Приключения : Исторические приключения : Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 17

БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ

Король Генрих IV, занятый борьбой со сторонниками Ричарда II, не спешил возобновлять военные действия с Францией. Зато эта война стала первой заботой его сына, Генриха V.

В год вступления на престол, то есть в 1413-м, ему было двадцать пять лет, и выглядел он весьма непривлекательно: круглая голова, водянистые глаза, узкие лоб и нос, резкие черты лица и грубый шрам на левой щеке. Но при этом Генрих V обладал несомненным умом, прекрасно умел владеть собой, был человеком волевым и даже жестким.

Тщательно подготовив почву и использовав для этого, в частности, широкую шпионскую сеть, Генрих V решил, что настало время переходить к действиям. Весной 1415 года он взял себе герб, на котором были изображены и английские леопарды, и французские геральдические лилии, провозгласил себя королем Франции и объявил войну Карлу VI.

12 августа он взошел на борт флагмана. Английский флот состоял из восьмисот кораблей, на борту которых находились две тысячи рыцарей, две тысячи пехотинцев и шесть тысяч лучников…

Адам Безотцовщина, возвратившись в Англию после осуществления своей мести, теперь носил форму английского солдата, где на латах красовался герб с леопардами и лилиями. Погода стояла чудесная, и сам Адам не сомневался в конечном успехе. Близилось время, когда все его надежды будут осуществлены.

Благодаря попутному ветру всего через два дня, 14 августа, флот оказался в устье Сены, у берегов Нормандии. После тридцати пяти лет относительного затишья война возобновилась…


***


Известие о высадке англичан принес в замок Вивре на следующий день посланник графа Ришмона, младший брат герцога Бретонского Иоанна V.

Франсуа читал послание, одетый в скромное серое платье, как он привык одеваться после успешного завершения последней ступени Деяния. Рядом с ним стояла Юдифь, вся в черном, а позади — Шарль и Изидор Ланфан.

Вот уже два года Шарль де Вивре жил у своего деда. За это время он превратился в собственную тень. После смерти Анны он погрузился в беспросветное отчаяние. Поначалу он пытался бороться с этим, как только мог, и прибегал к помощи поэзии. Но ему не удалось заговорить свою боль. Утрата жены сделала его поистине безутешным.

Крестной матерью маленького Анна стала Бонна Орлеанская. Юная герцогиня, которой в ту пору исполнилось лишь тринадцать лет, восприняла новорожденного как чудесную живую куклу и окружила его заботами. Ей помогала опытная компаньонка. Крестный отец Анна, Жан, внебрачный сын герцога Орлеанского, был еще младше — лишь на десять лет старше самого младенца.

По прибытии в Париж Шарль де Вивре узнал о мучительной смерти своего отца. Сломленный этим последним ударом судьбы, он отправился к Франсуа в сопровождении верного Изидора Ланфана. Отныне он ожидал лишь возобновления военных действий и готовился тотчас же принять участие в сражении, откуда не собирался возвращаться…

Его приезд вызвал у Франсуа живейшее волнение: гибель сына и неизлечимый недуг внука, из-за чего молодой человек не мог стать его наследником, — пережить все это было невероятно тяжело. Франсуа только надеялся, что Луи, ставший красной птицей ценой крови, успел перед смертью увидеть свет Севера и что сын Шарля, Анн, сможет когда-нибудь занять его место.

Между тем Франсуа успел чрезвычайно высоко оценить достоинства Изидора Ланфана. Великолепный воин, Изидор обладал интеллектуальными и нравственными качествами, которые ставили его превыше многих и многих. Он умел правильно и трезво оценивать ситуацию, у него было обостренное чувство долга. Если Господу будет угодно, позднее он станет идеальным оруженосцем для юного Анна…

Посланец графа Ришмона передал сиру де Вивре указания. Бретонские рыцари должны собраться в Ренне, французские — в Сен-Дени. Что касается точной даты начала кампании, пока она еще не была определена.

Прощание Франсуа и Шарля оказалось недолгим и весьма тягостным. Франсуа предложил внуку взять меч алхимика, тот самый, закапанный его кровью, — меч, которым была завершена красная ступень Деяния. Но внук осторожно отвел руку деда.

— Благодарю вас, монсеньор, но я не сумею им воспользоваться. Позднее его нужно будет передать Анну.

— Какое же оружие возьмешь ты?

— Никакого. Я буду рыцарем без меча.

Затем Шарль, сопровождаемый Изидором, отправился в конюшню и выбрал там черную лошадь. В последний раз поклонившись деду, он покинул замок.

Этим чудесным летним утром Франсуа де Вивре, забравшись на крепостную стену, смотрел ему вслед, пока тот не исчез из вида. Впервые после отъезда отца — то было семьдесят лет назад — Франсуа видел свой собственный герб, который нес другой человек, а не он сам. На щите Шарля герб был дополнен золотой гербовой связкой, обозначающей, что этот рыцарь является не носителем титула, но лишь его потомком. У Изидора Ланфана на конце пики болтался флажок — треугольная орифламма тех же цветов. Вскоре оба они исчезли в ближайшем леске.

Франсуа спустился со стены. Лицо его было мрачным. Нет, он переживал не из-за Шарля: недуг не оставлял тому никаких шансов. К своей собственной смерти Франсуа приготовился уже давно. Причиной его озабоченности была Франция. Чтобы собрать французское рыцарство, зачем-то дожидались высадки англичан. Почему? Совершенно очевидно, что Генрих V решил застать неприятеля врасплох. Кто командует войсками? Кто руководит страной? Все происходящее выглядело зловещим предзнаменованием.


***


Рено де Моллен, как и другие французские рыцари, должен был направляться в Сен-Дени. Он прибыл в Париж 26 августа, в День святого Зефирина, Папы и мученика, и, к своему удивлению, не застал в столице возбуждения и суеты, характерных для мест военных сборов.

Причина оказалась проста: армия была к войне не готова. Король переживал очередной приступ безумия, его старший сын, дофин Людовик, являл полную неспособность к малейшей инициативе; военные вожди, все эти решительные арманьяки, были куда больше озабочены борьбой со своим бургундским соперником. Итак, англичане находились на французской земле, но никто не собирался давать им отпор.

Рено был также весьма разочарован, не обнаружив на месте своего крестного. Дело в том, что Генрих V взял в осаду город Арфлёр, жители которого попросили помощи дофина. Последний соблаговолил послать туда пять сотен рыцарей, среди которых, естественно, был и Гильом де Танкарвиль, нормандский коннетабль и шамбеллан. Несчастные жители Арфлёра вынуждены были довольствоваться столь жалким подкреплением, которое никак не облегчило ситуации: маленькое войско предпочитало держаться подальше от многочисленной и сильной вражеской армии.

22 сентября Арфлёр капитулировал. На следующий день Генрих V торжественно вступил в город. Он спешился перед церковью Сен-Мартен, вошел туда босиком и молился два часа. Выйдя оттуда, он показал себя во всей красе.

Не прошло и часа, как по приказанию английского короля все жители были изгнаны из города. Им запретили что-либо брать с собой — только пять су. Две тысячи семей, со стариками и малыми детьми, были отогнаны солдатами в поле. Архивы городка немедленно сожгли, дабы не осталось даже упоминаний об именах прежних его обитателей; впоследствии здесь должны были поселиться англичане.

Победители удобно устроились в опустевшем городе, но они дорого заплатили за свою победу. Тысяча человек умерли — в основном от дизентерии; столько же захворали, да так тяжело, что возникла необходимость вернуть их на родину. Мало того, пришлось оставить в Арфлёре довольно значительный гарнизон. Все это уменьшило армию Генриха наполовину по сравнению с изначальным числом: тысяча рыцарей, тысяча пехотинцев, четыре тысячи лучников.

Если внять здравому смыслу, так следовало бы вновь погрузиться на корабли и отплыть, но Генрих V решился на авантюру. Он предпочел другой путь: добраться до Кале и устроиться на зимние квартиры. Это было чрезвычайно опасно: предстояло пересечь часть Франции с риском напороться на французскую армию, гораздо более многочисленную.

Несмотря на протесты своего окружения, 6 октября английский король выступил на Кале во главе шеститысячного войска. Он подсчитал: для того чтобы оказаться на месте, ему будет достаточно недели. Поэтому Генрих взял запасы продовольствия только на этот срок, оставив все остальное, включая основной багаж, в Арфлёре.

Одним из немногих, кто поддерживал решение короля, был Адам Безотцовщина. Все нравилось ему в этом безрассудном предприятии: любовь к опасностям была у него в крови, и более чем когда-либо он верил в свой успех.


***


В этот самый момент в Париже, наконец, собрался военный совет.

Председательствовал сам король в окружении военачальников — коннетабля д'Альбре и маршала де Бусико. Эти двое были выбраны исключительно за их политические пристрастия: оба они являлись ярыми арманьяками; что же касается их компетентности в военных делах, это решительно никого не волновало.

Было решено, коль скоро Генрих V так неосторожно рискует своей армией, отрезать ему дорогу на Кале. Учитывая численное превосходство, успех французам был обеспечен. Король и его сын тут же отправились в Сен-Дени за священной хоругвью, и двадцать тысяч человек под командованием коннетабля д'Альбре выступили по направлению на Кале.

Рено де Моллен ехал верхом в обществе своего крестного; вздыбленный единорог на лазоревых волнах плыл рядом со щитом Танкарвиля, серебряным, в узоре из золотых фантастических цветков, с пятью закруглениями, в полом центре которых можно было увидеть основной цвет.

Гильом де Танкарвиль давно уже вернулся из своей бессмысленной экспедиции в Арфлёр, но отказывался о чем-либо говорить со своим крестником, заявив, что готов с ним объясниться, когда они тронутся в путь.

Наконец, этот момент пришел, и Танкарвиль объяснил причины своего молчания.

— Пока мы были в Париже, я не мог ничего сказать. Я боялся, что ты наделаешь глупостей.

— Что же такое важное вы хотели мне сообщить?

— У тебя есть сын. Его зовут Рено. Один парижский кюре взял его на воспитание. Мне сообщили, что это весьма достойный человек.

— Что за кюре?

— Не знаю. Я не знаю даже, в каком монастыре живет теперь Мелани. Но у меня есть для тебя от нее письмо.

— Письмо?

Танкарвиль безмолвно протянул ему пергамент. Рено развернул и прочел:


Мне только что стало известно, что одна знатная придворная дама вас любит. Она желает вам счастья, а я никогда не смогла бы сделать вас счастливым. Я создана для служения Господу: теперь, когда я нахожусь подле Него, я окончательно в этом убедилась. Прорицательница Ингрид ошиблась: как и моя сестра Бланш, я смогла осуществить самые дорогие мои желания. В моем прошлом остается лишь одна тень — это вы. Мне невыносима мысль о том, что вы страдаете. Я чувствую свою вину, и это приводит меня в отчаяние. Если у вас осталось хоть немного любви ко мне, на коленях умоляю вас разделить чувства этой дамы. Это единственное, что сможет даровать мне покой.

Ваша сестра в Господе, Мелани.


Рено побледнел и скомкал письмо.

— Это герцогиня Беррийская, не так ли? Что за козни она затеяла? Если бы я знал, я бы ей…

— Именно поэтому я и дожидался, когда мы отправимся в путь. Знай же, что она здесь ни при чем. Это все проделала королева. Она отыскала Мелани в монастыре и долго говорила с ней. Мелани сама решила написать письмо.

Подобное признание не успокоило Рено, совсем напротив.

— Все это не имеет никакого смысла. Я еду в битву, чтобы там погибнуть, других целей у меня нет!

— Дорога долгая, и битва состоится еще не завтра: у тебя будет время подумать.

— Бесполезно! Вы хотели научить меня жить, но появились слишком поздно. Все свое детство я провел в замке, где не было и не могло быть жизни. Когда я встретил вас, я уже не в состоянии был воспринять ваши уроки.

Гильом де Танкарвиль ничего не ответил. Он просто молча посмотрел на своего крестника, который также не проронил больше ни слова.


***


Хотя французская армия и выступила с опозданием, она смогла наверстать упущенное время. Она настигла англичан и, пока не навязывая им боя, начала преследование.

Генрих V и его люди оказались в затруднительном положении. Король оказался слишком самонадеян, когда посчитал, что недели будет достаточно, чтобы добраться до места назначения. Он не учел, что передвигаться придется по враждебной территории. Города и даже замки закрывали перед ним ворота, приходилось либо ввязываться в бой, либо идти в обход.

12 октября жестокая схватка с гарнизоном города Ю задержала англичан на целый день, а вечером с ними встретилась, наконец, армия Бусико.

На следующий день произошло еще несколько незначительных стычек. Английская армия шла в боевом порядке: авангард, центральный корпус и арьергард. Адам Безотцовщина ехал в центральном корпусе, поскольку имел почетный знак отличия, свидетельствующий о его принадлежности к королевской гвардии. Он улыбался. Он по-прежнему не терял оптимизма, несмотря на то, что нынешнее положение было весьма сомнительным.

Враг находился здесь, совсем рядом. Со своей позиции в середине войска Адам не мог ни увидеть его, ни тем более сблизиться с ним, но он его чуял! Он вдыхал свежий октябрьский воздух, возбужденный, как охотник. Час битвы приближался.


***


Французские силы были полностью готовы к бою и выглядели устрашающе. Коннетабль д'Альбре расположился в Абвиле, где решил устроить всеобщий сбор. Маршал Бусико присоединился к нему первым. За ним подоспели около двадцати тысяч солдат из различных провинций, а также бретонцы графа Ришмона. Всего насчитывалось пятьдесят тысяч человек, из них — пятнадцать тысяч рыцарей и оруженосцев. Англичанам предстояло сразиться вдесятеро меньшими силами.

И это было еще не все. Генрих V, который находился в ту пору чуть южнее, непременно наткнется на непреодолимую преграду — реку Сомма. Поскольку все броды охранялись, англичанину придется сделать большой крюк и повернуть на восток, чтобы обогнуть реку. А между тем его припасы подходят к концу; вскоре у него останутся лишь голодные, до предела измотанные солдаты, из которых французы легко сделают месиво.

15 октября Генрих V достиг Соммы напротив Корби. Разумеется, он тут же понял, что брод находится под охраной. Противник был не слишком многочислен, но все равно — пытаться переправиться на тот берег в подобных условиях, когда вода доходит почти до пояса, было равносильно самоубийству. Значит, следовало повернуть и идти вдоль берега реки на восток.

Началось долгое блуждание. Английская армия шагала по левому берегу Соммы. По мере продвижения англичане постоянно видели на противоположном берегу большие группы солдат, что безошибочно свидетельствовало о наличии брода. Делать нечего, оставалось лишь продолжать путь.

Утром 18 октября Генрих V и его люди оказались в окрестностях городка Нель. Уже двенадцать дней прошло с тех пор, как они покинули Арфлёр. Из политических соображений — коль скоро король считал, что находится на собственной территории, и не желал причинять зла своим подданным, — он пытался запретить войскам грабежи и мародерство. Но у нужды свои законы. Необходимо было добыть хоть какое-то пропитание у местных жителей — либо самим умереть от голода. И английские солдаты повели себя подобно всем захватчикам, сея на своем пути разрушения и смерть.

Грабежи в Неле шли уже вовсю, когда королю доложили, что с ним хочет поговорить один из жителей. Горожанин, мол, настаивает, что это в высшей степени важно. В конце концов, его привели к королю. Он был чисто и аккуратно одет, вид у него был лживый и алчный одновременно. Никаких сомнений — то был предатель.

Он бросился на колени.

— Я открою вам одну тайну, сир. В обмен на пару золотых монет.

— Говори!

— Совсем близко отсюда, в Бетанкуре, есть один брод. О нем мало кто знает, и французы не охраняют его.

— Проведешь нас туда. Если это ловушка, ты умрешь первым. Если говоришь правду, получишь свое золото…

Предатель проводил английское войско до скромной деревушки Бетанкур, прошел через нее и остановился на берегу реки. Это место ничем не отличалось от других.

На противоположном берегу не было видно ни одного французского солдата. Генрих V послал двоих пехотинцев обследовать дно. Брод действительно существовал, но был очень неудобным: человеку среднего роста вода доходила до груди, а невысокому — до самого подбородка. К тому же проход был очень узким: двигаться можно было лишь цепочкой по одному. Переправа явно затянется на несколько дней.

Король не колебался ни минуты. Он доказал, что является человеком действия и что, когда необходимо, в состоянии поступиться принципами, в данном случае нежеланием вредить местным жителям — «английским подданным». Взмахом руки Генрих указал на хижины Бетанкура.

— Необходимо расширить брод. Снесите деревню!

Несчастные жители разбежались, и разрушение началось. Солдаты превратились в землекопов и плотников, они отбивали камни ударами мечей, дробили их на куски, топором рубили балки; по длинной линии, выстроившейся до самой реки, на берег передавались строительные материалы. Было около десяти утра. Король приказал, чтобы сооружение переправы завершилась к вечеру.

Работа только началась, когда на противоположном берегу реки появилась группа всадников; они остановились и некоторое время разглядывали, что происходит. За дело взялись лучники: в воздухе просвистели стрелы. Всадники развернулись и уехали. Они успели увидеть все.

Адам Безотцовщина не принимал участия в разрушении деревни. Как и другие королевские стражники, он оставался рядом с королем, чтобы при необходимости защитить его. При виде убегающих французов он почувствовал дрожь. Должно быть, вражеская армия совсем близко. Вскоре ей станет известно о том, что происходит, и она, без сомнения, тут же выступит.

Французам достаточно будет напасть на англичан, когда те начнут переправу и превратятся в беспорядочную толпу, беспомощную и неуклюжую в намокшей одежде. Солдаты Генриха станут уязвимы, как ягнята на скотобойне. Брод Бетанкура превратится в их общую могилу, и все его мечты утонут в холодных водах Соммы!


***


Французская армия и в самом деле находилась неподалеку, в Амьене, куда рыцари прискакали уже через два часа. Они тотчас встретились с коннетаблем д'Альбре и сообщили ему, какой невероятный шанс им предоставляется. Рядом с коннетаблем находились маршал Бусико, граф Ришмон и еще несколько дворян самого высокого ранга, среди которых был и Гильом де Танкарвиль.

Красивое, выразительное лицо юного Ришмона озарилось радостью.

— Немедленно трубить сбор! Мы прибудем на место, когда они начнут переправляться!

Но коннетабль д'Альбре покачал головой:

— Об этом не может быть и речи. Это не по-рыцарски.

Ришмон широко распахнул глаза от удивления.

— Мы же не на турнире, а на войне. Надо атаковать — мы их одолеем!

В отличие от Ришмона, Альбре был человеком зрелым и рассудительным, к тому же он был не солдатом, но политиком. Слишком легкая победа его не устраивала; ему требовался красивый успех, успех по всем правилам рыцарской чести, который мог бы увенчать его славой.

— Мы их одолеем во время битвы. Встретимся с врагом на поле боя.

Такого вспыльчивый бретонец вынести не мог.

— В таком случае я сам отправлюсь туда со своими людьми. Нас будет вполне достаточно, чтобы разбить их.

— Я коннетабль, господин де Ришмон. Если вы сядете на лошадь, я немедленно прикажу арестовать вас!

Возразить на это было нечего. Граф де Ришмон удалился, извергая проклятия. Следом за ним ушел Гильом де Танкарвиль: он отправился к Рено и рассказал о невероятной сцене, при которой ему довелось присутствовать.

Но молодой человек не разделял его гнева и отвращения. Он ответил крестному что-то невразумительное. Совершенно очевидно, его одолевали совсем иные заботы…

Решающий день, 18 октября, приближался. К этому времени Бетанкур был полностью разрушен. На том месте, где стояла деревушка, простиралось голое пространство. Даже хозяйственная утварь и солома с крыш были брошены в реку, чтобы поднять дно.

Первые солдаты уже переправились. Это были лучшие — королевская стража. В их задачу входило, как можно дольше сдерживать французов, чье появление было неминуемо. Им предстояло умереть всем до последнего, но, быть может, их смерть позволит переправиться остальным. Впрочем, эта надежда казалась ничтожной.

Адам Безотцовщина был готов пожертвовать собой. Храбрости ему было не занимать, смерть он презирал, но сейчас его терзала ярость. Через несколько часов, может, через несколько минут он, убитый или плененный, окажется в стане побежденных. Вивре восторжествуют. Он никогда не отомстит своему отцу, не выполнит последней воли матери!

И, стоя лицом к заходящему солнцу, когда армия постепенно переправлялась через брод Бетанкур, он со всем пылом ненависти твердил языческую молитву…

Английская армия медленно переходила через реку. Приказ Генриха V был строг: никакой спешки, никакой толкотни. Единственный способ передвигаться быстро — это сохранять порядок.

Лучники прибыли на место первыми и сразу заняли боевую позицию. Каждый стрелок знал свое место. Это было ощутимое подкрепление.

Затем переправились рыцари, они тотчас же вскочили в седла, готовые к битве. За ними последовали все остальные.

Солнце зашло как раз в то мгновение, когда последний англичанин ступил на правый берег Соммы. Адам не мог удержаться от крика. Неслыханно! На такое нельзя было и надеяться: французы не стали атаковать. Это все благодаря его молитве. Отныне опять все казалось возможным, все!


***


Вместо того чтобы выступить навстречу англичанам, французская армия покинула Амьен на следующий день и направилась в противоположную сторону, к северу. Коннетабль д'Альбре имел намерение расположиться на каком-нибудь открытом пространстве и там встретиться с Генрихом V…

Вот уже несколько дней Рено де Моллен пребывал в задумчивости. Битва все не начиналась, и, как и сказал ему крестный, у него было достаточно времени подумать.

Вернувшись в Моллен, он осознал, что смерть звалась единорогом, а жизнь — герцогиней Беррийской. Но тогда он думал, что навсегда предпочел первую — второй. А это было не так. Находясь в армии рядом с таким замечательным человеком, как Танкарвиль, среди людей, радующихся грядущей победе, в которой никто не сомневался, он больше не был так уверен в том, что мечтает лишь о смерти. В конце концов, он был молод, в самом расцвете сил, а сердечные муки, даже самые сильные, все-таки излечимы.

Крестный ехал рядом, уважая его право на молчание и, вероятно, догадываясь о предмете его размышлений. Рено сам решился заговорить с ним:

— Вы знаете легенду о пороке и добродетели?

Танкарвиль кивнул. Рено продолжал:

— Она всегда производила на меня очень сильное впечатление, сильнее, чем другие, ведь это был первый нравственный урок, преподанный мне отцом. У меня перед глазами всегда будет стоять этот молодой человек, встретивший на перекрестке двух женщин, одну красивую и соблазнительную, олицетворение порока, другую благородную и строгую, воплощенную добродетель…

Управляющий винными погребами вновь кивнул. Он предпочитал молчать, предоставив крестнику возможность формулировать свои мысли самостоятельно.

— Так вот, именно это со мной сейчас и происходит. Я на перепутье, и недавно передо мной возникли две женщины; они обе призывают меня. Одна — Мелани, другая — герцогиня Беррийская.

Молодой человек взглянул на своего крестного, ожидая его ответа, но тот просто сделал знак продолжать.

— Всё сходно — и в то же время не вполне. Речь идет вовсе не о пороке и нравственности. Мелани чиста, но герцогиня тоже не является чем-то дурным. Я не видел от нее ничего плохого. Обе они представляют собой лишь выбор, который мне предложен, — жизнь или смерть… Вы можете подсказать, что же мне делать?

— Ответ в тебе самом. Ищи.

— Жизнь полна искушений. И потом, вы здесь, чтобы давать мне советы и вести меня, но…

— Но — что?

— Смерть так притягательна! Если я умру, у меня будет исключительная судьба. Я навсегда останусь рыцарем с единорогом, обладающим редкой особенностью — познать любовь лишь раз в жизни… Это гораздо прекрасней, гораздо благородней, чем возвышение благодаря милостям знатной дамы!

Рено настойчиво взглянул на крестного. На этот раз он хотел, чтобы тот ответил. И Гильом де Танкарвиль заговорил:

— Ты в этом так уверен?

— Что вы хотите сказать?

— Ты уверен, что посвятить себя исключительной судьбе — это и есть благородство? Разве нет мужества в том, чтобы признать: да, ты подобен другим, у тебя те же слабости и те же желания… Ты сказал, что обе эти женщины призывают тебя, каждая со своей стороны. Но и это не так. Мелани сама велит тебе идти к герцогине, она на коленях умоляет тебя разделить любовь Жанны.

Рено де Моллен погрузился в долгие раздумья. Наконец он решительно заявил своему крестному, и было видно, что слова эти явились плодом его трудных нравственных исканий:

— Собственной волей мне не удается выбрать между жизнью и смертью. Я решу это во время битвы.


***


В воскресенье, 20 октября, французская армия остановилась в Дуллане на дороге между Соммой и Кале. Коннетабль д'Альбре, извещенный о том, что англичане беспрепятственно переправились через реку, послал к ним двух эмиссаров, чтобы предложить им битву там и тогда, когда и где будет им угодно.

Целью Генриха V по-прежнему было добраться до Кале, чтобы провести там зиму, но он не отверг возможности испытать судьбу и помериться с противником силой, коль скоро его к этому принуждают. Приблизительно так он и ответил французским посланникам:

— Я не хочу, чтобы пролилась кровь, но если ваши люди встанут на моем пути — если будет на то воля Господа! — им придется жестоко раскаяться в своей дерзости.

После отъезда французов Генрих обратился к солдатам. Он знал, что враг совсем близко, что бой может разразиться с минуты на минуту, и немедля принялся отдавать распоряжения.

Прежде всего, он велел лучникам изготовить себе колья по шесть футов длиной и заострить их с обоих концов. Когда все было готово, он приказал воткнуть их в землю наискосок перед собой, так чтобы конец оказался на уровне лошадиной груди; а затем он велел им продвинуться вперед, быстро выдернув кол, и поставить его чуть дальше.

Потом он обратился к рыцарям, попросил их сражаться на лошади с копьем в руке; дозорные пойдут впереди и по флангам. Предсказать исход вероятной битвы король был не в силах, но, по крайней мере, мог не опасаться, что его застанут врасплох.

Английская армия продолжала идти через Перон и Бапом, где и провела ночь. На следующий день, 21 октября, Генрих V отдал приказ войску передвигаться как можно медленнее, чтобы солдаты не слишком утомлялись — на тот случай, если все же придется вступать в битву.

Так минуло три дня, а французы все не показывались. Должно быть, они стерегли неприятеля дальше, по дороге в Кале.

Утром в четверг, 24 октября, король понял, что ждать дольше он не в силах. Проблема нехватки продовольствия встала перед ним со всей остротой. Несмотря на огромное несоответствие в численности, Генрих решил положиться на судьбу. Он резко свернул на запад и направился прямиком на Кале.

Вскоре он перешел через реку Канш и углубился в лес, из которого вышел возле деревни Мезонсель. С самого утра моросил мелкий холодный дождь. Генрих уже спрашивал себя, вдруг все же ему удалось оторваться от коннетабля д'Альбре, когда во весь опор к нему примчались высланные вперед дозорные.

— Государь! Огромная армия! Она загородила всю дорогу!

— Нет ли другой дороги?

— Нет, государь. Другой нет.

Избежать битвы стало невозможно. Генрих дал приказ остановиться. Был полдень…

Главной заботой короля было подбодрить своих солдат. Вот уже несколько часов к людям постепенно возвращалась надежда: они совсем близко от Кале, можно успеть! И тут, оказавшись почти у самой цели, они узнают, что все пропало! Атмосфера была гнетущей, мрачная погода настроения не улучшала. Многие солдаты бросились на колени, читали покаянные молитвы, некоторые плакали.

Не слезая с лошади, Генрих V обратился к ним:

— У нас достаточно людей, чтобы преподать достойный урок этим спесивым французам! Король Эдуард раздавил их при Креси в подобных же обстоятельствах. Разве вы хуже, чем были его солдаты?

Эти слова немного приободрили людей. Подчиняясь приказам командиров, солдаты стали готовиться к бою: если предстоит умереть, следует подороже продать свою жизнь… Свой штаб Генрих V устроил в деревне Мезонсель. Чтобы лучше оценить ситуацию, он поднялся на колокольню. Вглядываясь сквозь непрекращающийся мелкий дождик, он решил, что все складывается как нельзя более благоприятно для английской армии.

Перед ним простиралась тесная равнина, около пятисот метров шириной, между деревушками Трамекор справа и Азенкур слева. Именно там и сгрудились французы. Нехватка пространства не позволяла им развернуться как следует. Если где-то и существовало место, где немногочисленное войско имело хоть какой-то шанс, то именно здесь.

Между тем по другую сторону равнины коннетабль д'Альбре излагал свой план действий. Атаковать следует здесь — просто-напросто потому, что именно здесь им встретились англичане.

Многочисленная французская армия неминуемо должна была опрокинуть, раздавить себя самое в узком коридоре между Трамекуром и Азенкуром. Однако коннетаблю даже не пришло в голову, что для победы достаточно будет лишь отступить на несколько километров, развернуться на широкой равнине и ждать. Англичанам придется либо последовать туда на верную гибель, либо сдаться.

Но еще хуже был предложенный коннетаблем план. Армия французов разделится на четыре части, которые выстроятся одна за другой на узкой равнине. Первой станет небольшая группа из восьми тысяч рыцарей и оруженосцев, за ней займет позицию такая же группа, также состоящая из рыцарей и оруженосцев, потом — лучники и арбалетчики и, наконец, пехотинцы.

Это походило на бред! Лучники и арбалетчики за спинами шестнадцати тысяч рыцарей! Они попросту не смогут выпустить ни одной стрелы. Что же касается пехотинцев, их задача вообще сводилась к пассивному ожиданию результатов операции.

Но, по мнению коннетабля, все это не имело никакого значения. Главное — покрыть себя славой! Вот почему в первую группу рыцарей входили дворяне самого высокого происхождения: он сам, маршал Бусико, граф Ришмон, Шарль Орлеанский, Иоанн Бурбонский, Жан д'Алансон и другие. За ними шли рыцари не столь знаменитых родов. Что касается простонародья, им претендовать было не на что. Пусть радуются, что им вообще довелось оказаться здесь!

Дав эти указания, коннетабль велел первому корпусу, то есть самым именитым дворянам, занять позиции между Азенкуром и Трамекуром и порешил, что битва должна состояться завтра.

Настала ночь, а дождь все не прекращался. Английское войско мало-помалу опять впадало в уныние, и, чтобы придать себе храбрости, солдаты начали пьянствовать и петь. Генрих V всегда требовал от своих людей железной дисциплины. Он тотчас же разослал по рядам своих герольдов, которые возвестили, что всякий производящий шум будет лишен доспехов, если он является рыцарем, и правого уха, если таковым не является.

Мгновенно установилась тишина. Англичане прочитали молитвы и стали готовиться ко сну. Они так измотались после долгого пути, что почти все сразу уснули.

Зато в стане противника стоял невыносимый гвалт. Французские рыцари вовсю предавались излишествам, и никому не пришло в голову упрекнуть их и призвать к порядку. Наспех были выстроены защитные сооружения и зажжены костры, чтобы люди могли укрыться от дождя; рыцари и простые солдаты пьянствовали, горланили песни, разыгрывали в кости короля Англии и его ближайших сподвижников.

А в самих деревнях Азенкуре и Трамекуре царило нездоровое возбуждение. Слуги знатных персон, пришедшие туда за едой и питьем для своих хозяев, перессорились между собой. В ход пошли кулаки, а кое-где и оружие. Потом все вернулись на узкую равнину с добычей в руках — вымокшие до нитки, потому что дождь, с утра мелкий и моросящий, к ночи превратился в настоящий ливень.

В такой ситуации мало кто сумел сохранить достоинство. Среди этих немногих были Рено де Моллен и Гильом де Танкарвиль. Они принадлежали ко второму корпусу рыцарей. Ввиду своего положения Танкарвиль мог бы претендовать на первый, но во второй корпус определили Рено, и крестный не хотел с ним расставаться.

Оба они молчали… Похоже, посреди всеобщей пьянки и разгула не пил только главный управляющий королевскими винными погребами. Вопреки тому, что он проповедовал всю жизнь, Танкарвиль решил не напиваться накануне решающей битвы. Он лишь велел одному из слуг принести флягу меркюре, бургундского вина цвета крови. Если Рено суждено погибнуть, пусть выпьет: это будет вино зеркала. Он наполнит золотой кубок, настоящее произведение искусства, который Танкарвиль носил на перевязи поверх своего щита, одним глотком осушит его содержимое и пойдет на смерть.

Рено тоже размышлял о завтрашнем дне. Он знал, что утром для него начнется битва не между англичанами и французами, но сражение между единорогом и земной женщиной. Рено более не пытался сам понять, куда направлены его стремления. Он просто ждал решающего мгновения. Он не сомневался: когда настанет последний, высший час, ему неизбежно откроется истина…

Шарль де Вивре и Изидор Ланфан должны были сражаться в первом корпусе. Шарль Орлеанский случайно встретился со своим другом детства и попросил его быть рядом.

Оба они молчали. Шарль де Вивре готовился к неизбежному. Он знал, что его ждет. Изидор Ланфан смотрел на своего господина, думая о том, что тот уже практически ничего не видит. Наконец Шарль вытянулся на земле и попытался уснуть посреди пьяных воплей и криков.

— Это последняя ночь, Изидор.

Изидор не знал, что ответить. Он хотел было найти слова утешения и ободрения, но так ничего и не сказал.


***


Настало утро пятницы 25 октября 1415 года; это был День святых Криспина и Криспиниана. Точнее сказать, мутный и туманный день пришел на смену ночи. Дождь, наконец, прекратился, но воздух был слишком влажным, а земля пропиталась водой.

Англичане были на ногах уже с раннего утра. Они все собрались в деревне Мезонсель. Генрих V отправился в маленькую церковь, где прослушал подряд три мессы, которые служил епископ Бат. Короля окружали его капитаны и телохранители.

Адам Безотцовщина тоже принадлежал к их числу, но на мессу остаться не пожелал. Не обращая внимания на то, что его внезапный уход вызвал у всех большое недоумение, он покинул церковь. Ему довольно часто приходилось по необходимости присутствовать на религиозных службах, но сегодня был слишком важный день, чтобы притворяться.

Выйдя наружу, Адам оказался в огромной толпе народа, что толпился около церкви. Подняв глаза к мутному небу, он произнес слова своей молитвы.

Он просил варварских богов, чьи имена были ему неведомы, даровать ему удачу, которая до сих пор не покидала его; он воззвал к своей матери и увидел ее тень, блуждающую где-то там, в языческом раю. Адам поклялся ей, что в этот самый день он либо отмстит, либо присоединится к ней…

Из церкви вышел епископ, за ним король. Все преклонили колени, и Адам сделал то же самое. Его церковное святейшество начертало крест, произнося при этом слова благословения. Затем солдаты поднялись, и Адам поспешил присоединиться к королю, как велел ему долг.

С помощью своих оруженосцев Генрих V облачился в доспехи. Когда он был полностью экипирован, ему принесли парадный шлем. Этот шлем королю предстояло надеть впервые. Изумительный головной убор исторг у присутствующих крик восторга.

Никогда еще никто не видел шлема прекраснее! Он был увенчан шестифунтовой золотой короной, красоту которой подчеркивало множество драгоценных камней: восемь рубинов, шестнадцать сапфиров и сто двадцать восемь жемчужин, из них четыре — величины необыкновенной. Затем Генриху подвели коня — белоснежного, без единого пятнышка, жеребца.

Вскочив в седло, король шагом покинул Мезонсель, направившись в сторону равнины между Азенкуром и Трамекуром, будущего поля битвы. В деревне под охраной сотни рыцарей и лучников остались его сокровища, а также все священнослужители, которые принялись истово молиться в церкви за победу английского оружия…

Генрих V добрался до места довольно скоро. Это было поле уже убранной пшеницы. Туман рассеялся, но вновь начал моросить дождь, мелкий и холодный. Не теряя времени, король Англии стал расставлять свое войско в надлежащие порядки.

Лучники образовали одну-единственную линию по всей ширине коридора; перед собой они вбили в землю заостренный с обоих концов кол, направленный по косой к лошадиной груди. Командовал ими Томас Эрпинхэм, немолодой уже рыцарь, которого можно было распознать издалека по длинной седой бороде. В качестве символа своих полномочий в руке он держал такой же заостренный кол. Когда сэр Томас бросит этот кол на землю, другие должны будут взять свои.

Позади лучников Генрих V поставил рыцарей и оруженосцев. Левый фланг находился под командованием лорда Камойза, кавалера ордена Подвязки, центром командовал сам король, а правый фланг он отдал герцогу Йоркскому.

Когда диспозиция была определена, король встал перед войском и обратился к нему с краткой речью:

— Я пришел сюда за своей собственностью, Французским королевством. Господь и право на нашей стороне.

Затем он отдельно обратился к лучникам, роль которых, как прекрасно знал Генрих, будет в этой битве решающей.

— Если вы попадете в плен к французам, они отрежут вам три пальца, чтобы вы больше не смогли стрелять. Так убивайте же их!

Это было чистейшей выдумкой, но она произвела на солдат сильное впечатление; по ряду лучников пробежала дрожь страха и гнева. Томас Эрпинхэм ответил за всех:

— Сир, мы будем молить Господа, чтобы он даровал вам жизнь и победу над нашими врагами. Что касается нас, мы до конца выполним свой долг.

Все было сказано, и Генрих V занял место в центре своего рыцарского войска, во главе гвардии…

С другой стороны, в стане французов, царило оживление. Иоанн Бесстрашный категорически запретил самым высокородным бургундцам принимать участие в битве, велев им «сидеть на месте и не выходить из своих жилищ, пока их не известят об исходе битвы», но многие сочли это несоответствующим рыцарскому кодексу чести, и бургундские аристократы все-таки прибыли на поле боя.

Их оказалось немало, а во главе их стояли два брата герцога, графы Неверский и Брабантский. Граф Брабантский, прискакавший во весь опор из Лилля, даже не успел переодеться; на нем была кольчуга, слишком для него большая, — она принадлежала одному из его трубачей, — а сверху он натянул еще одну кольчугу со своим гербом.

Шарль Орлеанский бросился ему навстречу и расцеловал. Этот порыв произвел огромное впечатление. Произошло то, чего не могли добиться политики со всеми их усилиями и договорами: перед лицом врага разорванная на части Франция воссоединилась. Рыцари падали в объятия друг друга, взаимно прощая все прегрешения и ошибки, многие плакали. Затем все вместе отправились на торжественную мессу.

Шарль де Вивре и Изидор Ланфан, Гильом де Танкарвиль и Рено де Моллен исповедались Господу в своих грехах и получили святое причастие. Священников было несколько сотен, и всем они раздавали освященные просфоры. Затем воины поспешили занять место, которое было им определено.

Только тогда они впервые осознали, какой намокшей была почва. Рыхлая земля пшеничного поля, пропитанная непрекращающимися несколько дней дождями, оказалась такой влажной, что походила скорее на болото.

В самый последний момент, приняв во внимание ограниченность пространства, коннетабль д'Альбре решил, что рыцари будут сражаться спешившись. Он приказал им укоротить копье наполовину и занять место один подле другого.

Результат оказался катастрофическим. Рыцари, со своим оружием и тяжелыми доспехами, тут же ушли по колено в грязь и, не в силах сдвинуться с места, так и стояли, точно железные статуи. Кроме того, их было так много, что они вынуждены были тесно прижаться друг к другу и не могли даже вынуть из ножен мечи.

На узкой равнине французская армия расположилась теперь согласно указаниям коннетабля: впереди — две группы по восемь тысяч человек каждая, одна за другой, стиснутые со всех сторон, увязшие в грязи; за ними — десять тысяч лучников и арбалетчиков со своими бесполезными луками и арбалетами. И, наконец, двадцать тысяч пехотинцев, до которых вообще никому не было дела.

Тем не менее, Альбре осознавал, что его войску не хватает мобильности. Он посадил все-таки на лошади две тысячи рыцарей и отправил их на фланги. Именно они должны были атаковать первыми.

Но сразу же стало очевидно, что это ничего не изменит. Теперь увязли не люди, но лошади. Несчастные животные безуспешно пытались вытащить ноги из вязкой грязи и ржали от страха.

Случаю было угодно, чтобы Шарль де Вивре и Изидор Ланфан оказались в первом ряду. Изидор смог окинуть взглядом всю картину.

Безумие! Настоящее безумие! Ему доводилось слышать разговоры о глупости французских военачальников, но то, что он увидел собственными глазами, превосходило всякое воображение. Эти идиоты поставили своих людей в такие условия, что сражаться было просто невозможно! Если бы маневрами французской армии руководил сам английский король, то и он не смог бы придумать ничего лучше.

Французские рыцари шли на верную смерть. На этот счет не должно было оставаться никаких иллюзий. Не только Шарль, который ради этого и прибыл сюда, но и он сам, Изидор, и все остальные. Но Ланфана беспокоила не собственная судьба, а судьба страны: Франция, и так уже раздробленная гражданской войной, сейчас окажется во власти англичан! Какие страдания ее ожидают, какие ужасы? Изидор обернулся к своему господину, к которому притиснула его общая давка.

— Битва уже проиграна, монсеньор!

Шарль не Вивре не ответил. Подняв забрало своего шлема, он ждал, терпеливо стоя в грязи под ледяным дождем.

Изидор не на шутку рассердился:

— Значит, судьба страны вам совершенно безразлична?

На этот раз Шарль повернул голову в его сторону.

— Не надо сердиться на меня, Изидор. Меня более всего занимает моя собственная судьба. Для другого уже не остается места.

Было уже десять часов, а англичане все не атаковали.

Дело в том, что как раз в это время шли последние переговоры. Несмотря на то, что благодаря невероятному стечению обстоятельств дело оборачивалось наилучшим для него образом, Генрих V все еще колебался. Двое посланцев от него находились сейчас рядом с коннетаблем, чтобы сообщить ему предложения короля.

Пренебрегать этими предложениями ни в коем случае не стоило. В обмен на свободный проход на Кале король отказывался от всех притязаний на французскую корону. Однако Альбре высокомерно ответил: сначала пусть англичанин вернет Арфлёр… Двое посланцев отсалютовали ему и поскакали обратно. Переговоры были сорваны.

Теперь больше не оставалось места колебаниям. Король подал знак Томас Эрпинхэму. Тот прекрасно был виден издалека — верхом на лошади, с длинной седой бородой, среди пеших лучников. Он поднял свой заостренный кол и бросил его на землю с криком:

— Now strike! [37]

Туча стрел взвилась в воздух и полетела сквозь моросящий дождь. Сражение началось.

Коннетабль немедленно двинул вперед своих конных рыцарей с обоих флангов. Результат оказался катастрофическим. Животные, увязая по колено в грязи, с трудом дотащились до линии противника, где и напоролись на пики. Сидящие на них рыцари, настигнутые стрелами, были убиты или ранены. Некоторым повезло больше, и они смогли убежать, но они оказались раздавлены тяжелой массой спешенных рыцарей.

Увидев, что первая попытка завершилась неудачей, Альбре решил послать в бой этих самых спешенных рыцарей, среди которых находился и он сам. Самое странное, что на этот раз ему почти повезло.

Во всеобщей толкотне Изидор Ланфан потерял равновесие и упал. По нему прошелся добрый десяток людей в тяжелых доспехах, и оруженосец Шарля де Вивре потерял сознание…

Эта монолитная группа — плечо к плечу — была непробиваема. Время от времени английские стрелы находили себе жертву, но ряды тут же смыкались вновь. Опустив головы в шлемах, тяжеловооруженные французские рыцари неумолимо приближались к передовой линии английской армии.

При виде этой надвигающейся массы английские лучники в ужасе побросали оружие и разбежались. Французы, вероятно, выиграли бы сражение, но тут вмешался Томас Эрпинхэм. Он напомнил своим людям об угрозе, которая была целиком выдумана Генрихом V:

— Вернитесь! Они возьмут вас в плен и отрежут по три пальца!

Эффект был достигнут, лучники повернули обратно. Поскольку луков у них больше не было, они вытащили единственное оружие, что еще у них оставалось — кинжалы с широкими клинками, — и бросились на людскую стену очертя голову, точно прыгнули в ледяную воду. И произошло чудо!

Увязшие в непроходимой грязи рыцари, гораздо более тяжелые и неповоротливые, оказались полностью в их власти. Клинки легко проникали в зазоры в латах, как раз на уровне шеи, и безжалостно разили в горло. Французы мешали друг другу, путаясь под ногами у своих же товарищей. Они скользили по грязи, а теснота не позволяла им вытащить из ножен мечи.

Началась настоящая резня. Поначалу опьяненные кровью английские лучники убивали всех, не делая различий, разя даже самых знатных и высокородных, за которых могли бы получить баснословный выкуп. Так пали коннетабль д'Альбре, графы Брабантский и Неверский. Затем англичане опомнились, сообразив, что в их руках, возможно, целое состояние и добычу упускать нельзя.

И так в плен попал Шарль Орлеанский, получивший перед этим тяжелое ранение, а также командир бретонцев граф Ришмон и один из его рыцарей, Шарль де Вивре.

Шарль осознавал, что Изидора Ланфана больше рядом нет. Что же до остального, он ничего не видел, ничего не понимал, он был оглушен и ошеломлен криками, давкой, толчками со всех сторон. Должно быть, сейчас впервые в жизни недуг не делал слепца более уязвимым, чем прочие. Здесь все находились в равном положении — никто ничего не видел перед собой и чувствовал полную свою беспомощность.

Дабы ускорить смерть, Шарль оставил забрало открытым. Он ощутил острие клинка на своих губах и услышал голос, произносящий с чудовищным английским акцентом:

— Мое имя Бэрри Брэган. Вы мой пленник, монсеньор.

Шарль не мог сдержать крика отчаяния. Пленник! Он пленник! Вместо того чтобы со смертью обрести тех, кого он любил, ему годами придется гнить в английской тюрьме…

Он взмолился:

— Сжальтесь, убейте меня!

Но лучник лишь повторил ему, как заведенный:

— Мое имя Бэрри Брэган. Вы мой пленник, монсеньор.

Очевидно, эту фразу он выучил именно на данный случай, но французского языка не понимал. Шарль заплакал…

Некоторые из стоявших вокруг лучников подобрали свое оружие и принялись стрелять, на этот раз в направлении второго отряда рыцарей.

Рено де Моллен, прижатый к своему крестному, успел увидеть, как приближается летящая стрела, и живот его скрутило страхом. Одно мгновение — и перед ним вспыхнул ослепительный свет. То, чего он ожидал, случилось. Да, именно так! Ответ на его вопрос — этот страх! Он испугался, потому что хотел жить. Он хотел жизни, а не смерти, жизни, которой ему так не хватало в Моллене! Жизни! Он отдает предпочтение прекрасной герцогине перед недоступным единорогом. Как ее зовут? Жанна? Да, именно так, Жанна. Он любит Жанну Беррийскую!

Рено хотел сказать это своему крестному, но началась давка, и какой-то рыцарь, ухватившись за щит с гербом Моллена, случайно порвал цепь. Рено увидел, как его щит падает в грязь, и закричал:

— Едино…

Закончить это слово он не успел. Стрела вонзилась ему прямо в шею, в то самое место, где еще мгновение назад висел тарж [38] — щиток с гербом. Она порвала черную шаль Мелани и вышла через затылок.

Гильом де Танкарвиль издал звериный рык. Убит! Рено убит! Ряды французских рыцарей вновь сомкнулись, да так тесно, что убитый остался на ногах. Рено был мертв, но стоял прямо, поддерживаемый своими соседями по строю — крестным и тем самым рыцарем, который невольно стал причиной его смерти, когда порвал цепочку.

Гильом де Танкарвиль даже не почувствовал боли потери. В этом бурлящем котле сражения не было места страданию. Танкарвиль только что увидел, как судьба разыграла его карту, вот и все.

И карту его крестника тоже… Оборвав его жизнь, стрела приняла все решения за него. Она словно навсегда заморозила Рено, обрекая его вечно пребывать в одном и том же состоянии. Но было ли это состояние истинным? Кто знает о тех сомнениях, о тех вопросах, что молодой человек задавал себе по пути сюда? Для королевского двора, для герцогини Беррийской, для Мелани, если ей доведется узнать о судьбе своего нареченного жениха, — для всех Рено де Моллен навек останется рыцарем с единорогом, безутешным влюбленным, который отправился на битву с одной лишь целью — быть убитым. Человек, который до самого своего конца остался верен недостижимому идеалу. Отныне и навечно Рено де Моллен — человек, которому даже в голову не приходило жить, как живут другие…

Поступил новый приказ. Настало время второму корпусу рыцарей вступить в бой. Танкарвиль громко закричал:

— Моя очередь!

Он бросился вперед, но тучность подвела его: он во весь рост растянулся прямо в грязи…

Эта вторая атака оказалась для англичан гораздо опаснее первой. Прежде всего, потому, что очень мало лучников были в состоянии стрелять, а второй корпус французских рыцарей был многочисленней, чем все английское воинство, вместе взятое.

Командование принял герцог д'Алансон. Яростно ведя контратаку, он отбросил вооруженных кинжалами лучников за деревню Азенкур и в лес Трамекура. Ситуация становилась критической. Генрих V понял, что настало время поставить на карту все. Он сам бросился в гущу боя, дабы воодушевить своих людей.

Алансон направился прямо на него, и завязалась яростная битва. Французский командующий сам ударом секиры сразил герцога Глостерского, брата короля, который нес английский стяг, в то время как другой французский рыцарь добрался до английского короля и сорвал один из цветков золотой короны, венчавшей его шлем.

Оглушенный Генрих V упал на колени. Но гвардия решительно бросилась ему на помощь. Выделяясь среди всех, Адам Безотцовщина размахивал мечом с неслыханной яростью, проявляя все свое умение владеть оружием. Самым его горячим желанием было встретить Шарля де Вивре, о котором он знал только одно: у него на щите семейный герб Вивре. Мэтр Фюзорис, разумеется, не преминул описать его, упомянув красный и черный цвета.

Но в данный момент у Адама имелись задачи поважней. Жизнь короля в опасности. Если Генрих V погибнет, судьба сражения окажется решена…

Гильом де Танкарвиль поднялся. После того как он рухнул на землю, по нему промчались тысячи наступавших рыцарей, его помяли так, что на нем места живого не было. К тому же с ног до головы он был покрыт грязью и походил на огромную грязную свинью.

Танкарвиль издал зычный крик:

— Пить!

Он отвязал кубок из чистого золота, знак отличия главного управляющего винными погребами Франции, который висел у него на шее. Кубок тоже оказался грязным и помятым: в него нельзя было наливать вино. Требовался кусок чистой ткани, чтобы вытереть сосуд, но вокруг была одна лишь грязь.

Танкарвиль долго шарил глазами вокруг, прежде чем заметил труп солдата, одежда которого была не слишком испачкана. Это был один из английских королевских стражников, который украсил себя проклятым лжегербом короля, где смешивались английские леопарды и французские лилии.

Танкарвиль рассмеялся:

— То, что надо!

И, не обращая внимания на яростную битву, клубившуюся вокруг, он тщательно вытер свой кубок. Когда главный управляющий королевскими погребами приподнял сосуд, тот сиял. Тогда Танкарвиль взял флягу и до краев наполнил кубок алым меркюре.

Он не стал пить сразу. «Прежде чем вино пить, надо его увидеть», — так говорил он своему крестнику. Он поднес кубок к лицу и долго всматривался в его содержимое.

Каким прекрасным был этот красный цвет! Красный, как рубин, красный, как кровь, — кровь Рено, которая уже пролилась, его собственная кровь, которая несколько мгновений спустя смешается с грязью… Именно поэтому красное вино Танкарвиль всегда предпочитал белому, ведь оно было того же цвета, что и жидкость, которая заставляет биться человеческое сердце.

Сердце Танкарвиля сильно колотилось в груди. Это были его последние толчки; он прекрасно знал его, свое старое сердце, и хотел, чтобы эти последние удары стали оглушительными, грохочущими, словно фанфары, — прощальные фанфары его жизни.

Гильом де Танкарвиль обнажил меч, который тоже был весь в грязи. Он пылко произнес:

— Вино зеркала!

Выпил одним глотком и увидел…

С тех пор как Танкарвилю пришлось покинуть свою позицию, он перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг. Но случай привел его в самое пекло битвы. Вон тот рыцарь в великолепном облачении, в шлеме, на котором сияет золотая корона, украшенная драгоценными камнями, — это же сам английский король!.. И Танкарвиль направился к нему.

Находясь в самом центре рукопашной схватки, Генрих V не поверил своим глазам. На него надвигалось нечто непонятное. Это был рыцарь, такой огромный и чумазый, что его можно было принять за бесформенное, заляпанное грязью животное, вылезшее из своего логова. Но эта грязная туша держала в руках кубок из чистого золота и время от времени воздевала его, подобно тому, как священник поднимает чашу в момент приношения даров.

Существо надвигалось прямо на короля тяжелым, но уверенным шагом. Когда оно оказалось совсем близко, Генрих V ударил его изо всех сил. Гильом де Танкарвиль тяжело повалился на колени. Он прошептал:

— Меч короля!

И в рот ему хлынул поток крови, крови, к которой примешивалось вино зеркала…

Сам не зная об этом, он подверг английского суверена смертельной опасности. Пока король разил страшилище мечом, он не заметил приближающегося герцога д'Алансона, который нанес ему ужасный удар. Генрих V вновь упал на землю, оглушенный, и опять телохранители пришли ему на помощь.

Герцога д'Алансона осадили со всех сторон. Беспощадные удары сыпались на него один за другим. Одним из самых озлобленных нападавших был Адам Безотцовщина. Человека, который осмелился ударить короля, необходимо убить! Убить любой ценой!

Герцог понял, что силы неравны, и он вот-вот упадет. Он поднял забрало, чтобы его узнали, и, бросив на землю меч, произнес:

— Я Алансон.

Но Адам и его спутники не слушали. Совершив подобное святотатство, человек, кто бы он ни был, не заслуживает пощады. Один за другим они наносили чудовищные удары, пока герцог не превратился в окровавленный кусок плоти.

Смерть герцога д'Алансона решила исход сражения. Именно он воодушевлял сражающихся и возглавил контратаку, которая могла бы стать решающей. Теперь, когда его больше не было в живых, каждый почувствовал себя покинутым. Чтобы избежать неминуемой гибели, рыцари стали сдаваться тысячами.

Начиналось самое страшное. Группа английских всадников ураганом понеслась к Генриху V:

— Государь, французы атакуют в Мезонселе! Они собираются захватить нас с тыла!

Английский король мог в случае необходимости проявить жестокость. Он быстро оценил ситуацию: его пехотинцы и лучники, которые до сих пор не двигались с места, теперь могли, в свою очередь, тоже вступить в сражение. Началась бы полная неразбериха, и пленные французские рыцари могли бы воспользоваться ситуацией, чтобы вновь завладеть своим оружием. Следовало исключить хотя бы эту опасность. Генрих собрал своих глашатаев и велел передать в войска такое послание:

— Приказываю под страхом смерти: убить всех пленников, кроме принцев!

Глашатаи разнесли приказ по равнине, но вскоре они вернулись обратно, чтобы передать королю:

— Государь, те, кто взял пленников, отказываются повиноваться. Они рассчитывают получить хороший выкуп.

Генрих V побледнел. Впервые его осмелились ослушаться. Однако даже сейчас обычное хладнокровие не изменило ему. Он обратился к самым преданным среди преданных — к своей личной гвардии.

— Я поручаю это задание вам. Возьмите оружия, сколько надо, и вперед.

Без единого слова стражники в кольчугах с леопардами и геральдическими лилиями бросились выполнять приказание. До сих пор сражение было жестоким. Но с этой минуты оно обернулось настоящим кошмаром.

Несколько сотен английских пехотинцев были вооружены булавами, то есть древками длиной приблизительно в метр с насаженными на них металлическим цилиндром с шипами. Стражники выхватили их из рук пехотинцев и рассыпались по равнине.

Вскоре повсюду можно было наблюдать невыносимое зрелище: люди короля заставляли пленных рыцарей опускаться на колени, срывали с них шлемы, на несколько минут оставляли так стоять с обнаженной головой и сложенными руками, чтобы те успели помолиться, после чего раскраивали им голову одним ударом. Впитавшая в себя много крови, земля узкой долины оказалась забрызгана мозгами.

Шарль де Вивре стоял рядом с герцогом Орлеанским. Королевский страж приблизился к последнему и узнал его; он поклонился: герцог Орлеанский входил в число тех немногих пленников, которых приказано было пощадить.

Шарль Орлеанский обернулся к своему тезке и товарищу по детским играм.

— Прощайте! Я завидую вам. Моя судьба хуже вашей.

Шарль де Вивре был с ним согласен. Еще несколько мгновений назад он догадался, что его собираются убить, и почувствовал невыразимое облегчение. Но все то время, пока он считал, что обречен томиться в тюрьме, он не переставал задаваться вопросом, почему же не умирает от отчаяния. Шарль нашел один-единственный ответ. И выкрикнул свой совет тому, кого уводили:

— Вы должны стать поэтом, монсеньор!

Шарль Орлеанский задумчиво повторил:

— Поэтом…

И исчез.

Какой-то человек, находившийся в нескольких шагах отсюда, издал торжествующий вопль. Адам Безотцовщина не мог поверить собственным глазам: у рыцаря, стоявшего на коленях с обнаженной головой под охраной взявшего его в плен лучника, на шее висел щит со знакомым гербом, красным и черным. Это же Шарль де Вивре!

Адам поспешил к нему. Он наткнулся на Бэрри Брэгана. Лучник был человеком небогатым, пленение рыцаря предоставило ему неслыханный шанс. Он попытался вмешаться:

— Прошу вас, монсеньор…

Вместо ответа Адам поднял булаву.

— Король приказал — «под страхом смерти».

Лучник отпрыгнул назад, чтобы избежать неминуемого удара, и удрал. Адам приблизился к Шарлю, который так и стоял на коленях со сложенными впереди руками. Казалось, пленник не видит своего палача.

Адам улыбнулся. У него много времени. Перед тем как умереть, пусть этот человек узнает, пусть он узнает все.

— Сначала отец, теперь сын… Какое наслаждение! Ты знаешь, кто я?

Шарль не ответил.

— Я — тот, кто помог убить твоего отца, Луи де Вивре. Я присутствовал при его казни. Сейчас я расскажу тебе, как это случилось!

Шарль де Вивре не слышал. Он закрыл глаза, и к нему стали приходить те, кого он потерял навсегда.

Первой была его мать Маргарита. Лицо ее казалось нечетким, ведь он утратил ее в том возрасте, когда только формируется память. Она была прекрасна, так прекрасна!

Маргарита протянула ему руки:

— Время страданий прошло. Иди, сын мой…

Она исчезла, и появился отец. Это было Рождество, единственный, кроме Пасхи, день, когда тот приезжал к нему. День надежды и радости. Луи де Вивре простирал к нему свою единственную руку:

— Время страданий прошло. Иди, сын мой…

Потом исчез и Луи, и на его месте возникла темноволосая Анна де Невиль. Во дворе замка Блуа шел снег; они медленно прогуливались, погрузившись в мечтания. От ослепительной белизны, окружающей их со всех сторон, ее длинные черные волосы казались еще прекраснее. Он побежал ей навстречу. Она тянулась к нему:

— Время страданий прошло. Иди, сын мой…

Он удивился:

— Вы тоже называете меня «сын мой»?

— Конечно!

Как раз в это самое время Адам Безотцовщина злобно расписывал чудовищную казнь Луи де Вивре, не упуская ни единой страшной подробности. И внезапно он осознал, что Шарль его не слушает. Удивленный, он замолчал. И в наступившей тишине прозвучал восторженный голос:

— Столько любви! Столько любви вокруг меня!

Адам окаменел. Во время своей казни Луи де Вивре вел себя подобным же образом. Он сказал некую таинственную фразу своему палачу как раз в тот момент, когда с него собирались сдирать кожу, и затем с его лица уже не сходило радостное, лучезарное выражение.

Адам Безотцовщина отступил и взглянул на свою улыбающуюся жертву… Что же это за семья, все члены которой были героями? Какая сила таится в них?

Внезапно ему на ум пришли последние слова Маго: «Я не скажу тебе имени твоего отца. Он сильнее тебя».

И тут, впервые за всю свою жизнь, Адам Безотцовщина почувствовал страх. Перед ним находилось нечто, что было сильнее его, что превосходило и подчиняло его себе. Он яростно вскрикнул и ударил изо всех сил, вложив в удар булавы всю свою ненависть. Шарль де Вивре с разбитой головой медленно повалился вперед.

Известие о том, что французы собираются атаковать англичан с тыла у деревни Мезонсель, оказалось ложным. Речь шла о нескольких сотнях местных крестьян, попытавшихся завладеть королевской казной. После первых минут паники и неразберихи рыцари и лучники, призванные ее охранять, спохватились и обратили крестьян в бегство.

Узнав об этом, Генрих V отдал приказ прекратить избиение пленников. Но было слишком поздно: тысячи захваченных в плен французских рыцарей с расколотыми головами уже валялись в грязи.

Остались лишь пехотинцы неприятеля, которые за все время сражения так и не сдвинулись с места. Генрих V знал: пока они здесь, игра еще не окончена. Одних этих пехотинцев было гораздо больше, чем всех его солдат, и если бы они начали наступление, победа могла бы оказаться на их стороне.

Тогда английский король направил к ним эмиссаров с предложением отпустить их живыми и не преследовать, если они обратятся в бегство. Пехотинцы, среди которых был только простой народ, не колебались ни секунды. Издалека они видели чудовищную бойню, и у них не было ни малейшего желания дать себя убить, чтобы отомстить за дворян, от которых они видели лишь презрение и грубость. Французская пехота развернулась и побежала.

Сражение было окончено. Оно длилось лишь три часа…


***


Зрелище был невыносимым. Армии сражались на совсем небольшом пространстве, и в тех местах, где битва велась особенно ожесточенно, трупы были навалены один на другой, образуя зловещие накаты под два метра в высоту.

Генрих V, вне себя от радости, окинул взглядом поле боя. Король был еще не в состоянии поверить, что, только что, сражаясь силами один против десяти, одержал одну из самых сокрушительных побед всех времен.

В свидетели своего торжества он захотел взять кого-нибудь из врагов и выбрал для этой цели главного герольда Франции, который находился среди оставленных в живых пленников.

Тот, кто получал эту должность, в высшей степени символическую и чрезвычайно почетную, должен был навсегда отказаться от своего родового имени и до конца дней своих зваться Монжуа.

И вот этот Монжуа, главный герольд Франции, приблизился, повинуясь приказу победителя. То был еще молодой человек — без сомнения, арманьяк, получивший эту должность благодаря случайным обстоятельствам, как это нередко бывает в политике. И все же в данный момент именно он являлся воплощением самой Франции. Герольд тащился к королю Англии, сильно горбясь. Казалось, он согнулся под непосильной ношей — тяжестью тысяч трупов, что сейчас валялись у его ног.

Английский король радостно обратился к нему. Круглое лицо Генриха, обычное бледное, сияло восторгом.

— Знайте, не мы устроили это побоище, но верим, что это сделал сам всемогущий Господь, дабы наказать Францию за грехи.

Монжуа ничего не ответил. Генрих V продолжал:

— Кому, по-вашему, принадлежит победа в этом сражении: мне или королю Франции?

— Вам, ваше величество.

Король улыбнулся, глубоко втянув в себя влажный воздух, затем указал на группу домов, видневшихся вдалеке.

— Вы знаете, как называется это место, сир де Монжуа?

— Я полагаю, это Азенкур, ваше величество.

— Все битвы должны носить название ближайшего к месту сражения населенного пункта. Эта битва отныне и навечно будет называться сражением при Азенкуре.

Монжуа испросил дозволения удалиться, и английский король милостиво ему это позволил. А сам еще какое-то время осматривал равнину, пока дождь, зарядивший с новой силой, не заставил его искать укрытия в Мезонселе, откуда он выехал.

Над полем сгущался вечер… Англичане оставили здесь убитыми шестнадцать сотен воинов, из них двух принцев крови — герцогов Йоркского и Глостерского.

Французы потеряли десять тысяч человек. Не менее восьми тысяч из них были рыцари. Дворянство пожелало идти на битву лично и там полегло. В результате почти вся французская знать оказалась уничтожена.

Не осталось во Франции ни одной дворянской семьи, которая не оплакивала бы Азенкур, а многие из них просто исчезли — как Моллены и старшая ветвь Танкарвилей.

Были убиты коннетабль Франции Карл д'Альбре, адмирал Жак де Шатийон, шесть принцев крови: герцог д'Алансон, графы Брабантский и Неверский — братья Иоанна Бесстрашного; и три члена семейства де Бар — Эдуар, Жан и Робер.

Погибли храбрые бургундские рыцари, которые в ослушание своего герцога предпочли последовать за своими братьями: де Круа, де Бримё, де Пуа, де Ронк, де Лидекерк, де Лихтервельд, де Муа, де Жемон, де Ваврен, де Гистель, де Куланж и де Фьенн.

Что же касается тех высокородных дворян, которые не пали в бою, многим из них пришлось долгие годы провести по другую сторону Ла-Манша. Товарищем по несчастью Шарля Орлеанского стали храбрый граф де Ришмон, маршал Бусико, графы д'Э и де Вандом.


***


Англичане забрали у мертвецов оружие и доспехи. Действуя подобным образом, они вовсе не нарушали правил войны: останки убитых рыцарей принадлежали победителям.

Но как только английские солдаты вернулись в Мезонсель и над полем спустилась ночь, на их место пришли мародеры-стервятники.

Жители Азенкура и Трамекура, те самые, что во время сражения пытались завладеть казной Генриха V, вышли из своих домов и устремились на равнину.

На несчастных рыцарях, лишенных доспехов, оставалось лишь нижнее белье; крестьяне не гнушались ничем, бесстыдно раздевая их донага и оставляя валяться в грязи. Если кто-нибудь из них оказывался лишь ранен и имел неосторожность пошевелиться, его тотчас же приканчивали ударом ножа или топора, которые предусмотрительные крестьяне прихватили из дома.

Изидор Ланфан не был убит. Втоптанный в грязную землю в самом начале сражения, весь этот день он пролежал, не шевелясь, потому что осознавал: это единственная возможность остаться в живых. Он раздвинул два лежавших на нем трупа и смог кое-как дышать.

Изидор выждал, пока совсем стемнеет. Раньше выбраться из-под груды мертвецов он не решился. Ланфан сразу заметил людей, собирающих свой зловещий урожай на том самом поле, где совсем недавно они срезали хлебные колосья. Он заметил также, что мародеры вооружены; сам он потерял свой меч, но добыть оружие было нетрудно. Какой-то погибший английский лучник все еще сжимал в руке красный от крови клинок; Изидор забрал этот меч и стал ждать.

Вскоре поблизости показался крестьянин. Услышав стон, который издал какой-то раненый рыцарь, крестьянин прикончил несчастного несколькими ударами молотка и принялся стаскивать с него штаны. Изидор незаметно проскользнул сзади, стиснул его рот своей ладонью и вонзил клинок ему в спину. Без единого вскрика крестьянин рухнул на груду мертвых тел.

Изидор Ланфан принялся стаскивать с него одежду. Вокруг было довольно много людей, но в темноте никто не обращал на них внимания: просто еще один живой, обкрадывающий мертвеца.

Изидор уселся на землю и стал спокойно дожидаться утра.

Когда над равниной занялась скудная заря, крестьяне поспешили удрать, но Ланфан остался: он хотел найти тело своего господина. Если щиток с гербом по-прежнему был на нем, Изидор намеревался отвезти его Франсуа де Вивре.

Начались опасные поиски. Изидор Ланфан рылся в груде трупов. Конечно, он ожидал увидеть следы проигранного сражения, но только не эту массовую бойню! Мало того: на место битвы вернулись несколько англичан — должно быть, в надежде отыскать какой-то ценный предмет, утраченный накануне. Заметив Изидора, иные угрожали ему оружием, но дальше угроз дело не шло: жалкий крестьянин явно не стоил того, чтобы пускаться за ним в погоню.

Внезапно Изидор ощутил приступ тошноты. Он стоял над телом своего господина… Он узнал его лишь по таржу, что висел у него на груди. Узнать Шарля де Вивре как-то иначе было невозможно: лицо убитого представляло собой отвратительное месиво из окровавленной плоти и грязи.

Преодолевая отвращение, Ланфан наклонился и снял щит с гербом Вивре, а затем ушел быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бежать.

Мертвый рыцарь, лежавший поодаль, привлек его внимание. Смерть пощадила его черты. Пощадили его и мародеры — он не был обкраден. На нем по-прежнему оставались доспехи. Он смотрел в небо широко раскрытыми глазами, и неподвижное его лицо сохраняло удивленное выражение. Стрела вошла в шею, пронзив черную перевязь.

Изидор Ланфан взглянул на герб Вивре, который держал в руке, затем на красное пятно, проступившее на черной ткани, и вполголоса произнес:

— Красное и черное!


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  вы читаете: Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap