Приключения : Исторические приключения : Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 10

ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ

В эту святую среду 30 марта 1407 года весь непримиримо расколотый христианский мир готовился праздновать Пасху. После смерти Ричарда II, случившейся семь лет назад, война, которой опасались многие, так и не разразилась, поскольку Англия была слишком ослаблена, чтобы немедленно развязать военные действия. Но ситуация от этого легче не становилась. Напротив, множество явных признаков указывали на то, что для Франции времена наступали тяжелые, как никогда прежде. Прежде всего, состояние здоровья короля ухудшалось с каждым днем. Карл VI в буквальном смысле слова был невменяем. Между периодами просветления, все более и более кратковременными, с ним случались неслыханные по силе и ярости приступы безумия, и короля приходилось связывать, чтобы он не поубивал своих приближенных. После этих приступов в течение многих дней он оставался в постели, обессиленный и безучастный ко всему.

Но это было еще не самое страшное. Из-за болезни короля два самых влиятельных семейства Франции, Орлеанские и Бургундские, яростно оспаривали власть.

Пока был жив герцог Бургундский, Филипп Смелый, ему худо-бедно удавалось сдерживать враждующих. Филипп еще в совсем юном возрасте увенчал себя славой в битве при Пуатье. Его знаменитые слова предостережения: «Отец, берегитесь — справа! Отец, берегитесь — слева!» — вошли в легенду. Герцог Бургундский был истинным патриотом, для которого интересы королевства стояли превыше всего. Но все изменилось после его смерти в 1404 году. Герцогство перешло в руки его сына, Иоанна Бесстрашного.

Молодой человек совершенно не походил ни на своего отца, ни на других знатных вельмож. Он даже одевался, как буржуа, всегда в черное, и ничто не было ему столь чуждо, как кодекс рыцарской чести. Впрочем, достаточно было лишь взглянуть на его острое, как лисья мордочка, лицо, чтобы понять: этот человек способен на все. Иоанн Бесстрашный неминуемо должен был перейти к действиям, это был лишь вопрос времени.


***


Луи де Вивре по-прежнему занимался шпионажем. Вернувшись в Париж семь лет назад, он поступил на службу к Людовику Орлеанскому, единственному, кто был способен спасти страну, принимая во внимание безумие короля и амбиции бургундцев.

В данную минуту Луи де Вивре стоял в затененном углу галереи кладбища Невинно Убиенных Младенцев. Камзол и обувь самого лучшего покроя выдавали его благородное происхождение, но, вопреки современной моде, он не носил никаких украшений: ни драгоценностей, ни пояса. Наблюдалась еще одна странная особенность: несмотря на необыкновенно теплое начало весны, Луи был с ног до головы укутан в широкий плащ.

Как и обычно, выглядел он спокойным и уверенным в себе, но душа его находилась во власти жестокой бури. Впрочем, и само его присутствие в этом месте, куда он прежде никогда не приходил, объяснялось обстоятельствами чрезвычайными.

Причиной стало письмо, полученное сиром де Вивре некоторое время назад. В данную минуту он держал это послание при себе. Луи знал его наизусть:


В среду на Святой неделе приходи с золотым королевским шлемом. Я буду ждать тебя на закате на кладбище Невинно Убиенных Младенцев. Мы останемся там с тобой на ночь, а утром я верну тебе данный предмет. От этого зависит Деяние, которое я намереваюсь осуществить. Я уверен, что ты доверишься мне и сделаешь, как я прошу. Твой отец, Франсуа, сир де Вивре и де Куссон, испанский гранд.


Сказать, что Луи был удивлен, получив такое послание, означало ничего не сказать: он был буквально потрясен. В одном не оставалось сомнений: это, безусловно, был почерк отца. Но чем объяснялась его невероятная просьба, выраженная к тому же с необычайной торжественностью, что подчеркивалось упоминанием титула испанского гранда, который Франсуа получил уже очень давно?

Ответ был очевиден: алхимия. Семь лет назад Франсуа удалился в свой замок Куссон, где находилась алхимическая лаборатория. Один раз, вскоре после своего переезда во Францию, Луи навестил его там. С тех пор новостей от отца не было…

И Луи повиновался этому безумному приказу! Прежде всего, он совершил кражу. Да-да, он, советник герцога Орлеанского, которого все до последнего человека во дворце уважали, а порой даже побаивались, совершил кражу! Он выкрал священный предмет, принадлежащий королю. Он повинен в преступном святотатстве и оскорблении его величества!

Все прошло с легкостью, которая самого Луи привела в замешательство. Он прошел в королевские покои. Карл VI сидел на постели, безумным взглядом уставившись в пространство. У него были длинные волосы, усы и борода неопрятно свисали. Он давно не мылся, и от него воняло так, что чувствовалось даже от двери.

Рядом с безумцем находилась кроткая Одетта де Шандивер, «маленькая королева», как называли ее при дворе. За эти годы у нее родилось уже несколько бастардов. Они играли в карты в окружении королевской стражи, одетой в традиционную форму: латы и перевязь с личным королевским гербом, где были изображены крылатый олень и слово «никогда».

Но Луи не обратил на стражников никакого внимания. Первое, что увидел он, войдя в спальню, был золотой шлем!

Накануне этот предмет перенесли сюда из Лувра, где он хранился с остальными сокровищами, потому что король выказал желание надеть его завтра, в Великий Четверг, на церемонию омовения ног нищим.

Совершить кражу из Лувра было бы невозможно. Сегодняшний день был единственным, когда драгоценность оказывалась доступной. Без сомнения, Франсуа де Вивре было известно это обстоятельство. Случившееся не могло быть простым совпадением.

Луи решил действовать наудачу.

Карл VI вытащил карту. Побледнев как полотно, он задрожал и произнес наводящим ужас голосом:

— Туз пик!

Одетта попыталась успокоить больного, нежно положив ладонь на его горячую руку, но король, выкатив безумные глаза, оттолкнул подругу и бросился вон из комнаты, преследуемый стражниками. Завладеть шлемом оказалось, таким образом, просто детской игрой. Луи не стал мешкать и немедленно покинул дворец, спрятав свою добычу под широким плащом.


***


Вдали раздался крик продавца вафельных трубочек, хрустящих пирожных конической формы, которые лежали у него в большой заплечной корзине.

— Боже, кто хочет забыться?

Это был последний крик уходящего дня. Он служил своеобразным знаком: скоро последует сигнал к тушению огня. Народ спешно расходился по домам, и минуту спустя одновременно зазвонили все колокола Парижа.

Луи выступил из сумрака галереи и медленным шагом направился к центру кладбища. Навстречу ему из тени кто-то вышел. Мгновение он думал, что ошибся, но нет: это действительно был его отец. Тот, кто подписался: «Франсуа, сир де Вивре и де Куссон, испанский гранд». Тот, кто владел двумя из числа самых богатых бретонских поместий. Он предстал перед своим сыном в обличье нищего попрошайки.

Франсуа де Вивре скоро должно было исполниться семьдесят. Его черная одежда свисала лохмотьями, седые волосы и борода давно не были стрижены, и все же его внешность вовсе не казалась отталкивающей. Напротив, Франсуа был безукоризненно опрятен, высокий рост и очень прямая осанка придавали ему величия.

Даже не поздоровавшись с сыном, он тут же поинтересовался:

— Он у вас?

Вместо ответа Луи вытащил шлем, который уже долгое время прятал под складками плаща. Он впервые заметил, что на королевском шлеме чрезвычайно умело был выгравирован все тот же крылатый олень.

Жадно схватив предмет, Франсуа лихорадочно принялся ощупывать рисунок пальцами. Глаза его тревожно блестели. Луи внезапно пришло в голову, что его отец, подобно Карлу VI, тоже, возможно, безумен. Он решился прервать молчание.

— Почему вы попросили у меня этот шлем?

— Таков приказ единорога.

— Какого единорога?

После недолгого молчания Франсуа процитировал бесцветным, безучастным голосом:



— Твердят философы о том:
Два зверя есть в лесу густом.
Олень — крылат, могуч и строг,
И вместе с ним единорог.


Из всех людей лишь тот единый
По праву назван господином,
Кто их сумеет приручить
И своей воле подчинить.


Лишь тот, кто признан самым лучшим, —
Он золотой металл получит,
Он вознесется над людьми,
Пред ним склонятся короли…

На какое-то мгновение Луи ощутил жалость к этому заросшему старику, который бормотал бессвязные, нелепые слова. Долгое заточение в лаборатории не могло не повлиять на отцовский разум. Потом он вспомнил, что в юности Карл VI был алхимиком. И ничего удивительного, что в качестве своего личного герба король избрал алхимические символы — крылатого оленя, который, как оказалось, связан каким-то таинственным родством с единорогом…

Франсуа твердо произнес:

— Я должен быть оленем в своих снах.

И водрузил шлем себе на голову. Взгляд его выражал несокрушимую волю и ясный ум. Луи понял тогда, что отец его находится в здравом рассудке, но сейчас погружен в некий мир, о котором он, его сын, не имеет никакого представления…

Словно прочитав его мысли, Франсуа заговорил снова:

— Я не смею открыть вам тайны, в которые проник. Об этом мне дозволено говорить только с алхимиками. Но надо, чтобы вы знали одно: некогда, в юности, я сражался как рыцарь; затем настало время размышлений и испытаний. Теперь же вновь пришло время Деяния.

Он смотрел прямо перед собой.

— Деяния особенного и непредсказуемого. Оно осуществляется по-разному: через сновидения, ночи тревог, дни молитв, через отчаяние напрасных, бесплодных усилий, минуты опасности и безумия, как сейчас. Но я должен сражаться!

Не в силах справиться с внезапным волнением, Франсуа положил ладонь на руку сына.

— Я сражаюсь за мир, порядок, мудрость и умеренность. Если у меня все получится, если я преодолею все три ступени — черную, белую и красную, тогда я смогу сосредоточить в себе все силы, какими только может обладать человек. Плоды алхимии надлежит передать некоему рыцарю. Он восторжествует над злом и принесет в мир идеальную гармонию. В мир… и в эту страну.

Луи был искренне взволнован словами отца, хотя понял далеко не все. Тем не менее, он решился возразить:

— Вы же прекрасно понимаете, что я не смогу быть этим самым рыцарем по причине моего увечья.

— Понимаю. Вот почему я надеюсь, что им сможет стать ваш сын.

— Шарль воспитывается при дворе своей крестной, Валентины Орлеанской. Он живет среди музыки и любовных песнопений, в неведении и беззаботности. Но все изменится, когда я расскажу ему о смерти его матери.

— Вы ничего мне не рассказывали.

— Ни вам, ни кому другому. Он узнает первым.

Наступило долгое молчание, которое казалось еще более торжественным и многозначительным в этом самом месте, отмеченном молчанием мертвых, которые окружали собеседников. Затем Франсуа проникновенно произнес:

— В тот день в битве сойдутся три поколения Вивре: первый будет сражаться тайно, в лаборатории, второй в полумраке, при дворе, а третий — при свете дня, с мечом в руке.

Франсуа вскинул седую голову.

— Возможно, будут и другие, которых мы пока не знаем и которых встретим после. Вы ничего больше не слышали о Маго д'Аркей?

— Нет, отец. Она исчезла.

— А дети, которых она родила от меня?

— Их забрали в Сент-Поль, чтобы воспитывать там. К чему вам их опасаться?

— Сам не понимаю. Я их совсем не знаю. Меня беспокоит это потомство. Их мать была чудовищем. В жилах этих отпрысков Вивре течет половина ее крови.

— Но половина — вашей.

— Возможно. И все же мне хотелось бы, чтобы вы за ними приглядывали.

— Я сделаю это, отец.

Немного помолчав, Франсуа де Вивре переменил тему.

— А вы? Расскажите о себе!

Луи ответил вопросом на вопрос:

— Вы ведь слышали о Троянской войне?

Франсуа утвердительно кивнул.

— Ну так вот, я — Кассандра, троянская прорицательница, которая была обречена говорить богам правду, но при этом ей никто не верил. Вот уже семь лет я твержу правду Людовику Орлеанскому, и вот уже семь лет он не слушает меня. Он называет меня своей черной птицей — предвестницей бедствия.

Франсуа вздрогнул. В его глазах замелькали тревожные сполохи.

— Вы сказали — «черной птицей»?

— Да, но…

Франсуа де Вивре воодушевился, его глаза заблестели.

— Ворон, птица первой ступени, он символизирует черный цвет, который принимает материя в начале процесса Великого Деяния!.. Слушайте! Я тоже обладаю даром пророчества. Я вижу будущее, ваше будущее!

— Прозрения — они случаются часто?

— Нет, впервые… Луи, вам суждено осуществить три алхимических периода: черную ступень, белую ступень и красную ступень. Но вы придете к этому особым путем, самым прямым, без книг, без инструментов, только лишь собственной жизнью. Вы станете черной птицей, вороном, — ценой слез; белой птицей, лебедем, — ценой лжи; и красной птицей, фениксом, — ценой крови. И тогда вы получите высшую награду: вы увидите свет Севера…

До этой минуты они стояли в сумраке галереи. Франсуа взял сына за руку, подвел его к центру четырехугольника и показал на одну из сторон оссуария — ту, что выходила на Скобяную улицу. Ту самую, которая была обращена на север. Черепа, похожие один на другой, аккуратно уложенные в груду, смотрели в одну сторону пустым взглядом.

— Здесь покоится череп моего брата Жана. Я сам принес его сюда и положил согласно его воле. Он мертвым хотел видеть свет Севера. Но мне он сказал, что я увижу его при жизни. И вам я говорю то же самое.

Стало совсем темно. Франсуа сделал несколько шагов и присел, облокотившись на стойку оссуария, который только что показывал сыну. Теперь его взгляд тоже был обращен на север. Он надел на голову золотой шлем, закрыл глаза и медленно произнес:

— Fiat cervas servus! Пусть раб станет оленем, а олень станет рабом.

А затем замолчал.

Луи не тревожил отца. Он вернулся к центру кладбища, огляделся вокруг. Со всех сторон оссуария на него пристально таращились черепа, а от земли поднимался назойливый, невыносимый запах разложения. Здесь, в этом месте, даже сама полная луна казалась похожей на огромный, выбеленный дождем и ветром круглый череп.

Луи нисколько не был удивлен мрачными пророчествами своего отца, хотя то, как были они высказаны, привело его в замешательство. Он никогда не сомневался, что его жизнь, жизнь шпиона, завершится трагически, и был почти счастлив узнать, что в конце существования ему суждено познать торжество духовного перерождения. Это еще более уверило его в необходимости продолжать борьбу.

Луи приблизился к краю общей могилы. Из груды, сваленной в яму, выбивались руки, ноги, несколько черепов. Своей левой, единственной рукой Луи взялся за подбородок и тяжело вздохнул. Трудно было представить себе образ, более подходящий для описания нынешней ситуации: Франция стояла на краю пропасти, смертельной пропасти…

Долго, очень долго Луи де Вивре размышлял о трагических событиях, которые неминуемо произойдут. Через какое-то время — он и сам не мог понять, долго ли стоял у ямы, — Луи вернулся к отцу. Лунные блики играли на золотом шлеме рядом с крылатым оленем, едва различимым на поверхности. Франсуа уже заснул и тревожно метался в забытьи: должно быть, ему что-то снилось.


***


Франсуа де Вивре действительно спал, и, как он и надеялся, перед ним возник единорог. Чудесный зверь радостно резвился на зеленом лугу. Франсуа долго любовался этим Животным — самым прекрасным созданием из всех, которых когда-либо задумал Господь. Но внезапно поведение Животного изменилось.

Единорог смотрелся в зеркало, а под ним проступала фраза «Страшусь самого себя». Этот образ вовсе не был химерой, рожденной убаюканным сознанием Франсуа. Он действительно его видел, видел близко и подробно в одной из своих книг. Там даже говорилось, что фраза «Страшусь самого себя» была девизом единорога.

Зато ничего остального ему не случалось видеть нигде. Зеркало увеличивалось в размерах и вдруг совсем почернело. Появилась женщина, покрытая длинной черной вуалью, с черной короной на голове. По всем законам природы ее черный силуэт не должен был быть различим на черном фоне, но, тем не менее, ее хорошо было видно. Она стояла неподвижно и смотрела на него.

Франсуа воскликнул:

— Это вы?..

Она ничего не ответила и исчезла. На этот раз наступившая темнота была плотной и непроницаемой…


***


В пробуждающемся мире небо бледнело и гасло. Луи, склонившись над отцом, смотрел на этого строгого спящего человека, который, надев золотой шлем и погрузившись в неведомые области души, вел собственную битву, таинственную и опасную. Нет, этот старик, с виду несчастный и жалкий, с возрастом не потерял ни остроты ума, ни здравого смысла. Напротив, от него исходили необыкновенная сила и властность. В нем ощущалась убеленная сединой мощь библейских патриархов. Еще немного — и его можно будет сравнить с самим Господом.

Луи осторожно положил руку ему на плечо.

— Пора, отец.

Франсуа мгновенно пробудился, еле заметно улыбнулся, снял шлем и протянул его сыну. Луи вновь спрятал королевское сокровище под широким плащом. Они не разговаривали, даже почти не смотрели друг на друга, но в каждом из них жила уверенность, что больше они не увидятся никогда.

Все парижские колокола одновременно зазвонили к первой мессе — точно так же, как еще совсем недавно они возвестили наступление ночи. Открылись ворота кладбища, и Луи вышел, молча поклонившись на прощание отцу.

Оказавшись на Скобяной улице, он сделал неприятное открытие: дорогу преградил патруль, и солдаты гвардии обыскивали всех прохожих. В причине подобных действий сомневаться не приходилось. Обнаружив пропажу, стражники разыскивали золотой шлем. Значит, придется сделать крюк. Луи развернулся и зашагал в противоположном направлении.

Приблизившись к заставе Сент-Оноре, он свернул к Сене, полагая, что сможет пройти по набережной. То, чего он опасался, случилось уже при подходе к Лувру. Патрульные были повсюду, впереди него, сзади, и бегство становилось невозможным. Более того, они вели себя с неслыханной грубостью, и стало очевидно, что никакое благородное положение не спасет от обыска. Это был момент, когда решалась его судьба: если его схватят, это означает неминуемую смерть. Не говоря уже о том, что опорочен будет герцог Орлеанский, с которым Луи де Вивре так тесно связан.

Ему ничего не оставалось, как избавиться от шлема. Стараясь по возможности не привлекать к себе внимания, Луи приблизился к крепостным стенам Лувра, вытащил из-под плаща шлем и бросил его в ров. Какое-то мгновение на поверхности воды играли золотые отблески, а затем они навсегда исчезли в мутной глубине.

Луи де Вивре долго стоял в задумчивости над этими пасмурными водами. Если когда-нибудь золотой шлем Карла VI отыщется, кто сможет догадаться, каким странным целям довелось ему послужить и какие образы рождались под ним в голове спящего человека?

Он поспешно отошел от стены и благополучно добрался до дворца Сент-Поль.


***


В тот самый день Луи должен был докладывать Людовику Орлеанскому о том, что узнали его шпионы за минувшую неделю. Герцога он нашел в библиотеке, он рассеянно играл сам с собой в шахматы. Эти два человека внешне казались похожими: оба одного возраста, невысокого роста, темноволосые, с правильными чертами лица.

Вот только в одежде их не было ничего общего. Герцог одевался чрезвычайно изысканно: по белому камзолу с широкими рукавами были вышиты золотом его любимые мотивы — цветы актинии и дикобразы. У ног его спала борзая по кличке Дусе, собака, с которой он никогда не расставался.

Если же говорить о морали и нравственности, то и здесь двое этих мужчин вовсе не были похожи. Да, конечно, оба тревожились за страну, оба обладали необходимыми для политика качествами, оба одинаково здраво оценивали ситуацию, но на этом сходство и заканчивалось. Для герцога чувства других не значили ровным счетом ничего. Он умел рассчитывать, он переставлял людей, как фигуры на шахматной доске, он был большим любителем шахмат.

Луи де Вивре вынужден был действовать точно так же, но имелось важное отличие: в глубине души он от этого страдал. Поведение их было похожим, чего не скажешь о том, что творилось в их душах.

Людовик Орлеанский любезно предложил своему посетителю сесть.

— Так в чем же обвиняют меня в городе?

— Мои люди слышали, как про вас говорят, будто вы носите на шее мешочек с толчеными костями повешенного, а на пальце кольцо, которое держал во рту подозреваемый во время пыток.

— Забавно!

— Но это еще не самое серьезное.

— Знаю. Что еще?

— Говорят, будто вы проиграли в кости свою лошадь.

— Да, это правда. Прекрасное было животное!

— Церковь осуждает азартные игры. Священники вами возмущаются.

Людовик Орлеанский задумался. Он взял с доски фигуру черной королевы и какое-то время крутил ее в пальцах.

— И это все? Разве не болтают, будто я сплю с Изабо Баварской?

— Вы просили меня узнать, в чем вас обвиняют именно на этой неделе, монсеньор, а не о том, в чем вас обвиняют каждый день.

Герцог усмехнулся и поставил фигуру на место. Луи де Вивре был, возможно, единственным, кому дозволялось разговаривать с ним подобным тоном. Людовик слишком ценил его достоинства, и, прежде всего, сдержанность, качество, необходимое для выполнения самых деликатных поручений.

— Не стоит так волноваться, дорогой господин де Вивре! Мне, напротив, эта ситуация очень даже нравится: она, должно быть, сильно раздражает нашего главного противника, герцога Бургундского. Я сделаю из этого девиз. Я велю вышить на ливреях моих людей: «Я ему покажу!», а эмблемой пускай будет суковатая палка.

— Это вызов.

— Конечно. Ну и что?

— Подобного рода провокации всегда бесполезны, а порой весьма опасны.

Герцог Орлеанский улыбнулся еще шире.

— Узнаю тебя, моя птица-ворон!.. Позволь мне действовать так, как считаю нужным. Все будет хорошо.

Луи де Вивре вздохнул. Герцог Орлеанский, разумеется, так ничего и не понял. Людовик Орлеанский желал бросить вызов безжалостному Иоанну Бесстрашному, как будто это был его отец, суровый, но верный рыцарскому кодексу чести Филипп Смелый. И вот последняя находка: «Я ему покажу»! Что за безумие! Хищного зверя дразнить нельзя. Его либо убивают, либо оставляют в покое.

Герцог молча смотрел на своего шпиона, давая понять, что аудиенция окончена. Возразить было нечего. Луи де Вивре с почтением склонился перед ним и вышел.

Закрыв за собой дверь, Луи внезапно подумал, что ему нужно сделать нечто важное, но что? Какое-то время он рылся в памяти. Пробегавший мимо малыш напомнил: дети Маго д'Аркей, которые воспитывались во дворце Сен-Поль. Он обещал отцу приглядывать за ними. И в глубине души следовало признать, что не так уж Франсуа был не прав. От существ, порожденных такой матерью, следует ожидать самого страшного.

Если ему не изменяет память, родились две девочки и один мальчик. Самое время пуститься на их поиски…


***


Франсуа де Вивре покинул кладбище почти сразу же вслед за Луи и пошел в том же направлении — по Скобяной улице к заставе Сент-Оноре. Сам того не заметив, он вышел за пределы Парижа и, обернувшись, увидел, что уже одолел холм Шайо. Огромный город, на который он смотрел против света, казался теперь далекой, сумрачной громадой в лучах заходящего солнца. Франсуа остановился, и какое-то время просто сидел, глядя на Париж. Он сам не заметил, как на него нахлынули воспоминания.

Он почти уже позабыл свои первые, уже семилетней давности, шаги на поприще алхимии. Он отправился в Бретань, едва лишь до него дошли слухи о смерти герцога Иоанна IV. Как и надеялся Франсуа, новый герцог, Иоанн V, тотчас же вернул прежнему владельцу принадлежавшие ему замки, и Франсуа поселился в Куссоне.

Его возвращение пришлось на момент как нельзя более благоприятный, ибо его интендант, еврей по имени Мардохей Симон, только что скончался и замок остался без хозяина и без надлежащего присмотра. Там жила жена покойного, Юдифь, которая когда-то в Испании была любовницей Франсуа. Теперь ей перевалило за шестьдесят, но она казалась гораздо моложе своих лет, изящная, стройная, с пышными темными волосами. Мириам, дочь, которую она родила когда-то от Франсуа и которая воспитывалась как дочь Мардохея, скончалась от малярии очень давно, еще подростком.

Все эти новости Франсуа воспринял с большим волнением, хотя именно сейчас его заботило совсем другое. Не в силах смирить нетерпение, он сразу же по приезде отправился в лабораторию Юга. Когда новый хозяин сунул ключ в замок, тот повернулся с ужасающим скрипом — уже очень много лет никто не пытался проникнуть в лабораторию.

Все оставалось таким же, как в тот единственный раз, когда Франсуа впервые довелось здесь оказаться без малого лет пятьдесят тому назад: паутина в углах, пыль, разбросанные повсюду книги. На полу валялась одна, которую он было поднял, но тут же с отвращением бросил обратно, заметив, что переплетена она в волчью шкуру. Взяв в руку подсвечник, Франсуа опустил его пониже и с удивлением обнаружил, что страницы, на которых книга раскрылась при падении, были чистыми.

Франсуа прошелся по комнате, раздвигая рукой паутину, но вынужден был признать: здесь не было ни атанора — печи алхимика, ни тигля. Чрезвычайно разочарованный, он взял одну из книг, лежащую на длинном, занимающем почти всю комнату столе, открыл ее, перелистал, но она, как и та, что валялась на полу, оказалась с чистыми страницами!

Тогда один за другим Франсуа стал доставать тома с полок, подбирать их на полу… Пустые, все они оказались пустыми! Ничего, кроме шероховатого ощущения волчьей шкуры под пальцами. Он остановился в полнейшей растерянности. Это была шутка? Юг был насмешником и шарлатаном? А Жан де Куссон, отец Ангеррана, который провел много лет в этой комнате… Неужели он сидел здесь среди чистых листов?

Внезапно он вскрикнул: за пустыми полками, лишенными книг, открылись стены, и в одной из них обнаружилась дверь! Теперь ему стал очевиден смысл это ужасающего и одновременно абсурдного обрамления: оно было нужно лишь для того, чтобы обескуражить случайного, нежеланного посетителя. Тот, кто пришел бы сюда действительно ради того, чтобы найти, — тот нашел бы! В двери не было замка. Франсуа просто толкнул ее.

Теперь он оказался в совсем крошечной комнатке. Справа имелось очень узкое окно, вернее, даже не окно, а нечто вроде бойницы; чуть дальше, по этой же стороне, примитивная домашняя часовня — низенькая скамейка и прикрепленное к стене распятие; налево — соломенный тюфяк, а перед ним, у стены, — атанор и алюдель, печь и тигель алхимика. Еще там были книги, но на этот раз с текстом. Повсюду валялись кучи листков, следы кропотливой работы.

Но это было еще не все. На стене прямо за атанором были нацарапаны три большие буквы, составляющие слово: LUX… Какое-то мгновение Франсуа рассматривал их и вдруг почувствовал сильнейшее сердцебиение, столь велико оказалось волнение открытия: lux — «свет» по-латыни. Окно-бойница справа выходило на восток, значит, эта стена обращена к северу, и к северу же обращено слово «свет»! Следовательно, свет Севера ждет его здесь уже давно. В этом самом тигле, разогретом этим самым атанором, воссияет свет. Его Великое Деяние начиналось…

Франсуа де Вивре сел у края дороги и из-под своего рубища достал книгу. Произведение имело заглавие «De unicorne», то есть «Единорог». Из множества десятков книг, обнаруженных им в лаборатории алхимика, именно эта первой попалась тогда ему на глаза. Случай — если только это не было проявлением высшей воли — оказался щедрым, ибо книга оказалась самой нужной из всех.

Франсуа легко улыбнулся, открыл книгу и пробежал страницы глазами, ради одного лишь удовольствия вновь ощутить то, что почувствовал он, обнаружив ее тогда.

В тексте перечислялись признаки и свойства животного, начиная с рога. Был он черным, белым и красным, как и три ступени, три процесса Великого алхимического Деяния; он отождествлялся с мужским органом, потому что был острым и направлен верх, но также и с женским, потому что являлся полым внутри и мог служить сосудом. Поскольку единорог являлся одновременно мужской и женской особью, он был лишен права занять место в Ноевом ковчеге, но, тем не менее, спасся во время Потопа благодаря своей необычайной силе.

Крылось во всем этом нечто волшебное, напоминающее сказки, которые взрослые рассказывают детям. Но здесь не было никакого ребячества. И торжественное предуведомление доказывало это:

«Тот, кто желает приручить единорога, должен прежде увидеть его во сне. Горе ему, если он недостаточно чист! Таковой умрет тотчас же, как только перед ним появится это видение».

Если же человеку удастся преодолеть это испытание, то ему обещан полный успех.

«Если, напротив, он справедлив и чист душой, он будет вознагражден как нельзя лучше. На лбу единорога имеется карбункул, драгоценный камень гранат, который своим сиянием может осветить целый собор. Если его истинный хозяин сумеет завершить Деяние, он увидит, как камень вспыхнет, и будет ослеплен его светом».

Франсуа де Вивре оторвал глаза от страницы и, прищурив глаза, долго смотрел на Париж против света. До этого отрывка — он прекрасно помнил — он не испытывал особого волнения. Но продолжение заставило сильнее биться его сердце. В книге говорилось:

«Единственным спутником единорога является крылатый олень, которому, в знак дружбы, он даровал вечную жизнь».

Какое поразительное совпадение! Несколько лет Франсуа служил в королевской страже во дворце Сен-Поль, несколько лет на нем была надета перевязь с крылатым оленем и словом «Никогда», означающим вечность. Крылатый олень — это он сам! Единорог был его проводником на пути алхимика.

Чуть дальше шло то маленькое стихотворение, которое ночью он цитировал Луи:



Твердят философы о том:
Два зверя есть в лесу густом.
Олень — крылат, могуч и строг,
И вместе с ним единорог…

В книге «De unicorne» имелась еще одна глава, таинственная и тревожащая, и озаглавлена она была «Черная земля».

«Излюбленное место пребывания единорога — Черная земля. Ни одно другое место не является столь священным, ибо называется оно так, как все наше искусство. Ты ведь знаешь, и знаешь достоверно, что на сарацинском языке „алхимия“ означает „черная земля“».

На этом месте анонимный автор прерывает себя, признавая собственный страх.

«Я должен замолкнуть. Ибо если открою тебе больше, навлеку на себя гнев Королевы Ночи, хозяйки этих страшных мест».

После того как Франсуа де Вивре прочел эту книгу, он принял два решения. Прежде всего, он понял, что станет нагревать в своем атаноре, печи алхимика, черную землю. Поскольку непременным условием алхимии — ив этом заключалась одна из самых удивительных ее особенностей — являются действия с материей. Недостаточно простой медитации, наподобие той, какой предаются в своем монастыре монахи. Успех каждого из трех процессов коренится в странной алхимической кухне и начинается в печи.

Что касается именно этой, материальной части, книги выражались невнятно и темно, но, тем не менее, вещественная часть алхимии все-таки существовала. Именно она указывала через определенные признаки, удается Деяние или нет.

Вторым решением, которое принял Франсуа, было получить обратно свою форму королевского стражника с той самой перевязью. Он собирался было уже написать Луи, которому, без сомнения, не составило бы особого труда помочь. Но письмо это так никогда и не было отправлено, поскольку ночью Франсуа приснился сон.

Он находился в лесу. Ходил между зачарованными деревьями в одежде королевского стражника с вышитой перевязью. Он видел, как по поляне, весело гарцуя, скакал единорог. Сразу же заметив перевязь, он с любопытством приблизился. Но, рассмотрев ее поближе, презрительно отвернулся.

— Ты не мой олень!

В отчаянии Франсуа спросил:

— Чего мне не хватает? Чистоты? Знаний?

И единорог, прежде чем исчезнуть, дал ему ответ, самый безнадежный из всех, какой мог услышать Франсуа:

— Времени…


***


Стояла середина лета 1400 года. Франсуа де Вивре покинул лабораторию и погрузился в повседневную жизнь замка. Он занимался хозяйственными делами, управлял своими владениями. Днем он исполнял обычную роль сеньора, ночью ждал, когда во сне единорог или Царица Ночи сообщат ему, что время настало.

Прошло около семи лет, и ничего не случилось. Но эта однообразная и монотонная часть его жизни, словно окутанная черной непроницаемой вуалью, была, наверное, как это ни странно, самой плодотворной в его опыте алхимика.

Трудно было выдумать испытание труднее. Тысячу раз он готов был уже отказаться от всего, тысячу раз он слышал, как голос говорил ему: «Подожди! День придет». И, наконец, однажды январской ночью 1407 года единорог велел ему надеть на голову золотой королевский шлем с крылатым оленем.


***


Вернувшись в Куссон, Франсуа де Вивре долго размышлял о том, что приснилось ему на кладбище Невинно Убиенных Младенцев. Самым важным и непонятным было появление женщины, закутанной в черное покрывало и с черной короной на голове. Он захотел спросить ее, не она ли Царица Ночи, но она не ответила…

С тех пор как начались его алхимические поиски, у Франсуа было достаточно времени, чтобы прочесть все книги, оказавшиеся в потайной комнате, но ни в одной, кроме «De unicorne», не упоминалось о Царице Ночи. А Франсуа был убежден: теперь все вращается именно вокруг нее. Она и есть то самое главное из всего, что существует в Великом Деянии.

В течение многих недель Франсуа искал напрасно. Он совсем отчаялся и был почти готов навсегда отказаться от алхимии. И тогда он вспомнил о той, кого видел ежедневно и на кого, тем не менее, не обращал никакого внимания: о Юдифи.

Возможно, Юдифь могла ему помочь. Она была еврейкой, а утверждали, будто именно евреи — самые лучшие алхимики. Она родилась в Гранаде, среди сарацин, которые тоже, как известно, были с алхимией накоротке. У нее имелось много книг на древнееврейском языке. Возможно, среди них найдется и та, что ему нужна…

До сих пор Франсуа скрывал от нее свои занятия, как и от прочих, поскольку хотел сохранить все в тайне, но это была его последняя надежда.

Франсуа прямо спросил у Юдифи, есть ли у нее книга, повествующая о Царице Ночи. Пока он говорил с этой женщиной, его не покидало ощущение, что он видит ее впервые. На черном платье блестела шестиконечная звезда, какую носили люди ее веры. Несмотря на возраст, черные волосы по-прежнему были густы и прекрасны. Юдифь предпочитала цвета того процесса, который ему предстояло осуществить. Не было ли это самым точным из предзнаменований? Юдифь долго молчала, а затем произнесла:

— Нынче ночью я приду к вам в лабораторию.

Когда час встречи настал, Юдифь предстала перед ним — торжественная, величественная, подобная, быть может, той Царице Ночи, тайны которой ей предстояло раскрыть. В руках она держала книгу. На обложке Франсуа различил древнееврейские знаки.

— Как она называется?

— Это «Алфавит» Бен Сираха.

— По этой книге учат читать детей?

— Нет, она посвящена Царице Ночи.

Юдифь положила книгу на единственный в комнате стол, открыла ее справа налево, не так, как читают христианские книги, и сказала:

— Первая глава называется «Лилит». Вам что-нибудь говорит это имя?

У Франсуа роились какие-то смутные воспоминания, которые он пытался извлечь из глубин памяти. Юдифь прервала его размышления.

— У вас есть Библия?

Разумеется, у него в алхимической библиотеке имелся экземпляр Священной книги. Франсуа отыскал его. Юдифь взяла ее, пролистнула несколько страниц и прочла:

— Вот что говорит об этом Исайя: «Дух ночи и воздуха, демоница обольстительная и ненасытная». Иов тоже говорит об этом.

Она вновь быстро перелистала книгу и прочла:

— «Изгнана будет из шатра его надежда его, и это низведет его к царю ужасов. Лилит поселится в шатре его, потому что он уже не его; жилище его посыпано будет серою…» Но самое главное находится в начале, в Книге Бытия. Вот, прочтите.

Она показала ему пальцем одну из первых строк. Франсуа прочел:

— «И сотворил Бог человека по образу своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею».

— А теперь прочтите вот здесь, чуть дальше.

— «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку».

Юдифь взглянула ему прямо в глаза.

— Как вы это объясните?

Франсуа был потрясен. Десятки раз он читал этот текст, но ни разу не заметил явного противоречия. Сначала здесь говорилось, что Бог создал мужчину и женщину, затем мужчина вдруг оказывался один, и пришлось создавать женщину второй раз. Он искренне признался:

— Я это никак не могу объяснить.

Юдифь вновь взяла древнееврейскую книгу:

— В «Алфавите» Бен Сираха это объясняется так: «Первым мужчиной и первой женщиной были Адам и Лилит. Поскольку были они созданы одновременно и были равны, стали они спорить, кто из них будет вверху. В гневе своем Лилит произнесла имя Бога. Она обрела крылья и была изгнана из рая. Адам в отчаянии попросил Всемогущего заставить ее вернуться. Всемогущий послал за Лилит трех ангелов, чтобы убедить ее подчиниться. Она отказалась. И тогда Бог в наказание велел плодить ей одних только демонов, а для Адама, оставшегося в одиночестве, создал Еву, его вторую жену…»

Юдифь помолчала, но рассказ ее не был закончен.

— «Лилит долго искала себе спутника. Наконец она встретила Самуила, падшего ангела, который признал за нею право находиться наверху. Они поселились вместе в долине Гееннской и наплодили тысячи демонов. Лилит ненавидела Еву. И она сумела отомстить. Она отыскала Адама, когда тот скитался в отчаянии после смерти Авеля. Ослабленный горем, он согласился соединиться с нею. Они оставались вместе сто тридцать лет и породили множество демонов».

Франсуа задал вопрос, который жег ему губы:

— Но какое отношение имеет это к Царице Ночи?

— Лилит и есть Царица Ночи. По-древнееврейски слово Lail означает «ночь». Следующая глава так и называется: «Царица Ночи». «В царство ночи входит Черная Земля, Черное Солнце и Черная Луна. Черная Земля это владение единорога. Только с его помощью можно проникнуть в эти края. Но прежде надлежит его приручить».

Юдифь подняла глаза от книги.

— Вы сделали это?

— Продолжайте, прошу вас.

— «Черная земля простирается между Черным Солнцем и Черной Луной. Черное Солнце — это область всех разбушевавшихся сил, и находиться возле него означает подвергать себя огромной опасности. Черная Луна — это царство Лилит, Царицы Ночи. Она так черна, что поглощает любой свет, в том числе тот, что ты несешь в себе. Ты не можешь смотреть на нее прямо, иначе тебе грозит мгновенная смерть. Ее отблеск ты увидишь во взгляде единорога. Если только осмелишься, потому что нет ничего страшнее этого видения. Не забудь, что единорога называют также „зеркалом, наводящим ужас“, и его девиз: „Страшусь самого себя“».

Юдифь читала еще какое-то время, но в продолжении Франсуа не услышал ничего нового. Наконец она закрыла книгу.

Франсуа долго смотрел на нее. Юдифь осталась единственной его ровесницей из всех, кого он знал, мужчин и женщин. Ей предстояло стать его подругой в этом последнем деле его жизни.

— Не могли бы вы побыть со мной рядом? Известно, что, если женщина и мужчина трудятся вместе, шансы на успех увеличиваются многократно.

Юдифь дружески улыбнулась ему.

— Неужели вы полагаете, что я покину вас в этом испытании?

В лаборатории было очень темно, ее освещали лишь две слабые свечи, стоящие на столе в подсвечниках. Франсуа взял щепоть черной земли и положил ее в тигель. Тигель он поставил на атанор, бросил в очаг немного мха, поджег его с помощью свечи, после чего стал поддерживать огонь, подбрасывая обломки веток.

— Нужно, чтобы огонь был слабым. Он должен гореть до Дня всех святых.

— Почему именно до этого дня?

— Потому что я родился накануне Дня всех святых, ровно в полночь. Думаю, Лилит выберет именно это время, чтобы появиться.


***


1 ноября 1407 года, ровно в полдень, Франсуа де Вивре отправился в часовню замка Куссон, оставив Юдифь, которой совершенно незачем было туда идти, поддерживать огонь в атаноре. Вот уже много дней они, молчаливые и внимательные, сменяли друг друга перед очагом. Приближался решающий момент.

Этот день должен был стать для Франсуа памятным вдвойне — не только днем успешного завершения первой ступени, но днем его семидесятилетия.

Все прочитанные им в лаборатории книги утверждали превосходство цифры «семь». Значит, в решающий момент ему будет семь раз по десять лет. Как было не увидеть в этом самое достоверное предзнаменование успеха?

Во время службы Франсуа горячо молился Святому Духу, чья помощь была ему необходимой в предстоящем испытании, которому, как заранее предчувствовал Франсуа, предстояло стать очень страшным, на пределе человеческих возможностей.

Как только месса завершилась, он вернулся в лабораторию. Юдифь молча уступила ему место перед очагом. Короткий ноябрьский день быстро клонился к закату. Вскоре наступили сумерки, и в комнате можно было различить лишь красноватый отблеск огня. Дверь они оставили открытой, чтобы услышать звон церковных колоколов и иметь представление о том, который час.

Присев на корточки перед атанором, Франсуа неотрывно смотрел на него. Он не видел и не слышал Юдифь, молчаливую и такую же сумрачную, как и обступившая их темнота. Постепенно Франсуа стал входить в некое странное состояние, словно теряя сознание, но не до конца. Он, несомненно, бодрствовал, но при этом плохо осознавал реальность.

Наконец, появился единорог. Он стоял перед ним, сияющее-белый среди сгустившихся сумерек. Франсуа услышал собственный голос:

— Где мы?

Ответ не должен был его удивить, но заставил задрожать всем телом:

— В краю, где я живу. Это Черная Земля, которую сарацины называют «Аль хеми» — Алхимия… Теперь обернись.

Франсуа повиновался. На своем лице он ощутил горячее дуновение. Единорог объявил:

— Это Черное Солнце. Ничего не бойся: я здесь для того, чтобы защитить тебя. Только не смотри назад.

— Она там?

— Да. Это Черная Луна. Царица Ночи.

— Я хочу ее видеть!

— Не забывай мой девиз: «Страшусь самого себя».

— Я хочу ее видеть!

— Тогда взгляни на меня.

Франсуа увидел, что теперь у единорога один-единственный глаз. На его немой вопрос животное ответило:

— Царица Ночи может отразиться лишь в глазу женщины, если этот глаз — единственный.

Он замолчал, и появилась Лилит…

Она сидела на вершине лестницы, вся закутанная в черное, с огромными, тоже черными крыльями. Она поднялась и сбросила покрывала. Теперь она была похожа на огромный черный цветок. Она заговорила голосом низким глубоким, почти мужским:

— Я Лилит, Царица Ночи, Черная Луна, смуглая Ева, Мать сумрака.

Она протянула ему руку.

— Поднимись ко мне, дитя!

Франсуа внезапно ощутил, как его охватывает панический ужас. Он только что понял, что эта лестница — именно та, где жил его черный сон, лестница главной башни Вивре… Сдавленным голосом он заговорил:

— Эта лестница…

Лилит прервала его:

— Это Scala lapidis, Каменная лестница, которая ведет философов к истине, шаг за шагом. Поднимайся! Каждая ступень означает один шаг на пути к Мудрости.

Лилит принялась кружиться, продолжая сбрасывать покрывала. Они падали вокруг нее, и была она похожа на водопад, низвергающийся потоком чернил…

Сделав над собой невероятное усилие, Франсуа принялся подниматься по лестнице. Вскоре на Лилит осталось лишь одно-единственное покрывало, которое едва скрывало наготу. Тогда она толкнула дверь и вошла.

Франсуа остановился на пороге. Он узнал эту дверь — то была дверь в спальню родителей.

Уже наступило утро. Внезапно пробудившись, он увидел яркое солнце, лучи которого рвались в окно его собственной спальни. Его охватило желание встретить рассвет над башней замка. Он поднялся по лестнице и оказался перед дверью родительской спальни, этажом выше.

Внезапно Франсуа понял: то, что он видит сейчас, — отнюдь не сон и не игра воображения. Эту сцену он некогда пережил наяву. Сейчас он вновь проживал детское воспоминание, забытое воспоминание…

Голос Лилит позвал его из-за двери:

— Входи!

Внутри он услышал короткие женские вскрики. Это был миг, определяющий дальнейшее. Собрав всю свою смелость, он вошел.

Его отец и мать сплелись на постели, и мать, как Лилит, находилась сверху на партнере… Франсуа убежал, и пока он спускался по лестнице, к нему вернулись воспоминания, стершиеся из его памяти на турнире в День святого Иоанна 1340 года.

Вначале было смутное ощущение удушья. Он чувствовал себя пленником в собственной кроватке, закрытой со всех сторон, как гроб. К счастью, кормилица опустила деревянные планки и он, наконец, увидел свет.

Потом было рождение брата, крещение. Он, гордый, стоял в первом ряду, а новорожденный все время плакал. Чуть позднее пришло время эпизода, который он только что пережил: застав в постели родителей, он кубарем скатился по лестнице, пробежал, не останавливаясь, мимо своей комнаты, проскочил по первому этажу и оказался в крыле замка, в ту пору лежащем в руинах. Затем вновь поднялся бегом в свою комнату, свернулся клубком на постели, упрямо не желая шевелиться, и только повторял свои первые слова:

— Я боюсь!

И вот пришло воспоминание о турнире в Иоаннов день 1340 года: главная площадь Ренна, яркий свет, крики, звуки труб. Франсуа стоял рядом с матерью, одетой в фиолетовое платье. Его отец, на лошади, в доспехах, с красно-черным гербом на груди, только что преклонил перед женой копье.

Внезапно все исчезло: отец, мать, публика, лошади. Франсуа стоял один на пустых ступенях, держась за перила. Медленной, величественной походкой вошла Лилит. На ней опять были все покрывала, и она походила на гигантский черный цветок.

Она остановилась. Франсуа затрепетал. Неужели он мог увидеть ее вот так, напрямую, без посредничества единорога? Но Лилит его успокоила:

— Вот конец твоего испытания. Смотри!

Она вдруг резко поменяла цвет: стала ослепительно белой, сияющей. Над головой ее, словно ореол, светилась корона из двенадцати звезд, а нога покоилась на серпе луны, чьи острия были обращены книзу. Только тогда появился единорог и встал рядом с нею, повернув голову к Франсуа.

Лилит произнесла:

— Я Императрица, Царица Небесная, Крылатая Дева Апокалипсиса, Мать-богородица всего сущего, неиссякаемый источник света…

При этих словах единорог склонил свой рог к ногам Франсуа, и карбункул у основания рога загорелся огненным светом, которого хватило бы, чтобы озарить огромный собор.

Это длилось всего лишь мгновение. В видение вторгся звук из реальной жизни: вдали, на часовне, звонили колокола.

Юдифь произнесла:

— Полночь.

И Франсуа эхом отозвался:

— Мы вступаем в День поминовения усопших.

Возобновился его прерванный сон. Лилит появилась у перил в своем первоначальном виде: черный крылатый цветок. Она издала громкий крик, в котором смешались ярость и отчаяние.

— Я ухожу. У меня много дел: я женщина-демон, я собираюсь выпустить силы зла. Этой ночью ты восторжествовал надо мной, но ты еще встретишь меня на своем пути!

Она исчезла, и наступила кромешная тьма. Разбитый и обессиленный, Франсуа рухнул прямо на землю и уснул.

Его разбудил голос Юдифи. Наступило раннее утро. Было холодно и влажно. Юдифь стояла у бойницы.

— Идите сюда!

Франсуа поднялся и подошел к окну-бойнице. Ноги плохо слушались его. Шел снег. Повсюду была эта белизна, возвещающая о наступлении следующей ступени процесса Великого Деяния. И тогда раздались весьма характерные крики, которые обычно казались зловещими, но теперь наполнили его радостью: воронье карканье. Значит, он прогнал своего черного ворона, черная ступень Великого Деяния завершилась успехом!

Чтобы убедиться в этом, Франсуа подбежал к атанору и достал тигель. Черная Земля, находившаяся там, теперь выглядела по-другому. Она сияла чернотой, словно очищенная, отмытая от всякой грязи. Это и было неопровержимым доказательством, зримым образом его триумфа!

Франсуа погасил огонь и преклонил колени на скамеечке для молитв. Его радость могла бы быть безграничной, но он не мог позабыть последние слова Лилит. Черная ступень — всего лишь один из этапов. Франсуа еще так далек от конечного успеха!

А что остальные? Другие Вивре — его сын Луи, внук Шарль, прочие мужчины рода… Какая судьба их ожидает? Франсуа всей своей душой желал им защиты Господа.

Неподалеку от него Юдифь, сжимая висевшую на шее звезду Давида, шептала свои еврейские молитвы.


***


В тот же самый день, 2 ноября 1407 года, ситуация при дворе короля Франции сложилась воистину драматическая.

Как и опасался Луи де Вивре, Иоанн Бесстрашный отреагировал на бессмысленную провокацию герцога Орлеанского. Да еще как отреагировал! В ответ на изображение суковатой палки и девиза «Я ему покажу!» он выбрал свою эмблему: рубанок и два слова по-фламандски «Ich houd», что в переводе означало «Я его держу». Лезвие рубанка готово было безжалостно обстругать палку: смертоносные намерения невозможно было выразить яснее.

И на этот раз у герцога Орлеанского все-таки, хотя и с опозданием, открылись глаза. Он, наконец, понял, что Вивре, его черный ворон, оказался прав. Людовик неосмотрительно ввязался в смертельную схватку, и теперь слишком поздно отступать.

С этого момента герцог Орлеанский перемещался лишь под охраной трех сотен вооруженных до зубов людей, а под свои камзолы, по-прежнему богато расшитые и пышные, не забывал поддевать кольчугу.

Еще он погрузился в угнетенное, подавленное состояние. Он жаловался одновременно на свою собственную судьбу, на судьбу своей семьи и своей страны. Роль Луи де Вивре отныне изменилась. Ему не приходилось больше предостерегать герцога от опасностей, напротив, он должен был вселять в него надежду. Луи старался справляться со своими обязанностями как можно лучше, хотя в глубине души вполне разделял пессимизм и дурные предчувствия своего господина.

Утром 2 сентября, сразу же после поминальной мессы, его пригласили в комнату герцога. Отправляясь туда, Луи был полон самых худших опасений. Должно быть, в этот траурный день настроение Людовика Орлеанского еще хуже обычного… Луи оказался прав, прием ему был оказан ледяной.

— В Париж должно прибыть английское посольство. Оно будет здесь в середине ноября.

Луи де Вивре ничего не ответил. Это такой пустяк по сравнению с одолевавшими их в данный момент проблемами! Уже давно все касавшееся Англии казалось неважным и второстепенным.

Но Людовик Орлеанский на этом не закончил:

— Я знаю, что вы думаете: сведения об английском посольстве не имеют никакого значения. Может, для кого-то и не имеют. А вот для вас как раз имеют.

— Для меня?

— Среди членов посольства значится некий граф Дембридж. Судя по всему, между вами произошло нечто важное, коль скоро именно от вас он требует торжественной клятвы, гарантирующей его безопасность.

При звуках этого имени Луи де Вивре побледнел, цвет его лица мог бы сравниться с цветом герцогского камзола. От волнения даже заговорить он смог не сразу:

— Этот человек убил мою жену.

Людовик Орлеанский склонил голову.

— Мне известно, что она погибла, сражаясь за наше дело.

— Но вы не знаете, как именно она умерла.

— Действительно не знаю. Расскажите.

— С вашего позволения, монсеньор, я предпочел бы сохранить это в тайне.

— Пусть будет так. Все, что я прошу от вас, — дать клятву и сдержать ее. Я взял на себя это обязательство.

— Я поклянусь.

— И сдержите клятву?

Луи де Вивре ничего не ответил. Было видно, что его терзают страшные воспоминания, причиняющие ему невыразимую боль. Герцог внимательно взглянул ему в глаза.

— Вы политик. Подумайте! Если с Дембриджем произойдет хоть малейшая неприятность, немедленно обвинят вас, а это непременно отразится на мне. Вы представляете, какую козырную карту мы дадим в руки нашему противнику?

Поскольку его собеседник по-прежнему молчал, герцог заговорил более решительно и резко:

— Вивре, много лет назад вы сами избрали наш путь. Это жертвенный путь. Сегодня я прошу от вас, чтобы вы принесли жертву, и вы должны будете повиноваться!

— Да, монсеньор!

И Луи де Вивре удалился, хотя и не получил на это дозволения.


***


Несколько дней спустя страна пережила горестное событие. Королева Изабо была на сносях, приближалось время родов. Не в силах выносить гнетущую атмосферу, царящую во дворце Сент-Поль, она решила удалиться во дворец Барбет, свою парижскую резиденцию, чтобы там спокойно произвести на свет наследника.

Но эта предосторожность оказалась бесполезной. Десятого числа Изабо родила мальчика, которого назвала Филиппом. Младенец умер так быстро, что его едва успели окрестить. Изабо была чрезвычайно угнетена этим обстоятельством, и физически, и морально. Она осталась во дворце Барбет. Находясь в состоянии крайнего истощения, королева не покидала постели.

Что касается простого народа, который с тревогой наблюдал, как неприятности громоздятся одна на другую, смерть маленького наследника явилась предзнаменованием самым зловещим. За упокой его детской души молились во всех церквях, а на улицах устраивали процессии во спасение королевства.

Такую скорбную атмосферу и застало английское посольство, прибывшее в Париж 17 ноября. Посланники оказались совершенно сбиты с толку, и было от чего: на них не обратили почти никакого внимания. Народ был погружен в печаль и собственные страхи, а при дворе положение казалось еще хуже!

Получив известие о трагическом рождении, Карл VI, пребывавший в одном из редких периодов просветления, вновь оказался во власти жесточайшего приступа. И теперь, в отсутствие короля и королевы, оба враждующих герцога внезапно встретились лицом к лицу. Их многочисленные вооруженные сторонники то и дело сталкивались во дворце Сен-Поль, который все больше становился похожим на турнирную площадку. Малейший враждебный жест, любое даже не оскорбительное, но просто неосторожное слово — и постоянное трение могло превратиться в настоящую резню.

Глава делегации англичан, граф Ратленд, отправился, тем не менее, в кабинет к графу Орлеанскому, чтобы удостовериться в том, что клятва Луи де Вивре в адрес графа Дембриджа будет произнесена. Людовик Орлеанский как раз беседовал со своим дядей герцогом Беррийским. Он уверил посланника: при первой же возможности Вивре произнесет требуемые слова, а покуда он, герцог Орлеанский, лично дает гарантию безопасности Дембриджа.

Едва Ратленд ушел, как Людовик Орлеанский возобновил беседу с герцогом Беррийским. Тот давно, хотя и безуспешно, пытался добиться примирения между двумя враждующими герцогами, Орлеанским и Бургундским, и вот, наконец, сегодня дело, кажется, сдвинулось с места. Людовик, страшась смертоубийства и даже опасаясь за жизнь короля, счел за лучшее положить конец взрывоопасной ситуации. Иоанн Бесстрашный вскоре тоже согласился с этим.

Было решено, что примирение состоится в следующее воскресенье, 20 ноября. Людовик Орлеанский пригласил графа Ратленда и сообщил ему, что тогда же Луи де Вивре принесет требуемую от него клятву.

20 ноября в августинской церкви состоялась торжественная месса. Помимо короля и королевы на ней присутствовал весь двор. Здесь впервые Луи смог увидеть графа Дембриджа, который до этого самого дня сидел взаперти в собственной спальне под охраной вооруженной стражи.

Томас Буль сильно потолстел. Лицо его стало таким одутловатым и отечным, что глаза почти совсем исчезли под жировыми складками. Это придавало ему вид необычайно хитрый и плутоватый. Граф Дембридж расточал самодовольные улыбки, а его манера одеваться и держаться привлекала внимание буквально всех присутствующих.

Новоиспеченный дворянин, он изо всех сил старался, чтобы все позабыли о его скороспелом титуле, приобретенном к тому же ценой кровавого преступления. Томас Буль решил, что это случится тем скорее, чем большей роскошью он сумеет себя окружить. Поэтому он весь переливался и лучился золотом, на каждый из толстых, сосискообразных пальцев было надето по массивному перстню.

Рассматривая его, Луи задыхался от ненависти. Едва ли он мог сосредоточиться на процедуре примирения двух герцогов по окончании церемонии. Оба властительных господина подошли к алтарю, и каждый в свою очередь произнес:

— Дорогой кузен, я клянусь вам в любви и верности. Затем обнялись. Луи почувствовал толчок: ему делали знак, что настала его очередь. Собрав в кулак все свое мужество, Луи направился к алтарю. Ему казалось, что он поднимается на эшафот. Дембридж был уже на месте и поджидал его. Граф Ратленд и Людовик Орлеанский стояли рядом. Луи де Вивре хорошо помнил фразу, которую ему надлежало произнести. Он предпочел бы, чтобы ему отрезали язык, но все же вынужден был выговорить через силу:

— Монсеньор, я даю вам заверения в безопасности и… своей любви.

Весьма довольный, граф Дембридж двинулся к нему, раскрыв объятия, и Луи не удалось избежать ненавистного поцелуя.

Затем все вышли. На выходе из церкви образовалось веселое шествие, все отправились в Нельский дворец, расположенный по соседству. Именно там, в резиденции герцога Беррийского, веселый пир должен был скрепить примирение.

Никогда прежде умение Луи де Вивре скрывать свои чувства не подвергалось такому испытанию. Ему приходилось делать приветливое лицо и кушать с большим аппетитом, между тем как ему хотелось выть от ярости, а от всех этих яств его просто тошнило.

В довершение всего граф Дембридж оказался за столом прямо напротив, и Луи волей-неволей приходилось смотреть на него. Негодяй обжирался, как свинья, словно хотел заесть недавние волнения. Луи постоянно видел перед собой эту мучнисто-белую одутловатую голову, которую ему хотелось отсечь ударом меча, это вялое брюхо, из которого он с таким удовольствием выпустил бы кишки…

Луи де Вивре всегда ставил интересы своей страны превыше собственных чувств. Если бы герцог Орлеанский велел ему уехать из Парижа на время пребывания посольства, Луи сделал бы это не раздумывая. Если бы он не видел Дембриджа, все было бы гораздо проще. Но Луи видел его… Он видел убийцу, видел палача Маргариты! Он видел руки, которые… Кто другой смог бы выдержать подобное испытание? Ему следовало умереть! Тем хуже для политики, тем хуже для Франции, тем хуже для короля!

Герцоги Орлеанский и Бургундский, сидевшие рядом, встали из-за стола, и снова начались объятия и поцелуи. Луи смог взять себя в руки. Он должен повиноваться. Но как это тяжело… Бог знает, как же это тяжело!

Шли дни, Луи не выходил из своей комнаты во дворце Сент-Поль. Больше ему не пришлось встречаться с Дембриджем, который, уверенный отныне в своей безопасности, спокойно разгуливал по Парижу. Чтобы не лицезреть его на вечерних приемах, Луи и вечерами оставался у себя.

При первой же возможности Луи просил аудиенции у герцога Орлеанского. Разговоры о политике позволяли ему на какое-то время забыть о своих невыносимых испытаниях.


***


В среду 23 ноября, на День святого Клемана, Луи де Вивре был лишен даже этого развлечения. Утром он увидел, как Людовик Орлеанский уезжает. Брат короля собирался провести этот день возле Изабо, во дворце Барбет, чтобы приободрить ее. И хотя прямо об этом не говорилось, похоже, Людовик собирался остаться там на ночь.

Со дня примирения герцог Орлеанский больше не передвигался под охраной множества вооруженных людей, за ним следовал лишь небольшой эскорт. Сегодня с ним был его паж, Якоб ван Мелькерен, двое оруженосцев на одной лошади и пять охранников. Луи видел, как герцог уезжает в белоснежном камзоле из дамаста; рядом бежала его борзая Дусе…

Проводив Людовика Орлеанского взглядом, Луи заперся в своей спальне.

Около восьми вечера камердинер Карла VI, Тома Куртез появился во дворце Барбет. Он попросил позволения пройти в королевские покои. Герцог сидел у изголовья больной Изабо, спокойно беседуя с королевой и поглаживая лежащую у его ног Дусе.

Тома Куртез поклонился.

— Монсеньор, король срочно требует вас к себе.

Людовик Орлеанский удивился. Не далее как этим утром он покинул Карла в состоянии полной невменяемости.

— У него что, наступило улучшение?

Не отвечая на вопрос, камердинер только повторил:

— Монсеньор, король срочно требует вас к себе.

Герцог Орлеанский вздохнул с нескрываемой досадой, извинился перед Изабо и вышел из ее комнаты. Следуя за Тома Куртезом, он спустился во двор, где дожидались его люди — Якоб ван Мелькерен, двое оруженосцев на одной лошади и пять охранников, которые теперь держали в руках по факелу. Дусе по обыкновению бежала рядом.

Добраться от дворца Барбет до дворца Сент-Поль можно было по единственной дороге: пройти через заставу Барбет, развалины бывшей крепостной стены резиденции Филиппа Августа и затем по улице Вьей-дю-Тампль. Было очень холодно, ночь была безлунной, и все спешили поскорее добраться домой.

Заставу Барбет миновали быстро. Сразу за ней находилось здание, которое называлось «По образу Богоматери». Это был бывший постоялый двор. Теперь он стоял запертым, но вывеска еще сохранилась, и на ней можно было различить изображение Богородицы.

Герцогский кортеж проезжал как раз мимо этого дома, когда из-за угла выскочили человек двадцать с криками:

— Смерть ему! Смерть!

Герцог решил, что на него напали обычные уличные грабители, и решил назваться, чтобы они знали, с кем имеют дело:

— Я герцог Орлеанский!

Из темноты раздалось:

— Именно он-то нам и нужен!

Тома Куртез вытащил припрятанный под плащом кинжал. Это была западня, ловушка! В ночи засверкали мечи и топоры. Перепуганные слуги разбежались. Людовик Орлеанский тоже попытался скрыться, но удар топора отсек его левую руку, державшую поводья. Он был сброшен с лошади и безжалостно добит. Его пажа, единственного, кто имел мужество остаться, зарубили мечами. Под конец убийцы подожгли дом «По образу Богоматери» и исчезли в ночи с криками «Пожар!».

Однако никто так и не вышел на призыв о помощи. При свете разгорающегося пламени отчетливо был виден труп герцога. На голове у него зияли две раны: одна — от левого глаза до правого уха, вторая — от одного уха до другого. Из этих ран на мостовую сочился мозг. Отсеченная левая кисть валялась чуть в стороне. Правая рука была раздроблена, из локтевого сустава торчала обнажившаяся кость.

Паж Якоб ван Мелькерен распростерся на груди своего господина, в последней тщетной попытке защитить его. Единственное выжившее в этой бойне существо, борзая Дусе с тоскливым повизгиванием лизала лицо хозяина…

Немногим позже во дворце Сент-Поль раздались крики. Тревогу подняли сбежавшие слуги:

— Монсеньор Орлеанский! Скорее! Скорее!

Луи де Вивре мгновенно выскочил из спальни и присоединился к людям герцога, которые поспешно покидали дворец. Вместе с ними он выбежал на ледяной воздух, добрался по улице Сент-Антуан до улицы Вьей-дю-Тампль и остановился при виде чудовищного зрелища.

Несколько стражников, окаменев от ужаса, держали в руках горящие факелы. Последнее было совершенно бессмысленно, потому что от пламени охваченного пожаром постоялого двора стало светло, как днем.

Луи склонился над изуродованным лицом, которое еще сегодня утром казалось таким спокойным и беззаботным. Эти зияющие раны были ранами на теле самой Франции, уродовавшими несчастную страну.

Он услышал легкий шум. Обернувшись, он увидел Дусе, которая принесла ему в зубах отсеченную правую кисть мертвеца. Луи принял останки.

Четверо слуг подняли тело, чтобы перенести его в ближайшую церковь, которой оказалась церковь Блан-Манто. Другие стояли на месте, растерянные, не зная, что делать. Луи окликнул их, указав на лужицу мозговой жидкости, оставшуюся на мостовой.

— А это что, оставим слизать собакам?

Слуги машинально повиновались и, наклонившись, вытерли с камней растекшийся мозг, а затем последовали за унесенным телом.

Постояв немного, Луи де Вивре сделал то же самое. Шагая к церкви, он рассматривал окровавленную кисть, которую держал в руке, и душа его наполнялась болью.

Так, после смерти, герцог Орлеанский уподобился ему: он стал одноруким. Этот любящий роскошь господин, несмотря на свою холодность, порой даже жестокость, легкомыслие, преступную связь с королевой, несмотря на все свои недостатки, воплощал единственную надежду для Франции. Он был достоин того, чтобы ему отдали последние почести…

Луи осторожно взял его еще теплые пальцы в свои и в первый, и последний раз пожал ему руку.

По всей улице открывались окна, зажигались свечи и факелы. Парижане просыпались, услышав, что произошло нечто весьма важное. Со всех сторон, изо всех окон раздавалось:

— Что случилось? Кто умер?

Луи де Вивре вскинул голову. Медленно шагая за слугами, несущими тело, он выкрикивал голосом звонким и ясным:

— Людовик, единственный брат короля, пэр Франции, герцог Орлеанский, граф де Блуа, де Суасон, де Валуа, д'Ангулем, де Перигор, де Люксембург, де Порсьен, де Дрие, де Вертюс…

Он замолчал. Он видел повсюду ошеломленные лица, слышал приглушенные крики, но все они выражали только страх. Не боль, нет. Народ трепетал в ожидании грядущих бед, однако не чувствовал никакой жалости к убитому герцогу.

Так прибыли они в церковь Блан-Манто. Луи, по-прежнему держа в руке отрубленную кисть умершего, продолжал выкрикивать титулы:

— …Барон де Куси, сеньор де Монтаржи, де Шато-Тьери, д'Эперне и де Седенн…

Священник Блан-Манто велел принести гроб, и слуги сложили туда останки. Закрыв крышку, люди герцога отнесли его в церковь монахов-целестинцев, где, согласно завещанию, Людовик Орлеанский должен был быть похоронен.

Многочисленные королевские стражники заняли в церкви свои места, потому что все опасались нападения Иоанна Бесстрашного. Но последний, напротив, прибыл со слезами на глазах и преклонил колени перед гробом, поставленным в центральном проходе. Всем было слышно, как он произнес:

— Никогда еще во французском королевстве не совершалось столь чудовищного и злодейского преступления.

К нему присоединился герцог Беррийский, потрясенный до глубины души.

Луи де Вивре дрожал в ледяной церкви. Он с ужасом смотрел на Иоанна Бесстрашного, молившегося у тела своего заклятого врага. Лицо герцога Бургундского, как всегда, напоминало хитрую лисью мордочку. Мало кто мог превзойти его в дерзости и цинизме. Ведь это именно он отдал убийцам приказ! Это мог быть только он…

Внезапно стражники, невзирая на то, что находились в священном месте, начали невнятно перешептываться: из гроба закапала кровь. Согласно народному поверью, тело убитого начинает кровоточить, стоит только убийце приблизиться к нему. Несомненно, Иоанну Бесстрашному было известно об этом поверье, потому что он живо вскочил и устроился в самом дальнем углу церкви.

Подобная реакция была равносильна признанию, но в любом случае истина должна была стать известна довольно скоро. Для этого следовало довериться прево Гильому де Тигонвилю, которому подчинялась парижская полиция. Людовик Орлеанский сам назначил его на эту должность.

В десять утра начались похороны. Церемония была быстрой, какой-то скомканной. Не явился ни один из членов королевской семьи: Карл VI — потому что находился во власти слабоумия; его дети, без сомнения, — из соображений безопасности. Изабо тоже не было, она отдыхала в своем дворце Барбет. Луи был потрясен ее отсутствием. Даже будучи больной, она обязана была прийти попрощаться с умершим, потому что он погиб из-за того, что хотел увидеться с ней. И — кто знает? — может быть, Изабо его любила…

Никого из членов семейства герцога Орлеанского не было тоже. Валентина и ее семья находились сейчас в Шато-Тьерри, их, разумеется, просто не успели известить.

Во время чтения отпустительной молитвы по обычаю — поскольку речь шла о знатном лице — над гробом держали покрывало из черного крепа. Эту обязанность возложили на четверых человек самого высокого происхождения из присутствующих на похоронах: то были король Сицилии и герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский. Иоанн Бесстрашный, выполняя свой почетный долг, вел себя легко и непринужденно, лицо его было опечаленным и сосредоточенным, словно он только что потерял близкого друга.

Но Луи де Вивре не обращал на него никакого внимания. В этот самый миг он увидел нечто, от чего из груди его вырвался приглушенный крик: в церкви в полном составе присутствовало английское посольство! Неуклюже топтался граф Дембридж с недовольным, угрюмым видом, страшно раздосадованный неприятной обязанностью находиться здесь. Луи преследовал его взглядом и чувствовал, как в висках все сильнее стучит кровь.

Все изменилось! До этого момента убить Дембриджа означало бы совершить непростительную ошибку, ибо вина Вивре рикошетом пала бы на герцога Орлеанского и дала бы козырь в руки противной стороны. Но теперь, когда герцог мертв, плоды своего поступка будет пожинать только он один, Луи де Вивре. Больше никто.

Несмотря на печальное событие, несмотря на священное место, где все они сейчас находились, Луи не смог удержаться от хищной улыбки. Разумеется, он убьет графа Дембриджа! Чем он рискует? Что его схватят и обезглавят как убийцу? Проклянут как клятвопреступника? Что ж, Луи готов пойти на этот риск. Ни топор палача, ни пламя ада не заставят его отступить.

Удача была на его стороне. Вся полиция Парижа пустится сейчас на поиски убийцы герцога. Разве можно найти момент более походящий, чтобы совершить безнаказанное убийство? Что касается Бога… Если Всевышний сочтет грехом то, что на земле стало одним чудовищем меньше, — что ж, тем хуже для Всевышнего!


***


Расследование началось сразу же после похорон. Как и предполагал Луи, Гильом де Тигонвиль привлек к этой работе всех своих людей. Первым делом он распорядился о том, чтобы парижские ворота этим утром 24 ноября оставались закрытыми. Он нисколько не сомневался, что убийца все еще находится в городе.

Собственно говоря, расследование и не понадобилось, настолько простым оказалось дело. Когда убийцы закричали: «Пожар!», на них из окон смотрели горожане. Были свидетели, которым удалось восстановить весь их путь. Негодяи укрылись во дворце Артуа, резиденции Иоанна Бесстрашного.

Их личности тоже вскоре были установлены: ими оказались всем известные подручные герцога Бургундского, прибывшие в столицу несколькими днями раньше. Многие парижане видели их в тавернах. Королевский камердинер Тома Куртез был их сообщником, потому что во дворце Сент-Поль он больше не появлялся.

В этот самый момент Луи де Вивре был готов осуществить свою месть.

Сразу после похорон он последовал за графом Дембриджем. Тот торопливым шагом отправился к дому по набережным Сены. Он ступил на мост Менял и вошел в один из домов, возведенных прямо на мосту. Луи последовал за ним: он знал эти места. Здесь жила Лисица Фелиза.

Лисица Фелиза была очень дорогой проституткой, великолепным созданием природы. Своим именем она была обязана роскошной рыжей шевелюре, напоминающей огненный мех животного. Кроме того, Фелиза была одной из осведомительниц Луи. Она была особенно дорога ему, поскольку принимала исключительно богатых клиентов и могла сообщить много интересных сведений об умонастроении высшего общества.

Луи де Вивре терпеливо дождался ухода графа, который покинул этот дом около полуночи. Только тогда Луи вошел.

Лисица Фелиза, казалось, была не слишком удивлена его появлением.

— Что я могу сделать для вас, монсеньор?

— Этот клиент еще вернется?

— Да, вечером. Он просто отвратителен, но так хорошо платит!

— Вот тебе сто экю, если позволишь мне убить его.

— Вы с ума сошли!

— Тебе не придется ничего делать. Просто не закрывай дверь. Я сам совершу убийство и возьму на себя весь грех.

— Но я стану сообщницей. Этого достаточно, чтобы отправить меня на виселицу!

— Никто ничего не узнает. Вся полиция занимается убийством герцога Орлеанского.

Фелиза встряхнула длинными, роскошными голосами.

— Сожалею, монсеньор, но это слишком рискованно. Дела мои идут хорошо. Я не хочу потерять все ради ста экю.

Тогда Луи решил действовать по-другому. Он словно стал меньше ростом. Он больше не был важным господином, который снизошел до разговора с простой девкой, или шпионом, отдающим приказания своему агенту. Он унижался, умолял. Бесцветным голосом он поведал всю правду. Он рассказал этой шлюхе о смерти своей жены, о чем еще не рассказывал никому на свете, даже своему отцу…

Лисица Фелиза слушала с возрастающим волнением. Ей в жизни не приходилось слышать истории страшней, чем судьба несчастной Маргариты Дембридж. Когда Луи замолчал, она склонила голову и просто произнесла:

— Приходите вечером.

Вечером 24 ноября Луи де Вивре вернулся на мост Менял. Фелиза сдержала слово: дверь не была закрыта на ключ. На поясе у Луи висел кинжал. Впервые в жизни он собирался воспользоваться оружием.

Он поднялся на второй этаж, состоящий из единственной комнаты, той самой, где Фелиза принимала клиентов. Обстановка была роскошной: сарацинские ковры и медвежьи шкуры на полу, стены обтянуты бархатом. Комната была освещена серебряными канделябрами.

Луи отпрянул: молодая женщина лежала на постели одна. Она что, решила посмеяться над ним? Но Фелиза тотчас приложила палец к губам, указывая на дверь в глубине комнаты. Луи направился туда.

Как и во всех домах на мосту, в этом имелась уборная — комнатка, прилепленная навесом на заднем фасаде. В центре ее имелось отверстие, нависающее прямо над Сеной. Дембридж находился именно там. Голый, он сидел на насесте и справлял нужду. Его одутловатое лицо перекосилось, когда он увидел своего врага с кинжалом в руке.

— Монсеньор… ваша клятва!.. Вы собираетесь… Ради Бога, монсеньор!

Луи рассмеялся ему в лицо.

— Не двигайтесь! Только не двигайтесь! Так и оставайтесь! Вам очень идет эта поза!

Граф Дембридж воскликнул:

— Сжальтесь!

Это были его последние слова. Одним ударом Луи де Вивре пронзил ему сердце. Затем отодвинул деревянный ящик, на котором восседал Дембридж, и принялся отламывать от пола две планки, что заняло у него совсем немного времени. Убийца подтолкнул обмякшее тело к отверстию и протолкнул его туда ногой. Раздался громкий всплеск. Все было кончено.

Не имея возможности вернуться во дворец Сент-Поль, который на ночь запирался и охранялся, Луи остался здесь, в этом самом доме. Он отдал Лисице Фелизе сто экю и устроился прямо на полу на втором этаже. Он не смыкал глаз уже два дня. Едва оказавшись на полу, он тотчас же погрузился в глубокий сон.


***


Утром во вторник 25 ноября, когда Луи возвращался во дворец Сент-Поль, Тигонвиль в сопровождении команды лучников стучался в дверь особняка Артуа. Когда привратник спросил его, кого он ищет, тот ответил:

— Человека, который должен кое-что знать о смерти монсеньора Орлеанского.

На пороге появился сам Иоанн Бесстрашный. Он запретил им входить в дом. Прево не мог ослушаться и вернулся во дворец Сент-Поль, чтобы получить необходимые указания.

Герцог Бургундский направился туда же. Более того, он опередил прево. Должен был состояться регентский совет. Иоанн попросил аудиенции у герцога Беррийского, которая была ему дана, и сделал такое признание:

— По наущению дьявола я совершил это преступление руками Рауле д'Актонвиля и его сообщников.

Старый герцог был потрясен и долго не мог произнести ни слова. Иоанн Бесстрашный выбежал из дворца. Он вскочил на лошадь и бросился к особняку Артуа за своими людьми. В их сопровождении он прорвался через ворота Сен-Дени и во весь опор ускакал из Парижа.

Весть распространилась быстрее молнии. Сотни людей герцога Орлеанского бросились преследовать беглецов. Луи де Вивре не последовал за ними. Это было дело солдат. Чем он мог помочь им? Впрочем, далеко гнаться не пришлось. Проскочив мост через Уазу, Иоанн Бесстрашный разрушил за собой переправу, и растерянные люди короля вернулись ни с чем.

Все это время Луи бесцельно слонялся по дворцу. Смерть герцога Орлеанского, хотя ее и можно было предвидеть заранее, застала его врасплох. Луи нечем было занять себя. Вскоре битва возобновится, ибо гражданская война неминуема, но в ближайшем будущем Луи решительно нечего было делать. Оставалось только думать о себе самом.

Сама собой в памяти всплыла сцена встречи с отцом. Он вновь увидел Франсуа среди мертвецов, в золотом шлеме под яркой луной, услышал его предсказания. Первая часть пророчества уже сбылась: следуя за изувеченным телом своего господина и держа в руке его отрубленную кисть, Луи де Вивре стал черной птицей ценой слез. Он осуществил свою часть Деяния, свою черную ступень. Теперь ему предстояло превратиться в белую птицу — ценой лжи.

Луи не очень отчетливо понимал, что это означает, но ложь — это не то, что могло застать его врасплох. Она была неотъемлемой частью шпионажа. С тех пор как он выбрал такую жизнь, ему слишком много приходилось лгать. Что касается сил зла, о которых говорил ему старый алхимик, они вырвались на свободу в ночь святого Клемана, и чтобы сразиться с ними, лишним из троих поколений Вивре не окажется никто: ни его отец, ни он сам, ни его сын Шарль.

Последняя мысль поразила Луи. В прошлый Великий четверг он начал разыскивать детей своего отца и Маго д'Аркей. И не нашел их. Он не нашел никого, кто когда-либо их видел. Они исчезли из дворца Сент-Поль в тот самый день…


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  вы читаете: Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap