Приключения : Исторические приключения : ЛОГОВО РЕГЕНТА  : Том Шервуд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  4  8  11  12  13  16  20  24  28  32  36  40  44  48  52  56  60  64  68  72  76  80  84  88  92  96  100  104  108  112  116  120  124  127  128

вы читаете книгу




ЛОГОВО РЕГЕНТА 

Недалеко отшагали, и вот появилась пустая земля с охранными вешками: частная собственность. Альба смело шагнул в высокие травы и, приминая их, двинулся напрямик к вершине большого холма. Бэнсон шёл рядом. На плече у него, лёжа на животе, спал Симеон. Макушка его упиралась Бэнсону в шею, ручки свисали на спину и грудь, а ножки свешивались по сторонам Бэнсоновой могучей руки, которую он поднял, положив широкую, как лопата, ладонь, на худенькую, тёплую спинку. Шёл плавно, придерживая безмятежно почивающего человечка.

Перевалили через макушку холма. Внизу открылись белеющие тёсаным камнем постройки. Усадьба. Стены надёжные, прочные. На одной из них, если вглядеться, чёрный штришок человека. Не зря он там, очевидно. Из-за угла выметнулся всадник, выправился ровненько на идущих. Погнал коня влёт. Так разогнался, что не сумел сдержать, успел только, дёрнув узду, увести на сторону. Промчался мимо. Вернулся, зло заорал:

– Кто травы здесь топчет? Кто такие?

Симеон сонно вскинул голову. Бэнсон отчётливей прижал его ладонью к плечу. Альба, завесив лицо капюшоном, шёл, как шёл. Всадник, не дождавшись ответа, выругался изумлённо, поднял плеть, послал лошадь к монаху, гибко выгнул тело для злого удара. Монах вдруг шагнул в сторону, мягко и быстро. Прыгнул спиной назад, развернулся, оставив в добром ярде, в стороне от себя, свистящий удар. Поймал уходящую лошадь за уздцы, дёрнул вбок и назад. Она толчком занесла круп, так, что всадник едва не вылетел из седла, всхрапнула, обнажив жёлтые крупные зубы. А мастер, не выпуская из руки узды, прыгнул и второй рукой ухватил её за хвост. И, прогнувшись спиной назад, дёрнул на себя одновременно и хвост и узду. Лошадь пошла боком, вразножку, а монах, мимолётно приблизив лицо к горячим её, чёрным ноздрям, коротко и утробно простонал по-волчьи, и узду вверх подёрнул. Лошадь, всё ещё вразножку занося круп, вскинулась на дыбы. И вот здесь уже коричневый человек, подхватив дальнее от себя переднее копыто, дёрнул его к себе и, подпрыгнув, плечом, всем телом, толкнул лошадь в бок, ударив в то место, что перед коленом у всадника. Бэнсон, расширив глаза и приоткрыв в изумлении рот, наблюдал, как лошадь, подвернувшись в воздухе набок, всей тушей валится наземь. Судорожно взбрыкивая, на четвереньках, отскакивал от неё, оглядываясь, – чтобы не придавила, – выпрыгнувший из седла всадник.

И, не дожидаясь завершения паденья, Альба повернулся и снова пошёл, размеренно, прямо, как будто и не было этих мгновений ярого, тяжкого вихря. Ошеломлённая лошадь, вскочив, умчалась, хрипя, в сторону маленького белого замка.

– Иди сюда, – негромко и властно, не оборачиваясь, приказал монах.

Испуганный, потерявший плеть человек, прихрамывая, побежал за ним вслед. Догнал, пошёл рядом, стараясь держаться поодаль.

– Ты что делаешь, гад? – плачущим голосом, трусливо загораживаясь рукой, выкрикнул он. – Да тебя сейчас!.. Да тебе сейчас!…

– Ночь сегодня чтобы не спал. Ночь будешь стоять на коленях. Я проверю. Сейчас что есть духу беги к хозяйке. Скажи, что идёт горевестник. Пошёл!

Прикусивший язык, начавший кое-что понимать, незадачливый всадник бросился, припадая на ушибленную ногу, вслед за умчавшейся лошадью.

И в воротах их уже ждали.

– Кто такие? – грозно спросил вставший на пути нехилого сложения человек.

Встал, загородил Альбе дорогу. Вдруг задохнулся, упал на колени. Мастер прошёл мимо, как шёл. У крыльца в господский дом встали уже плотной стайкой служки. У переднего в руке качнулась увесистая длинная палка.

– Отрублю руку, – не замедляя шага, равнодушно бросил монах.

Палка не просто опустилась, а пала на землю, брякнула. Трое взошли на крыльцо. Сзади, за спинами – топот ног, скрип закрываемых ворот, лязг железа. Миновали дверные порталы, вошли в гулкую пустоту вестибюля. Точно, есть и с мушкетами. У кого-то и кованое железо блеснуло в руках. Мастер, словно задумавшись, встал, сложив руки на животе, в рукава спрятав кисти. Негромкий, с зловещей вибрацией голос его разнёсся вдоль стен, плеснулся под сводами:

– Скажите хозяйке. Пришёл горевестник.

С искажённым мукой лицом, некрасиво закусив губу, но всё равно оставаясь очень милой семнадцатилетней девушкой, хозяйка подходила сама.

– Цинногвер? – спросила, дрожа. – Что… с ним?

– Где ваши родители? – вместо ответа проговорил стоящий неподвижно Альба. – Позовите их. Пусть станут здесь.

Пришли и они. Хрипло дышали охранники у дверей. Задавленно всхлипывая, зажимала рукой рот женщина – её мать.

– Веруете ли вы в Бога? – сурово спросил неподвижный монах.

– Веруем, – ответил за всех поддерживающий мать мужчина.

– Англиканской ли вы церкви или Римской? Говорите, мне можно.

– Англиканской…

– Тогда опустимся все на колени и прочтём молитву. За упокоенье того, кто к вам уже не придёт никогда. Помолимся, потому что Цинногвера больше нет.

Вскрикнула и зашлась тихим воем девочка-хозяйка. Выдохнули-простонали стоящие в холле. Альба, за ним – все остальные опустились на колени.

– Патер ностер! – принялся читать на латыни монах…

Девушка, стоя на коленях, сквозь плач пыталась вторить. Оперлась рукой перед собой. Бэнсон видел, что рука эта дрожала.

Прозвучали последние слова молитвы.

– Амен! – возгласил Альба и поднялся с колен.

– Амен! – нестройно откликнулись встающие и засопели, забрякали, зашуршали.

– Мы можем уединиться? – спросил Альба.

– О, конечно! – девушка, плача, почти не помня себя, ходила от него к родителям и обратно. – Конечно, святой отец! Идёмте, скорее идёмте!

В боковой зале, как видно столовой, трое пришедших и трое хозяев сели за стол. Девушка выпила воды, стала успокаиваться, но всё ещё дрожала, словно в ознобе. Теперь громко плакала мать.

– Но скажите! – взлетел отчаянный голос. – Правда ли, что он мёртв? А может, это ошибка? Да, он давно не писал и пропал где-то… Но вдруг?

– Нет, дочь моя. Я в это время был рядом. Я видел доподлинно. Мы, – монах повернул капюшон в сторону молчащего Бэнсона, – последние, кто видел его живым. Мы бились. Он умер при нас.

– Но может быть… Может быть… Только ранен? Так часто бывает!

– Крепись, дочь моя. Он не может быть ранен. Ему отсекли голову.

– О нет!! Как же это?!

– На то была воля Божья. Всё, что он успел мне передать перед схваткой, – как вас найти и вот это…

Альба медленно, словно живого птенца, достал из-за пазухи ключ. Спокойствие и землистая бледность пали на тонкое лицо девушки.

– Да, – прошептала она. – Он носил его на себе…

– Он просил, чтоб я посвятил тебя в то, что за дверью.

– Мы войдём туда?

– Да. Мы войдём.

– Но, кроме него, никто не смел…

– Да, он говорил. Там ловушки. Поэтому сначала я сам осмотрю.

– Он говорил… – как будто силясь что-то вспомнить, повторяла вслух девушка. – Он говорил… Он говорил… Да! Если кто-то придёт, как бы от него… Скажите… Простите, святой отец, но он говорил… Ответьте, как его звали его самые близкие друзья?

Потянулась пауза. Монах приподнял капюшон. Над столом просвистел его вздох. И, как камень с небес, тяжко грянуло слово:

– Регент…

Девушка вновь застонала.

– Мы все, – добавил горестно Альба, – звали его Регент.

– Он пел в церкви… В хоре…

– Он был непростой человек, – громко и скорбно уверил монах. – Он умер. Его больше нет.

Она сидела, раскачиваясь на скамье, плотно обхватив себя поперёк живота руками. Всхлипывала, закусив губу. Пыталась совладать с собой, успокоиться. Спросила, вздрагивая:

– Мы пойдём туда сейчас?

– Нет, дочь моя. До утра – мы будем молиться. А утром я вам передам во владение то, что за дверью…

Альба не ужинал. Бэнсона и Симеона покормили и, поскольку те были больны, устроили спать.

Когда Бэнсон проснулся, он какое-то время с удивлением смотрел на свет, проходящий сквозь цветное окно, и силился понять, где это он. Симеон посапывал рядом, разметав на белёном холсте свои тонкие ручки.

Послышался осторожный стук в дверь. Бэнсон вдруг икнул, выпучил глаза и припечатал ладонь к раскрытому уже рту: какое тут “войдите!” Он же немой!

Мгновение выждав, стоящий за дверью медленно стал её приоткрывать. Бэнсон молчал. Вошла вчерашняя девушка, вся в чёрном. Бэнсон угрюмым кивком поздоровался с ней. Чёрные круги под глазами. Обмётанные сухие искусанные губы. Тонкие пальцы в чёрном кружеве перчаток. Вымученно улыбнувшись, юная хозяйка имения поклонилась и вышла. Вместо неё объявился опрятный, не поднимающий глаз человек, держащий чистое бельё и красный, очевидно, обожжённый без глазури, горшок с жидким мылом. На шее у него висел матерчатый щиток с кармашками, из которых торчали бритвы, ножницы, гребень. Зашевелился и сел в постели среди белых холмов одеял и подушек маленький Симеон. Сидел, моргая сонными глазками. Всклокоченный шар светлых волос и круглая голова на тоненькой шее делали его похожим на встревоженного птенца. Перевязанная, оберегаемая рука его сама собой легла на привычное место, к середине груди. Бэнсон протянул ему палец. Ухватившись за него цепкой здоровой лапкой, малыш встал на ножки. Запутался в складках белья, торопливо переступил. Бэнсон одёрнул на нём длинную ночную рубашку, взял обеими руками, как берут обычно кувшин с молоком, налитый до краёв, и изъял из постели. Человек с мылом и простынями усердными, суетливыми жестами, тараща глаза – чтобы немому было понятнее, – приглашал следовать за ним.

Пришли в помещение, пропахшее мокнущим дубом. Горячий, с неявным дымком воздух тёк от четырёх стоящих по углам жаровень с углями. В три широкие низкие бочки налита вода. Бэнсон подошёл, сунул палец. Тёплая, даже горячая. Симеон, перегнувшись у него на руке, озабоченно сдвинув бровки, сунул свой пальчик тоже.

– Вы уже здесь? Доброе утро! – послышался негромкий, приветливый голос.

В тёплый, струящийся воздух вошёл, откидывая капюшон, мастер Альба.

– Чего же вы ждёте? Чтобы вода остыла? Давайте омоемся, братия!

В голосе его угадывалась не только бессонная ночь. Кроме привычной ему, а потому легко переносимой усталости, там мерцало нечастое в людях, старое, сотканное силой души, уменье терпеть.

Из одной бочки отчерпали воды, и худенький Симеон, сияя счастливой мордашкой, устроился в её купальном чреве, старательно держа над водой перевязанную кисть. Бэнсон влез в стоящую по соседству, с непрозвучавшим стоном присел, окунаясь в истомное водяное тепло. Часть воды с шумом сбежала, выплеснувшись через край.

На засыпанный пареными листьями пол косо падал свет из высоко, под самым потолком устроенного окна. В этой шпалере света проплывали то половина лавки, перевёрнутой вверх, с задранными, как у катающегося в траве телёнка ножками, то покачивающийся, свисающий с шеи щиток с бритвами, гребнями и ножницами, то бритая налысо голова и коричневое, в верёвочках сухожилий, с белеющим шрамом, плечо деловитого Альбы. Слышались редкие всплески воды. Негромкие, нетревожные. Тихо попискивал Симеон, отдавший Альбе отмываемую, с удалёнными намотками, руку. Едва слышно трещали брошенные на уголья какие-то сушёные травы и наполняли тёплый и влажный полумрак начарованным ароматом.

Какое-то странное чувство навеяло на Бэнсона это полутёмное, тёплое, тихое помещение. Ему почудилось на минуту, что вся-вся жизнь протекает именно тут, в укромном полумраке, гулком шёпоте, безмятежности. Независимый, маленький мир, ограниченный вот этими стенами из старого, почерневшего дуба. А бессовестный Стив, и гад-полицейский, и ноженосцы, и пираты, и страшная шайка Цинногвера, и йоркский палач – всего лишь придуманная на потеху детям страшилка. Сказка, с которой переусердствовали. Можно лежать в этой тёплой воде, ни о чём не думать, не ждать, не гнать, не бояться. Тихо, темно, хорошо… А как пахнет… И рядом, негромко и гулко – из бочки – смеётся радостный Симеон… Как же тянет уснуть.

– А ты уверен, что не допускаешь ошибки? – однажды спросила меня Эвелин. – Коран запрещает правоверным пить вино, откуда же во дворце у Хумима столько кувшинов крепкого коньяку?

– Безусловно, могу ошибаться в деталях, – ответил я после раздумья. – Но сам факт имел место. В Багдаде о нём помнят. И не мудрено: много шума наделал. Что же с того, что Коран запрещает пить хмельные напитки? Коран не велит быть гневным, а велит быть милосердным, но сколько крови людской пролили называющие себя приверженцами ислама? Реки! Такие, что всего забвения Прошлого не хватит, чтобы их скрыть. Сам же Хумим говорил, что сура о запрете вина – для тех, кто характером слаб и владеть собой, опьянев, не умеет. А он – умеет. К тому же пьёт мало. Вреда от этого нет.

И ещё – прошу обратить внимание: я не делаю выводов. Я просто рассказываю. 


Содержание:
 0  Мастер Альба : Том Шервуд  1  ПРОЛОГ, ПОСТСКРИПТУМ  : Том Шервуд
 4  ЗОЛОТАЯ КОРОНА : Том Шервуд  8  СЛЕД ОБОРОТНЯ : Том Шервуд
 11  АЛЬБОВО ЗЁРНЫШКО : Том Шервуд  12  вы читаете: ЛОГОВО РЕГЕНТА  : Том Шервуд
 13  СЛЕД ОБОРОТНЯ : Том Шервуд  16  АЛЬБОВО ЗЁРНЫШКО : Том Шервуд
 20  ВСТРЕЧА НА КЛАДБИЩЕ  : Том Шервуд  24  ДВЕРЬ  : Том Шервуд
 28  СТАРАЯ МЕТКА  : Том Шервуд  32  БОЛОТО  : Том Шервуд
 36  ПРЕДСМЕРТНЫЙ ПОДАРОК  : Том Шервуд  40  БОЛОТО  : Том Шервуд
 44  ПРЕДСМЕРТНЫЙ ПОДАРОК  : Том Шервуд  48  ПОДАРОК РЕКИ  : Том Шервуд
 52  КИПАРИСОВЫЙ ЯЩИК  : Том Шервуд  56  ПОДАРОК РЕКИ  : Том Шервуд
 60  КИПАРИСОВЫЙ ЯЩИК  : Том Шервуд  64  ОТЪЕЗД  : Том Шервуд
 68  БЕГСТВО  : Том Шервуд  72  ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЛИМУТ  : Том Шервуд
 76  ТЁМНЫЕ ГОСТИ  : Том Шервуд  80  БИТВА В ЦИЛИНДРЕ  : Том Шервуд
 84  ОФИЦЕР  : Том Шервуд  88  ПРИШЕЛЕЦ  : Том Шервуд
 92  ПИАСТРЫ ТРАКТИРЩИКА  : Том Шервуд  96  ПАРИ  : Том Шервуд
 100  НАЁМНАЯ АРМИЯ  : Том Шервуд  104  ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЁТ “ГАРПУНА”  : Том Шервуд
 108  БЕШЕНОЕ ЗОЛОТО  : Том Шервуд  112  “КОШКА” И ЦЕПЬ  : Том Шервуд
 116  КЛЕЙМЁНЫЙ РАБ  : Том Шервуд  120  ЛОГОВО ЛЮПУСА  : Том Шервуд
 124  РОДНИК У ЧИНАРА  : Том Шервуд  127  ЛОГОВО ЛЮПУСА  : Том Шервуд
 128  Использовалась литература : Мастер Альба    



 




sitemap