Приключения : Исторические приключения : Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 18

ТУРНИР СЛЕЗ

Над долиной Азенкура занималось холодное утро 26 октября. Дождь внезапно прекратился, словно, изо всех сил поспособствовав катастрофе, уже не видел смысла в том, чтобы продолжаться.

На смену мороси пришло светлое, не дающее тепла солнце. После многочасовых ливней все было насыщено влагой, к небу поднялись густые клубы тумана. Вороны, до сих пор сидевшие на земле, словно прибитые дождем, теперь сотнями закружили в воздухе, привлеченные трупными запахами. Каркая, они летали среди белесых столбов тумана. Трудно было представить себе более зловещую картину, она казалась живым воплощением ада.

Король Англии не стал задерживаться на поле боя. Он уже достаточно насладился своей победой и теперь хотел лишь одного: как можно скорее вернуться в Лондон, чтобы упиваться там восторгами подданных. Генрих отдал приказ войскам двигаться в сторону Кале, прихватив с собой нескольких знатных пленников, которых пощадили во время бойни. Но прежде, чем отправиться в путь, король велел привести к себе Адама Безотцовщину.

Адам поспешил явиться, неся на плече булаву, красную от крови Шарля де Вивре. Он испытывал невыразимый восторг, оказавшись, наконец, рядом с королем.

На круглом лице Генриха V появилась легкая улыбка.

— Вы останетесь здесь, отправитесь к бургундскому двору и будете жить там. Я хочу в точности знать, о чем думает герцог. Попытайтесь как-нибудь половчее прощупать его.

Адам поклонился.

— Что именно я передам ему от вас?

— Просто добрые слова. Будьте любезны, но ничего ему не обещайте.

Аудиенция была окончена. Чуть позже Адам наблюдал, как победившая армия уходит, оглашая окрестности воем труб. Сам он предпочел остаться на поле боя. Он должен был прийти в себя после потрясения, которое испытал от разговора с королем.

Адам раздумывал, какую одежду ему выбрать, чтобы можно было, по возможности не подвергая себя опасности, пересечь довольно большую часть Франции, и, в конце концов, предпочел ту же, что была на нем, когда он отправился в Англию: просто солдат без опознавательных знаков, вояка неизвестно какой армии.

Адам снял плащ, выдающий его принадлежность к английской королевской гвардии, — накидку с широкими руками, затканную леопардами и геральдическими лилиями, — и остался в простых латах. Одетый таким образом, он не вызывал ничьих притязаний и в то же время со своей булавой на плече заставлял задуматься, стоит ли с эдаким связываться…

Из раздумий его вывела какая-то суматоха. Место ушедшей английской армии заняли совсем другие люди. Бальи [39] из Эра и аббат из Рюисовиля — местные гражданские и религиозные власти — привели людей, чтобы все погибшие были погребены в соответствии с христианским обрядом.

Те, кто ночью мародерствовал и обирал тела рыцарей, теперь копали глубокую, общую для всех могилу. Все павшие при Азенкуре будут похоронены вместе, а затем место их упокоения засадят колючим терновником, чтобы никто отныне не топтал это место, где покоится столько знатных и высокородных дворян.

Бродя по равнине без всякой цели, Адам случайно наткнулся на тело Рено де Моллена. Но это открытие, являющее еще одно доказательство его триумфа, почему-то не принесло Адаму никакой радости. Напротив, рыцарь с единорогом заставил его вспомнить о Мелани… О Мелани, которая все-таки ускользнула от него! Когда-то он поклялся себе — и он сдержит слово! — что его первая женщина станет особой исключительной, ни на кого не похожей. Кто подошел бы лучше, чем единоутробная сестра?

Он ощутил отчаяние: никогда ему не найти такую! Внезапно грусть и одиночество сдавили его сердце. Среди этого усеянного мертвецами поля, среди мертвых рук и ног, торчащих из грязи, Адам Безотцовщина мечтал о любви.

Он отправился в путь не медля… Незадолго до полудня, приближаясь к Эдену, он вдруг услышал религиозные песнопения и за поворотом дороги увидел процессию.

Во главе ее шли монахи-доминиканцы, которых легко было узнать по белым рясам, черным плащам и кожаным поясам; капюшоны были надвинуты на глаза. Адам хотел было пройти мимо, поскольку питал непреодолимое отвращение ко всему, что касалось религии, но, присмотревшись получше, заметил в этом шествии солдат. Должно быть, предстояла смертная казнь. Адам решил поприсутствовать: возможно, это зрелище немного развлечет его и разгонит меланхолию.

Зевак собралось довольно много, и, чтобы добыть себе место в первом ряду, Адаму пришлось изрядно поработать локтями. Среди стражников он увидел человека с обнаженным торсом, закованного в цепи, рядом двое солдат волокли свинью, привязанную за лапы к шесту. Осужденный, молодой еще крестьянин, бородатый, со всклокоченными волосами, внезапно стал испускать отчаянные, душераздирающие крики:

— Выходи за меня замуж! Ради всего святого, выходи за меня замуж!

Ответом ему был дружный женский смех и похабные выкрики. Адам ничего не понимал. Он решил расспросить человека, стоявшего рядом.

Тот грубо расхохотался.

— Он приговорен инквизицией за то, что сожительствовал со своей свиньей. Теперь их сожгут вместе… Думаете, он найдет себе подружку?

— Но почему он просит, чтобы кто-то вышел за него замуж?

— Так принято у нас в Эдене: любой приговоренный к смерти может спасти себе жизнь, если какая-нибудь девственница согласится стать его женой… Гляди, а вот еще!

В самом деле, крестьянин со свиньей был не единственным, кому в этот день предстояло лишиться жизни. Сзади шла девушка. Ей не было и двадцати, и она поражала дикой красотой: черные глаза и волосы, сверкающие зубы, маленькая, гибкая фигурка и смуглая кожа, что казалось удивительным в этом северном краю.

Она никого не умоляла. Она гордо смотрела прямо перед собой, шепча никому не слышные молитвы. Справа и слева от нее два монаха произносили другие молитвы, полные таинственных слов, — вероятно, то была процедура изгнания дьявола. Хотя девушка была закована в цепи и в конце пути ее ждал костер, казалось, что это монахи боятся осужденную, а не наоборот.

Потрясенный, Адам смотрел, не в силах оторвать глаз. Вот его идеал женщины! Он вновь обратился к своему соседу:

— А на женщин этот обычай распространяется? Какой-нибудь девственник может спасти такую?

— Да, только у этой девки еще меньше шансов, чем у крестьянина с его свиньей: она по ночам убивала своих любовников.

— Почему? Она колдунья?

— И еще какая! Она уверяет, будто она — сама Лилит, вернувшаяся на землю.

— Кто такая Лилит?

— Проклятая Адама…

У Адама Безотцовщины перехватило дыхание. Он вцепился в соседа.

— Объясни-ка мне!

Со своей привязанной к поясу булавой он выглядел устрашающе. Крестьянин задрожал.

— Я больше ничего не знаю, клянусь вам! Я только слышал это от монаха-инквизитора, вот и все…

Адам ринулся вперед. Она, это была она, та исключительная женщина, которую он ждал! Адам преградил дорогу процессии.

— Освободите ее! Я хочу на ней жениться!

После недолгого замешательства доминиканец, ступавший впереди, подошел к Адаму:

— Тебе известно, в чем ее обвиняют?

— Да, отец мой.

Монах приблизился к Лилит, которая проявляла полное безразличие к их разговору, и рывком разодрал платье, сшитое из грубой черной ткани. На груди девушки обнаружилась пятиконечная звезда острым концом вниз.

— Перевернутая пентаграмма, знак Зла. Она сама выжгла ее каленым железом на собственной плоти, чтобы никогда не расставаться с этим проклятым символом. Ты продолжаешь настаивать на своем желании?

— Да, отец инквизитор. Я хочу привести ее к Господу.

Впервые за все время Лилит ответила — она плюнула в сторону Адама.

Доминиканец закричал:

— Ты видел? В ней нет ничего, кроме зла. Она сама — зло! Откажись!

— Я прошу лишь того, что допускают обычаи вашей местности.

— Воля твоя… Ты можешь поклясться на кресте, что никогда прежде не знал женщины?

Монах протянул ему распятие. Адам улыбнулся. С каким удовольствием он совершил бы сейчас клятвопреступление! Но гораздо больше возбуждала его возможность сказать правду в таких необычных обстоятельствах. В его памяти мелькнули ночи, проведенные с бандитами из Шатонёфа, годы жизни с Рауле д'Актонвилем… И Адам поклялся.

С явным нежеланием инквизитор отдал приказ, и солдаты освободили пленницу. Доминиканец вновь обратился к Адаму:

— Она не может выйти за тебя замуж. Ее сердце слишком ожесточилось, чтобы принять таинства евхаристии. Вы поженитесь позже — возможно…

Едва оказавшись на свободе, девушка стремглав умчалась. Адам Безотцовщина бросился за ней. Тяжелая булава мешала ему, а беглянка оказалась на редкость ловкой. Ему с трудом удалось настичь ее перед часовней, стоявшей посреди поля.

Оба они задыхались. Адам не успел произнести ни слова, как его спутница вдруг указала на крышу здания.

— Помоги мне подняться. Я хочу видеть, как его сожгут. Он пытался изнасиловать меня, когда мы были в тюрьме.

Адам помог девушке и присоединился к ней. Вдалеке были видны первые взметнувшиеся языки костра. Вскоре ветер донес до них тошнотворный запах горящей плоти человека и свиньи. Именно при таких обстоятельствах молодой человек и познакомился со своей спутницей.

— Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— Ты и вправду колдунья?

Лилит встряхнула длинными черными волосами, внимательно посмотрела ему прямо в глаза и вызывающе усмехнулась, обнажив ослепительные острые зубки.

— Моя мать не крестила меня и воспитывала совсем в другой религии, религии зла.

— А отец?

— Я его не знала… Что с тобой? Ты побледнел…

— Ничего. Продолжай.

— Когда-то моя мать была монахиней. Ее выгнали из монастыря за связь с мужчиной. Она так мне и не сказала, кто это был. Она была очень образованной и научила меня всему, что знала. Два года назад она умерла.

Адам задал вопрос, который все это время вертелся у него на языке:

— А Лилит? Это правда, что ты Лилит?

— Когда мать рассказала мне о ней, я поняла, что это я и есть.

— Расскажи теперь мне об этой Лилит.

Вдалеке густые клубы дыма продолжали пожирать человека и животное… Девушка протянула руку своему спутнику.

— В церкви, наверное, есть книги. Пойдем!

И в самом деле, в часовне нашлись молитвенник и Библия. Лилит открыла Библию на первых страницах и прочла отрывки про создание Господом двух женщин: первой, Лилит, которая хотела быть над мужчиной, и второй — Евы…

Адам слушал, потрясенный. Закончив читать, девушка взглянула на него с любопытством и даже какой-то жалостью.

— Уходи! Я не хочу убивать тебя.

Адам не ответил.

Она продолжала:

— Ты молод, красив, ты спас мне жизнь, но если ты останешься, я все равно убью тебя! Я не могу поступить иначе. Монах прав: зло находится во мне. Я сама есть зло.

Поскольку он по-прежнему не произносил ни слова, Лилит вновь быстро открыла Библию:

— Ты что, не понимаешь? Я — Лилит! Послушай, что говорит Иов: «Дух ночи и воздуха, демоница обольстительная и ненасытная». Ты этого хочешь?

Тогда, к немалому ее удивлению, Адам разразился смехом. Это был смех звонкий, громкий, торжествующий, он наполнил собой всю скромную часовню. Наконец, отсмеявшись, Адам смог заговорить:

— Да, ты — именно то, что мне нужно! Ты — та, которую я всегда искал. Я тоже не крещен, я тоже не знал своего отца, я тоже воспитывался матерью-колдуньей. Мое имя — Адам! Адам Безотцовщина!

Он сорвал с себя латы, стянул рубашку и показал маленький кожаный мешочек, висящий на шее на цепочке.

— Смотри! Я тоже ношу на груди то, что другие называют злом. Это рожь, которая вызывает отравление спорыньей. Я уже убивал с ее помощью и буду убивать еще!

Теперь наступил черед девушки посмотреть на своего спутника с недоумением. Тот с воодушевлением продолжал:

— Я — Адам и в жены хочу Лилит, а не Еву! Ты передашь мне свою науку. Моя мать не успела меня ничему научить. А я познакомлю тебя с великими мира сего.

— Ты живешь с ними?

— Сейчас мы отправимся ко двору герцога Бургундского, и нас примут там, как знатных господ.

Девушка, наконец, пришла в себя от изумления, но решила все же поставить свои условия.

— Лилит должна быть над Адамом.

— Как это?

— В постели.

Адам размышлял недолго. Перевернуть мир с ног на голову — разве не к этому призывала его Маго? Он молча кивнул.

— И если сейчас мы будем заниматься любовью, пусть это будет у подножия алтаря!

— Именно то место, которое я выбрал бы сам…

Лилит быстро задрала подол ветхого черного платья, обнажив изящное тело. Ее приятель избавлялся от деталей своего солдатского обмундирования.

Она улыбнулась ему.

— Ты знаешь, что Адам и Лилит уже соединились? Когда Адам скитался в отчаянии после смерти Авеля, он повстречал Лилит и разделил с нею постель. Они оставались вместе сто тридцать лет и породили множество демонов…

Они оказались у подножия алтаря, так началась их связь… Они обрели друг друга, они сразу же поняли, что созданы друг для друга. Испытав наслаждение, они быстро уснули, утомленные столькими впечатлениями.

Лилит проснулась первой. Было раннее утро. Она поднялась, приблизилась к булаве, которая валялась на полу, и взяла оружие в руки.

Затем вернулась к алтарю. Адам мирно спал, прекрасный, как юный бог: совершенное тело, лицо ангела и золотые локоны… Лилит отложила оружие. Нет, она не могла, не хотела. Она нашла себе достойного спутника на всю свою жизнь, и теперь ей предназначено судьбой до конца дней своих делить с ним существование.

В их первую ночь она оказалась наверху, но не подчинила его себе. Они совокуплялись на равных, как первый мужчина и первая женщина, которых создал бог христиан…

Вскоре они не спеша пустились в путь по направлению к Дижону и двору бургундского герцога. Они были счастливы, это бросалось в глаза сразу. Они были молоды, красивы; он был Адамом, похожим на изображение на картинах, она — черноволосой Евой.

Они много разговаривали. Адам понемногу рассказывал ей о своих преступлениях: об ужасной смерти своей приемной семьи и отчаянии их дочери Евы, которая стала монахиней в одном из парижских монастырей; о смерти Луи де Вивре, Рауле д'Актонвиля, Шарля де Вивре… И разумеется, всю историю Мелани.

А Лилит повествовала о своих ночах с любовниками. Она убивала их во сне и поедала сердца. Среди них встречались всякие: торговцы, нищие… и особенно много монахов. Эти были самые развратные и похотливые, именно их с особенным удовольствием она предавала смерти.

Адам не забыл и о своих обязанностях при дворе английского короля и предстоящей миссии при Иоанне Бесстрашном. Лилит пришла в небывалое возбуждение. Она тут же захотела ему помогать и тоже шпионить за герцогом.

Они решили, наконец, что им надо говорить всем, будто они женаты. Следует также поменять имена. Лилит придется расстаться с именем демона. Кроме того, супружеская пара не может носить фамилию «Безотцовщина». Они договорились, что станут Адамом и Евой д'Аркей…


***


В последнее воскресенье ноября они прибыли в Марсане, что возле Дижона, и сразу же попали на турнир слез.

Турнир слез — древний бургундский обычай. Рыцари защищают щит с гербом, до которого надо попытаться дотронуться ради прекрасных глаз своей дамы. Если щит удавалось завоевать, его надевал не мужчина, а женщина. Она и становилась «дамой слез» — той, которой все завидовали.

В Марсане имелось два вида щитов: красный, усеянный черными слезами, — для того, кто собирался сражаться пешим; и черный, усеянный золотыми слезами, — для того, кто должен вступить в битву верхом на лошади. Щиты были подвешены к веткам большого дуба, который назывался «дубом Карла Великого», ибо он, согласно легенде, был посажен во времена легендарного императора.

Традиция требовала, чтобы защитников было тринадцать. Все они были облачены в полный рыцарский доспех, а на головах красовались необычные шлемы: забранные решеткой спереди и украшенные рогами по бокам, они были сделаны из блестящего позолоченного металла.

Трувер, сам себе аккомпанируя, затянул песню, чтобы соперники могли представиться:



— Прекрасному богу любви воздаю благодарность,
Я должен ему принести мой торжественный дар…

Услышав эту мелодию, Адам внезапно осознал очевидное: он влюблен! Он никогда не думал, что такое возможно; до сих пор он полагал, что его удел — ненависть и зависть. Но оказалось, это не так… Он будет сражаться не только ради выгоды или мести, но ради ее глаз, ее волос, груди, губ; он будет рисковать собственной жизнью ради женской улыбки!

Поскольку Адам был пешим, то указал на красный герб с черными слезами, и тринадцать рыцарей, сидящих верхом на лошадях, тоже спешились. Трувер отступил, а толпа, прибывшая из всех окрестных деревень, мгновенно замолчала.

Никакого сражения практически не было. Адам бросился вперед, потрясая булавой. Он не знал страха, битва опьяняла его, ему было двадцать лет, и ничто не могло противостоять той великой силе, что обитала в нем.

Рыцари отступили перед разъяренным безумцем, тщетно пытаясь отразить его мощные удары, достойные мясника. Один из них был убит, другой, испуская стоны, бессильно опустился на землю. Не устоял ни один. Перед щитом слез больше никого не оставалось, и Адам схватил его.

С самого начала поединка Лилит плохо понимала, что происходит. Все было слишком внезапно, слишком сильно. Она была совершенно оглушена, когда Адам протянул ей щит, повторяя слова трувера:



— Прекрасному богу любви воздаю благодарность,
Я должен ему принести мой торжественный дар…

Она осознала случившееся лишь немного позже, когда они опять пустились в путь и находились уже недалеко от Дижона. Она любима и любит сама. На свое разорванное платье она надела красный щит, усеянный черными слезами; она сделалась «дамой слез», которой будут завидовать все другие женщины; она — Лилит, идущая рядом с Адамом, а ведь известно, что Лилит и Адам прожили вместе сто тридцать лет!


***


Изидор Ланфан возвратился в Вивре и сообщил Франсуа о смерти Шарля. Затем по приказанию своего господина он отправился в Блуа, чтобы находиться отныне рядом с маленьким Анном.

Только что выпал первый снег, и двор замка был весь белый. У Изидора кольнуло сердце. Именно такая погода стояла в тот день, когда он просил Шарля де Вивре жениться на Анне де Невиль. Он словно вновь увидел, как из замка выходит мальчик и его светлый силуэт соприкасается с силуэтом высокой черноволосой женщины. Эти двое, которых он соединил, чтобы они разделяли радости и горе, тихо удаляются, негромко переговариваясь, и за ними на только что выпавшем снегу тянется темная цепочка следов…

Но эти печальные призраки тотчас исчезли, когда, весело топоча по снегу, во двор ворвался мальчишка лет четырех. Это был он — ошибиться невозможно! Поразительным оказалось сходство ребенка с Шарлем де Вивре и еще большее — с самим Франсуа, каким, должно быть, много лет назад был старый сеньор. Перед Изидором предстал правнук Франсуа, Анн де Вивре.

Он окликнул мальчика по имени. Удивленный малыш остановился, а затем зашагал к нему. У него были вьющиеся белокурые локоны, голубые глаза, весь он лучился здоровьем и благоразумием.

— Вы кто?

— Ваш оруженосец, монсеньор, потому что, к сожалению…

Изидор не знал, как закончить фразу, но Анн де Вивре сделал это за него.

— Я знаю, что мой отец погиб в сражении. Значит, ты — Изидор Ланфан?

— Вы знаете мое имя?

— Мне сказали, кто ты и что ты должен прийти… Мне хотелось бы научиться читать.

— Уже? Но ведь на праздник Богоявления вам исполнится только четыре года!

— А я все равно хочу.

— Так вы хотите стать ученым?

— Нет, рыцарем. А еще я хочу научиться ездить верхом…

Изидор Ланфан с восхищением смотрел на своего нового господина: умственные и физические способности ребенка выглядели весьма многообещающими. И если совсем недавно ему пришлось пережить воистину печальные минуты, то теперь, наконец, пришло время счастья.


***


30 ноября, День святого Андрея, стало для Адама и Лилит незабываемым днем… Святой Андрей был покровителем Бургундии, и по этому поводу устраивались не менее пышные празднества, чем на Пасху или Рождество. Все дома Дижона были украшены косыми андреевскими крестами. Торжество отмечали все, но самый блистательный праздник должен был состояться, конечно же, в великолепном дворце герцога Бургундского.

Этим вечером в огромном зале был задан роскошный пир. Одно за другим следовали изысканнейшие блюда, к которым подавали лучшие местные вина: нюи, бон, живри. Наряды гостей — а приглашенных насчитывалось более двух сотен — соперничали с роскошью сервировки: широкие плащи, сильно расширяющиеся книзу длинные платья с огромными рукавами, разрезанными по краям. Платья мужчин были перетянуты на талии, у женщин пояс проходил под грудью. Ни одному цвету не отдавалось предпочтения, да и сами ткани были разрисованы самым удивительным образом: птицы, пейзажи, орнаменты из листьев… И все было вышито серебряными и золотыми нитями. На дамах красовались высокие головные уборы.

Во главе стола, на приподнятом чуть выше общего уровня троне, восседал сам Иоанн Бесстрашный. Его плащ — как у очень немногих из присутствующих — был черным, но при этом самого изысканного покроя и узора на ткани. Герцог медленно поворачивал голову, обращая по очереди на каждого из пирующих свое неулыбчивое лицо, слишком крупное для его тела, с большим носом, глазами навыкате, толстыми губами. Согласно бургундским обычаям, все, к чему он прикасался, должно было быть исключительно золотым: не только тарелка и кубок, но даже зубочистки и ткань подушечки, на которой он сидел.

Адам и Лилит прибыли накануне. Их тотчас представили герцогу, который тепло принял их и велел выдать роскошную одежду. Адам для смеха выбрал белый плащ, цвет невинности, а Лилит предпочла красный, цвет дьявола; на груди она носила щит, завоеванный на «турнире слез», тоже красный, с черными слезами, который прикрывал ее перевернутую пентаграмму…

Три стола были расставлены в форме лошадиной подковы, сам герцог занимал место в середине центрального стола. Там же, дабы воздать ему честь, он усадил Адама. Лилит оказалась дальше, за правым столом.

Этим вечером, который подтверждал его триумф, Адам был на вершине блаженства: еда была вкусной, вина хмельными, его одежда — роскошной, а неподалеку находилась его подруга, одетая, как принцесса. От возбуждения Адам налегал на питье и, поскольку не привык к алкогольным напиткам, вскоре изрядно захмелел.

Его внимание привлекло любопытное зрелище: на колени к герцогу взобралась карлица. Она была невероятно маленькой, но, в отличие от большинства себе подобных, прекрасно сложена; ее даже можно было назвать хорошенькой. Длинные светлые волосы спускались ниже спины. Золотистое платье карлицы было перехвачено под крохотной грудью.

Герцог стал приставать к ней, покалывая своей золотой зубочисткой, но она ловко ускользнула от него и взобралась на стол. Там, где она пробегала, раздавались взрывы смеха. Игра забавляла всех. Мужчины пытались просунуть пальцы ей под платье, а она отталкивала их своими кукольными ручонками.

Адам один не смеялся. Вино странно повлияло на него: он смягчился и чувствовал что-то вроде симпатии к этому миниатюрному существу. Она была чудовищем, а разве сам он — не чудовище? Они были похожи, хотя никто, кроме него самого, этого не понимал.

Адам закрыл глаза и открыл их вновь: карлица стояла как раз возле его тарелки. Он улыбнулся ей и внезапно почувствовал желание узнать, кто она такая.

— Как вас зовут, мадам?

Живая кукла казалась странно взволнованной. Когда она встала вот так перед ним, их глаза оказались на одном уровне. Какое-то мгновение она молча смотрела на него, затем ответила:

— Меня называют Золотой Госпожой. Это из-за моих волос и платья. Есть еще одна причина, но это моя тайна.

— Что вы делаете при дворе?

— Развлекаю герцога…

Адам пьянел все больше. Он высказал мысль, которую давно уже обдумал про себя:

— Миру следовало бы походить на вас, Золотая Госпожа! Тогда это был бы мир маленьких чудовищ. Полагаю, я чувствую это, как никто другой. Я тоже маленькое чудовище.

Золотая Госпожа опять немного помолчала, а затем произнесла, прежде чем продолжить свой бег по столу:

— Попросите у меня все, чего захотите…

Сидя поодаль за своим столом, Лилит испытывала тот же восторг, что и Адам. Еще какой-нибудь месяц назад она была одетой в лохмотья колдуньей, которой грозило сожжение на костре. Теперь она превратилась в знатную даму, которой все завидовали. Более того, она нашла мужчину своей жизни, и доказательство этому носит на груди.

В отличие от Адама, который, как она замечала, напивался без всякой меры, сама Лилит от вина воздерживалась и оставалась трезвой. Дело в том, что она желала без промедления приступить к своей цели: узнать как можно больше про Иоанна Бесстрашного.

Сосед по столу показался ей вполне подходящим, чтобы осуществить свои намерения. Это был светловолосый человек с тонзурой, как у всех священнослужителей. Он уже начинал полнеть. На его лице, мясистом и простоватом, не замечалось признаков особого ума. Несколько брошенных им слов позволили ей догадаться, что он относится к числу людей, близких герцогу.

Лилит попыталась вести себя как можно более любезно, рассчитывая, что этот человек не замедлит обратить на нее внимание.

И в самом деле, вскоре он решился завязать разговор, выказывая несколько тяжеловесную учтивость. Для начала он указал на трофей, висевший у нее на груди:

— Слезы, которые вы выставляете на всеобщее обозрение, мадам, — это слезы ваших почитателей. Особа, столь достойная любви, приводит в отчаяние всех, кто к ней приближается.

Лилит задорно рассмеялась.

— Разве вы не священник?

— Священник, мадам. Я Иоганнес Берзениус, алхимик и исповедник его светлости герцога.

— Исповедник!

Лилит не смогла сдержать невольного вскрика. Но Берзениус истолковал его совсем неправильно.

— Это не мешает мне быть добрым человеком. Вы поражены?

— Вовсе нет. Просто чрезвычайно польщена, что нахожусь рядом со столь важной особой.

Иоганнес Берзениус выпятил грудь колесом.

— Позвольте мне узнать ваше имя, мадам.

— Ева… Ева д'Аркей.

Адам и Ева д'Аркей, так они теперь звались, поселились не во дворце, но в городе, в Английском особняке в начале улицы Форж.

Там они познали дни упоительного счастья. Впервые они жили как настоящая супружеская пара: у них был свой дом, свои слуги, которые называли их «господин» и «госпожа». Они, как безумные, занимались любовью в надежде зачать ребенка, безразлично, мальчика или девочку, который смог бы продолжать их дело.

Они прогуливались по улочкам Дижона, милого городка, насчитывающего двадцать тысяч душ населения, с хорошо сохранившимися крепостными сооружениями и глубокими рвами, питающимися водами двух речек: Уш и Сюзон. Еще город поражал разнообразием жилищ. Здесь существовал поразительный контраст между убогими глинобитными домишками с фахверковыми стенами — и богатыми особняками из белого или розового известняка, с крышами из черепицы разного цвета.

6 декабря Иоанн Бесстрашный решил устроить большую охоту в честь Дня святого Николая. Герцог дал знать Адаму, что хочет воспользоваться этим, чтобы поговорить с ним. Во время облавы у них будет минутка побеседовать с глазу на глаз. Адам ответил герцогу согласием, а сам решил заодно выяснить, чего он мог бы попросить у Золотой Госпожи.

Что касается Лилит, ей предстояло остаться дома. Берзениус наверняка не покинет дворца и будет работать в своей алхимической лаборатории. Она разыщет герцогского исповедника и попытается завязать с ним более тесные отношения…

Охота на День святого Николая оправдала все ожидания. Иоанн Бесстрашный появился с большой свитой: более сотни дворян с домочадцами и вся его собачья свора из пятидесяти пяти гончих, пятнадцати ищеек и тридцати пяти борзых. Накануне выпал снег.

Герцог приблизился к Адаму на опушке белого леса. Они ехали верхом, вдыхая холодный чистый воздух. Когда Иоанн Бесстрашный заговорил, изо рта его выпорхнуло легкое облачко белого пара.

— Как поживает наш дорогой король Генрих?

— Он посылает вам уверения в своей любви, монсеньор.

— Моя любовь к нему превосходит его любовь ко мне…

Беседа продолжалась в том же духе. Как и просил король, Адам произносил лишь вежливые слова, его собеседник отвечал ему тем же, и в конце беседы ни один из них так и не выяснил истинных намерений другого.

Вечером все остановились в ближайшем замке, который назывался Сомбреном и принадлежал лично самому герцогу. Адам был поражен этим названием [40], вызывающим в памяти странные образы. В нем была какая-то тайна, загадка, мистерия. Никакое другое место не подошло бы лучше для выполнения его миссии.

Адам спросил, как можно повидать Золотую Госпожу. Слуга пошел выяснить это и вскоре вернулся, чтобы проводить Адама в ее комнату. Постучав несколько раз и не получив ответа, Адам толкнул дверь и остановился в недоумении: комната походила на все прочие, с обычной кроватью и мебелью нормального размера, но посередине стояла крошечная палатка. Оттуда раздался голосок:

— Входите, монсеньор.

Поскольку Адам не пошевелился, голосок повторил:

— Входите же! Моя комната здесь.

Он опустился на четвереньки и сунул голову в отверстие палатки. Белокурая кукла находилась там, в пространстве, приспособленном к ее размерам: маленькая кроватка, маленький шкаф; имелось даже крошечное зеркальце, в которое она как раз смотрелась…

Золотая Госпожа повернулась к своему гостю и улыбнулась.

— Добро пожаловать в мой дом, монсеньор. Вы первый. Даже герцог никогда сюда не приходил.

Золотая Госпожа трепетала. Адам был взволнован, хотя и сам не понимал причины своего волнения.

— Почему именно я? Почему вы сказали, что я могу попросить у вас все, чего хочу?

Существо отвернулось.

— Потому что вы назвали меня «мадам», потому что вы смотрели на меня, как… как на человека.

Адам не нашелся что ответить, и Золотая Госпожа продолжала, на этот раз тоном веселым и игривым:

— Чего вы от меня хотите? Говорите же!

— Мне хотелось бы знать, о чем думает герцог.

— Думает о чем?

— О политике, об Англии…

Куколка коротко рассмеялась.

— Нет ничего проще! Я могу прийти, когда хочу, на любой совет. Он обожает, когда в такие минуты я заигрываю с ним. И при этом продолжает говорить с другими, как будто меня и вовсе нет. Он убежден, что мой ум так же мал, как и мое тело. Но это совсем не так. Я понимаю, я все понимаю…

Адам чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Он поблагодарил собеседницу и приготовился уже было убрать голову из палатки, но она задержала его.

— Подождите! А мою тайну вы узнать не хотите?

— Какую тайну?

— Я же вам тогда сказала, что есть три причины, по которым меня зовут Золотой Госпожой, и что последняя причина — это моя тайна. Помните?

По правде сказать, Адам помнил об этом весьма смутно. Он чуть двинул головой — единственной частью тела, которая поместилась в этой миниатюрной комнатке.

Золотая Госпожа улыбнулась и вытащила из шкафчика крошечный ларец. Она открыла его: там лежали длинные позолоченные палочки, заостренные с обоих концов.

— Меня называют Золотой Госпожой еще и из-за золота, которое дарит мне герцог. Когда я ухожу от него, он дает мне с собой свою зубочистку. Посмотрите, сколько их у меня! Это мое сокровище…

Адам посмотрел на карлицу, сидящую на своей постельке с открытым ларцом в руках. Он хотел что-нибудь ей сказать, но, так и не найдя нужных слов, покинул палатку.


***


В эту самую минуту в Дижоне Лилит, одетая во все красное, с «гербом слез» на груди, входила в лабораторию алхимика Иоганнеса Берзениуса. Священник был в высшей степени взволнован, когда ему сообщили, что она хочет его видеть, и встретил гостью со всей возможной предупредительностью и учтивостью.

Комната, примыкающая к часовне Сен-Шапель, была просторной. Там находился большой книжный шкаф, наполненный книгами в дорогих переплетах, посредине стоял атанор, покрытый позолоченным металлом, и огромное количество реторт и керамических горшочков. Лилит сделала вид, что живо всем интересуется, отчего алхимик смутился и обрадовался. Какое-то мгновение он сомневался, говорить или нет, затем все-таки признался:

— На сегодняшний день я не слишком преуспел в своих исканиях. Я до сих пор не могу завершить черную ступень Деяния. Не знаю, осмелюсь ли я попросить вас о большой услуге.

Девушка любезно улыбнулась, чтобы ободрить его.

— Говорят, если мужчина и женщина трудятся вместе, шансы на успех увеличиваются многократно. Не согласитесь ли вы стать моей помощницей?

— С радостью!

Иоганнес Берзениус рассыпался в благодарностях. Внезапно ему в голову пришла одна мысль; он хлопнул в ладоши.

— Известно ли вам, моя дорогая Ева, что у вас имеется соперница?

— Соперница?

— Об этом мало что известно. Ева была не единственной женой Адама и не первой. Первую звали Лилит!

Лилит сделала вид, что пришла в полный восторг от этого открытия. Она изобразила живой интерес к объяснениям, которые не замедлил дать Берзениус, — все это она с детства знала наизусть.

Но на этом алхимик не остановился.

— Знайте же, что Лилит — самая устрашающая фигура для алхимиков. Она — Царица Ночи, хозяйка Черной Луны!

— Как?..

Вот о чем Лилит никогда не слышала от своей матери. Она засыпала своего собеседника вопросами и была счастлива обнаружить, что алхимия может принести ей неожиданные сведения о персонаже, которого она решила воплотить в жизнь. И если поначалу общение с Берзениусом казалось ей весьма тягостной обязанностью, нужной лишь для того, чтобы получить сведения о герцоге, то теперь оно превратилось в увлекательнейшее приключение! Лилит стала умолять Берзениуса немедленно приступить к делу.

Шли недели и месяцы. Адам и Лилит, каждый со своей стороны, собирали информацию, и сведения, которые удавалось им добыть, совпадали.

Герцог Бургундский вел двойную игру. Он решил вступить в союз с англичанами, чтобы окончательно уничтожить Францию, но затем намеревался выступить против Генриха V, которого считал слишком сильной фигурой — как в качестве союзника, так и в качестве противника. Таким образом, Иоанн рассчитывал со временем стать самым влиятельным человеком в христианском мире.

Золотая Госпожа регулярно предоставляла свои отчеты, изобилующие порой ненужными подробностями, и добавляла собственные комментарии. Адам был поражен ее проницательностью: в этой крошечной белокурой головке рождались идеи, которые могли бы принадлежать одному из самых великих политических мыслителей, каких он когда-либо встречал. Живая куколка могла бы стать советником короля, то есть управлять государством.

Как ни странно, сведения, полученные от Берзениуса, были куда менее ценными. Лилит получала их, время от времени давая алхимику выпить одну из тех настоек, рецепт которых в свое время открыла ей мать. Тогда она могла расспрашивать его о чем угодно, а после он ровным счетом ничего не помнил.

Но если Иоанн Бесстрашный совершенно не опасался — и напрасно — своей карлицы, то с исповедником он вел себя гораздо более осторожно. Герцог не доверял даже церковнику и почти никогда не разговаривал с ним о политике. Чаще всего Берзениус мог пересказать лишь малоинтересные истории, касающиеся в основном плотских грешков герцога.

Между тем Лилит продолжала вполне серьезно заниматься алхимией и вскоре сделалась весьма сведущей в этой области. Она быстро догадалась, что, возможно, осуществлять алхимию «наоборот», алхимию зла, которая из порядка способна сделать хаос, и рьяно принялась за труды.

Они с Адамом по-прежнему являли безупречную пару. С неугасающей страстью они встречались по вечерам в Английском особняке. Кроме пылкой страсти их связывала еще и общая работа. Они были не только любовниками, но и соратниками, которые сражались бок о бок, защищая одни и те же идеалы.

Хотя они ничего друг другу не обещали, они хранили безупречную супружескую верность. Ничто на свете не заставило бы Адама дотронуться до Золотой Госпожи; он знал, что является для нее божеством, вселенной, и было бы слишком жестоко все разрушить. Между тем жестокость была у него в крови, и, творя зло, он испытывал истинное наслаждение, но именно этот порог он переступить не мог.

Лилит, напротив, было невероятно трудно отвергать ухаживания Иоганнеса Берзениуса. Исповедник герцога воспылал к свой помощнице безумной любовью и настойчиво домогался ее, но она решительно ему отказывала. Прежде всего, потому, что этот человек ей не нравился, но главное — если она вдруг окажется беременной, ей хотелось быть твердо уверенной в том, что отцом ребенка является именно Адам. И Лилит по-прежнему оставалась твердой и непреклонной «дамой слез»…

Весной 1417 года Адам и Лилит одновременно утратили своих осведомителей. В Пасхальный понедельник Берзениус, очевидно слишком много выпивший накануне по поводу праздника, был особенно настойчив. Он потянулся к груди своей помощницы, пытаясь сорвать с нее щит.

Лилит испугалась. Если она немедленно не оттолкнет его, то окажется в безвыходном положении. Он обнаружит на ее груди перевернутую пентаграмму, а значение этого символа для алхимика однозначно. Берзениус тут же донесет на «Еву д'Аркей» как на колдунью.

Лилит схватила первую же вещь, какая попалась ей под руку, — это оказался тигель, наполненный обжигающей смесью, — и швырнула его в лицо нападавшему. Берзениус, получивший серьезные ожоги, воспылал к ней ненавистью и отныне не пожелал ее больше видеть…

Золотая Госпожа умерла в среду после Пасхи. Она велела позвать Адама, который тотчас поспешил к палатке карлицы. Кроха, одетая в золотое платье, лежала на своей маленькой кроватке.

Адам спросил, что с ней. Она заставила себя улыбнуться.

— Ничего. Я умираю просто потому, что я такая, какая есть. Подобные мне долго не живут. А мне уже минуло двадцать — это много…

Она сообщила Адаму, что завещает ему свое сокровище, золотые зубочистки герцога. Она настаивала, она непременно хотела, чтобы он взял их после ее смерти, и ему пришлось пообещать.

Ее лицо прояснилось.

— Я умираю счастливой. Вы — единственное доброе существо, которое я встречала в жизни.

Адам вздрогнул так, что чуть было не обрушилась палатка, куда он влез по пояс. Золотая Госпожа, казалось, не заметила этого. Она глядела на своего друга восхищенно.

— Я позвала врача — он не пришел. Я позвала священника — он не пришел. Я позвала вас, и вы пришли…

Золотая Госпожа слабела на глазах, но хотела сказать ему что-то еще, для чего собрала все свои силы:

— Вы пришли, потому что мы похожи. Вы мне сами так сказали: мы с вами оба маленькие чудовища.

— Но вы не выбирали себе такой судьбы.

— Возможно, вы тоже…

Это были последние слова Золотой Госпожи. Адам не сдержал слова и не забрал ее сокровище, которое было ему ни к чему. Он ушел и не пожелал знать, что с нею стало.

С этих пор он стал проводить все свое время с Лилит. Супруги почти не покидали Английский особняк. Они уже выведали все, что хотели, и во дворце им делать было нечего. Больше они не расставались ни на минуту. Их огорчало лишь одно: Лилит никак не могла забеременеть. Ребенок, на которого они возлагали столько надежд, заставлял себя ждать…


***


Война возобновилась весной того же 1417 года. Генрих V официально предупредил Иоанна Бесстрашного о том, что собирается высадиться на континенте, и просил его со своей стороны приготовиться к военным действиям. Поскольку это входило в планы герцога, он не заставил себя просить дважды: собрал тридцать тысяч человек и выступил в направлении на Париж.

Новости, которые доходили до него из столицы, могли лишь побудить его к действиям. Катастрофа при Азенкуре вызвала серьезные последствия.

Прежде всего, это поражение окончательно и бесповоротно ввергло Карла VI во мрак безумия. До сих пор между приступами у него все же случались периоды просветления. Теперь несчастный король сделался совершенно спокойным и при этом абсолютно безумным. Внешне его жизнь казалась нормальной: он ходил на охоту со своими пажами Робине и Серизом, довольно метко стрелял из арбалета, не утратил ловкости при игре в шахматы, непринужденно исполнял все ритуалы, требующиеся от короля, христосовался в церкви, поднимал тех, кто опускался перед ним на колени.

Но ничто отныне его не трогало; он казался лишенным каких бы то ни было эмоций; он существовал где-то далеко, в ином мире, еще живой, но уже мертвый. Прежде в периоды после кризисов говорили, что у короля «отлучка», он отсутствует, теперь же официальным выражением стало и оставалось неизменным: «Король в дурном настроении».

В начале зимы 1415 года умер наследник, дофин Людовик. Он скончался при полном безразличии окружающих. Отныне наследником сделался Иоанн, столь же невыразительная и безликая особа, как и его брат.

Что касается Бернара д'Арманьяка, то после гибели коннетабля д'Альбре он стал выполнять его обязанности и был назначен, кроме всего прочего, командующим всей королевской гвардией и управляющим финансами страны. Отныне граф Бернар превратился в настоящего диктатора и, в конце концов, потерял всякую популярность в народе.

Но самым главным были даже не эти перемены, а то, что воцарилось в умах и сердцах. Катастрофа при Азенкуре создавала впечатление, что Франция наказана за свои грехи — как и сказал сам Генрих V на поле боя — и что правда на стороне англичан и бургундцев, коль скоро Господь даровал им победу.

В таких условиях Иоанну Бесстрашному нетрудно было добиться успеха. В конце апреля 1417 года он уже был хозяином всей Шампани, несколько позднее овладел севером Иль-де-Франса, а летом, пока англичане высаживались во Франции и завоевывали провинции, начал осаду Парижа.

Зная по опыту прошлой попытки, что приступом город взять невозможно, Бернар д'Арманьяк решил подстраховаться на случай опасности, грозящей изнутри. Все людские скопления были строжайше запрещены, в том числе свадебные и похоронные кортежи. И, как и в предыдущий раз, царил полный порядок.

Но в то же самое время новый коннетабль и фактический хозяин страны совершил серьезную политическую ошибку, приведшую к тяжелым последствиям.

После того как болезнь короля стала безнадежной, Изабо действительно превратилась в женщину дурного поведения. Королева не лгала, когда говорила Мелани о своем намерении. Она сильно растолстела, и «жирная баварка», как прозвал ее народ, погрязла в излишествах и распутстве.

Из дворца Сент-Поль она уехала в Венсенский замок, который превратила в место развлечений. Она роскошно обставила одну из самых больших комнат и приглашала туда на ночь какого-нибудь гвардейца, которого днем высматривала на дозорном ходу крепостной стены.

Для народа Изабо Баварская была неразрывно связана с арманьяками, и подобное поведение королевы дискредитировало всю партию. Граф д'Арманьяк решил вмешаться и наказать кого следует.

В течение длительного времени в будуар Венсенского замка постоянно приглашался один и тот же человек — Луи де Бордон, дворянин не самого высокого происхождения, которого Изабо для удобства назначила начальником гарнизона замка. Под надуманным предлогом он был арестован, зашит в мешок и сброшен в Сену под одобрительные возгласы толпы.

Бернар д'Арманьяк рассчитывал подобными действиями запугать королеву и образумить ее, но результат получился прямо противоположным. Изабо пришла в ярость. Она сбежала из Парижа и разыскала герцога Бургундского, который предпочел обосноваться в Труа, в то время как его войска продолжали вести осаду столицы.

Изабо никогда не любила Иоанна Бесстрашного; его грубые манеры вызывали у нее отвращение, хотя, конечно же, главной причиной ее ненависти было убийство дорогого Людовика Орлеанского. Но ярость королевы была столь велика, что она, не колеблясь, заключила союз со своим старым врагом.

Их договоренность немедленно оформилась в определенный политический план. Изабо уже была регентшей во время приступов безумия короля. Она вновь получила этот титул и назначила герцога правителем королевства, в то время как в Труа разместился настоящий королевский двор…


***


В это самое время в Париже от воспалительного процесса в ухе умирал дофин Иоанн. Он никак не успел проявить себя. Ему должен был наследовать последний оставшийся в живых сын королевского семейства. Его звали Карл, ему только исполнилось пятнадцать лет, и его, в отличие от старших братьев, отнюдь нельзя было назвать ничтожным или безликим. В частности, про него было известно, что он весьма враждебно настроен к герцогу Бургундскому.

Дофин Карл также был объявлен правителем королевства. Таким образом, два человека одновременно оказались носителями одного и того же титула. Страна еще глубже погружалась в пучину гражданской войны…

Настал 1418 год. В то время как войска бургундцев осаждали столицу, в Труа жизнь королевского двора била ключом.

Адаму, который, согласно полученным инструкциям, не покинул герцога, заняться было решительно нечем. Генрих V никак не давал о себе знать. К немалому удивлению Адама, английский король, попросив своего агента шпионить за Иоанном Бесстрашным, ни разу не поинтересовался результатом его усилий.

Узнав, что брат Мелани находится в Труа, Изабо Баварская вызвала его к себе и поведала о печальной судьбе сестры, которая, отказавшись от любого человеческого счастья, отныне и навсегда заключена в монастыре Дочерей Господних. Поскольку для нее королева не могла уже сделать ничего, воспользоваться милостями ее величества предстояло брату любимицы. Изабо решила сделать его своим протеже.

Адам выслушал рассказ королевы с приличествующим выражением печали на лице. Он отметил про себя, что его роль во всей этой истории была королеве неведома; Мелани по доброте души — или жалея его — ничего не рассказала. Впрочем, это вовсе не удивило Адама. Во всяком случае, положение любимца королевы могло бы оказаться весьма кстати. Так что предложение Изабо поступило вовремя.

Но Лилит убедила мужа пойти еще дальше. После приезда Изабо она жила одной мечтой: после герцогского двора оказаться в числе приближенных самой королевы! Волшебная сказка, которая началась по дороге на костер, продолжалась, и Лилит почувствовала, как душу ее переполняют честолюбивые планы. Поскольку королева, судя по всему, испытывала к Адаму самые добрые чувства, этим следовало воспользоваться. Ему надо сделаться любовником старой толстухи! Рано или поздно баварка уступит зову плоти, и пусть тогда рядом с нею окажется Адам…

Адам тоже смутно подумывал о подобном повороте своей карьеры, но прогонял эту мысль, причем именно из-за Лилит, к которой привязывался все больше и больше. Но коль скоро она сама попросила его об этом, он немедленно приступил к действиям.

Свой план он начал приводить в действие на Богоявление. Невозможно найти более удачный день, чтобы прыгнуть в королевскую постель! Когда оркестр заиграл первые такты мелодичного и страстного танца, Адам направился прямо к Изабо и почтительно склонился в поклоне.

— Ваше величество, не соблаговолите ли принять приглашение на танец от вашего протеже?

Улыбка Адама, одетого во все белое, в широком, роскошно расшитом плаще, была одновременно робкой и обольстительной. Изабо облачилась в темно-синее — это был ее любимый цвет. Портной сделал все возможное, чтобы скрыть недостатки фигуры, но жирные складки все равно выпирали повсюду. Как и все дамы при дворе, королева носила высокий головной убор, тонкий и воздушный. При ее массивном телосложении он смотрелся чрезвычайно нелепо. Изабо выглядела куда старше своих сорока семи лет, между тем как Адам казался моложе своих двадцати двух — его можно было принять за подростка.

Пара вступила в круг. Адам танцевал божественно, Изабо, грузная и неловкая, не успевала следовать за ним. Она все время извинялась, смущалась. Из них двоих более робкой выглядела именно она. Прочие пары делали вид, что ничего не замечают, но никто не сомневался: королева долго не выдержит.

Адам тоже это понимал. Однако он также знал, что все должно идти своим чередом. После танца они беседовали, что-то ели и пили. Чтобы поддержать разговор, Адам говорил о Мелани. Он сочувствовал сестре, но печальные слова не соответствовали вызывающим взглядам, которыми он одаривал собеседницу.

Ему забавно было ощущать, как Изабо пытается сопротивляться. Какая-то часть ее существа отказывалась впасть в грех и оказаться в смешном положении. Должно быть, как раз сейчас она призывает на помощь Господа и всех святых. Его это ничуть не беспокоило: он знал, что нынче же ночью окажется в ее спальне.

И этой самой ночью Адам действительно очутился в покоях Изабо Баварской. Королевская кровать была роскошной, с пологом, разрисованным амурами на античный манер. Королева указала ему на толстощеких ангелочков, натягивающих свои луки. Ее голос дрожал:

— Вы знаете легенду об Амуре и Психее?

Адам отрицательно покачал головой.

— Каждую ночь Психея принимала у себя Амура, бога любви. Условием их встреч было то, что она никогда не должна была даже пытаться его увидеть. Психея держала слово, но однажды любопытство оказалось сильнее, и она зажгла лампу. Капелька горячего масла упала на лоб бога, он проснулся — и исчез навсегда… Я ставлю такое же условие: мы должны оставаться в темноте.

— Нет…

Адам старался говорить как можно нежнее. Он продолжал тем же тоном, объясняя смущенной королеве:

— Я хочу вас видеть, иначе я уйду.

Изабо колебалась. Это была последняя битва. Затем, опустив голову, она прошептала:

— Мне стыдно!

И при ярком свете факелов, освещавших спальню, принялась раздеваться.

Адам последовал ее примеру. Его триумф был полным, и он наслаждался им в полной мере. Он захотел, чтобы королева Франции уступила, и она уступила. Он захотел ее увидеть — и увидел ее, влюбленную женщину, выпрашивающую любовь, как милость. Он наслаждался зрелищем ее наготы, ее уродством.

Он лег на нее. Она была такой толстой, что почти не способна была ощущать радость соития; ему пришлось изрядно повозиться, и он погрузился в нее, как в перину. Но это не мешало ему испытывать удовольствие, напротив: ситуация в высшей степени возбуждала его. К тому же разве таким образом не отвечал он на молитву матери: «Пусть юнец совокупляется со старухой»?

Изабо, в восторге от такого пыла, постанывала от счастья. Когда любовное действо завершилось, безжалостный Адам настоял на том, чтобы свет остался зажженным, и принялся рассматривать партнершу.

На него нахлынули воспоминания… Впервые он увидел Изабо в Святой четверг 1407 года — одиннадцатилетний мальчик, жалкий слуга во дворце Сент-Поль, перед которым, как ослепительное видение, возникла сама королева Франции! Теперь она была всего лишь пресыщенной женщиной, которая преданно смотрела на молодого любовника, точно собачонка на хозяина.

Связь с Изабо Баварской позволила Адаму удовлетворить одно из своих самых заветных желаний: узнать, кем была в действительности Маго д'Аркей. Уже во вторую ночь он забросал любовницу вопросами.

Так постепенно он узнавал о жизни своей матери. Маго было шесть лет, когда крестоносцы разрушили прусскую деревушку, в которой она жила. Они уничтожили всю ее семью, а саму девочку увели с собой. Воспитанная, вопреки собственной воле, в христианской религии, она поклялась всю свою жизнь посвятить мщению.

Маго д'Аркей последовала за Изабо Баварской к французскому королевскому двору и там встретила Франсуа де Вивре во время печально знаменитого Бала Пылающих Головешек, когда чуть было не погиб сам король.

Изабо не имела никакого представления о том, почему Маго до такой степени ненавидела сира де Вивре. Насколько было известно королеве, Франсуа — образцовый рыцарь, не способный ни на что дурное. Впрочем, возможно, именно из-за этого Маго так ожесточилась против него. Лучший и справедливейший из людей должен был, по ее мнению, заплатить за все человечество… Именно такого хотела мать Адама подвергнуть самому жестокому обращению, именно такому надлежало пострадать телом и душой.

Вопреки всему, что до сих пор думал Адам, не отец бросил своих детей, но сама Маго увезла их подальше от двора, чтобы воспитывать одной. Франсуа де Вивре настаивал на том, чтобы повидаться с ними, но мать не позволила. В конце концов, Маго д'Аркей была приговорена к смерти за попытку убить своего любовника.

Шли дни и недели; Изабо Баварская воспылала непреодолимой страстью к Адаму. Чтобы понравиться ему, она стала вести себя еще кокетливей, чем обычно, по нескольку раз в день принимала горячие ванны в жарко натопленной комнате — в надежде похудеть, проводила долгие часы перед зеркалом, румяня щеки и замазывая морщинки.

Процедуры были для нее весьма мучительны, потому что, проделывая все это, она неизбежно думала о Маго д'Аркей. Ведь помимо того, что Маго являлась ее наперсницей, в ее обязанности входило также накладывать макияж королеве. И эта самая Маго была матерью Адама… Вот в чем заключалась основная причина драмы!

Изабо невыразимо страдала, когда юный любовник просил ее рассказать о матери, а именно об этом он просил королеву каждую ночь. Но, тем не менее, Изабо вынуждена была отвечать ему: она страстно привязалась к мальчишке и ни в чем не могла ему отказать.

Обильнее, чем обычно, королева поливала себя духами, и Адаму казалось, что он буквально пропитан ими. Лилит часто говорила ему об этом, чем приводила его в дурное настроение. В ответ на его угрюмые взгляды она только хохотала. Лилит уверяла, что Адам должен гордиться этим: он несет на себе запах королевы как доказательство, как знак своего славного завоевания.

Адам и Лилит продолжали неистово заниматься любовью. Долгое время Лилит терпеливо слушала рассказы Адама о том, что удалось ему выведать о своей матери. Она знала, насколько это для него важно, и не хотела его огорчать. Но по прошествии трех месяцев, в начале весны, она заявила, что с нее довольно. Ведь не ради этого она просила мужа сделаться любовником королевы! И, в конце концов, Лилит задала ему вопрос, который вертелся у нее на губах уже давно:

— Почему ты не попросишь королеву пожаловать тебе дворянство?

— Мне — дворянство?

Адам вынужден был признаться, что подобная идея ни разу не приходила ему в голову. Между тем Лилит настаивала:

— Нам дворянство! С какой стати я, по-твоему, терплю все это? Я хочу получить титул и замок!

Тем же вечером Адам приступил к делу. К его огромному удивлению, Изабо восприняла просьбу со слезами радости на глазах. Наконец-то он перестал расспрашивать о своей матери! Наконец-то стал вести себя как все любовники: он спал со стареющей королевой ради выгоды, ради золота и власти.

Изабо возбужденно спросила:

— Вы уже выбрали для себя какую-нибудь землю? В Бургундии, например. Герцог согласится без колебаний.

Об этом Адам еще не думал. Он принялся размышлять, и вдруг его пронзило воспоминание: Сомбреном, тот замок, где они останавливались во время охоты и где он разговаривал с Золотой Госпожой. Сомбреном, название таинственное, мистическое. «Адам де Сомбреном», «сир де Сомбреном» — звучит великолепно!

Адам поделился своим выбором с королевой, которая хлопнула в ладоши:

— Чудесно! Вы станете дворянином на Пасху! Я сама как регент Франции посвящу вас в рыцари!..

Если Адам подыскивал поместье, то выбор герба остался за Лилит. Для этого ей пришлось применить свои недавно приобретенные знания алхимии.

От Адама она знала, как выглядит герб Вивре: красное и черное поля, рассеченные по диагонали, причем красная часть занимала правую верхнюю часть, а черная — левую нижнюю. Вольно или невольно, но то был герб алхимика: красное доминировало над черным, подобно тому, как при исполнении Великого Деяния красная ступень следовала за черной.

Заклятый враг Вивре, сир де Сомбреном должен был, что вполне естественно, взять себе противоположный герб: черное будет главенствовать над красным, таким образом, символ хаоса вознесется над символом порядка. Это станет идеальным воплощением зла, совсем как перевернутая пентаграмма.

Адам заключил ее в объятия. Восхитительная Лилит! Он спас ее от костра и ввел в круг великих мира сего, но она принесла ему то, что он не успел приобрести: знание, науку. Как прекрасно они дополняют друг друга! Кто сможет противиться могуществу, которое они представляют вместе? Отныне мир принадлежит им…

Перед тем как получить дворянство, Адам должен был подвергнуться испытанию, о котором он не подумал, — ему предстояла традиционная ночь бдения перед посвящением в рыцари. К его огромному неудовольствию, в Великую субботу 1418 года его должны были запереть на ночь в соборе Святых Петра и Павла в Труа, чтобы, согласно давнему обычаю, он мог предаться размышлениям перед началом церемонии.

Адам приготовился провести долгую и скучную ночь в столь ненавистном ему культовом здании, но тишина и одиночество сделали свое дело: он действительно погрузился в раздумья.

Прежде всего, он не мог пренебречь теми сведениями, которые получил от Изабо. Он всю жизнь полагал, что Франсуа де Вивре — чудовище. Именно поэтому он и взял себе имя «Адам Безотцовщина». Оказалось, он ошибался: Франсуа не причинил никакого зла его матери, все произошло совсем наоборот. И это меняло все. Борьба с его отцом отныне теряла всякий смысл.

Но значит ли это, что следует отказаться от изначального замысла, отправиться в Вивре и броситься к ногам отца, вымаливая у него прощение?..

Всю ночь Адам вышагивал взад и вперед по плитам собора, задавая себе все тот же страшный вопрос. Он был один, отчаянно один! Его шаги казались оглушительными в этом месте, посвященном Богу, которого он ненавидел. Приблизившись к алтарю, Адам внезапно повалился на пол.

Нет, поехать к отцу, примириться с отцом он не мог. Уже не мог! Поздно! Он слишком любил свою мать; он слишком много страдал с ней. И потом, оставалась еще Лилит; неужто ему предстояло ее покинуть? И его будущий герб, полная противоположность гербу Вивре, — разве этот герб не диктовал Адаму совершенно определенное поведение? Сын Маго был создан для того, чтобы сражаться с Вивре, — такова его судьба. Он ее себе не выбирал…

И тут в огромном соборе прозвучал тоненький голосок. Это был голос умирающей, которая, лежа на маленькой кроватке, с трудом пыталась что-то произнести. Адам только что сказал Золотой Госпоже, что она не выбирала себе такой участи — быть чудовищем, и куколка ответила: «Возможно, вы тоже…»

И это было истинной правдой. Самое жалкое и униженное существо, какое он когда-либо встречал на свете, открыло ему самую неоспоримую и поразительную из всех истин. Нет, он не выбирал себе судьбы чудовища, за него выбирали обстоятельства. Если бы его мать не приехала за ним во дворец Сент-Поль, он был бы сейчас каким-нибудь поваренком или лакеем, не лучше и не хуже любого другого. Но вместо этого он стал Адамом Безотцовщиной, а завтра будет сиром де Сомбреномом, порождением дьявола, посвятившим себя злу.

Ибо он собирался посвятить себя злу. Нет, только что, в соборе, добро не коснулось его. Разум Адама не настолько был слаб или изменчив; однако он все же испытал сомнение. Ночь перед посвящением в рыцари, против всякого ожидания, затронула самые потаенные струны его души. Но он не скажет об этом никому, даже Лилит. Особенно — Лилит…


***


Рыцарское посвящение Адама де Сомбренома состоялось после торжественной пасхальной мессы. На церемонии присутствовал весь двор Труа. Лилит, стоящая в первом ряду, была ослепительно прекрасна со своим красным щитом, усеянным черными слезами.

Она смотрела на супруга, ослепленная счастьем. Это был самый прекрасный момент в ее жизни, еще более удивительный, чем тот день, когда он спас ее от казни. Адам внушал ей безграничное доверие. Она догадывалась, как он смеется в душе, когда служащий епископ, протягивая ему рыцарский меч, произносит принятую в таких случаях фразу:

— Адам, я вручаю тебе этот меч, чтобы ты сражался во имя Господа. У твоего оружия два лезвия: одно должно разить богатого, который притесняет бедного, другое должно разить сильного, который притесняет слабого.

Она, и только она одна, знала, что Адам поклялся не использовать никакого другого оружия, кроме булавы, которая убила Шарля де Вивре. Она, и только она одна, знала, какую битву им предстоит вести вместе…

Недели, последовавшие за этими событиями, впервые за все время супружества дали им поводы для досады. Первый и самый главный касался именно Лилит. Вот уже два года, как они были вместе, но Лилит никак не могла забеременеть. Приходилось признать очевидное: она бесплодна.

Второй причиной стала связь Адама и Изабо. Теперь, когда он добился всего, чего хотел, любовь королевы начала тяготить и самого Адама, и его верную спутницу… Впрочем, события, которые как раз в данный момент происходили в Париже, вскорости должны были изменить все.


***


В субботу 28 мая 1418 года Пьер Леклер, торговец железными изделиями, отправился спать в обычное время, и никакие предчувствия не терзали его. Пьер Леклер, старшина квартала Пти-Пон, владел, по праву своей должности, ключами от ворот Сен-Жермен и каждую ночь клал их под подушку. Его дом тщательно запирался; сам он спал на втором этаже, а его сын Перрине — на первом, прямо в лавке; кто мог бы отнять у него его сокровище?

Но опасность пришла не снаружи, а изнутри. Перрине Леклер, восемнадцатилетний малый весьма буйного нрава, накануне повздорил в кабаке с компанией солдат, на рукавах которых красовались белые ленты арманьяков. Другой тотчас забыл бы о стычке, но Перрине был довольно злопамятен. Арманьяки оскорбили его? Арманьяки задали ему взбучку? А коли так, значит, следует сдать Париж бургундцам!

Он дождался, когда совсем стемнеет, поднялся в отцовскую спальню, убедился, что тот спокойно храпит, сунул руку под подушку, вытащил ключи и быстро вышел.

К счастью для себя и к несчастью для арманьяков, по пути он не встретил ни одного патруля, без всяких помех добрался до ворот Сен-Жермен и отпер их.

Его поступку сопутствовала невероятная череда случайностей. В этот самый момент по ту сторону крепостных ворот небольшая группа бургундцев под командованием Жана де Вилье, капитана де Лиль-Адана, совершала свой обычный обход. То, что они увидели, походило на галлюцинацию, но нет: ворота действительно открывались.

Они стремглав понеслись к своим, чтобы предупредить их, и вскоре бургундцы вихрем ворвались в Париж, будя горожан криками: «Бургундия, вперед!», «Слава Бургундии и королю!»

Застигнутым врасплох арманьякам только и оставалось, что спасаться бегством, но враги тотчас же принялись преследовать их. Старательнее всего искали двоих: Танги дю Шателя, ненавистного парижского прево, и, разумеется, самого Бернара д'Арманьяка. Но настало утро, а этих двоих все никак не могли отыскать.

Внезапно поднятый с постели, Бернар д'Арманьяк прихватил золото и выскочил на улицу. Он решил спрятаться напротив дворца, у кабатчика с улицы Сент-Поль, которого граф давно знал как человека, преданного их делу. Золото и политические симпатии вполне убедили торговца, и он согласился спрятать беглеца в своем погребе. Там, за грудой винных бочек, имелась довольно большая ниша, которая могла сойти за комнату. Бернар д'Арманьяк укрылся там с запасом провианта, решив отсидеться столько времени, сколько понадобится…

Что касается Танги дю Шателя, то он никуда не прятался. Чувство долга оказалось сильнее, чем забота о себе самом. Прево беспокоился лишь об одном человеке — о дофине Карле. Если дофин и останется жив, то будет лишь жалкой игрушкой в руках своих врагов. Кто знает, впрочем, не захотят ли они просто-напросто избавиться от него, чтобы освободить место для Изабо?

Прево вбежал в комнату, где находился наследник трона, велел ему быстро одеться, и они пустились в бега с небольшой группой сторонников. Утром они уже были в полной безопасности в Мелене.

Это не помешало всеобщему ликованию, которое разразилось в стане бургундцев и среди парижан, которые приняли захватчиков как спасителей. В одно мгновение исчезли белые повязки, и каждый выставил напоказ андреевский крест. Этот символ царил в столице, в то время как повсюду шли аресты арманьяков, а их дома подвергались разграблению.

Дабы вознаградить себя за столь блистательно проведенную акцию, Вилье де Лиль-Адан выразил свое почтение Карлу VI от лица своего повелителя герцога. Король принял капитана бургундцев весьма благосклонно и в хорошем настроении, точно так же, как накануне принимал Бернара д'Арманьяка, и заверил его, что всем доволен.

Иоанн Бесстрашный узнал новость в тот же самый день от своих посланников, примчавшихся к нему быстрее молнии. Он выразил радость, что, впрочем, было вполне естественно, но решил отсрочить свое вступление в Париж. Герцог предвидел волнения, которые могут произойти в ближайшие дни, и решил пока не вмешиваться и переждать.

Он не ошибся в своих расчетах. 1 июня дофин и его сторонники предприняли контратаку. Пятнадцать сотен человек ворвались через ворота Сент-Антуан под прикрытием пушек Бастилии, которая так и не пала. Стычка с бургундцами произошла чуть дальше, на площади Бодир, и была чрезвычайно жестокой и кровопролитной, но атакующих все-таки отбросили назад…

В воскресенье 12 июня парижанам стало известно, что дофин Карл, непримиримый враг бургундцев, нашел пристанище на юге Луары и сформировал свое собственное правительство, в которое, в частности, вошел Танги дю Шатель. Эта новость привела их в неописуемую ярость. Они атаковали тюрьмы и уничтожили всех, кто там находился. К вечеру число жертв перевалило за тысячу.

Эта вспышка насилия имела одно неожиданное последствие: кабатчик с улицы Сен-Поль испугался и предпочел выдать человека, которого скрывал. Бернар д'Арманьяк был бесцеремонно извлечен из своего укрытия и препровожден в Шатле. Если он и не был убит на месте, так это лишь потому, что в скором времени его должны были судить. Впрочем, относительно своей дальнейшей судьбы он не имел ни малейших иллюзий.


***


8 июля Иоанн Бесстрашный, наконец, решил, что настал час вступить в столицу, и покинул Труа в сопровождении многочисленного эскорта. Шесть дней спустя, то есть 14 июля, в День святого Бонавентуры, он прибыл в Париж.

Население города высыпало на улицы, чтобы приветствовать появление герцога Бургундского. Люди повсюду демонстрировали свою радость. Многочисленность герцогского кортежа лишь увеличивала энтузиазм парижан.

А в столицу вступала настоящая армия: три с половиной тысячи рыцарей и пятнадцать сотен лучников сопровождали герцога и Изабо Баварскую, весьма удивленную всеми этими приветственными возгласами.

Адам находился в арьергарде. Впервые в жизни он надел доспехи, а на груди висел щит с черно-красным гербом. Лилит ехала с ним рядом, сидя в седле боком, как амазонка. Ее грудь также украшал щит: на красном поле черные слезы; та, которая отныне звалась госпожой де Сомбреном, желала по-прежнему оставаться «дамой слез».

Она улыбалась, ослепительная в ослепительно красном платье, и радовалась ясному — и столь знаменательному — летнему дню. Волшебная сказка продолжалась. Она получила дворянство, она любима, она едет по Парижу! Она, несчастная деревенская девушка, которая когда-то пряталась от людского гнева в лесах Эдена, теперь находится в самом большом, самом прекрасном и богатом городе мира, оглушенная восторженными рукоплесканиями огромной толпы! Лилит кусала себе губы, чтобы не закричать от счастья…

Процессия приблизилась к Лувру, где ее ожидал король. Адам и Лилит стояли в первых рядах и наблюдали зрелище во всем его великолепии. Карл VI выглядел весьма величественно: высокий, с прекрасными белокурыми волосами, увенчанными короной, в синем плаще, затканном геральдическими лилиями.

Иоанн Бесстрашный направился к нему, галантно поддерживая под руку Изабо. Он преклонил колено перед королем, в то время как королева запечатлела на его щеке два поцелуя. Карл VI весело засмеялся.

— Добро пожаловать, моя милая! И вы тоже, дорогой кузен!

Он отдал приказ, и появились два пажа, один с графином красного пряного вина, другой с двумя золотыми кубками.

— Выпейте, душенька! Пейте, дорогой кузен! В знак радостного вступления в столицу.

Иоанн Бесстрашный и Изабо поблагодарили короля за этот знак уважения, но отказались от предложенного им питья. Поприветствовав его величество еще раз, они удалились.

Адам и Лилит улыбнулись друг другу. Они думали об одном и том же, и для того, чтобы понять это, им не нужны были слова: Изабо Баварская вновь могла выступать в роли королевы; теперь она получила возможность появляться и рядом с герцогом Бургундским, и рядом с королем.

После отъезда из Труа Изабо ни разу не заговорила с Адамом. Она сама отказалась от этой интрижки, чтобы посвятить себя выполнению долга. Этого требовало от нее положение; ее бывший любовник был отныне свободен!

Адам повернулся к подруге:

— Теперь пойдем ко мне!

Лилит недоверчиво взглянула на него.

— У тебя есть в Париже дом?

— Да. Рядом с собором Парижской Богоматери.

Он развернул лошадь, и Лилит последовала за ним. Они уехали, оставив за собой армию, два двора — французский и бургундский, парижан с их криками и песнями; они были одни, ничто другое для них не имело значения…

После казни старшины квартала собора Парижской Богоматери дом Вивре стоял пустым и, вполне естественно, служил пристанищем для окрестных нищих. Вторжение этого рыцаря в полном облачении, с устрашающей булавой, подвешенной к луке седла, заставило бродяг спешно убраться вон. Адам помог Лилит сойти с лошади, как и подобало вести себя с дамой ее положения, подал ей руку, и они вошли.

Они поднялись в спальню третьего этажа и с яростным исступлением бросились друг другу в объятия. Адам в полной мере наслаждался мгновениями победы: он вернулся победителем туда, где его враг некогда познал поражение и отчаяние. Когда он, нынешний сир де Сомбреном, в первый раз вступил в это здание, он был одет в ливрею пажа герцога Бургундского, теперь же он с полным правом носит рыцарские доспехи.

Лилит испытывала похожий восторг. Адам угадывал ее самые сокровенные желания. Она не могла поверить, что они оба находятся здесь, в самом сердце Парижа! Колокола собора Парижской Богоматери звучали оглушительно, и столь же оглушительно стучали их сердца, переполненные счастьем.

Однако как для него, так и для нее этот памятный день, 14 июля 1418 года, был омрачен каплей горечи. И когда наступила ночь, они, отдыхая друг подле друга после бурных любовных объятий, не могли отделаться от печальных мыслей, хотя и пытались гнать их изо всех сил.

Адам вновь переживал свою ночь накануне посвящения в рыцари. Даже сейчас, в столь радостный для него день, ему не удавалось забыть ее. Сомнения, посетившие его тогда, не давали ему покоя. Отделаться от них он не мог, как ни старался. В какое-то мгновение он чуть было не уступил отчаянию, но потом сумел взять себя в руки. Адам поклялся себе, что допускает подобные мысли в последний раз. Отныне он должен действовать, действовать отчаянно, не раздумывая. Он вновь посвятит себя борьбе за воцарение зла и хаоса, иначе его неизбежно ждет застой, паралич, смерть…

Этим вечером Адам окончательно осознал, что он не может быть никем иным, только чудовищем. Значит, он будет чудовищем!

Лилит размышляла о вещах более простых и ясных. В безбрежном океане счастья у нее тоже имелся свой островок печали, в этом триумфальном шествии — одно поражение: ей не дано стать матерью. И с этим, к несчастью, ничего нельзя было поделать; проблему решить невозможно, рану ничем не излечить…


***


Несмотря на все свое желание обеспечить Парижу мир и покой, Иоанн Бесстрашный не сумел помешать новому взрыву возмущения, еще более жестокому, чем предыдущий.

21 августа, без особой причины — если не считать таковой изнурительную жару, которая навалилась на город, — парижане словно обезумели. Вооружившись, они бросились к тюрьмам, испуская дикие крики:

— Смерть всем! Бей арманьяков! Никого не жалеть!

Десятки несчастных выволокли из Бастилии, и парижский палач Капелюш обезглавил их, а затем обезумевшая толпа буквально разорвала убитых на куски. Но самая жестокая резня произошла в Шатле.

Группа мятежников проникла в здание и захватила заключенных. Этих несчастных начали выбрасывать из окон, в то время как внизу их дожидались другие мятежники с пиками, обращенными вверх.

Так умер Бернар д'Арманьяк. Падая, он успел еще крикнуть: «Да здравствует дофин!», а после истек кровью, напоровшись на пики. Его смерть лишь подхлестнула жестокость толпы. Убитого графа раздели донага, вырвали широкую полосу кожи, которую обвязали вокруг руки, имитируя знак его партии, и в таком виде поволокли по улицам Парижа.

Жуткие сцены можно было увидеть по всему городу. Толпы орущей черни таскали окровавленные куски тел и отрубленные члены, чтобы бросить их в Сену. Словно этого было недостаточно, они стали откапывать трупы арманьяков, убитых во время восстания 12 июня, чтобы повесить их. Поскольку трупы уже успели разложиться, в воздухе стояла отвратительная вонь…

Адам и Лилит не принимали участия в казнях — не хватало еще присоединяться к черни! — но наблюдали за всем этим с большим удовольствием.

Выйдя вместе на площадь перед собором в первые часы восстания, они вскоре оказались разделены бушующей толпой и далее двигались каждый в своем направлении.

На улицах можно было увидеть самые разнообразные пытки, и каждый мог выбрать зрелище по вкусу. Лилит предпочитала наблюдать, как убивают женщин. Более всего она возбуждалась, если жертва была на сносях.

В кругу гогочущих зевак кричала беременная женщина, которую несколько крепких парней пытали раскаленными щипцами. Спазмы вызвали преждевременные роды, и новорожденный под непристойный хохот и издевательства был брошен на кучу навоза. Несчастная надрывалась от воплей, от этого разгоряченная толпа пришла в еще большее неистовство:

— Посмотрите на эту сучонку, как она копошится!

Лилит хохотала громче всех. Она смеялась от досады, от ненависти, от отчаяния; ведь та, другая, только что родив, умерла, и ее ребенок умер тоже; вот что должно происходить со всеми женщинами, которые имеют возможность стать матерями!

Внезапно Лилит страстно захотелось оказаться рядом с Адамом, и она бросилась его искать…

Что касается Адама, он предпочитал любоваться на то, как пытают и убивают священников. Подобных зрелищ в те дни он насмотрелся досыта. Толпа не испытывала никакого почтения к сану. Напротив, казалось, священнослужителей горожане ненавидят больше всех остальных, и жестокость, проявленная чернью по отношению к клирикам, превосходила все, что только можно было себе представить. Под топором все того же палача Капелюша погибли епископы Лизье, Санлиса, Эвре и Кутанса, настоятель аббатства Сен-Дени и триста докторов Парижского университета.

Адам как раз любовался казнью одного из них, когда его пронзила странная мысль. Коль скоро бургундцы не щадят священников, никто не помешает ему поступить так же. И, разумеется, у него не было сомнений в выборе цели: монастырь Дочерей Господних! Мелани удалось избежать изнасилования в церкви Сен-Жак-дю-О-Па, но он все-таки доберется до нее, и теперь совершится не только кровосмешение, но и святотатство, ведь она стала монахиней! Можно ли отыскать лучший способ вновь вступить на путь зла, с которого он чуть было не сошел?

Не медля ни мгновения, Адам отправился в путь. Вскоре он добрался до северных предместий Парижа и оказался где-то между Двором Чудес и заставой Сен-Дени. Поскольку при нем не оказалось оружия, он подобрал меч, который валялся на земле, забытый, очевидно, после какого-нибудь сражения. Монастырь не был укреплен; Адам разбил окно и проник внутрь.

Какая-то монахиня — очевидно, сама мать настоятельница — попыталась преградить ему путь. Адам был удивлен ее внешностью: со своим четко вылепленным лицом, толстыми губами и решительным взглядом она менее всего походила на монахиню. Он ведь забыл, что в монастыре находятся не совсем обычные сестры. За исключением Мелани все они в прошлом были девицами легкого поведения.

Мать настоятельница заговорила решительно:

— Возвращайтесь откуда пришли! Здесь нет ни арманьяков, ни бургундцев, только служительницы Господа.

Адам расхохотался:

— Именно одну из них я и разыскиваю. Ее зовут Мелани. Где она?

К ним подошли другие и принялись молиться. Адам вновь был удивлен их поведением: все они были совершенно спокойны, не плакали, не кричали от страха. Ведь они, в отличие от тех девушек, кто оказывается в монастыре обычным путем, знали мужчин и сталкивались с самыми уродливыми сторонами существования…

Поскольку мать настоятельница не ответила, Адам повторил свой вопрос:

— Где она?

— Я здесь…

Он обернулся. Перед ним действительно стояла Мелани. За несколько лет она сильно повзрослела. В ее лице не было прежней наивности, оно казалось решительным и печальным одновременно.

— Чего ты от меня хочешь?

— Ты прекрасно знаешь, сестричка…

Он приблизился. Он ожидал, что она отпрянет, но этого не произошло. Напротив, Мелани легко выдержала его взгляд. Несколько обескураженный, Адам заставил себя улыбнуться.

— На этот раз твой Рено не сможет тебя спасти! В последний раз, когда мне довелось его увидеть, он мертвый лежал на поле боя.

Мелани болезненно скривилась. Адам не смог скрыть удивления:

— Так ты даже не знала?

— Нет. Новости сюда не доходят.

— Ну так плачь! Чего ты ждешь? Ты ведь его любила! Разве нет? Я хочу увидеть, как эти хорошенькие синенькие глазки наливаются слезами. Я мечтаю выпить эти слезки!

Но Мелани не заплакала. Она так и стояла неподвижно. Резким движением Адам разорвал лиф ее платья; обнажилась грудь. И вновь Мелани не отпрянула, только зашептала молитву.

Адам дернул углом рта. Теперь его сестра совершенно не походила на ту испуганную девушку из церкви Сен-Жак-дю-О-Па; перед ним стояла героиня, готовая принести себя в жертву. Ему невольно пришло на память поведение Шарля де Вивре при Азенкуре. Адаму было крайне неприятно осознавать, что его попытки наталкиваются на все более сильное сопротивление. Сила женщины, что стояла перед ним, явно превосходила его собственную.

Адам почувствовал приступ ярости и грубо схватил Мелани за руку:

— Идем со мной в часовню!

— Нет!..

И он увидел Лилит — в ее широком красном плаще, с гербом со слезами. Адам был так удивлен, что не сразу обрел дар речи.

— Как ты здесь оказалась?

— Неважно. Я тебя искала и нашла, вот и все.

— И ты хочешь помешать мне заняться с ней любовью?

— Да!

Адам приблизился к Лилит и громко заговорил, совершенно позабыв о том, что рядом стоят Мелани и другие монахини.

— Ты с ума сошла? Ты что, теперь веришь в Бога? Ты полагаешь, будто узы крови священны? Что монахини священны?

— Я не сошла с ума, я ревную.

— Ревнуешь? Ты? Ведь ты сама толкнула меня в объятия Изабо!

— Изабо я не боялась, а ее боюсь.

Адам бросил взгляд на Мелани, которая пыталась приладить на груди оторванный лиф.

— Я признаю, что она сложена лучше, чем королева. Но есть и другие, которые стоят ее.

Пристально глядя прямо в глаза Адама, Лилит отчеканила:

— Я боюсь ее не потому, что она лучше сложена, но потому что она — твоя сестра… Твоя сестра — моя единственная соперница, потому что ее любовь — это самое большое зло, какое только может быть на свете!

От этого заявления гнев Адама улегся. Он взглянул на герб со слезами и улыбнулся. Лилит протянула ему руку.

— Идем! Я подумала о другом.

Адам принял протянутую руку, и они вместе покинули монастырь, ничуть не заботясь о том, что монахини, должно быть, слышали их дьявольский разговор.

Когда супруги оказались на улице, Лилит посвятила его в свои планы.

— Коль скоро ты желаешь монахиню, могу предложить тебе другую — ту, на которой ты едва не женился. Ты убил ее отца и мать. Ева, дочь твоих приемных родителей… Ты знаешь, где она может быть?

— Ее отправили учиться в монастырь Билетт, на улице Жарден. Наверняка она до сих пор там. А что?

— Мне невыносима мысль о том, что у нас с тобой нет детей. Давай ее похитим. Пусть она родит тебе ребенка. Мы скажем, что это мой, а от матери избавимся.

— Ее придется запереть, спрятать.

— Увезем ее в Сомбреном. Это ведь наш замок. Кто осмелится беспокоить нас там?

Внезапно Адам разразился смехом.

— Она родит нам наследника! И ее зовут Евой! Ева, принесенная в жертву Лилит.

Мать настоятельница монастыря Билетт обладала куда менее решительным характером, чем ее товарка из обители Дочерей Господних. Когда Адам с мечом наперевес потребовал выдать ему сторонницу арманьяков Еву Кретьен, она тотчас же велела привести ту, что стала сестрой Евой де Сент-Агони.

Ева де Сент-Агони предстала перед Адамом и Лилит. Это была юная светловолосая девушка с хрупким телом и бледным, невыразительным личиком. Она выглядела испуганной и покорной, настоящая жертва. Они увели ее, не произнеся больше ни слова, и сама она не задала ни одного вопроса.

Тем же вечером, перед закатом солнца, они пересекли заставу Тампль и направились по дороге в сторону Бургундии. За их спиной остался Париж, и еще долго до путников долетали тошнотворные запахи разлагающихся трупов и паленой плоти: одни парижане сжигали умерших, другие — живых.

Адам сидел на лошади, Лилит и Ева — в повозке, которую они только что купили по случаю. Сир де Сомбреном и его благородная супруга собирались вступить во владение своим замком и сделать так, чтобы его зловещее название полностью оправдалось.


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  вы читаете: Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap