Приключения : Исторические приключения : Лебединая дорога : Мария Семенова

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу

Драконьи корабли викингов, сынов морского бога Ньерда, шли через бурные воды и страшные штормы. Они покинули родину, чтобы вступить на Лебединую Дорогу — на странный путь к пока еще неизвестному новому дому. Нечего терять было этим воинам, оставившим прошлое позади, не пугали их великие опасности и кровавые битвы, ибо павшие в сражениях воссядут в Вальгалле, Чертоге Одина, а выжившие покроют себя славой.

Драконьи корабли шли в чужие земли, где правили не Асы и Ваны людей севера, но славянские Даждьбог и Ярила... Дальше и дальше вела дружину лебединая дорога.

Мария Семенова, основоположник жанра «русское фэнтези», всегда пишет о сильных людях. В морском абордажном бою и на стенах пылающего города, в снежных горах и черной непроходимой чаще, в темнице и небесном чертоге ее герои до конца стоят за правду, идут на смерть, защищая друзей, и побеждают зло силой добра.

В море властвует морской Бог Ньерд. Когда этот Бог гневается, случается шторм.

КНИГА ПЕРВАЯ

НА ЧУЖОМ БЕРЕГУ

Часть первая

МОРСКОЙ ДОМ

Далеко-далеко, над самым сердцем океана, в ночной тьме закручивался облачный водоворот. Половину населенного мира покрывала его непогожая сень. По краям ласкал землю тихий весенний дождь, дарующий плодородие полям. Ближе к середине гремели грозы, проносился порывистый ветер. А над Западным морем клубилась косматая тьма.

От горизонта и до горизонта пировал бешеный вихрь, и оскаленное море сотрясало береговые кручи. Ветер гнул сосны и ворошил земляные крыши домов.

Вдали от берега под летящими тучами одна за другой катились черные горы.

Ветер срывал тяжелые гребни и нес их прочь, и трудно было понять, где кончалась вода и начиналось небо.

Вдали от берега погибал корабль. Буря разорвала его парус, расшатала деревянные члены. Волны перебрасывали одна другой разваливавшийся, переставший сопротивляться остов.

Между палубными досками сочилась вода. Соленая сырость пропитывала свернутые ткани, обволакивала бочки с зерном и мукой. Деревянные борта скрипели и прогибались. За ревом ветра не было слышно, как глубоко в темном трюме корабля стучал о крепкую дверь тяжелый висячий замок.

За дверью сидела молодая девчонка, купленная в городе Ладоге на невольничьем торгу.

Уже целую вечность ее мотало туда-сюда по зыбкому осклизлому полу.

Очередная волна цепко хватала корабль — конец! Темное дно и бородатый морской дед — отпустит ли русалкой по озерам, по чистым речкам возвратиться домой? Было или не было — выплывало из-за лесов прохладное светлое утро, и она босиком выбегала из родительского дома в родном Кременце… Были же у нее когда-то и мать, и отец, и смешные младшие сестренки, и… прощай, родимый, вспоминай свою суженую, другая разует тебе резвые ноженьки в святую купальскую ночь, не поминай лихом — прощай!

Но корабль с предсмертными стонами карабкался на волну, сбрасывая с палубы потоки воды. Иногда до слуха невольницы долетали проклятия и команды, обрывки молитв. Вот мимо закутка торопливо зашлепали мокрые сапоги, послышался негромкий металлический звон.

Девчонка вскочила на ноги, что было мочи забарабанила в толстую дверь:

— Отворите!

Вещее чутье подсказало ей — вот сейчас корабль будет покинут. Быть может, это камни ощерили впереди вечно голодные зубы. Или пучина расступилась перед носом корабля. Или просто не было больше надежды спасти купленное добро…

Новая волна повалила судно набок, отбрасывая ее от двери. Она вскочила и кинулась обратно.

— Отворите!

Но корабельщикам было не до нее. Вскоре лодка отвалила от борта и тут же исчезла в кипевшей темноте. Судорога корабля снова швырнула девчонку на пол, и она больше не пыталась подняться.

Теперь стеречь ее было некому. А может быть, ее намеренно оставили здесь — умилостивить морского деда? Высоко наверху хрустнула мачта, словно кость, переломленная ударом. Море протянуло из-под двери холодные пальцы. Толстая коса сперва поплыла, но скоро отяжелела, набрякла…

Рассвет ненадолго разогнал тучи, и вздыбленные спины волн утратили жуткую черноту. Зелено-розовые, размежеванные прозрачными тенями, они гряда за грядой надвигались на остров и бешено вскипали у подножия скал. Сверху было хорошо видно, как они налетали на камни, медленно рушились навзничь и тотчас же с ревом восставали для новой схватки…

***

Благосклонные Боги создали мир наподобие жилого двора. С той только разницей, что вместо забора его ограждала беспредельная океанская ширь. Рано или поздно люди пересекут и ее. Ибо нет такой ограды, за которую человек не попытался бы заглянуть.

Но тем мореходам еще предстояло родиться.

Неистовый ветер рвал кожаный плащ, разглаживал жесткую бороду, нес за плечи длинную гриву волос, не то седых, не то от рождения белесых. Голубые глаза, почти не щурясь, обшаривали утренний горизонт. Ветер и человек были давнишними друзьями. Олав кормщик, по прозвищу Можжевельник, родился на корабле. На том самом, что стоял на якоре в бухте, под защитой скал.

В давно минувшие времена волны выгрызли у острова середину и, словно удовлетворившись, навсегда утихли в отвоеванной бухте. Самому жестокому шторму не удавалось вкатить сюда тяжелую зыбь. Корабль отдыхал.

Это была боевая лодья — длинный, хищно вытянутый черный корабль с высоко поднятыми носом и кормой. Такой корабль, стремительно бегущий по морю, назывался «дрэки» — дракон. Жители южных земель, привыкшие бояться полосатого паруса, со страху переиначили: драккар. Во время походов форштевень корабля украшали резной мордой чудовища — на страх недругам и всяким злым силам, таящимся в морской глубине. Но теперь дракон был снят и убран под палубу.

Негоже пугать духов гостеприимного островка.

Олав кормщик сын Сигвата гордился своим кораблем и любил его. Корабль — это дом, это богатство, это преданный друг. Не всякий рождается на палубе, но для многих боевой корабль становится еще и могилой. И нет могилы почетней.

Весь вчерашний день и половину ночи викинги боролись со штормом.

Разъяренные волны врывались на палубу, окатывая гребцов и грозя унести за борт.

Люди сидели по двое на весло, привязавшись к скамьям, и работали не жалея сил.

Впрочем, они знали свой драккар и не боялись, что море сумеет с ним справиться.

Так и вышло: в конце концов Олав разыскал в море этот островок и направил корабль в бухту, ориентируясь по гремевшему во мраке прибою. Он знал, что здесь всегда можно укрыться.

Бросив якорь, мореходы спустили мачту, закрыли затычками гребные люки и натянули над палубой кожаный шатер. Большинство воинов спало еще и сейчас.

Олав спустился вниз и пошел по прибрежным камням к кораблю.

Возле сходней стоял один из викингов и умывался, раздевшись до пояса.

— Ветер отходит, Халльгрим хевдинг, — сказал ему Олав. — Буря начинает стихать.

Халльгрим хевдинг, то есть вождь, был суровым великаном тридцати трех зим от роду. Вершинная пора жизни, которую он не успел еще миновать… Но выглядел он старше, как все, кто избрал своим домом палубу боевого корабля. И уж если он повышал голос, отдавая команды, то этого голоса не мог заглушить никакой ураган.

Он стряхнул воду с длинных усов и проворчал:

— Хорошо.

С подветренной стороны острова было почти так же тихо, как в бухте.

Серые громады скал уходили высоко в небо, заслоняя от ветра, и даже на порядочном расстоянии от берега вода была гладкой. Ветер лишь изредка ерошил ее рябью, обваливаясь откуда-то сверху.

По кромке воды шли мужчина и мальчик. Мужчина был молод и очень похож лицом на Халльгрима — и странно было бы им, двоим братьям, не походить друг на друга. Но мальчишка казался похожим на вождя еще больше, потому что был его сыном. Звали его Видгой, и минуло ему пятнадцать зим.

Сын хевдинга шагал впереди, а мужчина придерживался за его плечо и спотыкался о камни, через которые Видга переступал без труда.

Неожиданно мальчик остановился.

— Корабль лежит на мели, — сказал он, присматриваясь. И добавил:

— Это торговый корабль, и его не было здесь вчера.

Ломавшийся голос обещал со временем стать в точности как у отца.

Слепой отозвался, помолчав:

— Мало похоже, чтобы там были живые. Видга сказал:

— Они потонули, Хельги. Или ушли на лодке.

Брат отца был едва на десять зим старше его, и мальчишка чаще звал его просто по имени.

Отлив оставил вокруг корабля по колено воды. Мертвое судно лежало на боку, показывая покрытое зеленью брюхо. Мачта плавала возле борта, удерживаемая снастями. Время от времени набегавшие волны сильнее раскачивали толстое бревно, и оно глухо било в смоленые доски. Пройдя вброд по воде, Видга и Хельги взобрались на палубу.

Расторопный песок уже начал заполнять внутренности судна. В развороченном трюме гуляла вода — морской Бог Ньерд уложил в свои сундуки весь груз купца…

По-прежнему не было видно ни души. Но тут слепой снова взял Видгу за плечо, и его пальцы настороженно сжались.

— Здесь кто-то есть.

Его рука указывала вниз, в полузатопленное чрево лодьи. Видга присмотрелся и различил отгороженный закуток. На двери, погруженная в воду, еще колебалась ржавая бляха замка. Железный страж упрямо караулил брошенное добро.

Мало ли что могло затаиться на покинутом корабле… Но не годится викингу трусить. Видга решительно спустился в трюмный лаз и подобрался к двери.

Песчаная отмель уже начала втягивать добычу в свои недра — вода здесь была Видге по грудь.

— Эй! — окликнул он вполголоса, дернув замок. Ни звука.

Хельги слез в трюм следом за Вйдгой, ощупал дверь и вытянул из-за ремня топор.

— Отойди-ка…

Его удар был точен и силен. Замок громко лязгнул и канул в мутную воду.

Видга на всякий случай приготовил нож и рывком распахнул дверь.

Халльгрим хевдинг уже собирался идти искать сына и брата, когда те сами вышли к кострам. Хельги нес на руках человеческое тело, закутанное в плащ.

— Ее зовут Ас-стейнн-ки, — сказал он, опуская свою ношу возле огня. — Это не совсем так, но лучше не выговорить.

Потревоженная голосами, она приподняла веки, чтобы безучастно оглядеть склоненные над ней бородатые лица… Потом ее ресницы вздрогнули и опустились, опять.

***

Где та страна, в которой пища сама приходит на стол?

Издревле сурова была Норэгр, омытая волнующимся морем, увенчанная горами, прорезанная каменными расщелинами фиордов… Были в ней стремительные реки и клокочущие водопады, были обильные дичью леса, были цветущие горные пастбища и ночные сполохи в провалах зимнего неба.

Только одного не было почти совсем — пахотной земли.

Чтобы собрать урожай, за полями ухаживали, точно за больными детьми.

Очищали от камней, унавоживали, сдабривали толчеными ракушками и яичной скорлупой. Но пашня оставалась скудна.

Море, вплотную подступавшее едва не к каждому жилому двору, часто оказывалось щедрее земли. В зеленой морской глубине косяками ходила жирная сельдь. А за сельдью с разинутыми ртами следовали киты. И случалось, что скот дотягивал до новой травы, питаясь рыбьими головами.

Вот и стоял в каждом дворе просторный корабельный сарай. А в сараях дремали на катках дубовые корабли.

И было так.

Однажды выбитые градом поля не отдали обратно даже того, что было посеяно. Разгневанный морской хозяин отогнал от берегов рыбьи стада. Оскудело пастбище, и у коров пропало молоко.

А дети рождались.

Самого первого викинга отправил в море голод.

Кто придумал снарядить корабль и уйти искать страну, где коровы доились сметаной, а треска ловилась и летом и зимой? Сыскался крепкий хозяин, выставил морскую лодью, не боявшуюся бурь. Вооружились и сели в нее отчаянные парни. И пустились вдоль побережья на юг. Брали на берегах скот и зерно. Платили — когда серебром, а когда собственной кровью… И вернулись возмужавшие, украшенные рубцами, пропахшие солью лебединой дороги. Привезли съестные припасы на зиму и украшения подругам. И пленников-трэлей — работать в хозяйстве. Развесили по стенам иссеченные щиты. И мечи, зазубренные в схватках. И поставили у дорог памятные камни в честь друзей, которым возвратиться не довелось.

А потом выросли дети тех, первых. И стали отправляться на добычу не только в голодные, но и в сытые годы. А потом и у них выросли свои дети. И мирных Богов земледелия возглавил одноглазый Один — покровитель воинов и войны… Все дальше от родных берегов заплывали драконоголовые корабли.

Соседи-южане, совсем не трусливые люди, только молились.

Драккары разваливали форштевнями волны. Каждого вождя окружал хирд — крепко сколоченная дружина. За вождя и друг за друга хирдманны стояли насмерть.

Таков был их закон, и этот закон приносил им победу. Они высаживались на берег и учиняли такое, что уцелевшие жители долго потом вскрикивали во сне…

И уходили обратно на север. К прекрасной и суровой родной земле. Там ждал теплый длинный дом за оградой в знакомом фиорде. И заботливые матери, и ласковые жены, и любопытные, восторженно галдящие дети…

***

Четверо сыновей было у старого Олава кормщика: Бьерн, Гуннар, Гудред и Сигурд. Двое средних ждали на берегу, Бьерн с Сигурдом — самый старший и самый младший — сопровождали отца. Суровый бородатый Бьерн сидел на высоком сиденье у рулевого весла. Драконий хвост, венчавший корму, поднимался над его головой.

Боевая лодья слушалась его не хуже, чем самого Олава, но разглядел чужака не он. Сигурд, белоголовый крепыш, и Видга сын хевдинга одновременно вытянули руки:

— Корабль!

Девчонка, найденная на острове, сидела рядом с Хельги на дубовой скамье, третьей спереди по правому борту. Брызги летели щедро, но Хельги дал ей свою куртку, сшитую из промасленной кожи, и кожаную же шапку. Такая одежда не пропускает ни сырости, ни ветра, в ней тепло.

Драккар шел на веслах. Полосатый парус хорош в дальнем походе, но в бою, когда враг вот-вот будет настигнут, сподручнее грести.

Хельги молча работал длинным веслом, его руки привычно лежали на отполированной ладонями рукояти, ширококостные, могучие пальцы — что железные прутья… Он назвал ее Ас-стейнн-ки. Дома ее звали Звениславкой — целых шестнадцать лет, до тех самых пор, покуда не сцапали ее вечером в лесу недобрые гости, свои же словене, да не впихнули в мешок, да не свезли в город Ладогу, на торг, да не продали за пригоршню серебра немцам-саксам из далекой рейнской земли. Хельги ей сказал:

— Начнется бой — спрячешься под скамью. Северную речь Звениславка разумела без труда. Зимой приезжал к ним в Кременец свейский гость и жил, хворый, у князя в доме до самой весны. Она с тем гостем под конец объяснялась вовсе свободно, ни у кого так-то не выходило, даже у молодого князя, а уж на что князь умен был да хитер. Иные ей тогда завидовали: на что тебе, девка, чужеплеменная-то речь, не иначе за море Варяжское с купцами разбежалась? А сама она, глупая, знай только радовалась, что и со свеем по-свейски, и с хазарином по-хазарски, и с булгарином на его языке, и с мерянином, из лесу пришедшим…

Кто ж ведал, что оно так повернется!

Чужак так и не сумел уйти от погони. Пузатый, медлительный, он не мог соперничать с северным кораблем. Тот летел над водой, словно крылатый зверь, учуявший поживу. Скалился на форштевне зубастый дракон. Тридцать два весла размеренно взлетали и падали. Расстояние уменьшалось.

Чужой корабль был немецким.

Звениславка отчетливо видела стоявших у борта… Многие уже надели на себя кожаные брони и круглые шлемы, взяли в руки мечи. Эти люди были опытны и знали: викинги навряд ли станут спрашивать, что новенького слышно.

Потом драккар догнал купца и пошел рядом, держась на некотором расстоянии. Халльгрим хевдинг приложил ладони ко рту.

— Я Халльгрим сын Вйглафа Ворона из Торсфиорда! — полетел над морем его голос. — А вы кто такие и куда идете?

Голос у него был низкий, навечно охрипший от ветра. Его наверняка слышали на другом корабле, но ответа не последовало. Сын Ворона выждал некоторое время и сказал:

— Я предлагаю вам выбор. Можете сесть в лодку и добираться до берега, если вам повезет. Или защищайте себя и корабль!

Это был обычай, и обещание оставить жизнь нарушалось редко. Но немцы не поверили. С кормы купца взвилась одинокая стрела. Ветер остановил ее на середине пути и она обессиленно упала в воду. Викинги засмеялись.

Халльгрим кивнул Бьерну Олавссону, и тот слегка повернул руль. Быстрее заходили в гребных люках сосновые весла… Воины, не занятые греблей, разбирали висевшие по борту щиты, надевали железные шлемы и толстые куртки обшитые железными чешуями. Открыли под палубой дубовый сундук, и длинные мечи поплыли из рук в руки, каждый к своему владельцу.

Халльгрим хевдинг встал на носу, возле дракона, и раскачал в руке тяжелое копье. Он посвятит его Одину, метнув во врага. Так начинали бой могучие предки, и это приносило удачу.

Тяжелые копья мало подходят для того, чтобы их метать. Их украшают узорчатым серебром и в сражении не выпускают из рук. Но доброго воина любое оружие слушается беспрекословно. Широкий наконечник со стуком вошел в окованный щит, и немца опрокинуло навзничь. Проревел над морем боевой рог, и с драккара посыпались стрелы.

— Я же сказал тебе — прячься! — проворчал Хельги недовольно.

Звениславка нырнула под скамью…

Обитый медью форштевень ударил во вражеский борт. Затрещало крепкое дерево, иные из немцев, не устояв, повалились на палубу. Якоря и багры вцепились и потащили корабли друг к другу. Стрелы били в упор.

Защитники корабля выставили перед собой копья, но это была отвага конца.

Халльгрим первым перескочил через борт, занося над головой меч.

Когда с каждой стороны всего по одному кораблю и на каждом не так уж много людей, морской бой не затягивается надолго. Так и в этот раз. У купцов хватило мужества не сдаться без схватки, но для упорного сопротивления не было сил.

Ратное счастье почти сразу поставило Халльгрима лицом к лицу с предводителем. У того блестела в бороде седина, но соперником он оказался нешуточным. Даже для Виглафссона. Железные мечи с лязгом отскакивали друг от друга. Только клочья летели от обтянутых кожей щитов. Однако и Халльгрима не зря называли вождем. Купец тихо охнул и поник на палубу, которая ему больше не принадлежала. Халльгрим перепрыгнул через него, на ходу отшвыривая чей-то занесенный клинок. Закинул щит за спину и двумя руками обрушил перед собой свой меч.

Двое братьев Олавссонов сражались поблизости, неразлучные, как всегда. И Бьерн уже дважды наклонялся связать оглушенного сакса. А у Сигурда было в руках ясеневое копье, и меньшой сын кормщика еще успевал оглянуться — не ввязался ли в битву отец. Можжевельник был могучим бойцом, и все это знали, но Халльгрим давно уже запретил ему сражаться, сказав так:

— Когда ты понадобишься Одину на его корабле, он тебя призовет. А пока ты нужен мне на моем.

Олав и Хельги были единственными, кто остался на драккаре. Олав невозмутимо сидел у руля, заслонившись круглым щитом, и смотрел, как рубились его сыновья. А Хельги не укрывался ни от свирепого ветра, ни от стрел. Не то верил, что случайная гибель его обойдет, не то намеренно привлекал ее к себе…

Потом Халльгрим вытер меч и сдвинул со лба шлем. Корабль был очищен.

Викинги хозяйничали на палубе. Кто-то снимал с убитых оружие. Другие вязали пленных и загоняли их в трюм драккара — сидеть в темноте, пока не понадобятся. Третьи потрошили тюки, разбирая добычу.

Сын Ворона еще раз обвел глазами корабли. Немалая удача, когда обходится без потерь.

Сильные руки переправляли на драккар взятое в бою. Плыли через качавшийся борт бочонки русского меда, позвякивало в мешочках светлое серебро, мягко шлепались связки мехов, укутанные от сырости в мешковину и кожу… Будет чем похвастаться дома.

Видге нынче повезло больше других. Мальчишка один на один уложил воина втрое старше себя, и ему достался редкостный меч — упругий и длинный, с неведомыми письменами на вороненом клинке. Этот меч был зачем-то снабжен острым концом вместо обыкновенного закругленного, можно подумать, неведомый мастер собирался не только рубить им в сражении, но и колоть, как копьем.

Внук Ворона решил про себя, что при случае это надо будет исправить, а покамест опоясался новым оружием и зашагал по палубе, взвалив на плечи увесистый тюк…

Освобождаемый от груза, торговый корабль раскачивался на волнах все сильнее. Скоро к Халльгриму подошли сказать, что трюм опустел.

Хевдинг оглядел палубу, на которой там и сям лежали погибшие защитники судна.

— Они не струсили, — сказал Виглафссон. — Да и сражались неплохо. Они заслуживают, чтобы им вернули корабль, и пусть Эгир гостеприимно встретит их в глубине. Прорубить дно!

В развороченных недрах судна тотчас отозвался топор. Деревянное тело вздрогнуло, начиная принимать в себя воду. Немного погодя драккар выдернул вонзенные когти и легко соскользнул прочь.

— Поставить парус! — скомандовал Можжевельник.

Красно-белое полотнище затрепетало и напряглось. С его нижней шкаторины свисал добрый десяток шкотов — мореходы закрепили их и еще растянули углы паруса длинными шестами, чтобы лучше брал ветер.

Воины устраивались на скамьях и один за другим отстегивали мечи. И тогда-то полоснул с тонувшего судна тонкий, отчаянный крик.

Веселившиеся хирдманны примолкли, стали оглядываться назад. Кричал, конечно, не сам корабль, а оставшийся на нем человек.

— Женщина, — пробормотал кто-то. Другой добавил:

— Спряталась, наверное.

А Сигурд Олавссон молча вскочил на борт и сильным прыжком бросился в ледяную воду.

Халльгрим перешел с носа на корму и сказал:

— Твой сын мог бы прежде спросить у меня разрешения. Однако правду говорят, будто смельчаки редко спрашивают, что можно, а чего нельзя.

Старый Олав покосился на него через плечо и приказал готовиться к повороту.

С драккара хорошо видели, как Сигурд, вытянув руки, долго плыл в прозрачной толще воды. Потом его потемневшая, прилизанная голова вынырнула чуть ли не у тонувшего корабля. Дымный гребень тут же снова похоронил его, и кто-то охнул, но Сигурд вынырнул. Он плавал, как тюлень. Несколько размеренных взмахов, и он подтянулся на руках, выбираясь на палубу. И, не теряя времени, исчез в трюмном лазе…

Женский крик повторился. Он был едва слышен за расстоянием. Но оборвался он так, будто кричавшая захлебнулась.

— Утонет Сигурд, — сказал один из смотревших. Хельги оборвал его:

— Замолчи.

В это время с кормы подал голос Халльгрим хевдинг:

— Не будет особенно несправедливо, если Сигурд получит ту, которую спасет.

Из-под мачты немедленно отозвались:

— Это будет древняя бабка без единого зуба во рту…

Слышавшие рассмеялись.

Бьерн снова встал к правилу. Повинуясь его команде, мореходы перебирали и натягивали моржовые веревки. Рей вместе с парусом медленно поворачивался.

Драккар резал колебавшиеся склоны волн, описывая круг.

Олав кормщик молча следил за покосившейся мачтой купца, то появлявшейся между косматыми гребнями, то исчезавшей опять.

Но вот черный корабль в очередной раз вознесся к низко мчавшимся облакам. И чьи-то зоркие глаза разглядели Сигурда, благополучно выбравшегося из трюма. Воины восторженно закричали. Сигурд был не один. Тоненькая фигурка отчаянно прижималась к нему, вцепившись в плечо. Ветром отдувало длинные косы.

Так они и стояли, уже не на палубе, а на бортовой доске, держась за ванты и глядя на подходивший драккар. Корабль под ними все круче падал набок, погружаясь в зовущую глубину. Потоки пенившейся воды перекатывались через него без помехи. Еще немного, и он унесет с собой и Сигурда, и его добычу. Суровый Бог Ньерд часто требует жертв…

— Весла на воду! — приказал Бьерн.

Он командовал ровным голосом, без суеты. В двадцать четыре зимы Бьерн кормщик мог поспорить с кем угодно из стариков.

Драккар ринулся вперед, как застоявшийся жеребец. Волны тяжело били его в скулу. Корабль вставал на дыбы словно готовясь взлететь. Потом палуба проваливалась под ногами, и через борт хлестала вода. На весла сели все кто мог. И Видга, и Олав, и двое Виглафссонов. Сигурда надо было спасать.

Из трюма подняли двоих немцев покрепче и вручили им по деревянному ведру. Сознавая опасность, пленники принялись работать как одержимые. И лишь изредка поднимали мокрые головы, чтобы взглянуть на пенные стены выраставшие над бортами, и осенить себя спасительным крестом…

В снастях завывала стая волков.

Забравшись на ветер, Бьерн вновь развернул драккар к тонувшему кораблю.

По его слову спрятались все весла, кроме одного, и это оставшееся поплыло в воздухе прямо на Сигурда. Черный корабль разминулся с купцом на расстоянии в несколько локтей. Сигурд подхватил пленницу, и оба повисли на весле. Морской Бог обождет.

Десяток рук держал весло с той стороны. Сигурда подцепили за пояс багром и втащили на борт.

— Не промочил ли ты ноги, Олавссон?

Драккар опять шел прямо по ветру, почти не кренясь. Килевая качка размеренно приподнимала то нос, то корму. Катившиеся волны по очереди подталкивали корабль и с утробным гулом уходили вперед.

Обоих спасенных, синих и онемевших от холода, раздели донага и принялись растирать.

Девчонка оказалась донельзя тощей и вдобавок смуглой, точно вылепленной из стоялого дикого меда. Как видно, чужеземное солнце прилежно калило не только ее, но и весь этот род. Подобная красота ни у кого не заслужила одобрения, а Хельги, послушав разговоры друзей, только хмыкнул:

— Стоило из-за нее мочить нас всех и топиться самому.

Халльгрим же обратился к Сигурду и сказал:

— Проучить бы тебя, но, думается, тебе немало и так. Жаль только, что там и впрямь не оказалось замшелой старухи!

Смуглянка всхлипывала на палубе, завернутая в Сигурдов крашеный плащ.

— Я буду звать ее Унн, — сказал Сигурд. — Потому что я вытащил ее из волны.

Имя Норэгр издавна означало дорогу на север. Целый месяц можно было идти на быстроходном боевом корабле вдоль скалистых, изрубленных берегов. С самого юга, оттуда, где в тумане маячили датские острова и зимой дождь шел чаще, чем снег, и до Финнмарка на севере, где на горизонте белыми призраками высились вечные льды.

Дивно ли, что на столь обширном пространстве обитало великое множество племен?

Транды, раумы, ругии, халейги и еще многие иные населяли каждый свой надел. И каждое племя называло свою страну гордо и ласково: Трандхейм, Раумсдаль, Рогаланд, Халогаланд…

Язык же здесь был всюду один. Северный, еще не распавшийся окончательно на урманский, датский и свейский. Племена разнились одно от другого, пожалуй, лишь вышивкой на родовых башмаках, что надевали на ноги умершим. Да еще пристрастием к тем или иным именам. Ну, то есть в точности так же, как у Звениславки дома: радимичи, кривичи, словене. Всяк свое, всяк сам по себе, а если разобраться — одно…

Людей, населявших Норэгр, на Руси называли — урмане.

Братья Виглафссоны жили в Халогаланде, стране халейгов. На самом севере населенной земли. Дальше к полуночи обитали только кочевники-финны — знаменитые колдуны, хозяева оленьих стад, охотники на волков.

День за днем драккар пробивался на север. Викинги проводили в море весь день: когда гребли, когда сидели под распущенным парусом. Вечером высаживались на берег.

Иногда им давал приют какой-нибудь незаселенный залив, загроможденный скалами до того, что лишь искусство старого Олава позволяло поставить корабль.

Тогда на берегу вспыхивали костры, а на ночь над палубой растягивали шатер и выставляли караульных.

Иногда же они стучались в чьи-нибудь ворота. И отказа им не было.

Попробуй не распахни ворот — продрогшие мореходы, пожалуй, быстренько снимут их с петель… Но не только страх открывал перед ними все двери. Пусть-ка кто-нибудь тронет тех, кто принимал у себя викингов Халльгрима Виглафссона!

Потому угощали их всюду отменно. И пиво на стол подавали хозяйские дочери. И молодые воины, мечтавшие о женах, ловили их за руки, приглашали сесть подле себя. А Халльгрим без лишней скупости расплачивался за ночлег и сулился заехать еще.

Но как-то раз он приказал править к берегу, когда день едва перевалил полуденную черту. Вскоре драккар втянулся в горло фиорда, и Звениславка увидела, как высоко на скалах загорелись дымные костры. Это береговые стражи сообщали на свое подворье: викинги идут!

Узкий залив тянулся долго. Потом на одном из берегов открылся жилой двор. Звениславка почти ждала, что увидит над крепким тыном торчащие копья да остроконечные шлемы обитателей двора. Но ошиблась — и отлегло от сердца. Жившие на берегу стояли у края воды, приветственно размахивая руками. Погода в тот день была тихая, драккар неторопливо взмахивал веслами, и гладкая вода со стеклянным звоном распадалась перед его носом.


Бросили якорь, и Халльгрим первым спустился по сходням. Навстречу шагнул статный мужчина в богатом плаще.

— Я привез тебе рабов, родич, — сказал ему хевдинг. — И надеюсь, что ты, как всегда, одаришь меня добрым льном. Ну здравствуй, Эйрик Эйрикссон. Велико ли нынче благополучие у тебя в Линсетре?

Имя «Линсетр» означало место, где возделывают лен.

Воины выудили из трюма всех пленников. Немцы по одному вышли на берег, угрюмо озираясь вокруг. К неволе привыкают не сразу. Им еще предстояло осознать себя рабами вот этого зеленоглазого Эйрика Эйрикссона. И каждое утро, открывая глаза, видеть перед собой не родную хамбургекую улочку, а невозмутимо спокойный фиорд и крутой лесистый склон горы на том берегу.

И станет прежняя жизнь похожей на несбывшийся сон. А тот сон, что снился им теперь, — явью, от которой пробуждения нет…

И хотя все это было у них еще впереди, те, кто был ранен, отчего-то хромали больше прежнего.

Хельги покинул корабль одним из последних. И он был единственным, кто вслух не радовался стоянке.

Халльгрим и его люди были в Линсетре дорогими гостями. Вечером собрали пир.

Эйрик Эйрикссон, как подобает хозяину, сидел на почетном сиденье, домочадцы — подле него, гости — напротив. Ярко горел посреди пола выложенный камнями очаг. Отсветы пламени бежали по нарядно завешенным стенам, дым уходил в отверстие крыши.

Рабы внесли столы с угощением. Звениславке такие столы все еще казались непривычными — низкие, по колено сидевшим. А ели здесь то же, что и всюду в этой стране: рыбу и дичь. Был и хлеб, но совсем не такой, как дома. Потому что неплохо рос здесь один только ячмень, да и тот переводили больше на пиво.

Зато пива подавали вдосталь. И напитка скир, который готовят из кислого молока. Викинги пили по своему обычаю — все вместе, пуская по кругу наполненные рога. И проносили их над очагом, освящая напиток прикосновением огня.

Звениславка сидела рядом с Хельги, по левую руку. И пила сладкую брагу из рога, который ему подносили. Эйрик внимательно разглядывал незнакомку, ее нездешний наряд и пуще всего тугую длинную косу. Коса его удивляла — ведь испокон веку девушки носили волосы распущенными, а замужние связывали в узел, прятали под платок. Халльгрим в конце концов заметил его недоумение и объяснил хозяину так:

— Это Ас-стейнн-ки. Она из Гардарики.

И поглядел на брата, но тот промолчал.

Звениславке неоткуда было знать, что Хельги когда-то сватал за себя сестру Эйрика Эйрикссона, зеленоокую Гуннхильд. Хельги был тогда зрячим и сражался не хуже брата, и красив был не менее, чем теперь, и все-таки вышло не так, как того хотелось и Эйрику, и ему. Своенравная девушка пожелала распорядиться собой по-иному-И оттого-то у Хельги По сию пору не было жены, да и Эйрик чувствовал себя словно бы виноватым.

Вот он и гадал про себя, кто она для Хельги, эта Ас-стейнн-ки?

Два дня в Раумсдале, в гостеприимном Линсетре, пролетели необыкновенно быстро. Серо-стальное море снова закачало драккар. И снова каждое утро Халльгрим хевдинг продирал глаза первым. И поднимал людей. И те садились на весла, не жалуясь на застарелую усталость. Потому что каждый взмах, каждое усилие заросших мозолями рук несло их домой.

***

Было так…

Давно было, но люди запомнили.

Клубились над морем черные грозовые тучи.

Запряженная двумя свирепыми козлами, с грохотом неслась по гребням туч боевая колесница. Спешил на битву с великанами рыжебородый Бог Top — Перуну словенскому, надо полагать, родной брат. Вздымался в Божественной деснице чудо-молот, каменный Мьйблльнир. Сокрушал врага и возвращался в метнувшую его руку. И видели люди летящую молнию, и слышали катившийся гром…

Но вот увернулся хитрый великан. Заглушило голос бури проклятие разгневанного Тора! А молот-молния угодил по прибрежным горам.

Дрогнула и раскололась земля. Между расступившимися скалами хлынуло море…

А потом пришли люди и увидели залив, похожий по форме на небесный молот.

И назвали его — Торсфиорд.

Земля здесь почти ничего не рождала. И потому жители побережья все больше пытали счастья в море. Глубоко в фиорде, недалеко от святилища Тора, стоял двор, так и называвшийся — Терехов. Там жил человек по имени Рунольв Скальд. Он тоже был викингом и могучим вождем, и на много дней пути окрест боялись его имени, а пуще того — пестрого корабля под парусом, выкрашенным в темно-красный цвет…

Сыновья Виглафа Ворона бросали якорь у самого выхода к морю. Их жилище называлось Сэхейм — Морской Дом.

Здесь тоже денно и нощно глядели со скал бдительные сторожа. И снова, как и в Линсетре, радостная весть обогнала шедший корабль.

Сэхейм стоял над узкой и глубокой бухтой, в которую даже при самом сильном отливе мог войти драккар. Поэтому ограда вокруг двора имела двое ворот.

Одни на суше, другие в воде.

Внутри двора виднелось несколько жилых домов и, конечно, вместительный корабельный сарай. Да и сами дома, сложенные из бревен и камня, больше всего напоминали опрокинутые корабли: длинные, с выпуклыми килями крыш. Над крышами курились сизые дымки очагов. Свежий ветер, предвестник непогоды, пригибал их к воде. И казалось, будто это сам берег тянулся руками к подходившему кораблю…

Сбросив парус, черный корабль скользнул в распахнувшиеся морские ворота.

— Мать! — крикнул Халльгрим хевдинг, и на берегу родилось эхо. — Мать, встречай!

Звениславка внимательно разглядывала стоявших на берегу. К самому краю воды выбегал из домов все новый народ — молодые парни, зрелые мужи, женщины, ребятня. Воины, привычно опоясанные мечами, и рабы-трэли, испачканные в навозе.

Четверо сильных мужчин уже держали наготове широкие сходни. Когда эти сходни со стуком ударятся о борт корабля, люди скажут, что поход действительно закончен. А возле них стояла та, в ком Звениславка с первого взгляда угадала хозяйку двора.

Фрейдис Асбьерндоттир успела переодеться в крашеные одежды. Ветер тревожил воду фиорда, и легкие волны подбегали к самым ногам, но она не замечала. Она не махала руками и не кричала приветственных слов, но серебряные застежки дрожали на ее груди. Темный плащ распахивало ветром — она его не поправляла.

Подле Фрейдис суетилась горбунья-служанка, древняя, как сама старость.

Пронзительный голосок не терялся даже среди общего шума. Но хозяйка навряд ли внимательно слушала ее болтовню. Халльгрим хевдинг стоял на высоком носу корабля, положив руку на деревянную спину дракона. И Хельги, помедлив, поднялся рядом с ним.

И нетерпеливый Видга вскочил на скамью, выглядывая из-за плеча отца…

Такие дети и внук! Было кем гордиться, было о ком молить в святилище могучего Тора.

Вода нынче стояла высоко, и боевой корабль с ходу набежал на берег.

Халльгрим не стал дожидаться сходней — сбежал по протянутому веслу. Фрейдис не выдержала, ступила прямо в воду, навстречу ему. Халльгрим легко подхватил ее, поставил на камень. Фрейдис прижалась к его груди, и на какое-то время все прочее перестало существовать. Он был дома. Живой. И Хельги, и Видга. И ни на ком из них не было ран.

Счастье!

Каждого морехода ждали широкие объятия друзей и родни. Гуннар и Гудред Олавссоны от души хохотали, разглядывая смуглолицую Унн. Та пряталась за Сигурда, перепуганная не на шутку. Видга спустился на берег среди первых и тут же влепил подзатыльник чумазому сыну рабыни, подвернувшемуся под ноги.

Когда с корабля сошел Хельги, Фрейдис поспешила навстречу.

— Кто это? — спросила она с удивлением, заметив Звениславку. Та смирно шла рядом с Виглафссоном — этот викинг редко позволял ей отходить далеко.

Хельги сказал:

— Я зову ее Ас-стейнн-ки, потому что она из Гардарики. Она красива и нравится мне.

— У нее умные глаза, — похвалила мать. — Думается, не ошибусь, если скажу, что она из хорошего рода. Славная рабыня будет во дворе…

Хельги так и встрепенулся, но тут вмешался Халльгрим. Он сказал:

— Мне все равно, мать, но ты знай, что ему больше нравится, когда мы называем ее гостьей.

Первая забота — о корабле!

Разгрузив драккар, мореходы опустили на нем мачту, сняли носового дракона. А потом дружным усилием вытащили его на берег и повели к сараю, подкладывая под киль круглые деревяшки катков. Понадобится куда-нибудь ехать, и его с той же легкостью спустят обратно, и он снова полетит над водой, украшенный расписными щитами и похожий на пестрого змея. Но когда викинги дома, корабль отдыхает на берегу, укрытый и от сырости, и от солнечного зноя. Иначе он может отяжелеть от впитавшейся в дерево воды. Или, наоборот, растрескаться, высохнув слишком быстро…

Немного позже Олав и четверо его сыновей осмотрят дубовое днище. Корабль — что человек, ему нужны ласковые слова и заботливые руки. Отец и братья заменят подгнившие деревянные гвозди, заново просмолят шерстяные шнуры между досками обшивки. Да мало ли какие дела найдутся возле судна для хорошего кормщика!

Будет штормовая ночь в море — и корабль сполна отплатит за заботу.

В Сэхейме праздновали счастливое окончание похода.

Халльгрим слыл удачливым викингом, и его двор называли богатым. Был здесь дом со многими дверьми, разделенный внутри на покои — для тех из сотни его воинов, которые пожелали завести семью. Был и женский дом, где жены и девушки коротали время за пряжей и шитьем, а в зимнюю пору вечерами напролет играли малые дети. В третьем доме обитали рабы-трэли и рабыни.

И наконец, стояло во дворе еще одно жилище, куда женщины заглядывали редко. Крышу его венчали громадные оленьи рога, а по стенам висело оружие и раскрашенные боевые щиты. Это был дружинный дом, и очаг под насквозь прокопченными стропилами горел для одних только мужчин.

Здесь жили и Халльгрим, и Хельги, и Видга, и Олав с сыновьями, и еще многие, у кого не было жен. Здесь устраивали хустинг — домашний сход. А еще этот дом предназначался для пиров.

В такие дни здесь делалось многолюдно. Вносили столы, и на деревянных блюдах шипела и пузырилась оленина. Звучали громкие голоса, лилось хмельное пиво. Длинный дом был велик, места за столами хватало для всех. Даже для рабов.

На празднике Хельги ел очень мало и почти не дотрагивался до хмельного.

Глаза его были обращены на огонь,суровое лицо оставалось бесстрастным. Зато Халльгрим — тот веселился от всей души. Хмель с трудом его брал.

Огонь в очаге задорно шипел, когда дождь, молотивший по крыше, врывался в раскрытый дымогон. Пировавшие передавали друг другу арфу — пять звонких струн, натянутых на упругое древко. Участники похода по очереди брали арфу в руки, и каждый говорил что-нибудь о ярости подводного великана Эгира, о морской глубине, в которой его жена Ран раскидывала свои сети, чтобы выловить утонувших. И конечно, о победе над саксами.

Была пожива кукушкам валькирий, когда скользящий Слейпнир мачты дорогою Ракни врага настигнул…

Сигурд сын Олава угощал свою Унн козьим сыром мюсост — любимым лакомством, которое одинаково к месту и в походе, и на пиру. Унн дичилась множества незнакомых людей и все норовила спрятать лицо. Когда арфа добралась до Сигурда, Сигурд сказал:

— На карачках ползли под скамьи раненые, когда могучий шагал вдоль борта с гадюкой шлемов!

Славен совершающий подвиги, но трижды славен, кто умеет складно поведать о своих делах. Впрочем, вдохновенного скальда, слагателя песен, между ними не было. Что поделать, довольствовались висами, короткими стихотворениями к случаю, которые мог сочинить любой…

Когда дождь поутих, во дворе загорелись костры. Кто хотел, остался в доме лакомиться пивом, другие высыпали наружу — плясать.

Плясать здесь умели и любили. Звениславка слышала топот, доносившийся со двора, смех и азартные крики, которыми подбадривали состязавшихся танцоров.

Переплясать соперника было не менее почетно, чем одолеть его на мечах или в беге на лыжах…

Хельги из дому не пошел, и Звениславка осталась при нем.

Веселье продолжалось долго. Но потом стали понемногу укладываться спать.

Хельги подозвал к себе старуху горбунью и сказал ей несколько слов. Служанка тут же взяла Звениславку за руку и повела ее через двор:

— Пойдем, Ас-стейнн-ки. Я тебе постелю. Он сказал, что ты ляжешь у нас.

В женском доме у каждой было свое спальное место на широких лавках вдоль стен. Только Фрейдис, хозяйка, помещалась в отдельном покое — вместе с горбуньей. Звениславка свернулась калачиком под пушистым одеялом из волчьего меха, за резной скамьевой доской. Закрыла глаза, и показалось, будто дом покачивался вместе с лавкой, как палуба длинного корабля, и этот корабль нес ее далеко, далеко…

Ей приснилась родня. Отец и мать сидели в повалуше, возле каменной печи, и мать тихонько плакала, уткнувшись в его плечо, а отец хмуро теребил рыжие усы и гладил ее руки, как всегда, когда видел слезы жены. Звениславка так и рванулась к ним — утешить, сказать, что она жива; что ее спасли, что она непременно вернется… вздрогнула во сне и поняла, что они говорили по-урмански.

Она открыла глаза, расширяя в темноте зрачки. Дверь наружу была распахнута. За дверью виднелось по-весеннему розовое ночное небо и рдели угли прогоревших костров. А на пороге, прислонившись к косяку, стоял Халльгрим. С ним была женщина… Блеснуло серебряное запястье, и Звениславка узнала Фрейдис.

— Что плакать, мать, — сказал Халльгрим негромко. — Судьба есть судьба, ее не переспоришь. И я не мог поступить так, как он просил.

— Я всегда боюсь за тебя, а за него еще больше, — ответила Фрейдис. — Он же беспомощен. И ты никогда не отказываешь ему, когда он хочет идти с тобой в море.

Халльгрим немного помолчал, потом проговорил:

— Ты бы его видела, когда он греб.

— А во время боя, Халли?

Халльгрим ничего не ответил, только вздохнул. Таким его Звениславка еще не видала. Фрейдис взяла его за руку:

— Эта девочка, которую он привез… Как ее звать?

— Ас-стейнн-ки.

— Ас-стейнн-ки… Красивое имя. Хельги редко разлучается с ней. Скажи, говорил ли он с ней о любви? Братья не держали друг от друга секретов.

— Говорить-то говорил, да толку никакого, — сказал Халльгрим с неодобрением. — Хельги хватило того, что у девчонки оказался жених дома, в Гардарики, и она еще не успела его позабыть. Я ему сказал, что не так следовало бы с ней поступить, раз уж она ему приглянулась, да он меня не послушал. Ты же знаешь, какой он упрямый. Навряд ли он стал таким жалостливым, наверное, просто хочет, чтобы она сама подошла завязать ему тесемки на рукавах…

На памяти Звениславки это была его самая длинная речь. Она съежилась еще больше, ей стало холодно под теплым меховым одеялом. А Халльгрим подумал и добавил еще:

— Хельги верит даже этим ее сказкам, будто к ней там сватался отчаянный конунг. Его послушать, Ас-стейнн-ки ни за что не стала бы обнимать какого-нибудь пастуха. Я так всыпал бы ей как следует за то, что наш Хельги ей недостаточно хорош. А он вместо этого говорит, будто утрата Гуннхильд больше не кажется ему такой уж потерей! , Фрейдис выслушала его и долго не произносила ни слова. Но потом Звениславка услышала:

— Думается мне, не к добру эта встреча, потому что он ее полюбил.

Сказав так, она двинулась в дом. Звениславка замерла под одеялом, боясь, что дыхание ее выдаст. Но Фрейдис и Халльгрим прошли мимо, не остановившись.

Халльгрим проводил мать в ее покой, подождал, пока ляжет, и ушел, ступая бесшумно.

Звениславка еще долго лежала с открытыми глазами, глядя на сходившиеся вверху стропила и не замечая колебавшихся теней, которыми ночь заселила внутренность дома…

Неужто пошагают мимо лето за летом — или зима за зимой, как считали здесь, — и каждая новая весна будет встречать ее на этом каменном берегу? И придет день, когда она свяжет свою косу в узел немилого замужества, и дочери с сыновьями будут носить по два имени сразу — одно словенское, другое урманское, как это бывает всегда, когда отец и мать из разных племен… И будут болтать по-урмански, а словенский язык станет для них чужим, потому что на нем не с кем будет говорить?

Слезы бежали по щекам, впитываясь в мягкий мех. Звениславка даже не всхлипывала — боялась потревожить спавших рядом.

Видгу называли хорнунгом. Это значило, что женщина, давшая ему жизнь, была свободной, но мунд — свадебный выкуп родне — за нее не платили. Халльгрим хевдинг никогда не имел законной жены. И долгих девять зим даже не подозревал, что где-то на юге, на острове Сольскей, где хозяйская дочь мимолетно подарила ему свою любовь, у него подрастал маленький сын…

Но на девятое лето родичи матери купили Видге место на торговом корабле, шедшем в Халогаланд. И отправили мальчишку на север. К отцу. Мать его готовилась к своему свадебному пиру: сын, незаконный и нелюбимый, ее совсем не радовал.

Раб, посланный с Видгой, по дороге сбежал. До мальчишки-хорнунга ему дела не было. Видга про себя поклялся, что когда-нибудь разыщет его и убьет — ибо не бывает злодеяний хуже предательства.

Но сначала следовало поглядеть на отца!

В Морской Дом сын хевдинга добирался долго. И дошел туда голодный, оборванный и одинокий. Но все-таки дошел. Потому что уж если кто родился не трусом — это проявляется скоро!

Землю калили жестокие холода, и в небесах дрожали ночные радуги.

Торсфиордцы справляли Йоль — праздник середины зимы, после которого дни начинают прибавляться. Браги для праздника было наварено по обычаю, которым редко пренебрегали, — сто сорок горшков. Воины лили эту брагу в очаг и давали обеты, о которых сожалели, протрезвев. Ссорились, раздавали затрещины из-за пустяков — и мирились, прощая друг другу такое, за что в иное время вызвали бы на поединок-хольмганг… Йоль — это Йоль. Творилось разное, но Видга был тем не менее замечен.

Как не заметить маленького незнакомца, который тут разодрался с большинством ребятни и почти всех отколотил!

Дошло до того, что Халльгрим пожелал посмотреть на мальчика сам. Сказано — сделано… Бьерн Олавссон за ухо притащил его в дом.

— Ты откуда такой храбрый? — спросил Халльгрим весело. Мальчишка понравился ему сразу.

— Я с Бергторова Двора на Сольскей в Нордмере, — ответствовал Видга угрюмо. — Я туда не вернусь. Не много любви оставил он на острове Сольскей.

Халльгрим сидел на хозяйском месте, между резными столбами с лицами Богов — покровителей рода, в котором был старшим. Он спросил:

— Кто твой отец?

Тут Видга выпрямился, хотя Бьерн все еще держал его за ухо.

— Мой отец, — сказал он гордо, — Халльгрим вождь сын Виглафа Ворона из Сэхейма, что в Торсфиорде. И если не врут, что это где-то здесь поблизости, он никому не даст меня отсюда прогнать!

Халльгрим сперва опешил не меньше любого из слышавших этот ответ. Но потом захохотал так, что пиво пролилось из рога ему на колени. Он, конечно, не мог сразу припомнить, кого ему случилось целовать столько зим назад.

Бьерн же сказал:

— А ты знаешь, что наш хевдинг велит с тобой сделать за такие слова?

Он больно дернул ухо, и Видга огрызнулся:

— Со мной — не знаю, но вот тебе он точно голову вобьет в плечи за то, что ты так со мной поступаешь!

Это снова развеселило народ. Не засмеялась одна только госпожа Фрейдис… Мальчишка приглянулся и ей. Как знать, удастся ли еще один такой, если Халльгрим возьмет себе законную жену? Отчего бы действительно не назвать его внуком?

— А поди-ка сюда, — велел хевдинг, когда хохот наконец утих. — Сын, говоришь?

Видга бестрепетно приблизился к хозяйскому месту. Нет, он не обманывал.

Достаточно было посмотреть один раз, чтобы признать и дух, и живую кровь Виглафссона.

— Я все время ждал, чтобы ты приехал за мной, — сказал Видга укоризненно.

— На боевом корабле! Почему ты так долго не приезжал?

О своей прежней жизни Видга рассказывал без утайки — и в том числе о приезжавших к матери сватах. Ни ему, ни Халльгриму в Бергторовом Дворе делать было больше нечего. И все-таки сын Ворона посетил однажды остров Сольскей, что на юге, у берегов Северного Мера.

Он явился туда с братом Хельги и с Видгой. И когда на корабле бросили якорь и Халльгрим огляделся, места и впрямь показались ему знакомыми.

Жители Бергторова Двора сперва попрятались кто куда. Случись викингам устроить набег, оборонить свое добро они не надеялись. Но Халльгрим велел вытащить и поднять повыше на мачту мирный знак — круглый щит, выкрашенный белым. Тогда люди вышли на берег. И рассказали ему, что Бергтор сын Льота Лосося не жил больше на своем острове.

— Он уехал в Исландию со всеми своими людьми, потому что не поладил с Хальвданом конунгом. Да, и вместе с дочерью, и с мужем, и его родней… Разве ты не слышал о Хальвдане конунге сыне Гудреда Охотника из Вестфольда?

Халльгрим, конечно, в Исландию не поехал. Но на Сольскей он провел несколько дней, и жители хорошо принимали его людей. Хотя и побаивались, не прогневается ли вестфольдский конунг, недруг всех викингов, не признающих его власти.

И случилось так, что в один из этих дней буря загнала в ту же бухту у Бергторова Двора еще один корабль.

Этот корабль тоже был длинным боевым драккаром, полным отчаянных молодцов. И вождь пришлецов, несмотря на жару, сменившую шторм, кутался в мохнатую куртку. Куртка была умело скроена из волчьей шкуры: разинутая пасть обрамляла лицо, лапы служили рукавами, а со спины свисал хвост.

Звали его Соти.

— Соти — великий берсерк, одержимый в бою, — сказал один из его людей, которого торсфиордцы угостили пивом. — Я сам видел, как он вращал глазами и кусал свой щит. Ему не бывает равных в сражении, и он щедр с нами на золото и на еду. А еще он умеет превращаться в волка, и поэтому мы называем его — Соти Волк…

— А моего отца называли Вороном, — сказал на это Хельги. — Но когда он хотел кого-нибудь напугать, ему не требовалось колдовства. Так что если твой Соти придет сюда на четвереньках и завоет, то про меня никто не скажет, что я побоялся дернуть его за хвост…

Хельги в ту пору видел девятнадцать зим, и Халльгрим уже мало надеялся, что яростный нрав брата когда-нибудь сменится благоразумием. Вот и в тот раз случилось то, что должно было случиться: Соти вызвал сына Ворона встретиться с ним на маленьком островке. Это называлось хольмгангом — походом на остров. Из двоих участников такого похода обычно возвращается один.

Удобное место сыскалось поблизости от острова Сольскей. И на другой день обе дружины молча смотрели с кораблей на поединщиков, готовившихся к бою.

— Сними куртку, Соти, — улыбнулся противнику младший Виглафссон. — Я не хочу, чтобы она была измазана твоей кровью. Она мне пригодится.

— Не пригодится, — прорычал в ответ Соти Волк, и на губах у него выступила пена. Был ли он действительно оборотнем, в этом трудно было бы поклясться даже его людям. Но вот берсерком его называли явно не зря. — И хватит болтать языком. Этот островок заливает во время прилива…

У обоих были боевые топоры, широкие, с лезвиями-полумесяцами — страшное оружие в умелых руках. Горе прозевавшему один-единственный удар. Второго не понадобится. Неудачника не спасет ни окованный щит, ни шлем с наглазниками, ни железные пластинки, нашитые на толстую кожаную броню… Ни даже кольчуга, купленная на торгу за звонкое серебро!

Они долго кружились, подобно танцорам, сошедшимся в грозной медлительной пляске.

Соти ждал удобного момента, чтобы ударить.

Хельги ждал, когда Соти надоест ждать.

Нет противника страшнее, чем берсерк, но боевое бешенство лишает его терпения и осторожности. Люди увидели, как Соти вдруг отшвырнул свой щит и ринулся вперед, взревев, точно потревоженный в берлоге медведь. Его секира взмыла над головой, занесенная обеими руками. Может быть, он уже предвкушал, как станет хвастаться победой и рассказывать, что соперника унесли рассеченного пополам.

Хельги легко ушел от удара, и остальное свершилось стремительно. Земля выскочила у Соти из-под ног. И он рухнул во весь рост, выронив топор…

С его драккара послышался слитный яростный крик. Хельги невозмутимо подобрал чужое оружие, стащил с поверженного волчью куртку и без большой спешки пошел к черному кораблю, стоявшему у мели.

Халльгрим смотрел на него с осуждением. Младший брат не потрудился хотя бы завалить убитого камнями, и это было недостойно. Но когда люди Волка подбежали к своему предводителю, все увидели, что рыть могилу было еще рано.

Соти молча корчился на мокрых камнях, сжимая огромными ладонями свое левое бедро. Крови не было. Хельги ударил его обухом, а не острием.

— Почему ты его не убил? — спросил Халльгрим, когда понял, что произошло. Хельги ответил весело:

— Можешь, если хочешь, пойти сделать это за меня. Я, помнится, обещал не рубить ему голову, а только дернуть за хвост. К тому же мне действительно понравилась его куртка, было бы жалко ее пачкать…

А немного позже, когда открытое море уже вовсю раскачивало шедший под парусом корабль, премудрый Олав кормщик сказал так:

— Иногда для того, чтобы пощадить врага, надо больше смелости, чем для того, чтобы его убить.

И многие решили, что он был прав. Как бы то ни было, волчью куртку Хельги со временем стал считать счастливой. Ему непременно везло, когда он ее надевал.

А Видга — тот чувствовал себя отомщенным. Ведь Хельги победил на поединке в тех самых местах, где ему пришлось вытерпеть столько обид. И кому какое дело, что Соти был чужаком тем и другим!

Это случилось за три зимы до того, как Хельги суждено было ослепнуть. Но Богини Судьбы неразговорчивы и не открывают своих тайн прежде времени. И потому веселье царило под парусом корабля, шедшего в Торсфиорд…

За синими реками, за дремучими лесами — как же далека была она теперь, родная земля!

Родная земля — милая, ласковая. Там пушистым мехом ложилась под ноги теплая мурава — не наколешься, хоть день-деньской бегай по ней босиком. А у речки встречал желтый песок, то прохладный и влажный, то жаркий, разогретый щедрым полуденным солнцем… Хватало, конечно, и камней: не зря же прозывался город Кременец. Но даже эти камни, казалось теперь, были не так черны, не так жестки, не так неприветливы.

Дома всякое новое утро рождалось с улыбкой на устах — чтобы проплыть над землей погожим летним деньком, а потом ненадолго угаснуть, тихо вызолотив полнеба…

Ибо это была родная земля.

Но даже если моросящий дождь ткал свою хмурую пелену, и плывущие тучи цепляли висячими космами макушки деревьев, и где-то выше туч раскалывал небеса воинственный гром, — все равно не было на свете ничего милей и прекрасней.

Ибо это была родная земля…

Звениславка летала туда каждую ночь во сне. Полетела бы и наяву, если бы умела обернуться птицей. Ведуны, принимая чужое обличье, ударялись, сказывали, оземь… и попробовать бы, да не поможет, не одарит крыльями чужая земля.

В Халогаланде властвовал камень.

Тяжелые черные утесы нависали над фиордом, и весной первоцветы возникали словно бы прямо из скалы. Быстрые ручьи срывались с отвесной крутизны и падали навстречу соленой морской воде, шумно и звонко разлетаясь тысячами брызг.

Наверх вели тропинки, проложенные людьми и скотом. Доблестен тот, у кого хватит дыхания без остановок взобраться наверх. Зимой выпадали обильные снега, и молодые парни, состязаясь друг с другом в ловкости и отваге, носились по этим кручам на лыжах. Держали при этом в руках чаши с водой. И осмеивали того, кто проливал.

Наверху, над фиордом, лежало горное пастбище — сечр-Туда отгоняли коров, когда они стравливали нижние луга. Горное пастбище было альменнингом — им сообща владел весь фиорд. Плохо придется хозяину, который вздумает выгородить себе кусок лужайки. Или просто прогнать соседских коров, сберегая лакомую траву для своих!

Так гласил закон тинга — здешняя Правда.

А еще над береговыми утесами стеной стояли леса — зеленый плащ на каменных плечах гор… Еловые чащобы и целые дружины серо-розовых сосен, где, наверное, в несметном количестве родились боровики.

В лесу собирали ягоды и били дичь. Лес давал дерево на постройку кораблей и домов. И лес тоже называли альменнингом.

А еще выше обнаженный камень сбрасывал с себя последние покровы зелени и устремлялся к небу сияющими пиками неприступных вершин… Иные горы обрывались отвесными стенами прямо в фиорд. Высоко-высоко над Сэхеймом даже летом сверкали белые снежники и цвели, говорили, невиданной красоты цветы.

Все эти горы были когда-то чудовищным полчищем великанов, воздвигавших рать против Богов. Но молот-молния по пояс вколотил их в землю, обратил в мертвые камни. Теперь великаны медленно распрямляли гранитные колени:

Звениславка видела высоко на утесе кольцо для лодки, находившееся когда-то у самой воды…

Когда великаны поднимутся, наступит день последней битвы, и мир рухнет.

Но это будет не скоро.

«…А вече здесь называется — тинг. И во всяком племени вече свое и Правда тоже своя…»

Острый кончик ножа царапал скрипучую бересту, вдавливая в нее буквы.

— Зачем тебе береста, Ас-стейнн-ки? — спросил ее вчера мальчик по имени Скегги. — Если тебе нужен короб для ягод, так я сплету.

Впрочем, он без труда понял, что на бересте она собиралась писать своими гардскими рунами обо всем необычном, попадавшемся ей на глаза.

— А потом ты будешь колдовать над рунами, да? Нет, ворожить она не умела… Просто еще дома привыкла, чуть что, хвататься за берестяной лист и бронзовое писало. И потихоньку пристраивать буковку к буковке, рассказывая о дивном… О неслыханной щуке, едва не утащившей в прорубь двоих рыбаков, об огненном шаре, спустившемся из громовой тучи, и просто о том, что сено уже высохло и его сметали в стога. И даже молодой князь Чурила Мстиславич, что незло посмеивался над ее старанием, сам же приходил узнать: а не позже ли прошлогоднего заревели нынче туры в лесу?

— Ну так давай я схожу к кузнецу, — сказал Скегги. — Он и сделает острую палочку, которая тебе нужна!

Скегги был тюборинном — сыном свободного и рабыни. Его отец, викинг по имени Орм, погиб на корабле Виглафа Ворона, не узнав о рождении наследника.

Халльгрим хевдинг сам дал мальчишке свободу, но некому было назвать его родичем и сделать полноправным согласно закону… У отважного Орма нигде не было близких.

Правду сказать, немногие стали бы гордиться сыном наподобие Скегги.

Тюборинн уродился слабым и хилым — наверное, в мать; недаром она, подарив ему жизнь, сама так и не встала. Не было такого сверстника во дворе, который не мог бы запросто его поколотить. К тому же Скегги был кудряв и темноволос — то есть очень некрасив.

Чего еще ждать от сына рабыни!

Конечно, бывает и так, что сыновья рабынь и даже настоящие трэли оказываются на поверку храбрей и разумней, чем иные свободные. Такие рано или поздно садятся среди достойных мужей, как равные. Однако Скегги навряд ли этого дождется. Скегги уже видел свою двенадцатую зиму, но кому придет на ум подарить заморышу меч и назвать его мужчиной?

Может быть, оттого он и привязался к Звениславке, что чувствовал: ей было в Сэхейме еще неуютнее, чем ему. И значит, был все же кто-то, рядом с кем Скегги выглядел могущественным и сильным. Когда из моря поднимется змей и нападет на Ас-стейнн-ки, все увидят, что У Орма подрастает сын, а не дочь.

Скегги вечно поручали самую грязную работу, за которую не брался никто, кроме рабов. Скегги разбрасывал навоз, выносил из очагов золу, песком отдирал от днищ котлов сажу и жир.

Вот и в тот раз он тащил к берегу закопченный котел из-под пива…

Звениславка тут же подхватила котел за второе ушко — дай помогу! — и они понесли громоздкую посудину вдвоем.

— Ты бы не пачкалась, Ас-стейнн-ки, — попросил Скегги, когда они пришли.

— Ты посиди лучше, а я тебе что-нибудь расскажу!

Звениславка опустилась на камень — пришлось уступить, ибо Скегги рассказывал как никто другой.

Он набрал в горсть крупного морского песка и принялся за работу.

— Хочешь, я тебе расскажу про одноглазого Одина и о том, где он оставил свой глаз?

Конечно, она хотела. И очень скоро перед нею предстал седобородый Отец Богов, с копьем в руке идущий к подножию Мирового Древа. А древо это зовется Иггдрасиль, и вся вселенная выстроена вокруг него в точности так, как когда-то строились в лесах жилые дома… И рассказов об этом Древе столько, что все и не перечесть!

Так вот, из-под трех корней ясеня Иггдрасиля бьет источник, дарующий мудрость. Но просто так из него не зачерпнешь. Потому что волшебный родник караулят три норны, распоряжающиеся судьбой. И так велико их могущество, что даже с самого Одина потребовали они плату. Не большую и не маленькую — велели Всеотцу отдать им один глаз. А с Богинями Судьбы не с руки спорить даже покровителю павших…

Увлекшись, Скегги не сразу расслышал размеренный плеск весел. По фиорду шла лодка. Длинная, вытянутая лодка с высоким носом, как у настоящего боевого корабля, только, в отличие от драккара, с уключинами, сделанными из древесных сучков.

Это Видга возвращался с рыбалки. Видга был доволен. На дне его лодки лежало несколько порядочных зубаток; их выпотрошат и разделают, и мякоть будет изжарена, а желчь пригодится для стирки. Сын хевдинга подвел лодку к берегу и несколькими сильными взмахами весел выкатил ее на песок.

В иное время Скегги благоразумно убрался бы прочь. Но он сидел к Видге спиной и рассказывал Ас-стейнн-ки о Боге войны. Видга не торопясь смотал снасти, взвалил на плечо улов и зашагал к дому. Без особого зла, походя, он наподдал ногой котел — грязный песок полетел Скегги в лицо…

Даже трэль, если жива его гордость, подобного не проглотит, и никто не осудит его за то, что сцепился со свободным. Малыш вскочил как ужаленный.

Тонкие руки сжались в кулаки. Он выкрикнул Видге в спину:

— Клен доспехов, схожий с тонкой елью злата! Храбрый враг сокровищ, удачи лишенный! Скальд, рожденный Ормом, обиды не спустит!

Голос его сорвался. Звениславка не поняла, что он сказал. Только отдельные слова. Но эти слова не складывались для нее в целое.

Ей еще предстояло разобраться в искусстве иносказаний, в великом искусстве слагать то хвалебные, то язвительные стихи, которым маленький Скегги владел не по возрасту. Ибо вот как примерно звучала бы его речь по-словенски:

«Девка, одевшаяся по-мужски! Утри-ка сопли и впредь думай хорошенько, прежде чем замахиваться на сына героя!»

Каждое слово было достаточно ядовито само по себе. А уж все вместе, превращенные хитроумным Скегги в хулительное стихотворение — нид, они приобретали силу затрещины.

Видга положил рыбу наземь и по-прежнему не торопясь двинулся назад.

Какое-то время Скегги еще стоял со стиснутыми кулаками, гордо подняв голову. Но у Видги явно была на уме кровь, и Скегги не выдержал — побежал.

Бегать от Видги было бесполезно. Как и сопротивляться. Видга был воином.

Он мгновенно прижал Скегги к земле и выкрутил ему руку.

— А теперь скажи мне что-нибудь более достойное, Скегги Скальд, если хочешь выкупить свою чумазую голову. Да побыстрей, пока я не привязал тебе камня на шею.

Скегги извивался от боли и унижения, но молчал. Из разбитого носа текла кровь. Видгу он не успел даже царапнуть. Видга сказал:

— Пожалуй, я обойдусь и без камня…

Оторопевшая было Звениславка подлетела к мальчишкам и рванула Видгу за плечо:

— Ты ведь бьешь его потому, что он слабее тебя! Видга поднял голову и усмехнулся:

— Этот трусишка никогда не возьмет в руки меча. Если бы он родился в голодный год, его велели бы вынести в лес. Это не воин, а лишний рот за столом!

Скегги рванулся и заплакал.

Звениславка проговорила раздельно, зная, что приобретет врага:

— Я думаю, это хорошо, что Хельги — брат твоего отца, а не твой. Ты уж точно приказал бы отвести его в лес…

Худшую пощечину трудно было придумать. Сперва Видга перестал даже дышать. Что учинить над ней за эти слова, убить?

Но нет. Внук Ворона не стал марать кулаков о такое ничтожество, как гардская девчонка. Он только сказал:

— Немалая неудача для меня в том, что Хельги велел называть тебя гостьей.

Он взял Скегги за шиворот и, подняв с земли, пинком отшвырнул его прочь.

— Что ты ему сказал такого обидного? — спросила Звениславка у Скегги, когда Видга ушел. — Я же ничего не поняла!

Скегги, все еще хлюпавший носом, неожиданно приободрился при этих словах. Они как будто напомнили ему о чем-то способном утешить его в самой лютой тоске. О таком, что он не променял бы даже на место за столом подле вождя!

— Все они здесь называют меня скальдом, — ответил он гордо. — Я попробовал меда!

Было так.

Давным-давно задумал одноглазый Один похитить волшебный мед… Тот мед, что придает вещую силу вдохновенным словам песнотворца, превращая их то в целительное, то в смертоносное зелье. А хранило его могучее племя злых исполинов. Но перехитрил Всеотец молодую великаншу, приставленную стеречь бесценные котлы. Удалось ему не удававшееся никому. Завладел Один медом, обратился орлом и во весь дух помчался домой, в Асгард, в Обитель Богов! Да только и отец великанши превратил себя в когтистую птицу, пустился вдогон.

Долго летел Один то над морем, то над горами. Уходил от погони и не мог схватиться с преследователем, потому что нес мед за щекой.

А когда наконец примчался домой, то первым делом выплюнул мед в подставленный Богами сосуд. И кажется людям, что капелька того меда досталась каждому, кого охотно слушаются слова. Но рассказывают еще, будто часть своей ноши Один все-таки проглотил. И разметал ее по земле вместе с орлиным пометом!

И вот эта-то доля меда досталась всем бездарным поэтам, всякому, кто именует себя скальдом, но никак не может им стать!

Был у двоих Виглафссонов еще и третий брат — Эрлинг.

Его жилище стояло на другом берегу фиорда, как раз между Сэхеймом и двором Рунольва Скальда. Люди не дали никакого имени этому дому. Может быть, оттого, что Эрлинг не держал дружины и не ходил в морские походы. Не было у него и боевого корабля. Для рыбной ловли и торговых поездок ему служила крепкая лодья с крутыми боками и вместительным трюмом — кнарр. А еще Эрлинг носил прозвище: Приемыш.

Было так…

Зима, когда родился Хельги, выдалась голодная. Настолько голодная, что многим пришлось вспомнить о страшном обычае выносить из дому новорожденных, которых не надеялись прокормить… В Сэхейме, правда, до этого не дошло. Но кое-кому приходилось совсем туго. Вот и случилось, что однажды вечером, когда Виглаф Ворон ехал к себе домой, его уха коснулся голодный младенческий плач.

Старый воин, должно быть, хорошо понимал, что означал этот крик. Но кто знает, что шевельнулось в его душе! Виглаф свернул с дороги прямо в лес.

Раздвинул еловые лапы, и его конь потянулся к незнакомому, но очень шумному маленькому существу.

— Неплохой день сегодня! — сказал Виглаф. И наклонился поднять малыша. — Думал я, что у меня двое наследников. А удача посылает мне третьего!

Он вырастил мальчишку вместе с Хельги. И никто не говорил, будто отличал его от двоих старших. Братья жили дружно. Когда Эрлингу минуло пятнадцать, настало время ввести его в род согласно закону. Виглафа к тому времени уже не было среди живых. Халльгрим сам скроил для брата священный башмак и поставил пиво для обряда. Хельги, крепко друживший с Эрлингом, больше всех радовался, что приемный брат стал полноправным.

Разлад между ними случился много позднее… Это ведь к Эрлингу чуть не из-за свадебного стола ушла от Хельги красавица невеста, зеленоокая Гуннхильд.

Гордый Хельги так и не простил ни его, ни ее. И в тот же год, когда журавли принесли весну и наступили дни переезда, Эрлинг пожелал жить отдельно. И ушел на другой берег фиорда выгораживать себе кусок одаля — наследственной земли.

Халльгрим тогда подарил ему кнарр. А Хельги даже не пришел посмотреть, как этот кнарр станут грузить…

Ту историю Звениславка услышала от кузнеца, бородатого Иллуги трэля.

— Я сделаю, что тебе нужно, — сказал старый мастер, когда Скегги объяснил ему про писало. — Но только не из бронзы. Я знал человека, у которого была язва на руке из-за бронзового запястья. И Хельги навряд ли подарит мне золотое кольцо, если еще и ты испортишь себе руку!

Иллуги вырезал гладкую палочку и насадил на нее тонкое железное острие.

Скегги помогал ему как умел, а Звениславка смотрела на них, сидя на бревне.

Хельги сперва запрещал ей работать и тем более водиться с рабами. Но потом передумал и разрешил ей делать все, что она пожелает. Он-то знал, много ли радости в безделье.

Кузнец отдал Звениславке писало:

— И не надо мне с тебя никакой платы, Ас-стейнн-ки. Потому что Хельги однажды выручил моего сына, и я этого не позабуду до огня и костра. И неплохо было бы, если бы ты стала поласковей на него смотреть. Или наколдовала своими рунами, чтобы он прозрел!

В середине лета в Сэхейм пришла весть о том, что Гуннхильд в третий раз подарила Эрлингу сына.

— Надо бы проведать их, — сказал Халльгрим хевдинг. — Уж, верно, у тебя, мать, сыщется для Гуннхильд добрый подарок!

Он знал, что говорил: умельцев в его дворе было хоть отбавляй. Плох тот, кто не умеет держать в руках ничего кроме меча. В Сэхейме пряли, ткали, вязали и шили, лепили глиняную посуду, резали деревянные ложки и костяные гребни. Тот же Иллуги мастер ковал не только боевые ножи, но и серебряные застежки, которых не постеснялась бы самая знатная жена. Серебро приезжало в Торсфиорд на драккаре, потому что купцы неплохо ценили песцовые и оленьи меха из Северных стран. За блестящие шкурки торговый люд отдавал когда зерно, когда рабов, когда звонкое серебро. Халейгов ждали на каждом торгу. Тогда Халльгрим завязывал ножны ремешком и превращался в купца.

Но белый щит, подвешенный на мачте в знак мира, легко менялся на красный — боевой. Потому что корабль сына Ворона был боевым кораблем…

Так или иначе, его люди не бедствовали. И всякий, кто хотел порадовать подругу замысловатым колечком или украсить бляхой свой поясной ремень, шел к Иллуги трэлю. Ведь даже серебро останется безжизненным и тусклым, покуда не побывает в умелых руках.

Звениславка любила ходить в кузницу и смотреть, как работал старый умелец. Здесь можно было подержать в руках монеты, которые ему приносили, — целые и рубленые. Арабские дирхемы — тонкие белые листья с кружевными прожилками письмен. Английские, саксонские, франкские деньги с латинскими буквицами, пузатыми кораблями, крестами, усатыми лицами давно умерших королей… В иных уже были просверлены дырочки: кто-то пришивал их на одежду.

На других проглядывали выцарапанные руны. Кто-то надписывал свое имя или призывал к себе милость могущественных Богов.

Дирхемы попадали на северные торги через земли булгар и славян. В тех странах, как и на Севере, своих монет не чеканили — серебро рубили, оно шло на вес. Звениславка подолгу разглядывала половинки дирхемов и гадала о том, где они могли побывать, прежде чем попасть в Торсфиорд.

В пламени кузнечного горна оплывали надменные профили королей, растворялась повелительная латынь и премудрая восточная вязь. Потом Иллуги придавал слитку нужную форму. Появлялся кружочек с ушком — подвешивать на цепочку или шнурок. Или овальная скорлупка с острой булавкой, спрятанной внутри: застежка-фибула для женского платья. Или спиральный браслет-змея вроде тех, что носил сам вождь. Формочек для литья у Иллуги было не перечесть, и он не уставал придумывать новые.

Он отделывал украшения мельчайшей зернью, растирал и смешивал цветную эмаль. А то брал в руки резец, и тогда на гладком серебре рождался удивительный зверь. Этот зверь застывал в немыслимом прыжке, извивался, вытягивал когтистые лапы, разевал страшную пасть…

Иногда же под резцом возникали лица людей. Гордые, мужественные, готовые достойно встретить любой вызов. Люди узнавали в этих лицах свои собственные черты.

Они хорошо платили Иллуги трэлю. Старый раб жил богаче многих из тех, кто называл себя свободными. Он давно мог бы выкупиться на волю, но не видел в этом нужды.

— Хельги купил меня в Скирингссале, потому что я ему приглянулся. Но он не смог купить еще и моего сына, так что тот попал к другому хозяину. Тогда Хельги вышел в море и ограбил корабль, на котором его увозили. Вот так, Ас-стейнн-ки. И пусть погаснет мой горн, а у клещей обломятся ручки, если я когда-нибудь отсюда уйду!

Заморыш Скегги, вертевшийся тут же, приносил Иллуги пиво, подавал молоточки, разыскивал завалившиеся куда-то подпилки. Скегги носил на груди хитро сплетенную серебряную цепь. На цепочке висел оберег — крохотный молот вроде того, каким, сказывали, разил великанов рыжебородый бог Тор. Скегги с гордостью показывал оберег Звениславке. Иллуги трэль сделал этот молоточек для его матери-рабыни, когда Скегги появился на свет. Отец Скегги, храбрый Орм, был на корабле Хельги Виглафссона, когда тот ходил в Скирингесаль…

Госпожа Фрейдис выбрала для невестки подарок: красивое платье с нагрудными пряжками и два золотых кольца. Погода стояла хорошая, и Халльгрим велел спустить на воду лодку. Не было нужды тревожить драккар для того, чтобы переправиться через фиорд.

— Я с ними не поплыву, — сказал Хельги Звениславке. — А ты поезжай, это тебя развлечет.

Халльгрим сопровождал госпожу Фрейдис с двенадцатью своими людьми.

Сигурд сын Олава сидел у руля, Видга сразу устроился на носу: на носу — место храбрейших. Живо поставили мачту и подняли на ней парус, сплетенный из разноцветных полос. Лодка вышла через морские ворота и быстро побежала к другому берегу фиорда.

Эрлинг бонд вышел на берег встречать брата и мать. Он даже внешне отличался от Хельги и Халльгрима, как мирный кнарр от боевого корабля. Те двое были светловолосыми, синеглазыми великанами, Эрлинг — почти на голову меньше и на сурового воина совсем не похож… Он крепко обнял брата, а госпожу Фрейдис расцеловал.

— Пошли в дом! — сказал он весело. — Гуннхильд вас ждет.

Звениславка пристально разглядывала Гуннхильд… Говорили, будто зеленоокая была разумна настолько же, насколько красива, и в это не верил только Иллуги кузнец: может ли быть умна выбравшая Эрлинга, а не Хельги!

Звениславка встретилась с нею глазами, и Гуннхильд улыбнулась. Она держала на руках самую большую драгоценность из всех, какие могут достаться женщине: своего маленького сына. Двое старших, Виглаф и Халльгрим, играли подле нее на полу. Оба были темноволосы — в отца. Эрлинг взял у жены малыша и передал его матери.

— Я хочу назвать его Хельги. Но Гуннхильд сказала, как бы брат не обиделся…

Фрейдис подсела к Гуннхильд и сказала, глядя на спящего мальчика:

— Пускай уж лучше это будет Эйрик, по твоему брату.

Фиорд здесь круто изгибался к северу, так что Сэхейм не был виден с Эрлингова двора. Когда возвращавшаяся лодка уже подходила к этому повороту, Сигурд кормщик вдруг насторожился и тронул Халльгрима за рукав:

— Халльгрим хевдинг, ты слышишь? Сын Ворона прислушался и кивнул:

— Слышу.

Фрейдис повернулась к нему:

— Ты о чем?

Халльгрим ответил коротко:

— Рунольв.

И хорошо знакомым движением поправил на себе пояс с мечом.

В фиорде появился корабль…

Он шел со стороны моря — длинный боевой корабль с форштевнем, украшенным резной головой не то волка, не то змеи. Хозяин корабля не позаботился снять ее, подходя к знакомым берегам. Или, может быть, хотел хорошенько постращать горных духов, охранявших Сэхейм. Раскрашенные щиты, как чешуя, пестрели вдоль борта, от носа до кормы были наведены яркие полосы. Над кораблем реял парус, темно-красный, словно вымоченный в крови.

С драккара неслась песня — нестройный, но радостный рев нескольких десятков глоток, ороговевших от штормовых ветров. Эту-то песню и услыхал Сигурд еще из-за скал:

С Рунольвом мы на деревьях моря! Дева, встречай, благороднорожденная!

Обнимешь кормильца гусят валькирий…

Песня стоила того, чтобы ее петь. Державший рулевое весло недаром носил свое прозвище: Рунольв Скальд…

Славный народ был у него на корабле. Но предводитель невольно притягивал взгляд. Если бы поставить его рядом с Халльгримом, они оказались бы одного роста. Другое дело, что Рунольв годился ему в отцы. И трудно было представить воина, способного одержать над ним верх. Он стоял как гранитный утес. И правил драккаром с той небрежностью, которая говорит о величайшем искусстве.

Войлочная шапка плотно сидела на его голове. Из-под шапки торчали темно-медные с проседью космы и такая же борода. Если бы не ветер, волосы легли бы ему на спину и укрыли бы ее почти до ремня.

Звениславке стало страшно… Халльгрим хевдинг был и суров и жесток, но даже он ни разу не пугал ее так, как этот чужой вождь.

Видга подошел к Фрейдис и встал рядом с ней, словно готовясь ее защищать.

— Халльгрим, — сказала хозяйка Сэхейма. — Халльгрим, поздоровайся с ним…

Сын Ворона поднялся на ноги:

— Здравствуй, Рунольв Раудссон!

Однако было ясно, что навряд ли он сделал бы это без просьбы Фрейдис. И он определенно жалел, что при нем не было его корабля.

— Здравствуй, Халльгрим! — прозвучал с пестрого корабля голос Рунольва Скальда. Этот голос был похож на морской прибой. — И ты здравствуй, старуха…

Халльгрим свирепо стиснул челюсти и оглянулся на мать. Но Фрейдис не проронила ни звука. Даже не подняла головы. Видга по-прежнему стоял подле нее, держа руку на рукояти меча. Его меч мог разрезать комочек шерсти, подброшенный в воздух.

Ненависть витала над небесной гладью фиорда, и Звениславка чувствовала ее тяжкое дыхание на своей щеке. Смертная ненависть, крепко настоянная на старых обидах. И уже похожая на проклятое оружие, которое до того напитано злом, что рано или поздно начинает убивать само по себе.

Но в этот раз грозе не было суждено прогреметь.

Корабль и лодка уже почти разминулись, когда один из людей Рунольва, не в меру развеселившись, столкнул другого в воду. Парню бросили веревку, но он ее не поймал.

— Эйнар! — обернувшись, прогудел Рунольв. — Если хочешь поспеть к выпивке, поторопись!

Эйнар приподнялся над водой и крикнул в ответ, хохоча и ругаясь:

— Только смотри не выпей все без меня! Сигурд кормщик вопросительно глянул на Халльгрима:

— будем его подбирать? Халльгрим покачал головой.

Вскоре Эйнар выбрался на берег. Вылил воду из сапог и зашагал к дому — в Терехов…

***

Госпожа Фрейдис занемогла…

Вот уже несколько дней она не покидала своего покоя. Старуха горбунья, ходившая за хозяйкой, все реже оставляла ее одну. И с каждым разом, появляясь во дворе, выглядела все озабоченней.

— Это Рунольв испугал госпожу, — сказал Скегги убежденно. — Она ведь когда-то была его женой… Неужели ты не знала, Ас-стейнн-ки? И про то, как старый Ворон едва его не убил?

Хельги Виглафссон думал иначе.

— Это Эрлинг накликал несчастье. Нечего было ездить туда. Да еще с подарками!

Звениславка с ним не спорила. Тогдашней ночной разговор Халльгрима с Фрейдис не шел у нее из ума. Однако рассказывать об этом не годилось. Особенно ему.

Горбунья поила госпожу настоями боярышника и наперстянки, но целительные травы не помогали.

Смуглолицая Унн приготовила какое-то диковинное блюдо и как умела объяснила Сигурду, что у нее дома так кормили больных, которые жаловались на сердце. Фрейдис передала Сигурду вышитый платок для жены. Но еда так и осталась нетронутой.

Скегги взял осколок козьей бедренной кости и вырезал на нем футарк — двадцать четыре волшебные руны, приносящие победу, удачу, здоровье… Малыш долго собирался с духом, но в конце концов принес их Видге.

— Возьми, — сказал он сыну хевдинга и протянул ему кость. — Положи это госпоже под подушку. И я знаю, что ты меня убьешь, если ей станет от этого хуже.

Он ждал, чтобы Видга поблагодарил его подзатыльником. Но ошибся. Взяв руны, Видга молча вытащил нож, уколол себе руку и погуще вымазал кровью всю надпись. И так же молча понес кость Олаву Можжевельнику, чтобы тот посмотрел колдовское лекарство и решил, стоило ли его применять…

Еще через три дня Фрейдис велела позвать сыновей. Халльгрим и Хельги вошли присмиревшие, словно двое мальчишек… Фрейдис лежала на широкой деревянной кровати, украшенной по углам изображениями свирепых зверей.

Множество зим эти оскаленные пасти отгоняли от нее дурные сны. От нее и от Виглафа, пока он был жив. Но, как видно, недуг отогнать не смогли…

Лицо матери показалось Халльгриму постаревшим и очень усталым. Ни дать ни взять справила тяжелую работу и прилегла отдохнуть. И велика та усталость, все никак не проходит… Халльгрим сел на край кровати, и Хельги осторожно опустился рядом. Халльгрим взял руку Фрейдис, вздохнул и прижался к ней щекой.

— Ты похож на своего отца, — сказала Фрейдис. — Он приходил ко мне сегодня. Его корабль причаливал к берегу и ушел перед рассветом, потому что негоже им видеть дневную зарю. Видел ли ты след от киля на песке? Виглаф говорил со мной и радовался, что у него хорошие сыновья… — Она помолчала и добавила:

— Скоро он приедет еще.

Халльгрим слушал ее молча. Фрейдис шевельнула бледными пальцами, погладила его усы.

— Я могла бы многое открыть тебе, сынок, я ведь сегодня заглядываю далеко. Я вижу, что ты проживешь долгую жизнь. Ты не всегда будешь счастлив и умрешь не на соломе. И два ворона будут следовать за тобой, куда бы ты ни поехал.

— Хорошее предсказание, — проговорил Хельги негромко. — А мне ты что скажешь, мать? Фрейдис закрыла глаза.

— Ты наверняка хочешь знать, достойной ли будет твоя смерть. Но я вижу впереди только солнечный свет. Он ярок, как отблеск на золоте, и мне больно смотреть. И еще я вижу, что Ас-стейнн-ки зажжет его для тебя.

Выйдя во двор, Халльгрим невольно посмотрел в сторону гавани. Прибрежный песок был чист. Он сказал об этом брату, и тот ответил:

— Бывает и так, что человек видит то, что ему хотелось бы видеть.

На другое утро женский дом проснулся от причитаний горбуньи…

— Госпожа! — в голос плакала старуха. — Госпожа! Женщины выбирались из-под одеял, одевались и подкрадывались к двери хозяйского покоя. Никто не смел заглянуть вовнутрь… Звениславка стояла среди других у опрятно завешенной стены и чувствовала, что начинает дрожать.

Потом глухо стукнула дверь со двора. Халльгрим хевдинг стремительно, не глянув ни вправо, ни влево, прошагал мимо потухшего очага. Рывком распахнул дверь в покой госпожи Фрейдис и вошел.

Горбунья даже не пошевелилась при виде вождя. Халльгрим долго стоял рядом с ней, молча глядя на мать. Потом опустился на колени и застыл…

Низкое серое небо висело над Торсфиордом. Облака лежали на склонах гор, пряча от глаза каменные вершины. Халльгрим послал Видгу через фиорд — известить Эрлинга. Видга вытащил из сарая свою лодку и бросил в нее весла. И когда у лодки оказался Скегги, сын хевдинга впервые не погнал его прочь. Он сказал ему:

— Садись, будешь править.

Столкнули лодку на воду, и плеск весел был слышен в повисшей над берегом тишине, пока суденышко не исчезло за скалами. И снова стало тихо над темной водой, похожей на гладкий серый металл. И на берегу, где столбами зеленого пламени высились деревья. И в Морском Доме, оставшемся без хозяйки.

И далеко над морем висело облако, похожее на уходящий корабль.

***

…Если долго-долго идти или ехать на север, туда, куда указывает дышлом созвездие Колесницы, можно достичь границы населенного мира… И говорят, будто на севере эта граница ближе всего. Потому что севернее Норэгр нет больше ни стран, ни городов — только вечные льды. Это все к югу — и Валланд, и Страна Саксов, и Гардарики, и Серкланд, о котором многие слышали, но почти никто там не бывал. И Блааланд, великая Страна Черных Людей. В ней так жарко, что, наверное, именно там обитает огненный великан Сурт. Тот, который однажды спалит своим пламенем весь мир. Но это будет. нескоро.

Когда Асы, могучие боги, создавали для людей небо и землю, они взяли веки древнего великана и воздвигли их как ограду, заботливо охватившую весь мир. Вот почему населенные земли называются Мидгард. Это значит — то, что огорожено, Срединный Мир.

***

За пределами Мидгарда живут ибтуны, страшные инеистые великаны. И еще много всякой нечисти и нежити, от которой не было бы житья людям, если бы не Бог Тор с его молотом.

А еще где-то там, за границами Мидгарда, за вечными льдами, лежат уже вовсе неведомые берега. Их населяют души, окончившие свой путь по земле. И сами боги садятся там на почетные места, когда наступает время пировать.

Викинг, павший в сражении, поселяется в Вальхалле — дружинном доме у небесного конунга, имя которому Один. Пять сотен и еще сорок дверей в этом чертоге. Восемьсот воинов входят в каждую из них, чтобы сесть за длинные столы.

И не перечесть за тем столом могучих мужей, великих и славных героев!

Но есть и другой берег, и зовется он — Нифльхель. Поющим потоком окружает его черная река Гьелль, и печальна ее песнь. Единственный мост ведет в сумрачное царство, где правит угрюмая великанша Хель… Там у нее большие селения, и на диво высоки повсюду ограды и крепки решетки. Мокрая Морось зовутся там палаты, Голод — ее блюдо, Истощение — ее нож, Одр Болезни — ее постель. И того, кто предал побратима или произнес ложную клятву, ждет дом, целиком сплетенный из живых змей.

Однако говорят, будто у бабки Хель тоже есть высокие и светлые хоромы для достойных гостей. Недаром ведь живет у нее любимый сын Одина, добрый Бог Бальдр, давно когда-то сраженный ветвью омелы. И с ним превеликое множество славных людей, которым не досталось смерти в бою…

Скоро в этом чертоге будет заполнено еще одно место. Нынче туда отправляется Фрейдис дочь Асбьерна, хозяйка Сэхейма…

Когда крутобокий кнарр принес через фиорд Эрлинга Приемыша, умершую уже собирали в дорогу. Верная горбунья сама расчесала и связала в тяжелый узел ее волосы, так и не успевшие поседеть. Сама надела на госпожу шерстяное платье и застегнула серебряные фибулы, соединенные цепочкой. Она доверила Халльгриму только одно: крепко завязать на ногах Фрейдис погребальные башмаки, на которых были начертаны знаки ее рода. Это должен был сделать мужчина. Старший сын.

Горбунья целовала неподвижные руки Фрейдис и заливалась мутными старческими слезами. Халльгрим не разрешил ей сопровождать госпожу, и некому было утешить старуху. Халльгрим сказал, что незачем всему фиорду видеть и потом молоть языками, будто у супруги Виглафа Хравна не нашлось спутниц получше!

И вот девять юных невольниц взволнованно шептались в углу.

Прихорашивались, поправляли друг на друге разноцветные бусы и вышитые налобные повязки. Они поедут вместе с Фрейдис на погребальной повозке через реку Гьелль.

Подстегнут коня, если заленится. И удержат, если вдруг понесет. И подадут руки госпоже, когда путь будет окончен и придет пора ступить на неведомый берег Нифльхель…

Честь великая!

Но девчонки были слишком молоды. Горбунья видела, что девчонки боялись.

Девчонки хотели жить. Да разве эти молодые способны хоть что-нибудь понять? Где им, разве они смогут предстать как надо перед владычицей Хель?

Когда сын Ворона в очередной раз пришел зачем-то в дом, горбунья спросила его с надеждой:

— Халли, не передумал ли ты? Хевдинг ответил:

— Нет, не передумал. И не хочу больше об этом слышать!

Умершего редко хоронят сразу. Чаще всего готовят временную могилу. И в ней он остается до тех пор, пока не соберется родня, не будет построен курган, не созреет для поминального пира доброе ячменное пиво… Но у госпожи Фрейдис не было многочисленных родичей, только сыновья. Тогда Халльгрим припомнил, что она говорила ему о корабле отца, и сказал так:

— Не похвалит нас мать, если мы задержим ее надолго.

Когда солнце выплыло из-за скал, он повел мужчин за ворота. К зеленому взгорку над морем, где лежал и дед Асбьерн, и отец деда Асбьерна, и еще полтора десятка предков, о которых в Сэхейме помнили и могли рассказать. Могилы Виглафа Ворона здесь не было: бездонная морская пучина хранила и его, и его корабль. На берегу стоял только памятный камень с рисунком всадника на восьминогом коне и женщины с приветственным кубком в руке. Никто не видел, как погибли Ворон и его люди. Но ни один не сомневался, что они пали в бою и девы валькирии приняли их на пороге Вальхаллы…

Окованные лопаты дружно вошли в каменистую землю. Даже Хельги не пожелал остаться без дела. И уже к полудню на холме открылась глубокая, вместительная яма. Погоняя терпеливых коней, притащили из лесу тяжелые сосновые бревна.

Внутри ямы стал подниматься сруб. Он послужит последним земным домом для госпожи. Сюда она сможет возвращаться и приглядывать, хорошо ли живет без нее ее Сэхейм. Сюда въедет погребальная повозка. Здесь рухнет под ударом ее любимый конь. И здесь же, возле колес, уснут все девять молоденьких рабынь. Иначе не бывает.

Отмыв глину, густо налипшую на руки и на сапоги, братья Виглафссоны сообща разобрали стену женского дома и вынесли тело матери через пролом.

Отлетевший дух не должен найти обратной дороги, ни к чему ему тревожить оставшихся. Фрейдис уложили в повозку — резной деревянный короб на четырех высоких колесах. Запрягли кроткого рыжего коня, часто возившего Фрейдис при жизни.

И двинулись со двора…

Хельги шел рядом со Звениславкой. Он не держался за ее плечо. Просто касался ее локтя своим. Он не спотыкался. А за ремнем у него торчала секира, упрятанная в чехол.

Люди несли с собой все то, чем хотели снабдить госпожу на дорогу: свежий хлеб, мясо, сыр, благородный лук, отгоняющий болезни. На поясе Фрейдис по-прежнему висел ключ, знак достоинства хозяйки. А у бортов повозки лежало женское имущество — костяной гребень, замысловатые серебряные застежки, обручья, нож, ложка, головной платок и платья на смену… Не посмеет старая Хель назвать ее нищенкой!

Когда шествие добралось до холма, Халльгрим повел коня вниз, внутрь сруба. Тот пошел доверчиво и послушно… Колеса повозки дробно застучали по бревнам. Спустившись, Халльгрим остановился и вытащил меч, Конь не успел испугаться. Свистящий удар уложил его замертво.

Звениславка увидела ужас, появившийся на лицах рабынь. Смерть всегда страшна. Даже такая, которая несет с собой великий почет.

Она зажмурилась, стараясь не смотреть, как Халльриму передавали жертвенный нож… И потому не видела, как, проскользнув между стоявшими на краю сруба, в яму отчаянным прыжком соскочила горбунья. Мгновение — и она выдернула нож из руки Виглафссона. Даже он, двадцать лет сражавшийся в походах, не успел ей помешать. Старуха с блаженной улыбкой поникла рядом с еще горячей тушей коня…

Люди взволнованно загомонили.

— Ас-стейнн-ки, — напомнил о себе Хельги. — Расскажи, что там…

Халльгрим наклонился над служанкой и бережно разомкнул ее пальцы, стиснувшие костяную рукоять. Потом поцеловал горбунью в морщинистый лоб. Старая нянька когда-то учила его ходить…

— Я ошибался, когда приказывал ей остаться! — проговорил он негромко. — А следовало бы мне помнить, что времена переменились и уже мало кто знает, как надо выращивать свою судьбу!

Тогда-то самая молоденькая из рабынь, ровесница Звениславке, шагнула вперед, раздвигая на груди металлические украшения, чтобы ничто не помешало удару…

Потом Халльгрим высек огонь и затеплил маленький светильник. Пусть не будет госпоже Фрейдис ни темно, ни холодно в той ночи, которая сейчас укроет ее своим плащом. Светильник был сделан в виде чаши на остром витом стержне.

Халльгрим воткнул его в пол рядом с повозкой. В последний раз проверил, хорошо ли были завязаны у Фрейдис погребальные башмаки. Пусть не упадет ей на пятки Напасть, дверная решетка Хель. Пусть не обломится под ней золотой мост через поющую реку Гьелль. Пусть не слишком сердито облает ее злобный пес Гарм. И, ничем не обидев, пропустит воинственная дева-привратница…

***

Он выбрался наверх, и сруб начали закрывать. Наладили последнюю стену и стали накатывать сверху бревна. Исчезла рыжая шкура коня, исчезли рабыни, сидевшие подле колес. Исчезло бледное, словно светившееся, лицо Фрейдис…

Халльгрим первым столкнул на эти бревна глыбу земли. И когда она обрушилась на накат, все голоса потонули в лязге оружия. Это воины одновременно выдернули из ножен мечи и троекратно ударили ими в звонкое дерево щитов. И называлось это — шум оружия, вапнатак!..

А комья земли сперва гулко стучали по бревнам, потом этот звук стал делаться глуше и глуше, пока не стал наконец простым шорохом глины о глину…

Когда на могиле уже утаптывали землю, из-за деревьев вдруг сипло прокричал рог.

— Кто-то приехал, — сказал Халльгрим. Он продолжал глядеть на свежую глину.

Всадники, выехавшие из леса, увидели перед собой грозное зрелище: около сотни воинов в боевом облачении венчали собой холм. Но они не остановились и не повернули назад, хотя их было всего трое.

— Ас-стейнн-ки! — напомнил о себе Хельги. — Что там?

Как ни хороши были стоявшие наверху, стоило посмотреть и на всадников.

Особенно на того, что ехал впереди. Крупной рысью шел под ним лоснящийся серый конь. Вился за плечами седока широкий синий плащ. Покачивалось в могучей руке тяжелое копье — толстый кол, окованный железной броней…

А позади катилась тележка, и из нее доносилось злобное хрюканье. С холма было хорошо видно ворочавшуюся темно-бурую спину.

— Хитер! — сказал Хельги. — Знает, не тронем!

Ему не надо было смотреть, чтобы узнать приехавшего.

— Это я его известил, — проговорил Эрлинг, и Хельги усмехнулся: мол, чего еще можно от тебя ждать. Но поссориться с братом он не успел, потому что Звениславка вдруг ухватила его за локоть, а потом и вовсе спряталась за его спиной. Хельги чувствовал, что она дрожала от страха, и готов был многое вытерпеть ради того, чтобы только она подольше стояла так, держась за его руку…

***

Всадники тем временем вплотную приблизились к холму и начали взбираться по склону. Халльгрим шагнул им навстречу.

— Здравствуй, Рунольв Раудссон, — сказал он хозяину серого жеребца. — Что тебя сюда привело?

— И ты здравствуй, сын Виглафа, — отвечал ему всадник. — Зачем ты спрашиваешь о том, что и сам знаешь? Или не хоронил ты нынче свою мать, Фрейдис дочь Асбьерна?

Седеющие космы лежали у него на плечах, нижняя половина лица пряталась в густой бороде. И только глаза зло и холодно смотрели на Халльгрима из-под надвинутой войлочной шляпы.

Но эти глаза сразу изменились, когда Рунольв посмотрел на вершину холма, на комья взрытого дерна.

— Быстро же ты зарыл мою старуху, сын Виглафа… А я бы совсем не отказался взглянуть, много ли прибавилось у нее морщин.

Такие слова и таким голосом от Рунольва Скальда можно было услышать единожды в жизни. Халльгрим понял это и сказал:

— Ты сам знаешь, что я тебя сюда не звал. Но раз уж ты приехал, будь гостем. Мы еще не все сделали здесь, что собирались.

Тогда Рунольв хевдинг спешился и махнул рукой своим молодцам. Те живо привязали коней, и работа возобновилась как ни в чем не бывало. Все вместе они привели в порядок вершину холма, а потом принесли с берега тяжелые плоские камни и отметили ими могилу, выложив контуры длинного корабля, обращенного носом на юг.

Вечером, когда собрали пир и внесли столы, и рабы прикатили заморский бочонок, и хмельной рог по обычаю отправился вкруговую, Рунольв Раудссон, хозяин Терехова, впервые заметил странно одетую незнакомку, сидевшую рядом с Хельги.

Он спросил:

— Кто это, Хельги? Никак ты женился? Хельги вздрогнул так, словно в него угодила стрела. Халльгрим ответил за брата:

— Нет. Это гостья.

Рунольв, по счастью, в дальнейшие расспросы пускаться не стал. А Звениславка глядела прямо перед собой и все видела темную внутренность сруба, и медленно остывавшую тушу коня, и несчастных рабынь, и саму госпожу, освещенную тусклым огоньком.

Вот приподнимается конь… Встают, отряхивают платья служанки… И Фрейдис садится в повозке, а горбунья берет в руки вожжи… Глухо ржет, ударяет копытом чудовищный конь… и растворяется перед ним бревенчатая стена.

Ледяным холодом тянет оттуда, из темноты. В последний раз вспыхивает и гаснет маленький светильник. Необъятная ночь заполняет все вокруг. Только шелестят во мраке шаги рабынь да поскрипывают колеса повозки, увозящей госпожу Фрейдис в далекий путь.

Рунольв со своими людьми прожил у братьев три дня, в течение которых ничего не произошло. А потом уехали, и он, и Эрлинг, — каждый к себе.

***

Нет бедствия хуже неурожая!

Бывает неурожай хлебный. Бывает недород скотный. И еще неурожай морской, когда рыба уходит от берегов. Поодиночке эти бедствия случаются почти каждый год, и люди поневоле привыкли с ними справляться. Но трудно выжить, если все три наваливаются разом…

Потому-то приносят в жертву конунга, оказавшегося несчастливым на мир и урожай. И чтут колдунью, умеющую наполнить проливы косяками сельдей. И самый бедный двор редко обходится без пиров, устраиваемых по обычаю — трижды в год.

Первый пир собирают зимой, когда день перестает уменьшаться. Потом весной — на счастье засеянным полям. И наконец, осенью, когда собран урожай и выловлена треска… Это жертвенные пиры. Плохо тому хозяину, которого бедность вынуждает ими пренебречь! Бог Фрейр, дарующий приплод, может обойти милостью его двор. А удача — оставить.

В Торсфиорде ни разу еще не забывали об этих пирах. Вот только соседей в гости здесь не приглашали. Рунольв пировал у себя в Терехове, Виглафссоны — в Сэхейме.

***

К старшим братьям приезжал еще Эрлинг, и Хельги принимал его ласково, ведь не дело ссориться в праздник.

Раньше в Сэхейм заглядывал иногда херсир по имени Гудмунд Счастливый, старый друг Виглафа Хравна. Тот, что жил на острове в прибрежных шхерах, в трех днях пути к югу. Однако теперь его паруса с синими поперечинами появлялись в Торсфиорде все реже. Шесть зим назад Гудмунд херсир потерял единственного сына Торгейра и с тех пор сделался угрюм…

А приезжал ли кто к Рунольву — того Виглафссоны не знали и не хотели знать.

Когда подошло время осеннего пира, Видгу по обыкновению послали за Приемышем. Видга посадил Скегги в свою лодку и спихнул суденышко в воду. Хельги сказал ему:

— Только пускай Эрлинг в этот раз не привозит с собой Рунольва!

Накануне праздника Хельги подарил Звениславке золоченые пряжки: скреплять на плечах сарафан, который здешние женщины носили составленным из двух несшитых половинок. Звениславка не торопилась заводить себе чужеземные одежды — однако застежки понравились. Каждая была почти в ладонь величиной, и между ними тянулась тонкая цепь. Другие цепочки свешивались с самих пряжек.

Можно привесить к ним игольничек, обереги, маленькие ножны с ножом…

С обеих фибул смотрели усатые мужские лица. Грозные лица… Хмурились сдвинутые брови, развевались схваченные бурей волосы, сурово глядели глаза.

Одно выглядело помоложе, другое постарше. Пряжки как бы говорили: смотри всякий, что за человек подарил нас подруге. Он такой же, как мы. Обидишь ее — не спасешь головы!

Хельги был вполне ровней этим двоим. Хотя, правда, ни бороды, ни усов не носил.

— Нравится? — спросил он Звениславку. — Носить станешь?

Она ответила:

— Спасибо, Виглавич…

Он опустился на лавку и велел ей сесть рядом. И посоветовал:

— Носи так, чтобы смотрели один на другого. Это Хегни и Хедин, древние конунги. Хедин полюбил дочку Хегни и увез ее от отца. Хегин погнался за ним и настиг, и девчонка не помогла им помириться. Тогда они повели своих людей в битву и полегли все до единого. Но девчонка была колдуньей и ночью оживила убитых. И я слышал, будто они по сей день рубятся друг с другом где-то на острове, а по ночам воскресают из мертвых!

Мимо них из дому и в дом сновали рабыни и жены. Ставился хлеб, бродило пиво, готовилось мясо.

Хельги сказал:

— Я знаю, как выглядят твои пряжки, потому что это я велел старому Иллуги их сделать, и я видел их готовыми.

Он взял ее руку и положил на свое колено. Стал перебирать пальцы.

— Вот только тогда я думал, что они будут подарком моей невесте. И не тебе я собирался их подарить. Да и ты, как я думаю, не от меня хотела бы их получить. Расскажи про жениха!

Звениславка опустила голову, в груди поселилась тяжесть: ох ты, безжалостный!

— Что же тебе про него рассказать?

— Ты называла его имя, но я позабыл.

— Чурила… Чурила Мстиславич.

— Торлейв… Мстилейвссон, — медленно повторил Хельги. — Все имена что-нибудь значат. Мое значит — Священный. А его?

— Предками Славный… Хельги похвалил:

— Хорошее имя.

Звениславка подумала и добавила, невольно улыбнувшись:

— А кто не любит, Щурилой зовет. Рубец у него на лице-то… Вот и щурится, когда обозлят.

— Шрам на лице не портит воина, — сказал Хельги. — Потому что у трусов не бывает шрамов на лице. Твой конунг красивее, чем Халльгрим?

Звениславка долго молчала, прежде чем ответить:

— Такой же… только черноволосый.

— Стало быть, твой конунг некрасив, — проворчал Виглафссон. — Черноволосый не может быть красивым, даже если он смел.

Звениславка ответила совсем тихо:

— Нету краше.

Хельги сбросил ее руку с колена и вспылил:

— Убирайся отсюда! Ты будешь сидеть вместе с рабынями, потому что ты беседуешь с Иллуги охотнее, чем со мной!

Звениславка испуганно подхватилась с места, отскочила прочь. Хельги поднял голову — ну ни дать ни взять сокол, накрытый кожаным колпачком.

— Ас-стейнн-ки!

— Здесь я, Виглавич.

— Подойди сюда. Сядь…

Когда Эрлинг приехал в Сэхейм и сошел с корабля, Халльгрим немало удивился, увидев, что младший брат привез с собой жену и маленьких сыновей.

Этого Эрлинг никогда прежде не делал. Халльгрим спросил его без обиняков:

— Что случилось, брат?

Эрлингу явно не хотелось портить ему праздник.

— Думаю, безделица, Халли. Есть у меня раб по имени Рагнар сын Иллуги, да ты его знаешь… Халльгрим заметил с неодобрением:

— Малоподходящее имя для раба… Почему ты позволяешь ему так себя называть? Эрлинг пожал плечами:

— Приходится позволять, потому что он задира, каких и среди свободных немного найдется. Так вот этот Рагнар поссорился с рабом Рунольва, и они подрались. Того раба я знаю давно, поскольку он любит ходить ко мне во двор и мы с ним разговариваем. Он англ и из хорошего рода, а зовут его Адальстейном.

Вчера он пришел опять и рассказал, будто Рунольв всем жалуется на меня и на моих дерзких рабов и говорит, что давно уже ждет от меня беды.

— Лгун он, твой Адальстейн, — проворчал Халльгрим угрюмо.

— Может быть, и так, — сказал Эрлинг. — Но на него это мало похоже.

Адальстейн рассказал еще о том, что он решил убежать от Рунольва и остаться жить у меня. Я велел ему идти домой, но он не пошел. Тогда я послал к Рунольву человека, с тем чтобы он переговорил с ним и предложил виру за раба. Это было вчера, но тот человек не вернулся.

Пока он говорил, к ним подошел Хельги. Средний сын Ворона выслушал Эрлинга и усмехнулся:

— Стало быть, не вышло у тебя поиграть сразу двумя щитами. Приемыш. А уж как ты старался.

В другое время Халльгрим прикрикнул бы на него за такие слова. Но тут только поскреб ногтем усы и заметил:

— Ты потому и привез с собой столько народу, что твой двор больше не кажется тебе безопасным. Эрлинг кивнул:

— Это так, и я велел рабам вооружиться. Но я бы хотел, чтобы дело кончилось миром.

Хельги двинулся прочь и уже на ходу насмешливо бросил:

— А я не очень-то на это надеюсь! Вы с Рунольвом последнее время неразлучны: куда ты, туда следом и он!

Тогда-то подала голос зеленоокая Гуннхильд, молча стоявшая подле мужа.

— Ты, Хельги, выгнал бы нас вон, если бы был волен решать. Может быть, тогда Рунольв не стал бы вас трогать!

Хельги обернулся… Халльгрим помешал ему поссориться с братом, сказав:

— Тебя называют разумной, Гуннхильд. Однако иногда следует и помолчать!

В день, назначенный для пира, в ворота Сэхейма постучался всадник из Терехова…

А на плече у него висел щит, выкрашенный белой краской в знак добрых намерений и мира.

Всадник слез с седла и сказал:

— Меня прислал Рунольв хевдинг сын Рауда. Где Халльгрим Виглафссон?

Халльгрим уже шагнул к нему через двор, отряхивая руки, — он как раз советовался с пастухами, отбирая скот для забоя. Рунольвов человек передвинул щит за спину.

— Наш хевдинг гостил у тебя нынешним летом, когда ты хоронил свою мать.

Рунольв сын Рауда хочет отплатить тебе за гостеприимство и думает, что навряд ли ты побоишься приехать к нему сам-третей, как он тогда. Это было бы несправедливо!

Халльгрим остановился, заложил пальцы за ремень… Ничего подобного он не ждал, но показывать это не годилось. Он сказал:

— Мудро поступает Рунольв Скальд, если вражда и впрямь ему надоела…

Вот только зря он не напомнил тебе, что в чужом дворе не заговаривают о делах сразу. Иди в дом, отдохни и поешь!

Сигурд Олавссон повел чужака с собой. Тот пошел озираясь и явно ожидая подвоха… Олав Можжевельник проводил его глазами и сказал:

— Или я плохо знаю Рунольва, или незачем тебе ехать туда, Виглафссон.

Халльгрим покачал головой и ответил как о деле решенном:

— Я поеду.

Олав упрямо повторил:

— Незачем тебе к нему ездить. Халльгрим улыбнулся, что бывало нечасто.

— Рунольву не удастся назвать меня трусом. Кто со мной?

Вокруг стояли почти все его люди: сбежались кто откуда, прослышав о гонце.

— Я, хевдинг! Возьми меня!

Счастлив вождь, за которым одинаково охотно идут на пир и на смерть. Он выбрал двоих… Гудреда, среднего сына Олава кормщика. И еще парня по имени Гисли. Оба были рослые и крепкие и вдобавок хороши собой. Для воина тоже не последнее дело.

Потом велел седлать своего коня.

Осень уже разбрасывала по берегам фиорда яркие краски… Так заботливая хозяйка, ожидая гостей, готовит наряды и завешивает цветными покрывалами простые бревенчатые стены. Но вот чем кончится пир?

Воздух был почти совсем тих. Только откуда-то из глубины фиорда понемногу начинало тянуть ледяным сквознячком. Стылый ветерок проникал под одежду, заставлял поеживаться в седле. Вот потому-то Халльгрим всю жизнь предпочитал ходить пешком, а еще лучше — грести на корабле. Пеший и тем более у весла не замерзнешь. Да и доберешься, пожалуй, быстрее, чем на лошади по этой тропе… Другое дело, пешком в гости мало кто ходит. И тем более вождь к вождю!

А ветерок — Халльгрим знал, что предвещал этот ветерок. Может быть, даже нынче к вечеру разразится свирепая буря. Такая, что не хуже вражеских мечей оборвет с воинов леса вышитые нарядные плащи… А иные деревья и вовсе лягут корнями наружу, сраженные в неравном бою…

Халльгрим ехал и думал о том, не придется ли лежать между этими бойцами и ему самому. Премудрый Олав разглядел волчий волос, вплетенный в кольцо, и не было причины ему не поверить…

А не поедешь — уж Рунольв позаботится, чтобы смеялась вся округа-фюльк…

Опавшие листья шуршали под копытами коней.

Гисли и Гудред молча ехали за вождем. И, верно, тоже прикидывали, чем мог кончиться для них этот день. Если пиром у Рунольва — не захмелеть бы. Закон гостеприимства свят, нарушить его — преступление. И добро, если Рунольв вправду образумился на старости лет, говорят же люди, что лучше поздний ум, чем вовсе никакого! Но знают люди и другое. Хоть редко, а бывает, что среди ночи вспыхивает дом с гостями, упившимися за столом… И копья встречают выскочивших из огня!

Несколько раз Халльгриму мерещились крадущиеся шаги… И не заметил бы вовсе, если бы поневоле не ждал из-за каждого дерева стрелы. Он не поворачивал головы, только всякий раз подбирался в седле, готовясь к отпору. Но шедший лесом не показывался и не нападал…

И все оставалось спокойно.

Из Сэхейма в Терехов ездили редко… Только в святилище, и то обычно на корабле. Дом Эрлинга стоял примерно посередине дороги, и Халльгрим привык считать, что брат жил поблизости. Но береговая тропа петляла, взбираясь на кручи и снова спускаясь к воде. И когда фиорд открылся в очередной раз и Халльгрим увидел на той стороне дом Приемыша, он слегка удивился тому, как мало, оказывается, они проехали.

***

Еще он заметил длинную лодку, лежавшую под скалами, в зеленой воде. Над бортом лодки торчали две светловолосые головы. Халльгрим мимолетно подумал, что это, наверное, рабы ловили рыбу на ужин. Подумал — и сразу же забыл…

До Терехова они добирались и вправду еще долго. Но наконец лес расступился — стал виден частокол и заросшие травой крыши построек. И боевой корабль Рунольва Скальда, который был вытащен из сарая и стоял у берега на якорях; Халльгрим сразу же это отметил. Зачем?

Даже мачта уже возвышалась на своих расчалках, и свернутый парус багровым червем прижимался к опущенной рее. Так, будто Рунольв готовился не к пиру, а к дальней дороге. Если не к боевому походу.

И не намеревался медлить с отплытием.

Может быть, он хотел проводить гостя со всем почетом и тем закрепить мир между ним и собой? Халльгрим в свое время поступил именно так. Ну что же, добрый корабль у Рунольва Скальда…

Рунольв сын Рауда Раскалывателя Шлемов стоял в воротах, глядя на подъезжавших. Увидев, Халльгрим более не спускал с него глаз. Не только смешную гардскую девчонку мог перепугать при встрече этот боец! Сам Халльгрим уж сколько раз видел его и даже дома у себя принимал, а всякий раз поневоле вспоминал тот утес над Торсфиордом… Исполинский угрюмый утес, обросший ржавым лишайником, и никому не удавалось обобрать птичьи гнезда на его уступах.

Скольких молодых храбрецов еще искалечит и швырнет в зеленую бездну у ног? И когда наконец упадет сам, и чья рука его свалит?

Халльгрим спешился, радуясь твердой земле вместо надоевших стремян. И пошел навстречу Рунольву — Гисли и Гудред за ним, плечо в плечо, шаг в шаг.

Рослые, крепкие, красивые парни…

— Здравствуй, Рунольв Скальд, — поздоровался Халльгрим. — Я приехал к тебе, ведь ты, как рассказывают, меня приглашал.

— И ты здравствуй, сын Фрейдис, — прогудел в ответ Рунольв вождь. И Халльгриму захотелось увидеть в этом еще один белый щит, поднятый на мачту.

Даже вопреки тому, что Рунольвовы люди понемногу брали их в кольцо и безоружных среди них не было. А ворота поскрипывали, закрываясь… Рунольв сказал:

— Не будет у Одина недостатка в героях, если два наши корабля станут ходить вместе, а не врозь. Халльгрим отозвался, кивнув:

— Это так.

И пронеслось: неужели, пока жива была Фрейдис, только старая ревность подогревала в Рунольве вражду? Халльгрима бы это, пожалуй, не удивило… Но тут Рунольв подался на шаг назад и окинул взглядом своих людей. И Халльгрим похолодел. Старый вождь проверял, все ли было готово. И даже не очень это скрывал.

— Будут ходить в море два корабля, — сказал он, глядя Халльгриму в глаза, и в улыбке была насмешка. — Но только мой пойдет первым, потому что оба будут зваться моими, слышишь ты, сосунок! — И рявкнул своим:

— Хватай!

Однако приказать, как водится, было легче, чем выполнить. Осеннее солнце, уже подернутое багровой дымкой подходившего шторма, вспыхнуло на трех длинных клинках. Халльгрим, Гисли и Гудред уже стояли спиной к спине. И каждый держал в правой руке меч, а в левой — тяжелый боевой нож. Не зря же Халльгрим увидел свой первый поход в неполных одиннадцать зим! Он знал и умел все. И его не зря называли вождем…

Ну что же, и Рунольв хевдинг недаром учил своих молодцов… Однако требовалось немалое мужество, чтобы первым подойти к тем троим. На верную смерть… Какое-то время все было тихо, и Рунольв сказал:

— Не завязал ты ножен ремешком, Халльгрим Виглафссон. А жаль.

Он не собирался участвовать в схватке. Халльгрим в ответ ощерился по-волчьи:

— Олав Можжевельник сказал мне, что надо быть настороже, когда едешь к трусу. И это был хороший совет!

Оскорбление попало в цель. Рунольв сгреб в кулак свою рыжую бороду и зарычал:

— Я сам поговорю с этим Олавом, когда стану грабить твой двор!

Халльгрим сказал ему:

— Этого не будет…

Он хорошо видел тех шестерых, которых судьбе было угодно поставить против него. Каждого и всех сразу. Наверняка сильные бойцы, Рунольв не станет кормить у себя неумех. И храбрые: малодушному нечего делать здесь, в Терехове… Халльгрим видел побелевшие, стиснутые челюсти и внимательные глаза под клепаными шлемами. А что видели они? Свою погибель. Шагнувший первым первым же и упадет. Потому что противником был Халльгрим сын Виглафа Хравна.

Но мгновение минуло, и кто-то все же прыгнул вперед. У многих тут были в руках длинные копья наподобие знаменитой Рунольвовой Гадюки, убивавшей даже сквозь щит. Широкий наконечник устремился в живот… Отточенное лезвие и втулка, выложенная серебром. Халльгрим не стал уворачиваться, ведь позади были две живые спины. Не стал и рубить окованное древко: толку не будет, а лишние зазубрины на мече теперь ни к чему. Наконечник, отбитый скользящим ударом, хищно блеснул перед лицом, уходя вверх. Воин, которому уже казалось, будто он всадил свое копье — даже воздуху в грудь набрал для победного крика, — потерял равновесие. Халльгрим поймал его на боевой нож:

— Ха!

И отшвырнул прочь, под ноги оставшимся пятерым… Они потом станут рассказывать, будто он улыбался. Может, так оно и было. Халльгрим знал, что не выберется отсюда живым. Что останется лежать на этом утоптанном дворе — и Гисли будет лежать справа от него, а Гудред слева. Где и стояли. Но прежде, чем это случится, бой будет славный… Страшный последний бой, который бывает однажды в жизни и в котором не считают ни ударов, ни ран — только убитых врагов!

Те крадущиеся шаги на лесной тропе Халльгриму не померещились… За ним действительно шли. Хотя он и приказывал этого не делать:

— Случится что-нибудь, узнаете и так.

Но стоило ему сесть в седло-и выехать за ворота, как его сын Видга незаметно перемахнул ограду с той стороны двора. Стремглав пересек поляну и скрылся в лесу…

Видга был уверен, что никто не успел за ним проследить. И заскользил к тропе привычным охотничьим шагом, которого не слышали звери, не то что человек.

Как вдруг сзади громко хрустнули ветки, и Видга крутанулся, выхватывая нож. Но сразу же его опустил: в десятке шагов, съежившись от страха, стоял Скегги.

Видга живо оказался после него и зашипел:

— Убирайся!

С подобного спутника толку никакого, а мороки с ним не оберешься. Для острастки Видга занес над ним кулак — но Скегги не побежал, только еще больше вобрал голову в плечи:

— Я с тобой…

В другое время Видга попросту расквасил бы ему нос и оставил в кустах скулить от обиды. Но тут на тропе звякнули стремена, потом фыркнула лошадь.

Видга сгреб Скегги за плечи и жесткой ладонью закрыл ему рот. Оба застыли…

Потом всадники начали удаляться, и тогда-то Видга понял: возиться здесь со Скегги или догонять, что-нибудь одно. Он выпустил малыша и со злостью бросил сквозь зубы:

— Отстанешь, ждать не буду!

Скегги поспешно закивал, не смея ответить вслух. Видга повернулся к нему спиной и зашагал. И Скегги поспешил следом, стараясь не думать о том, что же будет, если придется отстать, а ведь отстанет он наверняка… Еще он старался не думать о Рунольве и о том, чем могла кончиться вся эта затея. Было страшно, Скегги боялся все больше — и не отставал от сына вождя.

Он так и пришел следом за ним к самому Рунольвову двору, и чего это ему стоило, знал только он сам. Когда Халльгрим спешился и пошел внутрь, Видга выбрал высоченную сосну и велел Скегги хорошенько поглядывать по сторонам, сам же с ловкостью куницы взобрался наверх. Только легкие чешуйки коры посыпались вниз, в лесную траву. Позавидовав ему, Скегги встал у подножия сосны и принялся сторожить. Деревья над ним понемногу начинали гудеть — ветер усиливался. Ровный гул баюкал измотанного Скегги, тянуло сесть возле ствола, прислониться к нему и закрыть глаза. Ненадолго. Совсем ненадолго…

Поддаваться было нельзя. Скегги ущипнул себя за ногу-не помогло. Тогда он принялся ходить вокруг дерева: раз, другой, еще и еще. — В одну сторону, потом в другую.

Совершенно неожиданно сверху снова посыпалась кора. А следом не то спрыгнул, не то свалился и Видга. Он молча ринулся мимо отшатнувшегося Скегги к воротам — бешеные глаза, обнаженный нож у кулаке, щека разодрана острым сучком… Таким Скегги его еще не видал. Что-то случилось там, во дворе, с Халльгримом Виглафссоном.

Скегги успел броситься внуку Ворона в ноги, и оба покатились по земле.

Видга вскочил и рванулся, едва не сломав вцепившуюся руку. Но Скегги повис на нем как клещ:

— Не ходи туда!

Жестокий удар пришелся в лицо, из носу мгновенно хлынула кровь. Однако оторвать Скегги могла разве что смерть.


— Не ходи туда! Только раб мстит сразу, а трус никогда!

Видга снова ударил его — так, что потемнело в глазах. Скегги повторил, слабея:

— Только раб мстит сразу, а трус никогда…

Гисли лежал лицом вверх, и его глаза были раскрыты. В горле торчала стрела. Ладонь по-прежнему стискивала меч. А дух уже шагал к воротам Вальхаллы, чтобы подождать перед ними вождя и вместе с ним войти в обитель Богов. И видел с небесных гор, что долго ждать не придется.

По лицу сына Ворона текла кровь. Она заливала глаза, и не было времени смахнуть ее рукавом. Халльгрим рубился молча и от этого выглядел еще страшнее, чем был. Хотя куда уж страшнее: Виглафссон!

Еще трое попали под его меч и умерли, даже не простонав. Наверное, дух Гисли теперь сражался с ними на небесной дороге, веселя могучего Бога войны.

Новый противник метнул в Халльгрима нож. Бросок был искусный, сын Ворона еле успел повернуться на пятках. Лезвие вспороло куртку, обожгло бок. Новая рана — которая по счету? Он не знал. Только то, что не было здесь бойца, способного уложить его смертельным ударом. Его измотают раны, но это будет потом. Еще нескоро…

У того, бросившего нож, висел на руке красиво разрисованный щит.

Халльгрим обманул парня, заставив прикрыть голову, и ударил по ногам. Тяжелый меч вошел в тело, и парня словно бы переломило пополам. Халльгрим близко увидел молодое лицо и то, как разом схлынула с него вся краска. Увидел рот, открывшийся сперва беззвучно. Воин выронил щит, судорожно стиснул руками бедро, начал медленно падать — и тут-то закричал от боли, какой его крепкое тело не ведало отродясь.

Добить бы его — но не было времени. Нападали и справа, и слева, и спереди. Перепрыгивали через корчившееся тело. Халльгрим отгонял их страшными и спокойными ударами, не давая, оттащить себя от Гудреда, тяжело дышавшего за спиной. Он не ошибся, взяв с собой Олавссона. И Гисли. Добрая свита — не стыдно будет предстать с ними перед Отцом Побед.

Несколько раз, расшвыряв нападавших, Халльгрим улучал мгновение посмотрел на фиорд. Все-таки надежда живет до последнего, чуть ли не дольше самого человека. Не случится ли чуда, не явится ли из-за мыса черный корабль под полосатым парусом, спешащий на помощь?.. Но нет, видно, этого не было суждено.

Только далеко-далеко, в ущельях каменных гор, клубились, ползли через заснеженные перевалы, падали в чашу фиорда тяжелые штормовые облака.

А потом Гудред охнул и привалился к его спине, оседая на землю, и Халльгрим понял, что остался один.

Скегги сидел под деревом, размазывая по щекам кровь. Видга стоял рядом и, дрожа, смотрел на ворота, за которыми продолжались крики и шум. Просто смотрел, и такая мука была на его лице, что собственные болячки казались Скегги безделицей. И ведь он все-таки удержал сына вождя… спас ему жизнь. Видгу убили бы еще перед воротами, и теперь это было ясно обоим. Невелика плата — разбитый нос.

— Видга, — сказал Скегги тихо. — Беги домой. Ты добежишь. Ты сильный…

Видга даже вздрогнул.

— Что?

Он не оторвал глаз от забора. Скегги упрямо продолжал:

— Ты скажешь Эрлингу, и он пошлет корабль. Тогда ты отомстишь за отца.

Заморыш говорил дело. На носу черного корабля, с мечом в руках, и пусть Рунольв прощается со своей рыжей бородой и с головой заодно! А за забором еще длилась борьба.

— А ты? — спросил Видга хрипло.

Скегги отозвался:

— Они же не знают, что мы здесь. Беги… И тогда Видга побежал. Выбрался на тропу — и де


Содержание:
 0  вы читаете: Лебединая дорога : Мария Семенова  1  Часть первая МОРСКОЙ ДОМ : Мария Семенова
 2  Часть вторая ЛЕБЕДИНАЯ ДОРОГА : Мария Семенова  3  КНИГА ВТОРАЯ ДАЖДЬБОГОВЫ ВНУКИ : Мария Семенова
 4  Часть вторая ДО ОГНЯ И КОСТРА : Мария Семенова  5  Часть первая ЗА КОНУНГА! : Мария Семенова
 6  Часть вторая ДО ОГНЯ И КОСТРА : Мария Семенова    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap