Приключения : Исторические приключения : 7 : Андрей Серба

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




7

Всеслав, сложив руки у рта, дважды крикнул филином, трижды взвыл шакалом. Ангел, сидевший на щите у костра рядом с Цветаной, от неожиданности вздрогнул, протянул руку к лежавшему неподалеку копью. Сотник вышел из кустов, приблизился к огню.

— Где боярин? — спросил Ангел, не видя с русичем Радула.

— Здесь, по эту сторону перевала, — ответил Всеслав. — Но ему плохо, поэтому он не смог прийти со мной.

— Что с ним? — насторожился десятский.

— Упал, оступившись на камнях. Наверное, подвернул ногу.

Ангел вскочил, подхватил с земли свой щит, копье.

— Чего мы медлим? Надобно идти к боярину. Это далеко?

— Пешему часа три ходу, верхом — вдвое быстрее. Радул велел, чтобы я всех привел к нему. Там решим, что делать дальше.

Боярина они нашли в маленькой пещере на куче свежесрубленных веток. Правая нога Радула была неестественно согнута в колене, лицо искажено от боли, лоб покрыт испариной. Цветана, на ходу соскочив с лошади, бросилась к нему. Присела на корточки, принялась осторожно ощупывать больную ногу Радула.

— Болит? — участливо спросила она.

— Что боль, коли идти не могу, — ответил боярин. — А ведь князь Святослав ждет вестей от Шишмана, причем доростольским сидельцам дорог каждый час. Дабы не терять понапрасну время, поступим так. Ты, Ангел, поскачешь утром к здешнему боярину Манушу, моему побратиму. Попросишь у него для меня лекаря-костоправа, а заодно, разузнаешь все о рыщущих поблизости ромеях.

— Все сделаю, как велишь, — сказал десятский.

— Теперь, Цветана, слушай меня ты, — обратился Радул к девушке. — Нас осталось всего трое воинов, из них я сейчас не в счет. Место здесь опасное, в любой миг могут появиться ромеи, поэтому я не могу рисковать доверенной мне комитом Николаем грамотой. Завтра утром передам послание тебе и объясню, в каком укромном месте станешь нас ждать. Поставит костоправ меня на ноги — прискачем к тебе все трое, если лечение затянется — прибудут Всеслав и Ангел. Но сколько бы нас ни явилось, а может случиться так, что не прискачет никто, во всех случаях через двое суток отправишься с грамотой в Доростол. Через двое суток и ни минутой позже, — строго повторил боярин. — Знай, что послание комита Шишмана столь важно для Болгарии, что все наши жизни по сравнению с ним ничего не стоят. Надеюсь, ты поняла меня?

— Да, боярин, — ответила Цветана.

— Тогда всем почивать, — распорядился Радул. — А ты, сотник, — повернулся он к русичу, — становись па стражу. Заступаешь на всю ночь, отдохнешь днем…

Первой, еще затемно, место ночлега покинула Цветана. Радул, как и обещал вечером, достал из-под кольчуги и отдал ей грамоту комита Николая Шишмана. После этого он назвал и подробно объяснил девушке, как попасть на место, где ей надлежало двое суток ждать остальных спутников. Примерно через час после отбытия Цветаны в замок боярина Мануша ускакал Ангел. Всеслав проводил десятского к ближайшей дороге, что вела к замку, пожелал скорейшего возвращения. Затем долго стоял на месте, следя взором за скачущим в сторону видневшегося вдалеке замка всадником. Лишь когда тот превратился в едва различимую на дороге точку, русич пришпорил своего скакуна и в полный намет помчался к пещере, где оставил боярина.

Едва увидев Всеслава, больной преобразился. Куда только девалась его немощь! Радул быстро вскочил на ноги, опоясался мечом, одним махом взлетел в седло.

— Десятский не сможет перехитрить нас и вернуться обратно? — поинтересовался он у Всеслава.

— Нет. Я следил за ним до тех пор, покуда мог его видеть. Ангел на самом деле поскакал к замку.

— Тогда быстрей в погоню…

Они скакали несколько часов, лишь далеко за полдень боярин остановил коня, спрыгнул на землю. Тропинка, по которой они только что спешили, уходила дальше вниз, в долину: Радул, держа коня в поводу, свернул с тропинки в сторону, углубился в густой подлесок. Спешившись, Всеслав последовал за ним. Через некоторое время они оказались у подножия высокой скалы с крошечной плоской вершиной. Здесь, выбрав заросли погуще, Радул привязал коня к дереву, повернулся к Всеславу.

— Прискакали, сотник. Можно и отдохнуть.

Хватаясь руками за каменные выступы, пучки травы и ветви кустарника, кое-где растущих в трещинах скалы, они взобрались на ее вершину, осмотрелись. Внизу прямо под ними подножие скалы огибала полукругом дорога, к которой вела покинутая ими тропа. Будучи сами невидимыми, Всеслав и Радул со своего места могли наблюдать за всем, что происходило на дороге и окрест ее.

— Не опоздали? — тревожно спросил русич, ложась на траву рядом с боярином.

Тот спокойно снял с головы шлем, расстегнул пояс с тяжелым мечом, глянул на солнце.

— Нет, сотник, прибыли как раз вовремя. Я потому и привел вас в здешние места, что знаю их как свои родные. К сей скале одинаковое расстояние как от оставленной нами пещеры, так и от замка боярина Мануша, куда ускакал Ангел. Так что Цветана и десятский должны очутиться здесь примерно в одно и то же время.

— Но Цветана выехала на час раньше. К тому же Ангел потеряет время в замке, куда должен обязательно явиться, дабы не вызвать твоего подозрения. Ведь кто знает, вдруг ты пожелаешь лечиться в замке у друга-боярина, и тогда любая ложь Ангела раскроется.

— Да, какое-то время он пробудет в замке, — согласился Радул. — Зато у десятского конь намного резвей, чем у Цветаны. Да и сам он куда более ловкий наездник, нежели наша попутчица. Будь спокоен, я учел все.

— Даже то, что Ангелу нужно повстречаться со своими сообщниками? Цветана — честная, открытая девушка, и Ангел мог понять, что она не доверяет ему. Поэтому десятскому куда сподручней и надежней действовать не одному, а вкупе с дружками.

— Учел и это. Но я уверен, что изворотливый Ангел умудрился повстречаться с сообщниками, когда преодолевал с Цветаной перевал. Поэтому они сейчас где-то неподалеку от Орлиного гнезда, и десятскому потребуется не столь много времени, дабы повидаться с ними.

— Но Ангел, если он действительно лазутчик, может перехватить Цветану не обязательно на дороге. К примеру, в том самом месте, где ей надлежит ждать нас следующие двое суток.

Радул хитро усмехнулся.

— Той лесной хижины, куда я отправил Цветану, не знает ни Ангел, ни его сообщники, ни единый человек в замке Мануша, где десятский наверняка постарается разузнать о ней. Ничего не известно о хижине даже Господу Богу, поскольку ее попросту не существует. Я ее придумал, чтобы вынудить десятского к немедленным решительным действиям, которые ясно покажут, кто он. У него сегодня имеется прекрасный случай завладеть грамотой комита Шишмана — догнать Цветану в пути к неизвестной ему хижине. Это случится на дороге у скалы на наших с тобой глазах, сотник.

— Разве Ангел не может настигнуть Цветану в другом месте?

— Я все обдумал и рассчитал, Всеслав, — который раз терпеливо повторил Радул. — Встреча Цветаны и Ангела произойдет именно здесь, потому что за скалой дорога сразу раздваивается, там же с ней сходится несколько лесных троп. Если помнишь, путь от скалы к хижине я объяснял только Цветане, отведя ее от тебя и Ангела к костру. Поэтому, не зная, где находится хижина, а, потому рискуя упустить Цветану после скалы, десятский поневоле вынужден перехватить ее прежде, чем дорога раздвоится и соединится с тропами. А раньше, чем у скалы, они не повстречаются потому, что от замка Мануша к дороге, по которой скачет Цветана, имеется один-единственный путь, выводящий на дорогу как раз у нашей скалы. Это та самая тропа, которую мы недавно оставили…

Воевода оборвал себя на полуслове, прислушался. Напряг слух и Всеслав. Вначале оба услышали далекий, приближающийся топот копыт, затем у подножия скалы в направлении дороги на бешеном галопе пронесся десяток всадников. Все были в длинных темных плащах, шлемах, с копьями в руках.

— Те, кого мы ждем, — сообщил Радул. — Легки на помине.

— Не торопись, боярин, — отозвался Всеслав. — У меня зоркие глаза, однако, я не смог разглядеть ни лиц конников, ни лошади Ангела. Посему проскакавшие могут быть кем угодно.

Но Радул был непоколебим.

— Ничего, сотник, сейчас ты увидишь главное — свершение дела, которое привело их сюда. Смотри внимательней.

Прискакавшие всадники вынеслись на дорогу, остановились. Двое, низко свесившись с седел, тотчас принялись осматривать следы на проезжей части и на обочинах, другие отъехали в тень скалы. После возвращения пары следопытов всадники какое-то время что-то обсуждали, затем разбились на две равные группы и скрылись в кустах по обе стороны дороги. Едва они успели исчезнуть, вдалеке на дороге появилось и стало быстро приближаться к скале облачко пыли. Вот уже хорошо виден рослый гнедой жеребец и прильнувший к его шее миниатюрный всадник в развевавшемся алом плаще.

— Цветана, — проговорил Всеслав осевшим голосом.

Ни он, ни Радул не слышали звуков и не видели полета поразившей девушку стрелы. Но та вдруг резко вздрогнула, выронила из рук поводья, повалилась под копыта жеребца. Из придорожных кустов выехали находившиеся в засаде всадники, окружили тело Цветаны. Один, соскочив на землю и склонившись над трупом, тщательно обыскал его. Обнаружив грамоту, полученную утром Цветаной от Радула, всадник внимательно осмотрел ее, спрятал за пазухой, вскочил па коня. Оттащив труп Цветаны подальше в кусты и прихватив с собой ее жеребца, отряд тронулся мимо скалы в обратный путь. Всеслав, закусив губу, не сводил глаз с завладевшего грамотой всадника.

— Что молвишь теперь, сотник? — угрюмо спросил боярин.

Всеслав не ответил. Напрягшись, он столкнул с места большой камень, пустил его вниз по склону. Всадники, скакавшие в это время как раз под ними, услышали грохот падавшего камня, пугливо повернули головы в направлении шума. И в человеке, который обыскивал мертвую Цветану, Всеслав безошибочно узнал Ангела. Недобро сузив глаза, русич схватил в руки лук, рванул из колчана стрелу. Но рука боярина тяжело легла на тетиву.

— Не спеши, сотник. Предатель сполна ответит нам за все содеянное, однако, не сейчас и не здесь.

— Когда же? — простонал русич, провожая взглядом удалявшийся от скалы вражеский отряд.

— Немного позлее. Ибо предателя мало убить, его надобно заставить вначале искупить тот вред, который он причинил. И мы с тобой свершим это, Всеслав. Верь мне.

Страдальчески скривив лицо, русич опустил лук.


Подгоняя изрядно уставшего коня плетью, Ангел спешил к пещере, где оставил утром боярина и сотника. Неожиданно откуда-то сбоку раздался голос Всеслава.

— Не торопись. Мы здесь.

Ангел придержал коня, удивленно посмотрел в сторону, откуда прозвучал голос русича. Из-за громадного валуна рядом с тропой, по которой он скакал, виднелась голова Всеслава. Когда же десятский подъехал к нему ближе, то увидел, что на земле у валуна лежит боярин Радул.

— Почему вы здесь? — спросил Ангел, спрыгивая с коня. — Зачем ушли из пещеры? Ведь боярину необходим покой.

— Я встретил недалеко от пещеры чужого, — ответил Всеслав. — Кто знает, что это за человек? Поэтому на всякий случай мы решили переменить место.

На самом деле они покинули пещеру из опасения, что Ангел мог направить туда врагов. Покуда боярин лежал у валуна, Всеслав поджидал десятского в кустах у дороги, ведущей из замка Мануша. Лишь убедившись, что тот скачет один, русич снова вернулся к Радулу и встретил Ангела уже у валуна.

— Чужой? — переспросил десятский. — Вы поступили правильно, поскольку неведомый человек для нас страшнее зверя. Как себя чувствуешь, боярин? — спросил он у Радула. — Я был в замке, боярин Мануш кличет тебя к себе. Он встретит нас как дорогих гостей, приставит к тебе своего лучшего лекаря.

— Спасибо, Ангел, — тихим голосом ответил Радул. — Но мне стало легче, и я решил обойтись без посторонней помощи. Думаю, что утром смогу сесть на коня и продолжить путь наравне с вами. Жаль только, что отпустил Цветану, — теперь надобно будет заезжать за ней.

Ангел почувствовал, как радостно заколотилось в груди сердце. Болезнь боярина, равно как всякая иная задержка в пути, совершенно не входила в его планы. Дело в том, что от придворного священника комита Николая, являвшегося соглядатаем императора Цимисхия в Охриде, Ангелу было известно, что в Доростол послан с грамотой не только боярин Радул. Зная сложность пути и опасности, что подстерегали гонца, Шишман отправил к русам еще двух верных бояр с такими же посланиями. И десятский опасался, что те могут опередить его в дороге и прибыть к князю Святославу раньше. Коли так, то ответная грамота великого киевского князя окажется в руках этих более быстрых и удачливых гонцов, а ее содержание интересовало византийцев намного больше, нежели послание комита Николая князю Святославу.

Пока дела у Ангела шли как нельзя лучше. Грамота комита Шишмана находилась уже у него, он сам держал ее в руках и собственными пальцами ощупывал печати охридского властителя. Сейчас это послание под охраной копной византийской центурии мчалось в лагерь императора Иоанна. Теперь мнимому десятскому следовало как можно скорее попасть к осажденному в Доростоле русскому князю и получить от него ответ комиту Николаю. Тогда порученное ему задание будет выполнено полностью, и он сможет получить обещанную боярином Самуилом руку его единственной дочери, богатое приданное и должность воеводы вновь собираемой дружины будущего тестя.

Это будет тем, к чему всю жизнь стремился он, сын красавицы-болгарки, вступившей в любовную связь со знатным византийским сановником, находившимся при дворе болгарского кесаря. Ангел с детства ненавидел обоих: простолюдинку-мать, в доме которой он не видел того, чего желал, и вельможу-отца, для которого сына просто не существовало. Рано начав самостоятельную жизнь, он не верил ни в какие человеческие добродетели, мечтая о богатстве и славе, готов был идти к ним хоть по горам трупов, не обращая внимания на чужое горе и слезы. Пригретый боярином Самуилом, очередным любовником матери, он стал верным и надежным, орудием его постоянных интриг, постепенно, шаг за шагом приближаясь к своей заветной цели. И вот наконец-то представился случай, когда он сможет достичь всего столь желанного. Поэтому сейчас главное — не упустить этой счастливой возможности.

Желание Радула заехать за Цветаной никак не устраивало Ангела. Не встретив девушки в условленном месте, боярин мог заняться ее поисками или, того хуже, ждать ее появления те двое суток, о которых говорил утром. А то и другое являлось для десятского потерей драгоценного времени. И он решил идти напролом.

— Боярин, мне трудно говорить о том, что еще пришлось увидеть и услышать в замке. Однако я вынужден сделать это. Наберись мужества узнать страшную весть. Никто из нас никогда больше не увидит Цветаны — она погибла.

— Как погибла? — округлил глаза Радул, разыгрывая удивление.

— Воины боярина Мануша напали днем на византийский отряд и разгромили его. Им удалось захватить в плен трех легионеров. Помимо прочего, те рассказали, что встретил в полдень на дороге какую-то болгарскую девушку и хотели остановить ее, но та решила ускакать от них. Ромеи ранили ее стрелой, и на одном из крутых поворотов конь сбросил девушку в пропасть. Пойманный скакун стал вначале добычей легионеров, затем воинов боярина Мануша. Я видел его под одним из боярских дружинников — это жеребец Цветаны.

Ангел увидел, как передернулось и потемнело лицо Радула, как стоявший рядом Всеслав непроизвольно бросил руку на крыж меча. Расценив их реакцию по-своему, десятский опустил голову, постарался вложить в голос как можно больше скорби.

— Мне тоже жаль ее, однако от судьбы не уйдешь. — После небольшой паузы он поднял голову и глянул на Радула. — Боярин, вместе с Цветаной мы утратили и грамоту комита Шишмана. Как надлежит нам поступить после сей потери?

— Так, как до этого, — твердо ответил Радул. — Я знаю послание наизусть и смогу передать его князю Святославу слово в слово. Завтра утром мы продолжим путь к Дунаю.

Боярин говорил неправду: настоящее послание комита Николая и сейчас находилось при нем. Свиток с печатями, который он вручил утром Цветане, являлся обыкновенной подложной грамотой, специально приготовленной для любителей чужих секретов. О подлинном письме комита, равно как о его содержании, в их отряде знали лишь сам Радул и Всеслав.

— Боярин, от пленных легионеров я узнал тайное слово, по которому ромеи узнают своих. Они зовут его пароль, — продолжал Ангел. — Теперь мы можем смело выбраться из чащобы, и открыто скакать по дороге. Это намного облегчит и сократит наш путь. Может, тебе уже сейчас удастся сесть в седло? Тогда мы выступили бы в дорогу немедля. Попробуешь силы, боярин?

Десятский стремился как можно скорее покинуть окрестности замка Мануша. Помимо того, что ему нужно было оказаться в Доростоле раньше других гонцов комита Шишмана, сейчас к этому прибавилось еще одно обстоятельство. Чем быстрее и дальше от владений Мануша он окажется, тем больше вероятность, что его обман со смертью Цветаны и рассказом о пленных легионерах не будет раскрыт Радулом или Всеславом.

Боярин, кряхтя и упираясь локтями в землю, начал медленно поднимать тело с земли. Русич и Ангел бросились ему помогать. Через минуту-другую Радул, слегка пошатываясь, стоял на ногах, правда, опираясь плечом о валун. Сотник подвел к нему коня, вместе с десятским осторожно усадил в седло. Ангел, обрадованный больше всех, первым дал шпоры своей лошади.


Со сторожевой башни Доростола, обращенной к Дунаю, пристально всматривались в зареченские дали двое дозорных русичей. Там, где-то в степи на противоположной стороне реки, поднимались в небо три высоких столба дыма. Через какое-то время они стали редеть, а вскоре исчезли вовсе. Тотчас чуть дальше от них, одновременно в двух местах, через равные промежутки времени начали рваться к облакам густые дымные шары. Но скоро пропали и они, и на прежнем месте снова потянулись вверх те же три высоких сплошных столба дыма.

Взглянув на товарища и прочитав на его лице согласие, один из дозорных начал быстро спускаться вниз по лестнице…

В густых камышах па левом берегу Дуная были спрятаны заваленные конскими тушами русские ладьи. Для предохранения от порчи туши были щедро посыпаны крупной солью, для охлаждения обложены со всех сторон постоянно смачиваемыми водой шкурами. Возле ладей и в прибрежном кустарнике отдыхали русские и болгарские дружинники, не спеша расхаживали по берегу часовые.

В протянувшемся вдоль реки глубоком овраге горели два костра. Рядом с каждым стояли по четыре русича, сообща держали за концы по большой воловьей шкуре. По команде воеводы Икмора они быстро накрывали костры шкурами, заставляя дым исчезать под ними. Затем по новому взмаху руки Икмора шкуры мгновенно отлетали в стороны, и накопившийся дым, освобождаясь, рвался в небо густыми черными клубами.

На доростольскую башню вместе с дозорными поднялись князь Святослав, воеводы Свенельд и Микула. Некоторое время молча смотрели на горевшие в заречье костры.

— Это Икмор и Стоян, — сказал великий князь. — Они возвращаются к нам сегодня ночью. Готовьтесь, други, к скорому бою.

Темна осенняя дунайская ночь. Ничего не видно стоявшим на башне. Лишь горевший па полу фонарь скупо освещал часть крепостной стены да ноги присутствующих. Но вот где-то вдалеке вспыхнули на реке несколько огоньков. Они стали быстро мигать, внезапно исчезли, затем засверкали снова.

— Икмор рядом, — прозвучал в темноте голос князя Святослава. — Улеб, подай знак воеводе Свенельду.

Один из находившихся рядом с великим князем дружинников поднял с пола фонарь. Принялся спешно закрывать и открывать рукой мерцавший внутри фонаря огонек свечи.

Увидев поданный ему сигнал, стоявший на носу ладьи воевода Свенельд неторопливо надел шлем, вытащил из ножен меч, вскинул его над головой. Сидевшие на скамьях дружинники подняли весла, взмахнули ими, и ладья, набирая скорость, понеслась вперед.

Слева и справа от нее тоже послышались удары весел о воду, стали видны силуэты плывущих рядом ладей. Вскоре впереди зачернела громада византийской триремы, вырисовался контур слегка покачивавшегося на волнах подле нее дромона. Они все ближе, и вот на борту ближайшего к ладьям вражеского корабля вспыхнул огонь факела, тишину прорезал повелительный оклик.

Воевода Свенельд снова взмахнул мечом. В руках дружинников вместо весел появились луки, кто-то сбросил со стоявшей посреди ладьи жаровни покрывавшую ее до сего момента шкуру. Засветились в темноте тлеющие угли, потянулись с ним наконечники стрел с привязанными возле них пучками просмоленной пакли. И первая стая горящих стрел понеслась на палубу византийского корабля…

Гудел в ночи ромейский лагерь, мелькали во всех его концах факелы. Сновали темные фигуры, доносились звуки команд, звон оружия, ржание лошадей. В накинутом наспех на плечи плаще, посреди увеличивавшейся с каждой минутой толпы сбегавшихся к нему полководцев и сановников стоял у своего шатра император Иоанн, смотрел на охваченный пламенем пожара Дунай.

Огромными кострами пылали на воде несколько византийских трирем и дромонов. Чадили, догорая, десятка полтора русских ладей, яркими полосами вспыхивали на темной глади реки струи «греческого огня». Даже отсюда, от шатра, были видно, как в отсветах пламени дружно лезли по заброшенным на палубы византийских кораблей лестницам вереницы славян. Можно было различить, как кипели на палубах трирем и дромонов рукопашные схватки, как на борта некоторых из них вскакивали люди в горящей одежде и прыгали в воду. И как все больше костров из ромейских кораблей и славянских ладей вспыхивало на реке, как уносили их по течению волны.

— Император, русы от голода и предчувствия неминуемой гибели совсем потеряли головы, — раздался веселый голос магистра Петра. — Они вздумали любой ценой прорваться через Дунай. Даже если кому-либо из них это удастся, его завтра же догонит в степи наша конница. Русы сами отдают победу в твои руки, император.

— Увы, магистр, киевский князь ни за что не преподнесет нам такого подарка, — насмешливо ответил ему Варда Склир. — Русы никогда не уходят с поля боя побежденными, тем более ни за что не побегут с него тайком ночью. К тому же в Доростоле несколько тысяч больных и раненых славян, и русы ни при каких обстоятельствах не оставят их на произвол судьбы, тем паче отдадут в наши руки. Здесь явно нечто иное. Но что?

— Что бы здесь ни было, а изрядная часть осажденных на Дунае, — перебил его Цимисхий. — Покуда силы варваров разъединены, нужно немедленно ударить по крепости. Само небо посылает нам этот случай! Магистр Петр, я отдаю гвардию в твои руки и повелеваю, чтобы утром она встречала меня в Доростоле…

Сжимая в руке меч, быстро ступал впереди шагавшего за ним легиона магистр Петр. Все явственнее проступали перед ним стены и башни Доростола. Вот они почти рядом, и магистр остановился, поднес к глазам руку. Зрение его не обмануло: впереди, заслоняя собой крепостные стены, действительно темнела какая-то длинная лента. Петр сделал по направлению к пей еще несколько осторожных шагов и отпрыгнул назад, в переднюю шеренгу легионеров.

— Русы! — крикнул он. — Под стенами русы.

В тот же миг засвистели со стен стрелы, полетели на звук его голоса сулицы. Крики людей и звон оружия заполнили пространство перед крепостными стенами. Полз по Дунаю густой дым, все больше заволакивал реку. Сквозь его пелену кое-где прорывались языки пламени, эхо разносило по берегам звуки яростного боя. Вдоль правого берега, прижимаясь к нему почти вплотную, плыли против течения тяжело груженные конскими тушами русские ладьи, одна за другой втыкались носами в песок напротив Доростола. Толпы болгарских стариков, женщин, детей бросались к ним, помогали гребцам сбрасывать с поклажи мокрые шкуры.


В доростольской церкви только что закончилось богослужение. В раскрытую дверь выходили группы прихожан, растекались по площади, исчезали в узеньких кривых улочках. Поток верующих постепенно редел, и когда он почти иссяк, в дверь храма вошел князь Святослав в сопровождении воевод Микулы и Стояна, которые прежде сидели на скамье недалеко от входа. Еще остававшиеся в церкви редкие прихожане торопливо уступали им дорогу, стремились побыстрее и незаметнее проскочить к выходу. Некоторые, посмелее, останавливались и с любопытством смотрели вслед киевскому князю и его спутникам.

Из-за алтаря появилась и тотчас исчезла голова священнослужителя, после чего сбоку, из-за массивной колонны, неслышно выступила фигура в монашеской сутане с четками в руках. Он остановилась перед князем Святославом, низко склонила голову.

— Великий князь, патриарх Болгарии ждет тебя.

Прежде чем князь Святослав успел что-либо ответить, монах жестом пригласил гостей за алтарь. Открыл едва заметную в степе дверь, ввел их в небольшую комнату. Там находились двое: среднего роста коренастый мужчина в монашеском плаще и высокий изможденный старец с глубоко запавшими глазами в одеянии христианского священника. По знаку старца пришедший с князем Святославом монах исчез за дверью, хозяева комнаты и гости принялись осматривать друг друга. Священник первым нарушил молчание.

— Здоровья и удачи тебе, великий киевский князь. Рад видеть тебя.

— Здрав будь и ты, старче. Ты хотел видеть меня, и вот я здесь.

— Великий князь, я сам собирался прийти к тебе после службы, однако ты опередил меня.

— Старче, я моложе тебя. А мы, русичи, чтим старость.

— Великий князь, я много слышал о тебе, твоих свершениях и знаю, что Империя не имеет недруга могущественнее тебя. Точно так нет у патриарха константинопольского страшнее врага, нежели патриарх болгарский. Сейчас он перед тобой.

— Знаю это, старче. Но какое дело до любви и ненависти христианских патриархов мне, язычнику, киевскому князю? Кто патриархи для меня, а для них я?

На бледных щеках патриарха выступил слабый румянец, его глаза в упор жгли князя Святослава.

— Великий князь, дабы стать сильным, надобно иметь друзей. А христианство — великая сила. Скажи, разве не желал бы ты приобрести сейчас могучего и надежного союзника?

— Старче, любой воин без раздумий ответит, что два меча в умелых руках всегда сильнее одного.

— Великий князь, я — болгарин и ненавижу Византию. А потому желаю победы тебе, брату-русичу. Однако я христианин, и оттого не могу допустить поругания своей святой веры и торжества над ней язычника, кем бы он ми был.

— Старче, я — язычник, это так. Но император Иоанн — христианин, как и ты. Так отчего ты явился в Доростол просить защиты у меня, язычника, а не обратился за ней к христианину Цимисхию?

— Я знал, что ты это спросишь, и готов к ответу. Да, ты язычник, но разве твоя мать княгиня Ольга не была христианкой? Пусть император Цимисхий сегодня христианин, но разве его недавние предки не были язычниками? Разве и сейчас нет язычников в Болгарии и даже самой Византии? А разве мало христиан у тебя, великий князь, на Руси и даже здесь, в твоих дружинах? В этом сила нашей веры: она открывает глаза слепым и не отталкивает от себя незрячих. Христианство всегда готово принять в свое лоно новых братьев и сестер, кем бы они прежде ни были.

По лицу князя Святослава пробежала улыбка.

— Старче, если не ошибаюсь, ты хочешь, чтобы моим союзником стал Христос? Но если мы оба с императором Иоанном будем христианами, на чью сторону придется стать нашему общему с ним Богу?

— Я и вся моя паства будем неустанно молиться за тебя, великий князь.

— Старче, я старый опытный воин и знаю, что на поле брани сражаются не Боги, а люди, и врага побеждают не молитвами, а мечом. Не Христос нужен мне, а воины, с которыми мои русичи могли бы в битве стать плечом к плечу.

— Великий князь, христианство — не только молитвы, это и многие тысячи храбрых воинов.

Патриарх сделал знак монаху, и тот, сбросив с головы капюшон плаща, явил присутствующим грубое, обветренное лицо воина. Из-под застежки его плаща виднелся верх кольчуги, из-за пояса торчала рукоять кинжала. Тяжелый взгляд воина-монаха остановился на князе Святославе, Это был боярин Радул, вчера завершивший в Доростоле свой длинный и опасный путь из Охриды.

— Челом тебе, великий киевский князь, — поклонился он князю Святославу. — Я прибыл от комита охридского Николая Шишмана и его сыновей. Они желают тебе многих лет здравия и хотят говорить с тобой. Для этого в Доростол послан я, боярин Радул.

— Благодарю, — ответил князь Святослав, — и желаю многих лет жизни комиту, его сыновьям и тебе. Слушаю, что желает сказать мне комит Николай Шишман.

— Великий князь, комиты Охриды никогда не признавали власти Византии над Болгарией. Сейчас они снова свергли владычество Империи и готовы с оружием в руках отстаивать обретенную свободу. У тебя и у комита Николая один недруг — император Иоанн Цимисхий, — громко и торжественно произнес Радул.

— Я давно слышал, что в Западной Болгарии неспокойно, а комит Шишман не желает быть слугой Империи. Если он с сыновьями восстал против Византии, я рад этому. Теперь у императора Иоанна два врага на болгарской земле, и я готов сообща с комитом Николаем сражаться супротив Нового Рима.

— Это не просто великий князь. Между Охридой и Дунаем ромейские легионы, к тому же нас мало, поскольку мы только начали собирать свои силы.

— За перевалами в Македонии десять тысяч моих русичей. Ударьте в спину ромеям, что закрыли горные проходы и не пропускают их к Доростолу, и комит Николай получит десять тысяч смелых и отважных воинов.

— Это воины-русичи, великий князь, которые всегда будут послушны в первую очередь твоей воле. А комиту нужны единоплеменники, единоверцы, однако они делят, выжидают. У людей Охриды слишком печальный опыт в борьбе с Византией. Есть лишь одно имя, которое может сплотить охридских болгар в их стремлении к свободе и повести против Империи. Это твое имя великий киевский князь, ибо за ним стоит Русь.

Святослав нахмурился, глаза его потемнели.

— Но разве не знают болгары в Охриде, что я не первый год сражаюсь с Империей? Разве не в едином боевом строю находятся сейчас русичи и болгары в Доростоле? Разве мало пролилось уже нашей общей крови? Разве этот пришедший со мной воевода, — кивнул князь Святослав на Стояна, — не болгарин?

Радул даже не взглянул на Стояна.

— Я не знаком с этим человеком, великий князь. Мне велено всего лишь передать тебе слова моего комита. Мы, болгары, — христиане, на нашем знамени лик Спасителя. Мы не можем идти вместе с язычником против своих братьев по вере. Так говорят тебе комит Николай Шишман с сыновьями и охридские бояре.

Лицо князя Святослава сохраняло спокойствие.

— Ваш покойный каган Симеон, мудрый державный муж и храбрый воитель, тоже был христианином. Но разве не сражался он всю жизнь с Империей? И разве не христианская Византия сгубила его?

— Христиане — единая большая семья, в ней может случаться всякое, — отведя взгляд в сторону, тихо произнес Радул.

Глаза князя Святослава сузились, в них зажегся злой огонек.

— Тогда зачем явился ко мне, посланник из Охриды? Разве есть дело язычнику до свар в христианском семействе?

— Великий князь, патриарх Дамиан уже сказал, что твоя мать была христианкой, немало христиан в твоих доростольских полках. Коли христианином станешь ты, кого так страшится Новый Рим, под твое знамя встанет не только вся Болгария, ной большая часть Балкан.

— Я не верю в Христа, — отрезал князь Святослав. — Да и зачем он мне? Русь имеет собственных богов, которые хранят ее землю от напастей, даруют ее воинам победы. С ними русичи рождаются, живут и уходят на небо к предкам. С этой верой я родился и умру

— Великий князь, сейчас в твоих руках судьба трех держав: Руси, Болгарии, Византии. Комит Николай Шишман и его сыновья надеются па мудрость твоего решения.

— Судьба Болгарии в ее руках, — возразил князь Святослав. — Однако я, великий киевский князь, ваш брат по крови, готов прийти к ней на помощь. Разве не были прежде друзьями и союзниками христианин каган Симеон и язычник киевский князь Игорь? Я, сын Игоря, предлагаю дружбу и союз единоплеменнику Симеона, комиту Шишману

— Великий князь, разве может быть союз между сильным и слабым, где видел ты дружбу христианина с язычником? Николай Шишман и его бояре не знают, кто опаснее для них: христианин Цимисхий или язычник Святослав? Мы ненавидим Империю, однако страшимся и тебя, великий киевский князь.

Брови Святослава грозно сошлись у переносицы, но прежде чем он успел что-либо произнести, заговорил патриарх Дамиан.

— Не гневайся, великий князь, однако боярин Радул прав: Христос не слышит Перуна. Да, Болгария готова вручить свою судьбу в руки христианина Святослава, но ей вовсе не по пути с язычником киевским князем. Прошу тебя, подумай еще, ибо в сей час решается судьба не только Болгарии, но и Руси. Своим вождем тебя уже провозгласили венгры, и если Болгария тоже признает тебя верховным властителем, кто на Дунае и всех Балканах может быть сильнее тебя, противостоять тебе на равных?

Князь Святослав гордо вскинул голову.

— Старче, я русич и свято чту заветы и веру моих предков. Я не признаю и не верю в Христа, этого лукавого утешителя слабых.

— Великий князь, не всякому дано сразу постичь свет истинной веры, — по-прежнему размеренно и монотонно зазвучал голос Дамиана. — Однако не смущайся этого и не страшись. Наш Спаситель милосерден и судит не по словам, а по делам нашим. Пусть вначале не совсем спокойна будет душа твоя, не тревожься о том: знай, что я, первый среди славян-христиан, буду молиться за нее. Я, патриарх Болгарии, сам отвечу за тебя перед Господом.

Презрительная усмешка тронула губы князя Святослава.

— Старче, ты предлагаешь мне принять чужую веру, не веря в нее. Вижу, ты совсем забыл о моей совести. Как предстану я на небе перед своими предками, что молвлю в оправдание моего отступничества? Старче, я не приучен говорить одно, а верить в противоположное. Я могу умереть сам и вести на смерть других только за то, во что свято верю и что свято чту.

С грустной улыбкой патриарх посмотрел на князя Святослава.

— Великий князь, в таком случае тебе придется рассчитывать лишь на себя, своих русичей и уже примкнувших к тебе болгар. Пусть ты язычник, но когда придет твой смертный час, я помолюсь о твоей душе и ее спасении.

— Не утруждай себя, старче, помолись лучше о Болгарии и болгарах. Сейчас вы не приняли, отторгли руку друга, на чью помощь рассчитываете еще? Своего Христа и его небесного воинства? Но ты не хуже меня знаешь, что Боги не спускаются на землю, а судьбы держав вершатся не молитвами, а мудрыми деяниями. Поэтому мне жалко вас, болгары, оттого не завидую я судьбе Болгарии. Прощайте.

Святослав круто развернулся, воевода Стоян тотчас распахнул перед ним дверь. Не глядя друг на друга, патриарх и боярин слушали затихавшие вдали шаги великого князя и его спутников. Когда в церкви наступила тишина, Радул повернулся к Дамиану.

— Святой отец, я доставил тебе грамоту Николая Шишмана, чего не смогли сделать два других гонца. Этим я достойно выполнил долг перед моим комитом. Только что вместе с тобой я разговаривал с русским великим князем, хотя иногда мой разум восставал против того, что вынуждены были произносить мои уста. Этим я честно исполнил свой долг перед тобой, моим духовным пастырем. А сейчас я намерен выполнить долг перед Болгарией и собственной совестью. Я не вернусь в Охриду, а останусь здесь, в Доростоле. Я встану под знамя киевского князя, как сделали это тысячи других болгар, поскольку именно тут, на Дунае, решается судьба моей Родины.

В уголках тонких губ Дамиана легли горькие складки.

— Не перечу и не держу тебя, боярин. Потому что, не будь я патриархом, поступил бы точно так.


Содержание:
 0  Мертвые сраму не имут... : Андрей Серба  1  2 : Андрей Серба
 2  3 : Андрей Серба  3  4 : Андрей Серба
 4  5 : Андрей Серба  5  6 : Андрей Серба
 6  вы читаете: 7 : Андрей Серба  7  8 : Андрей Серба
 8  9 : Андрей Серба  9  Использовалась литература : Мертвые сраму не имут...



 




sitemap