, перепугался, но кого?!»

Некоторое время он оставался на месте и осматривал видимое пространство. Никто не появлялся. Шок постепенно проходил, баланс гормонов в крови приближался к норме, руки уже почти не тряслись, но события не развивались. «И сколько же мне так стоять? Кто мог испугать этого кабанину? Наверное, только очень крупный хищник — тигр, лев, саблезуб? Да пошли они все! — мысленно махнул рукой Семен, пытаясь вернуть себе смелость. — Мне от такой зверюги все равно не убежать и не отбиться, так чего же переживать? Там, между прочим, возле болота моя добыча. Если, конечно, еще не убежала вместе с болтом». Собственно говоря, вся эта встряска начисто отшибла мысль о еде, но страх остаться без метательных снарядов давно стал для Семена навязчивым и неистребимым: ну, что прикажете делать, если он не умеет изготовлять каменные наконечники?! Ну, не получаются они у него симметричными, хоть тресни! А с кособокими только за угол стрелять…

Оттягивая начало активных действий, Семен осмотрел свою ногу, вошедшую в соприкосновение с кабаньим клыком. Вместо глубокой рваной раны он обнаружил довольно болезненную ссадину, которая, кажется, собиралась вскоре украситься изрядным синяком. «А-а, — догадался Семен, — у него же эти клыки заточены с внутренней стороны! Я же читал где-то: кабан-секач способен запороть даже тигра, но, чтобы нанести рану, ему нужно поддеть врага рылом снизу, а потом движением на себя и вверх… Впрочем, чтобы истечь кровью, мне бы хватило и хорошей царапины кончиком. Но это, наверное, был старый, матерый кабан, и кончики клыков у него оказались загнутыми внутрь. Что же его так перепугало? »

На «месте происшествия» не обнаружилось ничего, кроме выпавшего из кармана, скомканного и обмотанного ремешком клочка оленьей шкуры. Семен машинально подобрал его и положил на место. А еще через полминуты понял смысл происшедшего и рассмеялся. Это, конечно, была нервная разрядка, поскольку остановиться он смог нескоро: давно забытый в кармане кусочек шкуры был той самой «губкой», которой Семен когда-то стирал со снаряжения вонючую метку саблезуба.

— Ну, спасибо, котик, — смеялся Семен, — справка твоя оказалась добротной!


Раненый болтом молодой кабанчик пополз почему-то не в кусты, а еще дальше в болото, где и захлебнулся. Это было, конечно, хуже, чем если бы его можно было нормально прирезать, выпустив кровь, зато он никуда не делся, в отличие от бесследно исчезнувшего болта. Оставалось утешать себя тем, что снаряд был хоть и из лучших, но все-таки не «именной».

Мыть тушу было негде. Пришлось оттащить ее в лес и там долго оттирать травой жесткую щетину от болотной грязи. Покидая место кормежки животных, Семен не забыл поинтересоваться, что же они там ели. Поскольку они рылись в грунте, а не объедали побеги, он заподозрил в съедобности именно корешки, а не вершки. Несколько выдранных с корнем растений предъявили в своих основаниях этакие утолщения, напоминающие луковицы. Семен отломал несколько штук, отер об рубаху и засунул в карман — грызть их грязными не хотелось.

Кабанчика Семен выпотрошил, взвалил на плечи и потащил в лагерь. Был он в общем-то не очень тяжелый, но арбалет жутко мешал, занимая то одну, то другую руку. Уже на подходе к лагерю терпение у Семена лопнуло, и он решил нести что-нибудь одно — или мясо, или оружие. Некоторое время он размышлял над проблемой выбора, а потом решил, что на оставленный в лесу арбалет уж точно никто не позарится, и повесил его на сук высоко над землей. Потом осмотрелся, запоминая место, и, вновь взгромоздив на себя несчастного кабанчика, бодро зашагал к дому — есть хотелось все сильнее и сильнее.


Содержание:
 0  Прайд Саблезуба : Сергей Щепетов  1  Глава 2 КОВАРСТВО : Сергей Щепетов
 2  Глава 3 КАТАСТРОФА : Сергей Щепетов  3  Глава 4 ЛОДКА : Сергей Щепетов
 4  Глава 5 ЗВЕРЬ : Сергей Щепетов  5  Глава 6 СПРАВКА : Сергей Щепетов
 6  вы читаете: Глава 7 ПРИТОК : Сергей Щепетов  7  Глава 8 ЗНАКОМСТВО : Сергей Щепетов
 8  Глава 9 ПОСЕЛОК : Сергей Щепетов  9  Глава 10 АТАКА : Сергей Щепетов
 10  Глава 11 ПОДАРОК : Сергей Щепетов  11  Глава 12 ВОЗВРАЩЕНИЕ : Сергей Щепетов
 12  Глава 13 НАХОДКА : Сергей Щепетов  13  Глава 14 МАГИЯ : Сергей Щепетов



 




sitemap