Приключения : Исторические приключения : Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 19

СИР ДЕ СОМБРЕНОМ

Восстание закончилась резко и внезапно. Убийство беременной женщины не могло остаться безнаказанным. Обращаясь с новорожденным младенцем как с собакой и позволив ему умереть в грязи, бунтовщики зашли слишком далеко. Новорожденный, пусть даже явившийся на свет из чрева сторонницы арманьяков, не был животным, он все-таки был Божьим созданием, и его следовало перед смертью окрестить. Кроме того, убийства священников вызвали резкое возмущение; представители Папы лично выразили протест перед королем.

Все эти доводы заставили Иоанна Бесстрашного действовать без промедления. Он был ответствен за происходящее в столице и не мог допустить, чтобы все эти безобразия продолжались, иначе его чести будет нанесен серьезный урон.

Репрессии начались незамедлительно. Бургундская армия захватила Париж и принялась наводить порядок. Палач Капелюш заплатил за всех. Арестованный на Центральном рынке, он был приговорен к смерти. Когда его в тот же день привели на эшафот, он сам показал новому палачу, как правильно обращаться с топором, и после первого же удара его голова покатилась с плахи.

Его рука, казнившая стольких невинных, была тоже отрублена. Народ, чей гнев угас так же быстро, как и поднялся, безмолвно наблюдал за смертью палача. Затем толпа молча разошлась. Все было кончено.

Но если наказание, которому подверг Иоанн Бесстрашный горожан, было достаточно умеренным, то Божья кара оказалась куда серьезней. Жара продолжалась, гниющие трупы, которые так и не были сняты, вызвали чудовищную эпидемию, и в последующие несколько недель в столице погибло более пятидесяти тысяч человек.


***


Пока в Париже происходили все эти события, Адам и Лилит в сопровождении пленницы обживали свое поместье Сомбреном.

Они прибыли туда в конце августа, и пышные виноградные лозы, которыми был окружен их замок, сгибались под тяжестью огромных золотых гроздьев. Виноградники простирались, насколько хватал глаз, из окон открывался прекрасный вид на холмы. Повсюду царили тишина и гармония. Впрочем, и сам замок являл собой вполне примечательное зрелище.

Он открывался взору только после того, как путник минет крепостную стену, очень высокую, окруженную рвами с зеленоватой водой… Сомбреном не был замком в полном смысле этого слова. Он состоял из нескольких по преимуществу хозяйственных построек. В центре находилось главное здание, длинное трехэтажное строение, стены которого были увиты диким, уже начавшим краснеть виноградом.

Красивые окошки из небольших квадратов стекла прорезали фасад.

Главное здание было окружено различными службами, похожими одна на другую: с толстыми стенами, низкой дверью, подвальными окнами. Все они были предназначены исключительно для хранения вина. Их крыши, как и у главного здания, были покрыты разноцветной черепицей мягких тонов, выложенной изящными геометрическими узорами. Оказавшись в этих местах, Адам почувствовал живейшее изумление. Он ведь здесь уже был, но, как ни странно, ничего не узнавал… Просто-напросто изменились обстоятельства. Он прибыл сюда вечером, а утром уже уехал — значит, получил о поместье лишь беглое впечатление. И потом, тогда было самое начало зимы, только что выпал снег. В покатых крышах, укрытых белым покрывалом, ему виделось что-то тревожащее, на винограднике не было листьев. Поэтому все казалось унылым и в то же время враждебным.

Только теперь Адам увидел все таким, каким оно являлось в действительности. Сомбреному не подходило его имя, он больше не казался ни мрачным, ни тревожным. Напротив, это был теплый и приветливый дом. И от этого, сам не понимая почему, Адам испытал беспокойство…

Что касается Лилит, она не задавала никаких вопросов. Она уже успела обо всем забыть: и о своих парижских тревогах, и даже о пленнице, которая по-прежнему находилась рядом. Лилит получила дворянство — и вот перед нею явное тому доказательство! До этой минуты ее новое положение казалось каким-то отвлеченным понятием, зато теперь она поистине обрела его. И живое воплощение титула находилось перед нею! Их замок. Все это принадлежало им… ей! Интерьер также не обманул ожиданий. Сомбреном оказался домом роскошным, обустроенным с утонченным вкусом. Обозревая необъятный парадный зал с огромным столом посередине, музыкальную гостиную с изысканными инструментами и библиотеку с богато иллюстрированными книгами, Лилит не могла сдержать возгласов восхищения.

Спальней она выбрала самую большую комнату, расположенную в первом этаже. Эта была та самая комната, где Золотая Госпожа установила свою палатку, но Адам не сказал об этом супруге. Первую ночь они провели здесь в обществе Евы, которую привязали к ножке своей кровати.

Они нисколько не смущались, предаваясь любовным утехам в обществе пленницы. Напротив, их очень возбуждало, когда в разгар их страстных соитий она начинала читать свои глупые молитвы.

С самого начала та, которую звали теперь Ева де ля Сент-Агони, приняла свою судьбу с совершенным смирением, не протестуя и не задавая ни единого вопроса. С покорностью побитого животного она готовилась к худшему. И все же несчастная даже не догадывалась о том ужасе, который ей был уготован…

На следующее утро Адам увидел в приемной какого-то толстого, краснолицего человека. При появлении хозяина он отвесил глубокий поклон.

— Меня только что предупредили о вашем приезде, монсеньор. Я находился в Дижоне, как раз вел переговоры о продаже будущего урожая винограда. Узнав, что вы прибыли, я тотчас же поспешил сюда.

«Монсеньор!» Хотя Адам и знал, что отныне именно так его должны называть, это слово буквально оглушило его. Ему всего лишь двадцать два года — и он уже хозяин, тот, кому все здесь обязаны подчиняться.

Собеседник смотрел на него с заискивающей улыбкой. Адаму доставляло удовольствие разговаривать с ним резко:

— Как тебя зовут? Ты кто?

— Сеген Леско, монсеньор, я управляющий Сомбренома.

— Ну что ж, давай показывай мои владения, управляющий!

Сеген Леско поклонился еще почтительнее, чем в первый раз. В его раболепных манерах было нечто отталкивающее.

Адам добавил, явно наслаждаясь собственной грубостью:

— И берегись, если здесь не все в порядке!

Все оказалось в полном порядке. Крестьяне хлопотали в виноградниках, их движения были четкими и уверенными, словно передавались из поколения в поколение. Винные погреба вокруг главного здания были заставлены бочками. Вино цвета рубина испускало упоительный аромат.

Наконец Сеген Леско остановился перед строением, на первый взгляд неотличимым от прочих. Однако здесь находились стражи — два вооруженных крестьянина.

— Это главный погреб. Здесь хранятся самые ценные сорта. Они предназначены для стола самого герцога, который приобретает их по баснословным ценам.

Адам вошел туда вслед за управляющим и замер от изумления. Позади бочек имелось небольшое пространство, забранное решеткой; там был заперт чернобородый верзила.

— Погреб одновременно с тем служит и тюрьмой. Это единственное место, которое охраняется.

— Кто это здесь сидит?

— Его здесь прозвали Полыхай. Этот негодяй грабил местных крестьян. Он пытал их огнем, чтобы они сказали, где их деньги. Полагаю, монсеньор, вы должны судить его. Как хозяин Сомбренома вы имеете право вершить правосудие. Здесь, прямо посреди виноградников, имеется виселица.

Адам с отвращением разглядывал Полыхая. На память ему невольно пришли Колченог и его компания. Ужасные воспоминания нахлынули на него. Полыхай за все заплатит — и прямо сейчас, немедля!

Но внезапно Адам спохватился. Он подумал о том, какую страшную компанию представляли собой Шатонёфские Волки. Сейчас в Сомбреноме всего двое вооруженных людей. Этого слишком мало. Адам обратился к Полыхаю:

— Где твоя банда? Их захватили вместе с тобой?

— Нет. Меня одного.

— Если я освобожу тебя, сможешь разыскать всех? Будете стражниками замка.

Полыхай бросился на колени, неразборчиво бормоча слова, которые должны были означать согласие и благодарность.

Но тут вмешался возмущенный Сеген Леско:

— Но, монсеньор, вы же не собираетесь так сделать? Вы не можете…

— Я все могу, управляющий. Освободи его и веди нас к виселице.

Сегену Леско не оставалось ничего другого, как повиноваться. Чуть позже все трое оказались перед виселицей, которая была установлена на невысоком пригорке среди виноградников. При их приближении крестьяне прекратили работу и стали следить за ними.

Адам повернулся к Полыхаю.

— С сегодняшнего дня ты — начальник моей стражи. Повесь его, это мой первый приказ.

Сеген Леско увидел, что хозяин показывает бандиту именно на него. Его глаза округлились от ужаса.

— Но, монсеньор, я ничего не сделал…

— Ты слишком жирный. И вообще, ты мне не нравишься — вот тебе сразу две причины. Ты слышишь меня, Полыхай?

Первый момент удивления прошел, и бандит, громко хохоча, исполнил господское повеление. Сеген Леско отбивался изо всех сил в отчаянной попытке освободиться, однако против пудового кулака он был бессилен и чуть погодя уже болтался на веревке с вывалившимся языком…

Крестьяне перекрестились и вновь принялись за работу. Адам с удовлетворением отметил: они поняли, кто он такой, и держатся совершенно спокойно. В сопровождении Полыхая новый господин Сомбренома направился обратно к замку.

— Твою камеру займет одна молодая девица. Ты будешь следить, чтобы никто не смел к ней приближаться. Отвечаешь головой!


***


В тот же самый день Еву заперли в главном погребе, а снаружи заступила на пост шайка вооруженных до зубов бандитов, которых их главарь разыскал в лесу. Все было готово для того, чтобы сир де Сомбреном и его супруга начали здесь новую жизнь.

В первые дни Адам и Лилит занимались только собой. Когда их настигало желание, они, будь это даже среди бела дня, удалялись в свою спальню — предаваться любовным утехам. Еще они обожали объезжать верхом свои владения.

Они проводили долгие вечера в музыкальной гостиной. Господа де Сомбреном велели отыскать трувера из Марсане и купили его услуги. Лилит и Адам сидели, глядя друг другу в глаза, в то время как трувер исполнял песню «турнира слез» — для них одних:



Прекрасному богу любви воздаю благодарность,
Я должен ему принести свой торжественный дар…

Но порой их развлечения были не столь изысканны. В Сомбреноме проживали карлик и великанша. Великаншу называли Олимпой, потому что она была огромной, как гора, а карлика — Мышонком.

Олимпа и Мышонок были местными дурачками. Для развлечения господ и их гостей был придуман специальный номер. Мышонок уморительно ухаживал за Олимпой, которая проделывала с ним разные шутки. Одной из любимых забав великанши было поставить карлика на свою необъятную грудь. Он балансировал на бюсте партнерши, пытаясь удержать равновесие.

Адам обожал шутки подобного свойства. Олимпа напоминала ему Золотую Госпожу, чей крошечный призрак витал в этих местах, хотя никто никогда не вспоминал о карлице. Лилит такие забавы нравились гораздо меньше — она считала их проявлением дурного вкуса. Но они доставляли такое удовольствие Адаму, что она охотно принимала в них участие.

Впрочем, Адам не все время проводил в развлечениях. С небывалым пылом он упражнялся в верховой езде. Будучи низкого происхождения, до сих пор он сражался лишь пешим. Для него было важно соответствовать своему новому положению. Вскоре чучело для конных упражнений с копьем стало для него привычной игрушкой. Адам мог поразить его из любого положения, при этом научившись ловко избегать потока стрел, которые оно метало, поворачиваясь.

Упражняясь, Адам мечтал. Он видел себя сражающимся на турнире бок о бок с цветом французского, английского и бургундского дворянства. Дамой сердца он выбирает Лилит. Он склоняет свое копье перед гербом слез и мчится на ристалище, на поединок, из которого всегда выходит победителем. Его мечты подпитывались чтением. Потому что впервые в жизни Адам читал книги. Он открыл для себя рыцарские романы, куртуазную любовь и в своей любви к Лилит принялся имитировать героев легенд.

Лилит не в силах была выразить словами чувства, переполнявшие ее. Никогда не могла она даже вообразить столько нежности и предупредительности в мужчине, возлюбленном. До того самого костра она знала лишь грязные объятия, за которые мстила поутру, убивая своих случайных любовников. Адам подарил ей все: богатство, власть, знатность, самую жизнь. Он не только не просил ничего взамен, но и бросил к ее ногам свою любовь.

Лилит всегда полагала, что не в состоянии стать счастливой. Как же она ошибалась! Демоница была любима, она любила сама, она обрела счастье!

Но от этого Лилит не переставала быть демоном. Дни и вечера принадлежали Сомбреному, но ведь существовали еще и ночи. И эти ночи они проводили в погребе, с Евой…

Адам и Лилит ночевали в ее камере. Ева были прикована к стене за кисти рук, что не позволяло ей сесть, даже когда она спала. Пленница имела возможность отдыхать только на коленях, что, по мнению Лилит, было самой подходящей позой для монашенки.

Кроме того, Ева была полностью обнажена, ей оставили только монашеское покрывало, и от этого все происходящее казалось еще более кощунственным.

Именно в тюрьме двое мучителей как следует разглядели свою жертву. При всей юности и свежести Еву никак нельзя было назвать хорошенькой: длинные бесцветные волосы, худенькое — ни красивое, ни уродливое — тело… Перед тем как изнасиловать девушку в первый раз, Адам, смакуя подробности, рассказал ей об ужасной смерти родителей, а затем показал мешочек с рожью, отравленной спорыньей, угрожая, что заставит ее проглотить отраву, если она станет противиться.

Но Ева даже не пыталась сопротивляться. И дело было не в том, что, прикованная к стене, она почти не могла пошевелиться. Главное заключалось в ином: оказывать сопротивление вообще было не в ее природе. Она рыдала и страстно молилась, отдавая свою девственность тому, кто некогда должен был стать ее мужем.

Впоследствии он насиловал ее ежедневно, и Лилит, хотя отныне ей доставался не весь мужской пыл Адама, даже не думала жаловаться. Она испытывала несказанную радость, слыша стоны и рыдания Евы, так удачно окрещенной в монастыре Евой де ля Сент-Агони.

Через три месяца подобного существования супружеская пара решила сообщить жертве о своих намерениях. Ева даст им ребенка, которого они не могут иметь. Если родится девочка, ее назовут Маго. Имя мальчику они еще не выбрали. Адам будет продолжать насиловать Еву, пока мальчик не родится, потому что ему необходим наследник, тот, кто станет носить имя сир де Сомбреном.

Что касается Лилит, для нее эти сцены в подвале стали изысканным дополнением к ее новой жизни хозяйки замка. Она чувствовала возбуждение, подобное тому, какое испытывала, убивая своих любовников. Она была госпожой де Сомбреном, «дамой слез», любимой, как никакая другая женщина на свете, — и при этом по-прежнему оставалась колдуньей Лилит.

Адам видел и понимал ситуацию по-иному. Для него Лилит являлась неким знаком столкновения с самим собой.

Да, он приказал ради собственного удовольствия повесить невинного человека; да, он с наслаждением мучил Еву; да, он был чудовищем… Но он был не только чудовищем. Он был еще и рыцарем, который мечтал покрыть себя славой ради своей прекрасной дамы, любителем героических романов и любовных песен.

Теперь Адам понимал, почему в первый раз вид замка так поразил его. На самом деле существовало два замка Сомбреном, равно как существовало и два Адама. Один был зимний, другой — летний, один — ночной, второй — дневной. И Адам, почтенный титулом сира де Сомбренома, являл собой совершенное подобие своему поместью: в нем заключалась двойственность, и он сам не знал, какая часть его является истинной…


***


Наступила весна 1419 года, а Ева все еще не понесла…

Адам был приглашен ко двору герцога Бургундского на празднование дней святого Иакова. Молчание английского короля начинало уже беспокоить Адама. После Азенкура он не имел никаких известий из Англии. Быть может, Генрих V лишил его своего доверия? Это казалось невероятным. Разве что…

Разве что королю каким-то образом стало известно о том, что произошло после сражения, в Эдене. Это вовсе не казалось таким уже невероятным. Адам, как никто другой, знал богатейшие возможности «Интеллидженс сервис».

Чем больше Адам размышлял, тем больше убеждался в верности своей догадки: Генрих V не простил своему шпиону того, что тот спас от костра колдунью и теперь живет с ней, как с женой…

Тотчас же по приезде в Дижон Адама позвали к Иоанну Бесстрашному. Герцог поинтересовался, имеется ли у того послание от английского короля. Сир де Сомбреном довольно сухо ответил: нет, не имеется. Его собеседник принял ответ с нескрываемой досадой, но, полагая, будто Адам по-прежнему облечен доверием Генриха V, попросил его остаться с ним — на случай, если сообщение от монарха все-таки придет.

В течение последующих дней Адам смог убедиться, до какой степени изменилась ситуация. В военном отношении все обострилось до предела. Франция была поделена на три сферы влияния: англичане завоевали Нормандию, бургундцы, помимо собственных земель, отныне владели столицей и парижским регионом, но наибольших успехов достиг дофин Карл, который захватил всю территорию южнее Луары. И влияние дофина беспрестанно усиливалось.

Таким образом, было похоже, что Иоанн Бесстрашный всерьез подумывает о том, чтобы поменять союзника. Посланники дофина ежедневно прибывали ко двору с целью договориться о возможной встрече между главами двух партий.

В начале июля все съехались в Пюи-ле-Фор возле Мелена, где в конечном итоге была назначена встреча с дофином. Адам впервые получил возможность увидеть последнего сына Карла VI.

Это был еще подросток, ему только исполнилось шестнадцать. Он был одет в широкий плащ цветов его герба: белосине-золотой. Эта веселая расцветка странно контрастировала со строгой черной шляпой. Дофина нельзя было назвать красивым: маленькие глазки, длинный острый нос, тонкие губы… Но более всего поражало горестное выражение его лица, что, впрочем, вполне объяснялось условиями, в которых протекало детство наследника.

Встреча дофина с герцогом Бургундским состоялась 7 июля в деревянном домике лесорубов, построенном на земляной насыпи. Они сблизились, подали друг другу руки и уединились на целых пять часов.

Когда они вышли, соглашение было достигнуто: Иоанн Бесстрашный отказывается от союза с англичанами, за это дофин прощает ему убийство Людовика Орлеанского. Под радостные восклицания присутствующих они поцеловались в знак примирения и обменялись подарками. Вдали торжественно звонили колокола Мелена.

К несчастью, когда настало время разъехаться, возникло разногласие. Герцог счел, что у дофина более нет причин оставаться вдали от столицы, и предложил двинуться вместе с ним на Париж. Но, несмотря на свой юный возраст, дофин был недоверчив. Он ответил, что в данный момент об этом не может быть и речи, и повернул на юг, к Луаре.

Спустя несколько дней Иоанн Бесстрашный уже находился в Труа, убежденный в том, что придется все начинать сначала.

Обе стороны обменялись посланниками; Карл спешно отправил в Труа Танги дю Шателя, своего доверенного человека, и согласие, в конце концов, было достигнуто. Новую встречу назначили на воскресенье, 10 сентября 1419 года, в Монтеро — городе, принадлежащем арманьякам.

Утром в воскресенье, 10 сентября 1419 года, Иоанн Бесстрашный присутствовал на мессе в Бре, а затем отправился в Монтеро, где и остановился в замке. Дофин и его люди находились в городе, на другом берегу Ионны. Через реку был перекинут мост, именно там и должна была состояться встреча.

Вид этого моста не внушал никакого доверия: вдоль перил были установлены частоколы, а на обоих въездах — деревянные будки. Что там происходит, никто видеть не мог. Место представляло явную опасность.

В десять часов герцог Бургундский покинул замок Монтеро и направился к берегу. Его сопровождали три сотни человек, однако, согласно договоренности с дофином, на огороженном пространстве моста их должно было остаться по десять с каждой стороны.

Адам де Сомбреном входил в число этих трехсот. Все они были бургундскими дворянами, как и он сам. Адам не упустил ни единого эпизода этой сцены, которая, без сомнения, надолго останется в памяти тех, кто стал ее свидетелем. В том, что это западня, не оставалось никаких сомнений.

Очевидно, герцог тоже понимал это, потому что смертельно побледнел. Но то ли решив положиться на судьбу, то ли из гордости, Иоанн Бесстрашный быстрыми шагами направился к деревянной конструкции, переброшенной через реку.

Он шествовал в окружении эскорта из десяти человек, и Адам только теперь обратил внимание на то, какой он маленький, этот бургундский герцог: остальные были выше его почти на целую голову.

Погода стояла чудесная. На противоположном берегу виднелся город Монтеро, окутанный легким туманом. Деревянная будка открылась, и Иоанн Бесстрашный ступил на мост в сопровождении своих людей.

Тотчас же за частоколом раздались крики:

— Смерть ему! Смерть!..

Адам не ошибся: это была самая настоящая западня. Вместе с другими бургундскими дворянами он устремился вперед, но уже через несколько мгновений им вернули страшно обезображенный труп их господина. Двое его товарищей, де Навай и де Вержи, также были убиты в стычке. Что до людей дофина, они, выполнив свою задачу, бесследно исчезли.

Ничего не оставалось, как вернуться обратно в Труа. К вечеру новость о гибели Иоанна Бесстрашного распространилась повсеместно, и первой реакцией, которую она вызвала, стало изумление: как такой хитрый человек позволил заманить себя в столь грубую ловушку? Но очень скоро возобладало негодование. Даже самые сдержанные люди были несказанно возмущены подобным вероломством.

Именно Жану де Туази, епископу Турне, выпала тяжелая задача сообщить эту новость единственному сыну и наследнику герцога Бургундского, Филиппу Доброму.

Двадцатичетырехлетний Филипп ни внешне, ни по характеру не походил на своего отца. Высокого роста, красивый мужчина с роскошными темными волосами, правильными чертами лица и твердым взглядом, он мгновенно внушал симпатию. Но главной чертой его характера была доброта. Именно благодаря этому качеству он и получил свое имя.

Впрочем, это не мешало ему вести чрезвычайно свободную личную жизнь. Будучи весьма выгодно женат на Мишель Французской, дочери Карла VI и Изабо, он имел по меньшей мере тридцать любовниц и семнадцать бастардов, из коих узаконил Корнеля и Антуана.

Страшная весть была передана герцогу, когда тот находился в Ганде вместе с женой. Сцена, последовавшая за этим, была поистине невыносимой. Мишель Французская, женщина робкая и болезненная, потеряла сознание и находилась на волосок от смерти; сам Филипп пришел в неописуемую ярость; гнев и боль почти лишили его рассудка.

Во всяком случае, дофин совершил не только вероломный поступок, но и серьезную политическую ошибку, приведшую к тяжелым последствиям. Убийство Иоанна Бесстрашного бросило Филиппа Доброго в объятия англичан. На семейном совете, который собрался в Мехелене в начале октября, все недвусмысленно и безоговорочно высказались за союз Бургундии и Англии. Этот договор обещал дать бургундцам еще больше силы.


***


По причине всех этих событий Адаму нечего больше было делать при дворе, и он вернулся в Сомбреном. Встреча с Лилит была очень трогательной. Они расставались впервые, и теперь, после разлуки, смогли в полной мере осознать, до какой степени привязаны друг к другу.

Когда миновали минуты первых сердечных излияний, Лилит спрыгнула с постели прямо на пол.

— Пока тебя здесь не было, я приготовила уютное гнездышко для Евы, куда она переселится после рождения нашего сына… Посмотри!

Плита, на которой стояла Лилит, была снабжена рукояткой; она приподняла ее, и открылась дыра около пяти метров глубиной, такая узкая, что там можно было находиться лишь стоя.

Лилит улыбнулась, показывая свои ослепительные зубы.

— Так мы сможем слышать, как она рыдает и стонет. Мы не упустим ни мгновения агонии нашей дорогой Сент-Агони. Что ты об этом думаешь?

Адам заверил подругу в том, что ее идея кажется ему великолепной. Но он лгал. Подземная тюрьма, в которой должна будет умереть их жертва, находилась как раз там, где ставила свою палаточку Золотая Госпожа, и это было ему очень неприятно.

Зато когда наступила ночь, он ощутил истинное удовольствие, оставшись с Евой. Она хныкала и плакала больше обычного, и, насилуя ее, Адам испытывал жестокое наслаждение. Когда он закончил, Лилит объяснила ему причину мрачного настроения их пленницы.

— Я рассказала ей про подземелье. Представь себе: она, похоже, не оценила…

Проходили месяцы, а Ева все никак не могла забеременеть. Господин и госпожа Сомбреном начали уже было беспокоиться, не бесплодна ли и Ева тоже, но в конце февраля 1420 года стало очевидно, что она беременна. Роды ожидались ко Дню всех святых.

Тем временем великанша Олимпа произвела на свет младенца. Это был ребенок Мышонка! Но плод двух чудовищ оказался самым обыкновенным младенцем. Ребенок — мальчик — не был ни великаном, как его мать, ни карликом, как отец.

Родители назвали его Филиппом в честь нового герцога и попросили своих хозяев оказать им огромную честь — стать крестными их сына. Несмотря на отвращение, которое господа де Сомбреном испытывали к религии, Адам и Лилит были искренне тронуты этой просьбой. Они согласились.

Когда они несли ребенка к купели, им в голову пришла дерзкая мысль: если Ева родит им мальчика, они тоже назовут его Филиппом в честь герцога и тоже попросят собственных господ, Филиппа Доброго и Мишель Французскую, стать крестными. Это будет наилучший способ сойтись с ними.

Церемония уже подходила к концу, когда Лилит вдруг вскрикнула и потеряла сознание. Все засуетились вокруг нее, и она с улыбкой объявила, что ничего страшного не происходит, просто-напросто она скоро тоже станет матерью. Начиная с этого дня Лилит стала частенько оставаться в комнате днем, и все жаловалась на постоянную усталость.

Вскоре превосходная новость стала известна всем. В Сомбреноме ожидали радостного события.

Именно в эти дни им нанес визит королевский посланник. Согласно полученному предписанию, он переходил из деревни в деревню, из замка в замок и везде торжественно оглашал новый декрет короля:

— «Мы, Карл, король, объявляем дофина, совершившего чудовищное злодеяние в Монтеро, государственным преступником, виновным в оскорблении величества, и нарушителем законов Моисея. Дофин Карл недостоин быть нашим наследником».

Король сообщал также, что в скором времени Генрих V Английский женится на его последней дочери, достигшей брачного возраста, — Катрин.

Обрадованные этим известием, Адам и Лилит предложили посланнику выпить, а затем провели вместе восхитительную ночь. Ведь с тех пор, как в том отпала необходимость, Адам больше не приближался к Еве и весь свой пыл вновь стал дарить одной Лилит.


***


Адам покинул Сомбреном в начале мая. Он был вызван в Труа, чтобы присутствовать при событии, которое должно было состояться при дворе, — подписании договора между Францией и Англией. Условия этого договора уже ни для кого не были тайной: он означал не просто разгром, но самый настоящий конец Франции!

Чтобы убедиться в этом, достаточно было лишь зачитать список статей договора: «Статья первая: Король Генрих Английский объявляется сыном Карла и Изабо. Статья вторая: Карл VI и Изабо остаются пожизненно королем и королевой Франции, но после смерти Карла королевство и корона перейдут к Генриху V. Статья седьмая: Генрих становится отныне регентом королевства…»

Что касается дофина Карла, он был лишен всех прав из-за убийства в Монтеро. Однако англичане позаботились о том, чтобы стали циркулировать и другие слухи: например, будто бы он был сыном не короля, а Людовика Орлеанского, любовника королевы…

Суверены, английский и французский, прибыли в Труа 20 мая 1420 года, и на следующий день, во вторник 21 мая, договор был подписан, после чего в соборе Святых Петра и Павла был отслужен благодарственный молебен.

Входя в собор, Адам де Сомбреном почувствовал странное волнение. Впервые после своего посвящения в рыцари он оказался в этом месте. Он вспомнил ту ночь перед посвящением, когда бродил один по огромному пустому пространству, вновь услышал звук своих одиноких шагов, гулко раздающихся под высокими сводами, когда столько мыслей теснилось в его голове.

Теперь здесь находились два суверена и два двора. Толпа была столь плотной, что наводила на мысль о поле битвы при Азенкуре. Торжественные песнопения и сигналы труб звучали оглушительно.

«Высшее зло именуется хаосом, а хаос — это союз Бургундии и Англии». Адам не забыл, о чем он думал в ту самую ночь. То, чего он так страстно желал, за что столько сражался, наконец, свершилось. Этот день, вторник 21 мая 1420 года, был днем его триумфа. Адама должна была бы переполнять радость, а между тем мысли его витали где-то очень далеко. Он не переставал думать о том, что произошло двумя годами раньше в этом же самом соборе Святых Петра и Павла, о своем посвящении в рыцари, потому что речь шла о его судьбе, а его собственная судьба гораздо важнее судеб Франции и Англии.

Бракосочетание дочери Карла VI Катрин и Генриха V состоялось в том же соборе через полторы недели, 2 июня 1420 года, в воскресенье на Троицу.

Сразу же по окончании церемонии Генрих V продемонстрировал всем, до какой степени ситуация изменилась и кто теперь является истинным хозяином положения.

На главной площади Труа должны были быть организованы состязания на копьях, чтобы торжественно отметить радостное событие, и французские рыцари, большие любители подобного рода развлечений, прибыли отовсюду, желая принять участие в турнире.

Но Генрих V, как и почти все его соотечественники, не любил турниров. Строгим голосом он запретил состязания, заявив, что война — вот наилучший способ для рыцаря продемонстрировать свое воинское искусство. Кое-кто стал бурно возмущаться отменой турнира. Однако английский король напомнил, что отныне он, Генрих V, является регентом королевства. Тот, кто станет оспаривать приказы регента, будет арестован и осужден. Теперь, когда власть принадлежала ему, Генрих не скрывал присущей ему твердости и даже жестокости; его правление обещало стать безжалостным.

Адам де Сомбреном как раз принадлежал к числу тех, кто пытался протестовать. Он желал покрыть себя славой ради Лилит, стать рыцарем из легенды. Он мечтал об этом так давно — и вот теперь ему было отказано!

Но Адам тотчас пожалел о том, что предпринял свой демарш. Взгляд, который бросил на него король, был поистине ледяным. На сей раз у Адама не оставалось сомнений в том, что король его возненавидел. Он вернулся в Сомбреном, крайне взволнованный…


***


У Евы уже заметно округлился живот. Полностью обнаженная, с одной лишь монашеской накидкой, она выглядела чрезвычайно непристойно. Осознавая это, она плакала еще больше, чем невероятно веселила Лилит.

Прошло несколько месяцев… В октябре живот Евы стал огромным, роды могли случиться со дня на день. Господин и госпожа де Сомбреном не покидали свою жертву ни на минуту. Все свое время они проводили с ней в подвале. Наверху тщательно караулили Полыхай и его люди, внимательно следя за тем, чтобы туда не проникли посторонние.

Схватки начались накануне Дня всех святых. Как и всегда в день большого христианского праздника, Адам соблюдал строжайший пост. Именно это обыкновение некогда сохранило ему жизнь в Шатонёфе; именно потому, что Маго не стала тогда поститься, она умерла от отравления спорыньей.

Лилит сама принимала ребенка. Она обладала кое-какими познаниями в этой области и действовала весьма уверенно. На одной из стен замка висели часы, и только что пробил двенадцатый удар, оповещая о наступлении следующего дня, второго ноября, когда на свет появился младенец. Лилит и Адам дружно закричали от радости: мальчик!

Лилит быстро перерезала пуповину и омыла новорожденного, после чего они с Адамом приступили к церемонии, которую давно продумали. Перед официальным крещением следовало отпраздновать истинное «крещение» и посвятить Филиппа силам зла, которые будут защищать его с этого самого мгновения и до конца дней его.

Лилит закутала ребенка в длинное черное покрывало, затем куском угля начертала на его лбу перевернутую пентаграмму, в то время как Адам читал свою молитву:

— Да изменит солнце свой извечный ход! Да последует за осенью лето, а за весной — зима. Да превратятся люди в диких зверей…

До сих пор Ева безмолвно переносила свои мучения. Она осталась равнодушной, когда увидела, что новорожденный — мальчик, хотя появление наследника сира де Сомбренома означало для нее смертный приговор. Но тех ужасных манипуляций, которые похитители проделывали с ее сыном, она вынести не могла. Ева страшно закричала, однако гораздо громче звучал смех ее мучителей. И в эту самую минуту маленький Филипп тоже издал свой первый крик…

Утром на следующий день Адам и Лилит пригласили к себе Олимпу и Мышонка. Счастливым родителям, разумеется, требовалась хорошая кормилица, а кто мог подойти лучше, чем великанша, которая кормила грудью своего девятимесячного отпрыска? Учитывая ее природу, ей было чем выкормить двух младенцев!

Лилит лежала на кровати в своей комнате, с измученным, но радостным видом; ребенок, завернутый в белые пеленки, находился у нее на руках; рядом стоял гордый Адам. Олимпа и Мышонок очень обрадовались, когда узнали, что роды прошли благополучно и что родился мальчик. Великанша очень осторожно взяла младенца на руки, чтобы дать ему грудь.

Затем Адам отправил посланника в Дижон. Он сообщал герцогу о рождении ребенка и просил оказать ему честь вместе с герцогиней стать крестными родителями. Человек вернулся в тот же день с положительным ответом. Герцог и герцогиня обещали прибыть в Сомбреном зимой на День святого Мартина.

Одиннадцатого ноября Филипп Добрый и Мишель Французская действительно прибыли в Сомбреном. Адам и Лилит приняли всевозможные меры предосторожности, чтобы Еву никто не увидел. Полыхай запер ее в покинутом здании на отшибе и получил приказ оставаться там вплоть до отъезда гостей. Ему было поручено следить, чтобы пленница не попыталась позвать на помощь криками.

Филиппа Доброго сопровождали два его узаконенных бастарда, Корнель и Антуан, которым было соответственно четыре года и пять. Адам удивился: герцог так охотно выставляет напоказ свои внебрачные связи, нисколько не опасаясь оскорбить супругу!.. Но стоило увидеть эту самую супругу, чтобы понять все. Мишель Французская казалась боязливой, покорной и безропотной. Несмотря на свое благородное происхождение, в браке с Филиппом она не имела права голоса.

Церемония крещения была очень пышной и торжественной, но настоящее празднество началось позже. Чтобы заслужить милость своего сюзерена, Адам опустошил все сундуки Сомбренома, а Сомбреном был поместьем весьма богатым.

Пир был почти таким же роскошным, как и тот, что был задан при бургундском дворе на День святого Андрея — самый первый пир, на который был приглашен Адам Безотцовщина. Самые изысканные и дорогие блюда сменяли друг друга, из заветного погреба достали редчайшие вина.

Сидя рядом с герцогом, Адам с удовлетворением наблюдал довольное выражение его лица. Однако к концу пиршества Филипп Добрый позволил себе немного критики:

— Примите мои поздравления, дорогой сир де Сомбреном. Но я вижу здесь лишь гастрономические радости. Неужели вы забыли о простых сельских удовольствиях?

Хотя Адам был прекрасно осведомлен о распутстве Филиппа Доброго, он не осмеливался ничего предложить ему — из-за присутствия супруги. Но когда он увидел, что бледная герцогиня лишь вздохнула, делая вид, будто ничего не расслышала, он понял, что церемониться не стоит.

— Разумеется, я подумал об этом, монсеньор. Велите позвать?

— Настоятельно прошу вас… Уверен, вы припасли для меня нечто необыкновенное!

Адам задумался. «Нечто необыкновенное»… Если бы ему удалось поразить своего гостя, ослепить его, он бы столько всего добился… И внезапно Адам нашел решение. Он хлопнул в ладоши:

— Приведите Олимпу!

Через несколько минут великанша была на месте. Она робко остановилась прямо перед герцогом. Филипп Добрый поднялся. Его лицо оказалось как раз на уровне великанского бюста.

Груди Олимпы всегда были необъятными, но теперь, когда она стала кормящей матерью, их размеры превосходили любое воображение.

Филипп пробормотал:

— Невероятно! Потрясающе!

Затем он дружески хлопнул Адама по спине.

— Этого я никогда не забуду, сир де Сомбреном!

И с громким смехом удалился в сопровождении Олимпы в комнату, которая была приготовлена специально для них.

На следующий день герцог и герцогиня Бургундские вернулись в Дижон; Филипп Добрый осыпал Олимпу и Мышонка золотом и заверил Адама, что тот всегда может рассчитывать на него.

Как только герцог отбыл, Полыхай вернулся со своей пленницей. Адам и Лилит схватили ее и привели в свою спальню. Адам открыл люк, Лилит втолкнула туда Еву, и началось то, что они цинично называли «святой агонией» своей жертвы.

Еве давали пить, но лишили ее еды: ей предстояло умереть от голода. Днем яма была закрыта тяжелой плитой, чтобы оттуда не доносились крики; вечером камень поднимали, чтобы проветрить тюрьму, и парочка мучителей могла вдоволь насладиться жалобами пленницы.

Ева де ля Сент-Агони прилагала все усилия, чтобы сохранить достоинство. Превозмогая слабость, она беспрерывно молилась. Тем не менее, она не могла сдержать мучительных стонов, когда Лилит подносила к яме ее сына, чтобы мать услышала детский плач; мучительница проделывала это довольно часто, испытывая дикую, первобытную радость. В эти минуты крик пленницы, доносившийся из ямы, звучал поистине страшно.

Будучи свидетелем этих пыток, физических и душевных, Адам не испытывал такой радости, как его подруга. Он нисколько не сочувствовал Еве, которая давно была ему противна с ее жертвенным видом, но он думал о ребенке. Кто знает, действительно ли такая крошка совсем не понимает происходящего? А вдруг в каком-нибудь из тайных закоулков своей младенческой души ребенок сохранит воспоминания о муках, которым подвергалась его родная мать? Предположение было, конечно, абсурдным, но Адам все равно не мог не думать об этом…

Накануне Рождества 1420 года стало очевидно, что Ева находится при последнем издыхании. Лилит, несмотря на пост, который она вместе с Адамом строго соблюдала в тот день, была в прекрасном настроении и почти всю ночь издевалась над пленницей, показывая ей Филиппа через дыру в полу. Демоница громко хохотала при виде отчаяния матери. Лилит не замечала, что Адам отворачивается, чтобы только не видеть этого зрелища…

Ева умерла в первый день нового, 1421 года, после двух месяцев «святой агонии». Последними ее словами была мольба: она просила у Господа быстрой смерти для своего сына, ибо лучше умереть, чем быть воспитанным такими чудовищами.

Они навсегда закрыли плиту подземной тюрьмы, замуровав умершую. И началась их счастливая жизнь с тем, кого все окружающие считали их ребенком.

Однако кое-что все же изменилось. Они не говорили об этом друг с другом, скрывая свои истинные мысли.

Смерть Евы была совершенно безразлична Адаму. Но вот другая мысль оказалась для него невыносимой: глупую монашку мучили как раз в том самом месте, где жила и скончалась Золотая Госпожа. Он боялся, что призрак куколки оскорблен этим и будет упрекать его до конца жизни.

И даже находиться в самой этой комнате, где он познал столько счастья, стало для него нестерпимо. Они спали над могилой, они занимались любовью над могилой. То, что испытывал Адам, отнюдь не было угрызениями совести, это было отвращение. Труп жертвы отравлял Адаму все удовольствие от любви… Много раз ему снилось, что Ева выходит из своей тюрьмы-могилы, отвратительная, разложившаяся, и требует, чтобы он соединился с нею брачными узами. Адам просыпался в холодном поту. А Лилит ничего не замечала: она спала спокойно.

Демоница, напротив, расцветала день ото дня. Она осознавала, что превратилась в истинную Царицу Ночи, одним из определений которой было «Сумрачная мать».

О, Лилит и была сумрачной матерью — в самом зловещем смысле этого понятия. Она преступно завладела ребенком. Это существо, которому она готова была подарить всю свою любовь, так никогда и не узнает, что в действительности явилось причиной смерти своей истинной матери… Лилит будет любить Филиппа; она будет любить его в десятки раз сильнее, чем если бы он был ее собственным ребенком. Любовь заменит родственные узы, которых не существовало.


***


Наступили прекрасные весенние дни. На диком винограде, который обвивал стены Сомбренома, появились яркие зеленые листья; в полях засуетились крестьяне; вскормленный Олимпой младенец, наследник хозяев поместья, быстро рос и развивался, и Лилит сияла от счастья.

Но сам хозяин замка был угрюм. После смерти Евы и ввиду отсутствия каких бы то ни было поручений от бургундского двора для него наступило время бездействия. По прошествии нескольких ничем не заполненных дней его стали посещать мысли, которые вскоре превратились в навязчивую идею.

Адам хотел отправиться в Вивре, чтобы сразиться там с отцом. Отношение короля Англии глубоко ранило его. Коль скоро его отвергают и в его услугах не нуждаются, он займется личными делами!

В начале мая Адам понял, что больше так продолжаться не может, и вызвал Полыхая.

— Ты готов сопровождать меня в Бретань со своими людьми?

Чернобородый колосс низко поклонился.

— Я обязан вам жизнью, монсеньор. Я готов следовать за вами на край света.

— Нужно, чтобы вы сняли одежду стражников и опять переоделись в бандитов.

— Нет ничего проще.

Адам поблагодарил Полыхая, и тот удалился. Последняя предосторожность была необходима. В самом деле, в Бретани, независимой провинции, держащейся нейтралитета, Адам де Сомбреном не смел появиться в качестве бургундского рыцаря. Но он прекрасно мог выдать своих людей за одну из тех банд головорезов, которые, воспользовавшись возобновлением военных действий, опустошали страну.

Как только этот момент был улажен, Адаму осталось убедить Лилит. Он предвидел, что это будет непросто, и не ошибся. Подруга категорически заявила:

— Не ходи туда!

Это был истинный крик души. Удивленный такой горячностью, Адам попросил объяснить, в чем дело. Лилит встряхнула длинными черными волосами.

— Маго тебе запретила. Она сказала, что твой отец сильнее тебя.

— Она могла и ошибиться.

— Если она так сказала, значит, это правда. Женщина чувствует подобные вещи. И потом, я не хочу разлучаться с Филиппом.

— А кто тебя заставляет сопровождать меня?

— Я не позволю тебе ехать туда одному. Я бы слишком боялась за тебя.

Спор длился еще долго, но, в конце концов, Лилит против воли согласилась. Но, даже дав свое согласие, она долгим задумчивым взглядом посмотрела на друга и прошептала:

— Зачем?..

Адам не ответил на этот вопрос. Он угадывал ответ, хотя и смутно. Он больше не мог терпеть этой мучительной раздвоенности. Адам прекрасно понимал, что, бросая вызов отцу, он подвергает себя ужасному, возможно, даже смертельному риску. Но выбора у него не оставалось. То был единственный способ разобраться в себе. Ключ к его собственной личности имел имя — Франсуа де Вивре…

Сеньор де Сомбреном, его благородная супруга и весь гарнизон замка выехали в последний день мая 1420 года. Полыхай и его приятели по-прежнему носили форму личной охраны сира де Сомбренома. Они переоденутся в бандитов лишь на подступах к Бретани.

Лилит с большим трудом рассталась с Филиппом. Она покрыла ребенка поцелуями и заставила Олимпу и Мышонка тысячу раз поклясться, что они станут заботиться о мальчике, как о собственном сыне…

Отряд численностью в сотню человек появился в окрестностях Вивре утром шестого июня. И вот, залитый солнечным светом, перед Адамом предстал замок его отца.

Вивре высился недалеко от моря, на большой равнине. Рядом находился небольшой холм, и оттуда можно было рассмотреть внутреннюю часть строения. Всякого, кто приближался к замку, поражала хорошо продуманная система укреплений.

Прежде всего, сама крепостная стена. Она была очень высокой, с удобным дозорным ходом. За нею вился запутанный каменный лабиринт, стены которого были увенчаны непреодолимыми остриями. И, наконец, в центре вырастал сам замок.

Преодолеть стену было возможно, но затем пришлось бы углубиться в лабиринт и пробираться там под градом арбалетных стрел — опасность для нападавших была слишком велика…

Франсуа де Вивре уже давно заметил с дозорной башни приближение чужаков. Кто это? Каковы их намерения? В сопровождении Юдифи Франсуа пошел им навстречу.

На прошлый День всех святых Франсуа исполнилось восемьдесят три года. Теперь его волосы были совсем седыми, но по-прежнему оставались густыми и шелковистыми и ниспадали на шею красивыми локонами. У него было очень мало морщин, но самым примечательным казался его взгляд, синий и глубокий, как море, сияющий, словно небо. Никто не мог бы отрицать: несмотря на возраст, Франсуа де Вивре был очень красив.

Он был одет в скромное серое платье. Юдифь, идущая рядом с ним, облачилась в черное. Адам увидел, как они продвигаются по лабиринту. Он мог бы, поставив лучников на холме, попытаться поразить их из арбалета, но не стал этого делать: любопытство оказалось сильнее. Адам покинул свой наблюдательный пост и приблизился к подножию крепостной стены. На нем красовались доспехи с гербом Сомбренома на груди.

Франсуа показался на вершине дозорного хода, и хотя подъем по крутой лестнице не представлял для него труда, он вдруг почувствовал, что задыхается. Внизу стоял рыцарь, герб которого казался противоположностью герба Вивре: те же черный и красный цвета, но черный доминировал над красным. Рядом с ним, тоже на лошади, находилась женщина, одетая в красное. У нее на груди Франсуа увидел слезный герб. Он понял, что решающая битва, о приближении которой давно уже догадывался, сейчас начнется.

Сир де Вивре громко крикнул с высоты:

— Кто ты?

— Адам Безотцовщина, сир де Сомбреном!

— Ты — тот сын, которого родила от меня Маго д'Аркей?

— Я сын Маго д'Аркей. У меня нет отца. Я — Адам Безотцовщина!

— Чего ты хочешь?

— Я хочу этот замок.

— Вивре неприступен. Ступай своей дорогой!

Адам обернулся и отдал приказ. Его люди заняли позиции. Франсуа спустился в замок в сопровождении Юдифи, в то время как его собственный гарнизон под командованием крестьянина из Вивре Николе Эсташа поднялся на крепостную стену.

В глубине души Франсуа не удивился приезду сына. Его занимал другой вопрос: кто та всадница рядом с Адамом?

Ответ он получил в ту же ночь… Ему явился единорог. Он смотрелся в зеркало, а под ним проступала фраза: «Страшусь самого себя». Затем зеркало стало увеличиваться в размерах и почернело. В глубине темного стекла появилась женщина, закутанная в длинную черную вуаль. Голову незнакомки венчала черная корона. Какое-то мгновение она молча смотрела на Франсуа — и внезапно исчезла.

Проснувшись, он подскочил на постели. Это была Царица Ночи, такая, какой она являлась ему на Кладбище Невинно Убиенных Младенцев под золотым шлемом Карла VI… Сомнений не оставалось: та, что находится рядом с Адамом, была его проклятой спутницей, черной Евой, Лилит!

Франсуа прекрасно помнил слова, которые она бросила ему перед тем, как исчезнуть: «Я женщина-демон, я собираюсь выпустить на волю силы зла. Нынче ночью ты восторжествовал надо мной, но ты еще встретишь меня на своем пути!» И вот этот момент наступил…

В течение двух недель ничего не происходило. Замок Вивре был защищен слишком хорошо. Адам, Полыхай и его банда неоднократно пытались одолеть первую стену, и это им удавалось, но идти дальше они не решались. Углубляться в лабиринт было равносильно самоубийству.

Адам уже начал выходить из себя. Неужели придется убираться, так ничего и не добившись? Это означало бы признать свое поражение, признать правоту матери и Лилит.

Он должен был выступить против отца, и поскольку сделать это силой не представлялось возможным, приходилось искать другие пути.

Адам решил временно приостановить ведение военных действий и попросить отца о встрече. Чуть позже Николе Эсташ принес ему ответ: Франсуа де Вивре принимает предложение; он предлагает, чтобы встреча состоялась ночью 24 июня, когда празднуют память святого Иакова.

Адам даже не успел ответить, Лилит опередила его:

— Скажи своему хозяину, что мы согласны.

Адам с удивлением взглянул на нее. Она улыбалась.

— Он выбрал День святого Иакова, потому что это праздник света, но позабыл о том, что ночь будет безлунной. А ведь Лилит — Царица Черной Луны.

Поскольку Адам по-прежнему ничего не понимал, Лилит сочла нужным уточнить:

— Через нас начнут действовать другие силы, — силы, превосходящие наши собственные. Мы должны сделать так, чтобы все было на нашей стороне, любая случайность.

— Поэтому ты пойдешь со мной?

— Я же тебе сказала: я не оставлю тебя с ним наедине. Он сильнее тебя.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю…

Лили послала одного из солдат купить в Ренне черные муслиновые покрывала и соорудила из них что-то вроде туники, которую и надела на себя в ночь на двадцать четвертое июня. Адам с удивлением наблюдал за ее манипуляциями. Она умело обернулась тканью, придав себе вид злого крылатого божества. Лилит стала похожа на гигантский сумрачный цветок.

Адам надел свои доспехи, повесил на грудь щит с гербом и взял в руки булаву из Азенкура. В таком виде они приблизились к крепостной стене. Ворота Вивре распахнулись и тут же закрылись за ними.

К ним подошел Николе Эсташ с зажженным факелом в руке. Они молча последовали за ним по извилистому лабиринту, и, наконец, перед ними предстала главная башня замка. Адам и Лилит смогли разглядеть Франсуа де Вивре и Юдифь, которые ждали их возле ворот. В безлунной ночи старый мужчина и старая женщина казались бесплотными тенями.

Поверх платья Франсуа надел свой двухцветный герб — «пасти и песок», красный и черный. Герб алхимика, символизирующий победу порядка над хаосом, герб, которому предстоит сразиться с дьявольским символом, где черное возобладало над красным…

Франсуа испытывал страх и не скрывал этого. Будучи рыцарем, он участвовал в десятках сражений, он взбирался на неприступные стены, вставал на пути полчища врагов, был ранен, подвергался пыткам… И все-таки он понимал: самая опасная битва предстоит ему именно сейчас.

Адам и Лилит выбрались, наконец, из лабиринта. При свете факела все четверо впервые увидели друг друга вблизи. И ни одному из них не удалось скрыть удивления.

Это изумление было вызвано разительным сходством между Франсуа и Адамом. Несмотря на то, что их разделяли десятки лет, близость оказалась поразительной, кричащей! Никаких сомнений, Адам был точной копией Франсуа в том же возрасте; было очевидно также, что, достигнув преклонных лет, Адам станет истинным подобием отца.

Франсуа пришел в себя первым и едва заметно кивнул:

— Входите! Я вас ждал.

Адам остался стоять, разинув рот. Отец обращался не к ним обоим, но лишь к одной Лилит! Впрочем, она-то, казалось, отнюдь не удивилась этому. Она первой вступила в башню, решительно пересекла пустой, без мебели, зал на первом этаже и начала подниматься по лестнице.

Дойдя до второго этажа, она остановилась и обернулась. Франсуа, шедший сзади, не мог сдержать дрожи. Со своими черными, развевающимися покрывалами, длинными черными волосами, Лилит была в точности такой, какой он видел ее в первый раз, через зеркальный взгляд единорога.

Франсуа указал ей на дверь. Он решил, что встреча должна состояться в комнате, которая когда-то была спальней его родителей. Лилит проникла туда первой. Франсуа пропустил Адама и Юдифь и вошел последним.

Прикрепленные к стенам факелы не были единственными источниками света. Франсуа уже успел установить там атанор и развести огонь. Священный огонь защитит его и посеет сомнение в сердцах недругов.

Франсуа приблизился к большому столу, уселся и пригласил сесть остальных. На столе лежали три предмета: меч со следами его крови, благодаря которому Франсуа смог осуществить Великое Деяние; черная земля, белесая от паутины, — ставшая впоследствии красной; и, наконец, книга.

Когда Лилит садилась, ее покрывала заколыхались и приподнялись, и Франсуа заметил на груди демоницы перевернутую пентаграмму. Это видение никак не могло поразить его, но, тем не менее, Франсуа ощутил настоятельную потребность увидеть свою собственную пентаграмму. Он вынул сокровище из складок платья, и звезда Юдифи засверкала при свете факелов.

Лилит улыбнулась со знающим видом.

— Знак Мастера…

— Вам это известно?

— Разумеется!

Она указала на книгу, которую взяла в руки Юдифь.

— Что это за книга?

Подруга Франсуа спокойно ответила:

— «Алфавит» Бен Сиры.

— О чем она?

— Именно в ней говорится о Царице Ночи. Вот видите, вы знаете далеко не все…

Адам чувствовал себя все менее уверенно. Его поразительное сходство с отцом вызвало первый шок, а теперь еще эта комната, слабо освещенная дрожащим светом факелов, этот ритуал, в котором, казалось, разбирались все, кроме него. Он с силой опустил свою булаву на стол рядом с мечом и злобно обратился к Франсуа:

— Вы знаете, что это такое? Это оружие, которым я убил при Азенкуре вашего внука Шарля! Смотрите-ка внимательно: здесь еще осталась его кровь!

Франсуа и в самом деле разглядел коричневые пятна, похожие на те, что виднелись на его мече. Противостояние началось…

Адам продолжал, возбуждаясь все больше:

— Я пришел сюда, чтобы убить вас! Вот вам список моих подвигов! Посмотрим, выдержит ли ваше сердце!

И Адам рассказал о том, как стал причиной смерти Луи де Вивре, как он медленно, неотвратимо заманивал сводного брата в ловушку. Адам уже начал повествование о казни Луи, на которой имел удовольствие присутствовать, когда Франсуа остановил его:

— Не надо. Это смерть героя. Я знаю все.

Адам де Сомбреном поморщился.

— Но вам еще не известно о печальной судьбе Мелани… Meлани, моей сестры и вашей дочери! Вы также не знаете, что произошло с отцом ее ребенка, Рено де Молленом… Это имя вам ни о чем не говорит? Я с большим удовольствием устроил судьбу их обоих. Я сам все придумал, уж поверьте!

Адам пустился в новую историю, не упуская ни единой подробности и с особым удовольствием останавливаясь на непристойностях.

Затем он перешел к сражению при Азенкуре и, еще не дойдя до убийства Шарля, разглагольствовал о своих проанглийских чувствах. Он не скрывал ликования, которое охватило его при известии о поражении Франции и об уничтожении цвета ее рыцарства.

Франсуа де Вивре стало плохо: грудь его сжимали невидимые тиски, ему трудно было дышать. Он уже и так мучительно страдал, думая о несчастьях, которые настигли его потомков. И каково же было ему теперь узнать, что виновником всего послужил его собственный сын!

Адам — чудовище. Сомнений на сей счет не оставалось никаких. Он говорил с такой откровенностью не из пустого бахвальства, не из тщеславия, — нет, этим способом Адам рассчитывал убить отца! Он, несомненно, надеялся, что ввиду своего преклонного возраста Франсуа не вынесет разоблачений. И, похоже, замысел его мог бы и осуществиться: Франсуа чувствовал головокружение, ему не хватало воздуха, сердце колотилось все сильнее.

Его взор упал на Лилит, которая пристально наблюдала за ним, подстерегая момент, когда он не выдержит и упадет. Франсуа вдруг вспомнил, что смотреть на нее нельзя: Царица Ночи столь черна, что поглощает весь свет, в том числе и тот, что исходит от человека. Он закрыл глаза, и это спасло его.

Адам продолжал рассказывать, но Франсуа больше его не видел, и поэтому все изменилось: отныне сир де Вивре читал в своем сыне, как в открытой книге. Теперь существовал лишь один голос. Ни мимики, ни жестов. И этот голос изобличал и опровергал слова, которые произносил, он открывал свою тайну…

Наконец, подробно описав, как голова Шарля де Вивре разлетелась на куски, Адам остановился. После этого Франсуа произнес одно лишь слово:

— Почему?

Поскольку Адам не уловил смысла вопроса, Франсуа уточнил:

— Почему ты преследуешь членов твоей собственной семьи? Почему с такой настойчивостью ты уничтожаешь их?

Адам усмехнулся.

— Из ненависти к вам, разумеется!

Франсуа покачал головой, глаза его были по-прежнему закрыты.

— Я тебе не верю… Ты не можешь ненавидеть половину своего существа.

И тут впервые в тоне Адама прозвучала неуверенность:

— Вы лжете! Я все унаследовал от своей матери, а от вас — ничего. Я Адам Безотцовщина!

— Предков не выбирают, Адам! Тебе это должно быть хорошо известно, если ты рыцарь.

— Не понимаю.

— Если ты рыцарь, значит, перед посвящением ты провел ночь в церкви. И там, когда ты размышлял в одиночестве, ты неизбежно должен был увидеть то, что находится в тебе самом… Я знаю, в себе ты обнаружил меня!

Адам сидел потрясенный, не в силах произнести ни слова. Лилит закричала:

— Адам! Это ведь неправда!

Но Адам смотрел на нее, словно одурманенный. И Лилит поняла: произошло нечто, что он утаил от нее. Адам вовсе не был таким нечувствительным и непоколебимым борцом, как она думала. Адама обуревали сомнения. В эту минуту он готов был уступить отцу, может быть, даже броситься перед ним на колени и вымаливать прощение.

Нужно было действовать немедленно, вмешаться, встать между ними, иначе она потеряет его навсегда! Лилит положила ладонь на руку Адама, велела ему молчать и громко обратилась к Франсуа:

— Я — Лилит, Царица Ночи, Черная Луна, Черная Ева, Сумрачная мать…

— Знаю…

Франсуа де Вивре сидел по-прежнему с закрытыми глазами. Наконец перед ним был настоящий противник, ибо опасаться следовало не Адама, но Лилит: он всегда это знал.

Он видел ее так отчетливо, как никогда прежде, со всеми ее чудесными и страшными черными покрывалами. Они оба находились там, где когда-то расстались: один напротив другого на ристалище в Ренне, готовые броситься в смертельную схватку…

Она сидела на черной лошади, а он — на рыжеватом Турнире, как всегда в этих снах. Ее длинные покрывала развевались, словно огромный плюмаж. Она была прекрасна. И чем страшней она казалась, тем была соблазнительней. Вся опасность исходила именно отсюда: так хотелось уступить, признать себя побежденным ею… Позади них стояли оруженосцы: за ней — Адам, за ним — Юдифь, обычные свидетели схватки, которую не могут постичь…

— Почему вы закрываете глаза? Вы боитесь?

— Я не боюсь. Я не должен смотреть на вас: вам это прекрасно известно.

— Тогда, если вы не можете смотреть на меня, то слушайте!

Внезапно Лилит издала долгий, пронзительный вопль; это был крик самки, животный крик, в котором звучало яростное плотское желание. Она провыла его так неистово, что этот первобытный зов отнял почти все ее силы. Франсуа почувствовал, как сердце заколотилось еще сильнее. Именно такой крик испустила Лилит тогда, в комнате его родителей!

У него стучало в висках, голова его кружилась. Второй раз за эту ночь он почувствовал приближение конца. Франсуа должен взять себя в руки. Ценой невероятного усилия он приказал себе возвратиться к жизни. Если он будет играть по правилам, которые предлагает противник, он пропал!

— Так вы боитесь, господин де Вивре?

Голос Лилит звучал торжествующе. Франсуа ответил, собрав все спокойствие, на какое оказался способен:

— С какой стати мне бояться какой-то девицы?

Лилит усмехнулась:

— Это я-то девица? Я, мать?

— Я в это не верю.

— Почему?

— Слышу по вашему голосу.

Внезапно Лилит потеряла контроль над собой.

— Я — мать! В десятки раз больше, чем…

— Чем что?

Наступила тишина. В полутемной комнате повисло страшное напряжение, которое ощущали все присутствующие.

Лилит заговорила вновь:

— У меня есть сын. Его зовут Филипп. Он родился в ночь на День всех святых.

— Когда именно?

В голосе Франсуа де Вивре прозвучало столько неподдельной тревоги, что его собеседница внезапно встревожилась:

— Сразу после полуночи. К чему ваш вопрос?

Франсуа медленно покачал головой:

— Существует поверье… Ребенок, который родился в последний час Дня всех святых, проживет сто лет; это про меня. Но тот, кто явился на свет чуть позже, в первый час Дня поминовения усопших, проживет лишь один день.

— В таком случае ваше поверье ничего не стоит! Филипп жив! Ему уже шесть месяцев, и он в полном здравии.

— Возможно, до сих пор он находился под защитой. Но если силы, оберегающие его, вдруг ослабеют, он погиб…

Лилит вскочила и схватила Адама за руку.

— Едем!

— Ты что, и вправду веришь во всю эту ерунду?

— Я колдунья. Я верю во все это. Едем!

Она стремительно выбежала из комнаты, и Адам, бросив последний взгляд на отца, последовал за ней. В комнате, где тускло краснел атанор, царило молчание. Затем Франсуа де Вивре осознал, что он победил, и, не в силах больше выносить напряжение, разразился рыданиями…


***


Когда Адам и Лилит выбежали из башни, между ними разгорелся яростный спор. За шесть лет, что длился их союз, это была первая ссора. Лилит требовала немедленно вернуться в Сомбреном, чтобы убедиться, что с Филиппом все в порядке, но Адам не хотел и слышать про страхи жены. Напротив, он твердо решил остаться. Он отомстит за унижение, которому подвергся. Он возьмет замок приступом.

Отчаявшись образумить его, Лилит взорвалась:

— Надо было сразу избавиться от твоего отца! Мы могли бы придумать какую-нибудь хитрость во время встречи. Именно так дофин разделался с Иоанном Бесстрашным. Но дофин, в отличие от тебя, знает, чего хочет!

Адам пришел в ярость, однако Лилит было уже не остановить. Отказавшись от мысли вернуться в Сомбреном в одиночку, она отыскала Полыхая и велела ему послать своего человека в замок, чтобы тот справился о Филиппе.

Осада Вивре возобновилась и, как и в первый раз, ни к чему не привела. Адам заявил своей подруге, что собирается уморить гарнизон замка голодом, но в действительности намерения у него были совсем другие. Зная, как враждебно она относится к мысли взять замок приступом, он скрыл от нее свой план.

Адам не отказался от штурма, но решил, что у него будет больше шансов на успех, если действовать ночью. В темноте защитники замка не смогут посылать стрелы в лабиринт с такой точностью, как при ярком дневном свете. Однако необходимо было позаботиться о том, чтобы и нападающие смогли что-то разглядеть, поэтому атаку назначили на ближайшее полнолуние, то есть на 8 июля.

Этой ночью Лилит отсутствовала. Посланник все еще не возвращался из Сомбренома, и, чтобы как-то усмирить свою тревогу, она, также решив воспользоваться полнолунием, поехала кататься верхом по окрестностям.

Поначалу все пошло именно так, как и было предусмотрено планом. Атакующие тихо приставили лестницы к крепостной стене, и стражники, застигнутые врасплох, были убиты. Оставшиеся в живых поспешно отошли под командованием Николе Эсташа.

Когда последний его человек оказался в лабиринте, Эсташ блокировал вход огромным возом соломы, приготовленным как раз на такой случай, и поджег его.

К этому моменту подоспел Адам со своими людьми. Пока огонь только мешал ему пройти, и достаточно было просто выждать. Адама подвело нетерпение. Схватив лестницу, он приставил ее к стене лабиринта и быстро полез наверх.

Добравшись до вершины, он уже собрался спрыгнуть на другую сторону, как вдруг потерял равновесие и упал плашмя прямо на гребень стены, утыканный заостренными железными прутьями. Адам испустил страшный крик. Солдаты бросились на помощь, чтобы освободить его, но было уже слишком поздно: весь низ живота залило кровью.

Возвращение было ужасным. Адам невыносимо страдал, когда Полыхай и его головорезы уводили своего господина, хотя они и проявляли максимум осторожности в обращении с раненым. Николе Эсташ с гарнизоном замка не стал преследовать врага. Не оставалось никаких сомнений в том, что Адам де Сомбреном побежден и оправится не скоро.

Уползая в берлогу, как подбитый зверь, Адам время от времени бросал взгляд на замок Вивре, который четко вырисовывался под луной. В башне не светилось ни одно окно. Франсуа де Вивре даже не счел нужным присутствовать при разгроме нападавших! Франсуа де Вивре не удостоил его ни единым взглядом! Последним словом отца было презрение…

Лилит все еще не возвращалась со своей одинокой верховой прогулки. Соратники Адама перенесли его в разрушенный дом, который с начала осады служил им пристанищем, и послали за нужным человеком: у одного из разбойников банды Полыхая имелись кое-какие навыки лекаря и хирурга.

Осмотрев рану, лекарь выпрямился, бледный как полотно.

— Плохо, монсеньор, все очень плохо! Нужно оперировать… То есть, вы понимаете, к сожалению…

Он заколебался, не решаясь произнести это слово, но затем все-таки прошептал:

— Придется вас оскопить…

Адам сжал зубы.

— Тогда сделайте это прямо сейчас. Сделайте это, пока она не вернулась. Я не хочу, чтобы она видела.

Не вымолвив больше ни слова, лекарь пошел за большим ножом и велел развести огонь, куда на несколько секунд погрузил инструмент. Затем приблизился к своему господину.

Адам надеялся, что потеряет сознание, но нет: он чувствовал все. К тому моменту, когда Лилит вернулась, операция уже закончилась, — это стало его единственным утешением.

Она узнала о приступе, однако ей не решились рассказать о ране супруга. Лилит была вне себя от гнева.

— Ты пошел на приступ в полнолуние, а ведь я — хозяйка Черной Луны! Это было безумием! Могло случиться самое худшее!

— Самое худшее со мной уже случилось…

Гнев Лилит мгновенно угас. Адам открыл ей ужасную реальность, и впервые ему довелось увидеть, как она плачет.

Но слезы ее мгновенно высохли, когда она увидела, что в комнату входит человек, которого она посылала за новостями в замок Сомбреном. Посланец был бледен как смерть. Лилит устремилась к нему.

— Говори!

— Увы, госпожа…

Лилит испустила чудовищный крик. Так мог бы визжать дикий зверь или сам дьявол, ибо только в преисподней рождаются подобные звуки.

Дрожа, посланец принялся рассказывать:

— Ваш сын умер прямо перед моим приездом. Внезапная лихорадка унесла его за несколько часов. Олимпа и Мышонок обезумели от горя. Весь замок сотрясался от слез великанши. В этом несчастье есть лишь одно утешение: ребенку успели дать последнее причастие…

Лилит принялась рычать и призывать Полыхая. Когда начальник стражи Сомбренома появился перед ней, Лилит указала ему на посланца:

— Убей его!

Тот попятился, пытаясь бежать. Демоница преградила ему путь.

— Ты сообщил мне о смерти сына, ты должен умереть!

Лилит была ужасна. Никто не посмел бы встать у нее на пути, и доводы рассудка были ей недоступны. Насмерть перепуганный Полыхай покорно пронзил мечом тело своего солдата. Лилит указала ему на дверь.

— Убирайся!

Он тотчас исчез…

Все это время Адам лежал, словно окаменев. Его разум отказывался воспринимать случившееся. Чуть позже он сможет осознать все… но только не теперь.

Он увидел, как Лилит взяла в руки булаву, которая валялась рядом с телом посланника.

— А теперь умрешь и ты.

Она больше не кричала. Она говорила спокойным, бесцветным голосом.

— Это из-за тебя умер Филипп. Он умер, потому что мы здесь. Если бы мы остались рядом с ним, я бы смогла его защитить. Я бы воспользовалась своей силой, и ничто не посмело бы встать на моем пути.

Адам увидел, как она приближается к его постели. Он закричал — то был вопль души:

— О да, убей меня! Это лучшее, что может сейчас со мной произойти!

Лилит подняла тяжелую, утыканную железными остриями булаву. Адам не сделал ни малейшей попытки уклониться. Он только слабо улыбнулся:

— Лучше бы ты убила меня в Эдене. Тогда мы не узнали бы этого дня. Почему ты не решилась?

— Так ты не спал? Ты видел меня?

— Да.

— И ничего не сделал?

— Я решил положиться на судьбу…

Лилит опустила оружие.

— Ты прав: следует полагаться на судьбу.


***


Им больше нечего было делать в Вивре. Однако пришлось задержаться здесь еще на несколько недель, прежде чем подумать о возвращении в Сомбреном. Несмотря на проведенную операцию, состояние Адама внушало опасение. Поднялась высокая температура; в течение нескольких дней были основания даже опасаться за его жизнь.

Наконец, в начале августа раненый смог подняться. Но лишь для того, чтобы принять на себя последний удар, который припасла ему судьба…

К Адаму явился Полыхай. Бледное лицо бандита исказилось от страха.

— Надо бежать, монсеньор.

— Почему?

— Из лагеря английского короля прибыл посланник. Он предложил мне золото за то, чтобы… я убил вас. Я взял золото. Но я никогда этого не сделаю, никогда, даже если это будет стоит мне жизни.

— Почему король желает моей смерти?

— Из-за этой самой экспедиции. Узнав про нее, он пришел в ярость. Вы не должны возвращаться в Сомбреном, монсеньор: там вас сразу убьют. И еще: вам не стоит больше оставаться в рыцарском платье. Слишком опасно. Вам надо переодеться в простого путника и уехать вместе с хозяйкой, потому что она тоже должна умереть…

В ту же ночь Адам и Лилит, переодетые нищими, покинули лагерь. При себе они оставили только гербы — рыцарский и слезный. Они потеряли все, у них больше не было ничего, и сами они были отныне никем.

Адам морщился: ходьба причиняла ему ужасную боль. Время от времени он вынужден был останавливаться и опираться на плечо спутницы. В то же время он размышлял о своей судьбе, и горечь переполняла его.

Да, Адам этого и хотел: чтобы за него все решила судьба. Так оно и вышло! После всего того, что с ним произошло, он весь превратился в сгусток ненависти, овеществленный дух мщения. Благородным порывам и большим надеждам больше не находилось места в его душе. Адам отныне стал воплощением злобы. Он обрел цельность и единство, которых искал, — но какой ценой!

Еще одна мысль пришла к нему: в действительности все это случилось по его вине. Он слишком долго колебался между добром и злом. Нужно было выбирать сразу: либо одно, либо другое. Те, кто не умеют решаться, — слабые существа. Они должны расплачиваться за свою слабость…


***


Адам и Лилит вернулись в Париж. Они оказались там почти случайно, потому что шли на север, а Париж стоял на их пути. И еще потому, что в большом городе проще спрятаться и просуществовать скрытно.

Они оказались там в середине сентября, в те самые дни, когда в Сомбреноме начинался сбор винограда. Но они никогда не вернутся в Сомбреном: для них наступила осень потерь и отчаяния. Если они, жалкие бедняки, хотят выжить, им ничего не остается, как только попрошайничать.

Однако этого стыда им испытать не довелось. Проходя мимо собора Парижской Богоматери, Адам и Лилит одновременно вскрикнули: двое акробатов на помосте, карлик, сидящий, как на насесте, на необъятной груди великанши… Оливия и Мышонок!

Расталкивая громко смеющуюся толпу, они подошли к помосту. И тут еще одно видение заставило их остановиться: на краю сидел полуторагодовалый малыш и внимательно смотрел на них. У него были темные волосы и смуглая кожа. Он не казался особенно хорошеньким, но весь лучился здоровьем. Это был сын карлика и великанши, тот, другой Филипп, который выжил…

В этот момент своих бывших господ заметила Олимпа. Она подскочила от удивления, из-за чего Мышонок, потеряв равновесие, свалился вниз. Публика, полагая, будто это специально продуманный трюк, разразилась еще более громким хохотом. Адам тотчас поднес палец к губам: если уличные акробаты выкрикнут имя «Сомбреном», они с Лилит пропали!

Олимпа и Мышонок правильно истолковали его жест и закончили свой номер так же естественно, как если бы ничего не произошло. И только после приблизились к ним.

Олимпа заговорила первой; она с трудом могла справиться с волнением:

— Не надо на нас сердиться, монсеньор! Мы ничего не могли сделать, чтобы спасти вашего сына.

Лилит резко прервала ее:

— Замолчи! Никогда больше не говори об этом! Понятно?

Великанша молча кивнула головой, которая была раза в два крупнее, чем головы ее собеседников.

Лилит сменила тему:

— Что вы здесь делаете? Почему вы не в Сомбреноме?

— Нас выгнали, госпожа. В замок пришли солдаты герцога, а еще — англичане. Они хотели вам плохого. И раз вы были крестными родителями нашего сына…

Тогда заговорил Адам. Не вдаваясь в подробности, он сообщил, что попал в немилость к английскому королю из-за политических интриг. Теперь они с супругой даже не знают, куда идти…

Мышонок широко улыбнулся:

— Не ищите ничего больше, монсеньор! Вы будете жить с нами, здесь!

Он указал на одно из строений возле площади:

— Мы там не одни, там живут все нищие, но там дождь не идет.

Адам вздохнул. «Здесь» и «там» оказалось не чем иным, как домом Вивре, символом его триумфа, места, где он подстроил ловушку Луи, где позже он познал упоительные минуты счастья с Лилит… В глубине души Адам понимал, что это правильно. Необходимо, чтобы победа отца стала полной, а его унижение не знало границ.

Адам опустил голову, и они все вместе пошли к этому дому, который так хорошо был ему знаком…

Благодаря Олимпе и Мышонку Адаму и Лилит, по крайней мере, не грозила смерть от голода, и они могли существовать, хотя и весьма скромно. Карлик и великанша, чей номер был одним из самых популярных в Париже, весьма прилично зарабатывали и все свои доходы делили с бывшими господами. Более того, они уже вполне освоились среди простого люда столицы, и благодаря им новички были приняты благосклонно.

Вокруг шеи Лилит носила черный муслиновый шарфик Царицы Ночи, единственную вещь, которую она унесла с собой, спасаясь после осады. Этот шарф позволял ей скрывать перевернутую пентаграмму на груди.

Адам посыпал золой свои блестящие белокурые волосы, чтобы казаться по возможности более незаметным. Это траурное украшение как нельзя лучше соответствовало настроению, царившему в его сердце. В холодных, печальных днях не было ни малейшего проблеска надежды. Адам проиграл свою главную битву и носил на теле ужасное напоминание о своем поражении.

Он и физически очень изменился. Внезапно Адам сильно растолстел. Чтобы совсем не заплыть жиром, он стал ежедневно проделывать гимнастические упражнения и, в конце концов, нарастил мускулатуру атлета. Но главное, что в нем изменилось, — это его лицо. В нем ничего больше не оставалось от ангелочка, на которого он когда-то походил: оно стало жестким и суровым.

Они с Лилит почти не разговаривали. В доме Вивре, где на каждом этаже обитало много народу, супруги не могли уединиться; у них имелся лишь уголок для сна. Но Адам был этим даже доволен. Если бы он вдруг оказался наедине с подругой, то не знал бы, что делать, о чем говорить…

Медленно приближалась зима. Однажды в середине декабря колокола собора Парижской Богоматери зазвонили так оглушительно, что дом Вивре затрясся. Причина этого стала известна его обитателям позднее: 6 декабря, в день святого Николая, в Англии, в Вестминстерском дворце, Генрих V и его жена Катрин произвели на свет сына, названного также Генрихом. Если Господь дарует жизнь этому младенцу, со временем он займет трон Франции и будет править вслед за своим отцом под именем Генриха VI. Потомственная линия победителя при Азенкуре не прервется.

Адам не испытал ничего, кроме горечи. Он подумал о том, какой могла бы быть его реакция при иных обстоятельствах, какую бы он почувствовал радость. Но теперь Адам ненавидел английского короля, и триумф Генриха только усилил его озлобленность.

Впрочем, нет, даже хуже: все это было безразлично Адаму. Политика больше ничего не значила для него, потому что сам он отныне не принимал в ней участия. Королевства могли переходить из рук в руки, торжествовать победу или рушиться… Какое это имело значение для несчастного скопца с паперти собора Парижской Богоматери?

У его товарищей по несчастью имелась другая тема для разговоров: погода… В прошлом году в Париже случилась самая суровая зима, какую только помнили люди. Горожане выходили в поля, разрывали снег и ели траву; множество людей умерло от голода и холода.

Но и животные страдали тоже, и, возможно, именно это поразило воображение более всего. В Париж явились волки! Они вторгались в город целыми стаями, страшные, голодные; в их желтых глазах тускло светилась неумолимая, отчаянная жестокость, какая бывает у тех, кто чувствует приближение смерти. Живые еще могли им сопротивляться, но только не мертвые.

Волки разбрелись по кладбищам. На всех погостах столицы — и более всего на кладбище Невинно Убиенных Младенцев — долгими ночами раздавался их вой. По утрам там находили разрытую, разбросанную землю и страшно изуродованные трупы.

Этот кошмар продолжался два месяца, и теперь убогие обитатели дома Вивре, трепеща, молили Господа и всех святых, чтобы наступившей зимой ужас не повторился.

В самом начале 1422 года страх вновь завладел людьми. Вот уже несколько дней на город все падал и падал снег. Однажды ночью, проснувшись, Адам заметил, что Лилит нет рядом. Он искал ее по всему дому, но не нашел: она исчезла.

Она вернулась только под утро, с застывшим, оцепеневшим взглядом, и отказалась отвечать на его вопросы. Но он все-таки нашел ответ, когда чуть позже по городу разнеслось известие: перед собором нашли труп какого-то нищего. Грудь несчастного была вскрыта, и сердце съедено: несомненно, то дело волков!

Этот факт был признан официально, и королевский глашатай кричал на перекрестках:

— Волки вошли в Париж!

Адам услышанному не поверил. В происшествии повинна Лилит, он в этом не сомневался… Поскольку Адам не мог более удовлетворять ее, демоница вновь стала совокупляться с первым встречным, убивать его и съедать сердце. Вот в чем теперь находила она наслаждение. Адам не сердился на нее за это: он сам был во всем виноват. И от этого его отчаяние становилось еще нестерпимей.


***


К счастью, зима 1421-1422 годов не имела ничего общего с прошлогодней, и весной между дофином, с одной стороны, и бургундцами и англичанами — с другой, возобновились военные действия, которые обычно приостанавливались на период плохой погоды.

Упорное сопротивление дофина вынудило Генриха V покинуть Англию и отправиться во Францию. Он впервые поселился в Париже, причем сделал это на свой манер: откровенно грубо.

Все французские командиры гарнизона были заменены английскими, в том числе и стражники дворца Сент-Поль. С высшим дворянством обошлись не лучше.

Когда Вилье де Лиль-Адан, ставший маршалом, предстал перед королем после поездки верхом в испачканной одежде, он был тотчас же смещен со своего поста и заключен в тюрьму.

Народ Парижа, ненавидевший арманьяков, весьма благосклонно отнесся к английскому королю. На Троицын день, чтобы доставить удовольствие его величеству, на площади перед собором Парижской Богоматери разыграли «Мистерию о страстях святого Георгия».

Генрих V не дал артистам ни одного су, не удостоил ни единым браво. Он довольствовался лишь тем, что произнес несколько слов по-английски, и удалился.

Его популярность мигом упала, но это последнее, что волновало короля. Генрих вел себя как завоеватель, а во французах, будь то его сторонники или противники, видел лишь побежденных, с которыми следовало обращаться соответственно.

Парижане боялись зимы, а страшным оказалось лето. За весь июнь не упало ни капли дождя. Июль и август были еще хуже: на столицу обрушилась нестерпимая жара. Дни следовали за днями, удушливые, невыносимые, не давая измученным людям ни малейшей передышки.

Жара вызвала новую напасть: корь. Самыми уязвимыми ее жертвами оказались дети. Болезнь стала причиной чудовищной смертности. Но это чрезвычайное лето 1422 года имело еще одно последствие особенной важности: заболел Генрих V.

Это была не корь, но внезапная страшная лихорадка. Король быстро понял, что не оправится от болезни. Он заперся в Венсенском замке и втайне от всех спокойно готовился к кончине.

Генрих пригласил к себе своего младшего брата, Джона Бедфорда, и продиктовал ему свою последнюю волю. Что касается договора, подписанного в Труа, здесь, разумеется, никаких изменений не предполагалось. Наследником короля Франции будет не дофин Карл, но сын Англичанина — Генрих VI. В ожидании совершеннолетия маленького Генриха VI следовало обеспечить регентство. Бедфорд должен был предложить бразды правления Филиппу Доброму, а в случае отказа бургундского герцога взять регентство на себя.

Еще умирающий просил не освобождать из тюрьмы Шарля Орлеанского, пока Генрих VI не достигнет совершеннолетия.

Бедфорд попрощался с братом и вышел…

Кончался август, а над городом стояла все та же удушающая жара. Во вторник 31-го капеллан читал у изголовья английского короля один из покаянных псалмов — «Aedifica muros Jerusalem» [41], когда Генрих V внезапно приподнялся на постели и сказал:

— Бог мой, Ты ведь знаешь, моей мечтой было воздвигнуть стены Иерусалима!

И умер. Было три часа ночи. Покойному королю было тридцать четыре года…

Его тело перевезли в Сен-Дени, минуя Париж — ввиду непопулярности Генриха V у горожан. В соборе была отслужена краткая панихида, затем гроб без промедления отправили в Англию.

Господь, который, по мнению Генриха V, даровал ему победу при Азенкуре, сейчас, лишив его жизни, нанес чудовищный удар. Никто не мог даже предположить, что Генрих V умрет прежде Карла VI, который был на двадцать лет его старше. Все круто перевернулось…

Филипп Добрый отказался принять регентство. Он бы ничего не выиграл, взяв на себя эту опасную роль. Более того, своим отказом бургундский герцог продемонстрировал свой патриотизм.

Таким образом, тяжелую ношу взвалил на свои плечи Джон Бедфорд. Он уже имел возможность доказать свои достоинства военачальника. Говорили, что он такой же искусный политик, как и его брат. И при этом — не столь жестокий. Во всяком случае, его приход к власти парижане приветствовали криками радости.

Но эта радость была ничем по сравнению с бурей чувств, которую вызвала неожиданная кончина короля у Адама и Лилит. Смерть Генриха меняла для них все. Ведь именно Генрих V был виновником свалившихся на них несчастий. С Бедфордом, человеком, как утверждали, более умеренным и воздержанным, появлялась надежда на возвращение прежних милостей.

Однако для Адама и речи быть не могло о том, чтобы предстать перед регентом самому. Следовало отыскать кого-то, кто мог бы замолвить за него слово.

Адам подумал о герцоге Бургундском. Он вспомнил о пире по поводу крещения ребенка и о той радости, которую герцогу доставила Олимпа. Он решил обратиться именно к нему — возможно, прихватив с собою Олимпу.

Но Лилит решительно отвергла эту идею:

— Герцог не станет беспокоить регента ради какой-то интрижки, которую ты для него устроил. Только один человек в состоянии нам помочь. Некая особа, которая по-настоящему к тебе привязана. Персона более значительная, чем герцог.

— Более значительная, чем герцог?

— Изабо! Ты ведь был ее любовником, не так ли? Думаешь, такое забывается?

— Но она в Труа.

— Рано или поздно она обязательно приедет в Париж…

И Изабо Баварская появилась в столице. Уже 16 сентября Карл VI подтвердил все статьи договора с Англией в специальном торжественном акте и разослал письма во все города королевства, дабы призвать своих подданных бороться с «последними врагами» — имея в виду, несомненно, дофина. Королева должна была приехать в Париж, чтобы торжественно поклясться перед Парламентом, что будет соблюдать положения договора.

Адам осознавал, что задуманное им предприятие весьма рискованно, но терять было нечего, и это придавало ему силы. Кроме того, он понимал, что необходимо поразить воображение королевы, и проделал это со всей ловкостью, на какую был способен.

Адам проник во дворец Сент-Поль, и — удача была на его стороне! — сумел пробраться в комнату королевы. Изабо еще не было. Он устроился там, где когда-то впервые увидел Маго, и стал ждать.

Изабо не замедлила появиться. Заметив Адама, она вскрикнула от неожиданности. Королева, разумеется, не смогла узнать своего юного любовника в жалком, оборванном нищем с посыпанными золой волосами. Она уже собралась было позвать стражу, но Адам не позволил ей этого сделать.

— Помните, ваше величество, как много лет назад, в Святой четверг, одна нищенка, в прошлом знатная дама, бросилась к вашим ногам? Сегодня некий нищий, в прошлом благородный рыцарь, тоже бросается к вашим ногам. Это ее сын: я — Адам…

Изабо широко распахнула глаза, разглядывая стоящего на коленях несчастного. Посылая ей взгляды, способные растопить любое сердце, Адам не без удовольствия отметил, что стареющая королева растолстела еще больше и еще обильнее, чем прежде, поливает себя духами.

Наконец, Изабо пришла в себя и с негодованием заговорила:

— Как вы смеете? Вам известно, что вы приговорены к смерти за колдовство?

— Это клевета, ваше величество.

— Клевета? В Сомбреноме нашли тело уморенной вами жертвы! В подземной тюрьме, вырытой под вашей собственной спальней!

Адам почувствовал, что остался единственный шанс: поставить на карту все. С решительным видом он поднялся с колен.

— Да, я колдун, и моя мать была колдуньей! Да, я преступник, как и она была преступницей! Но это не помешало вам спасти мою мать. Вы сделали это, потому что любили ее…

Внезапно он изменил тон. Теперь он почти шептал:

— А меня, разве вы меня не любили?

Изабо вздохнула:

— Что вы хотите?

— Вновь стать тем, кем я был.

Королева ничего не ответила. Она открыла какой-то ящичек и вынула оттуда синий кожаный кошелек, который и протянула своему бывшему любовнику.

— Вы получите обратно свои привилегии и Сомбреном. Уезжайте, здесь вы в опасности. Где можно будет вас найти?

— На площади перед собором Парижской Богоматери.

Адам взял кошелек и вышел, послав королеве последний взор, полный признательности. И в этом взгляде не было никакого притворства. Что, кроме признательности, можно испытывать к той, которая вернула вам жизнь?

Кроме того, Адам опасался, как бы Изабо не попросила у него доказательств его нежных чувств. Ведь он не смог бы ответить на ее призыв. Он испытал большое облегчение, когда она не стала просить ни о чем.

Через неделю его отыскал посланник в плаще с геральдическими лилиями: Адам как раз стоял перед помостом, на котором выступали Олимпа и Мышонок. Посланник вытащил из большой сумки щит с гербом — черный и красный цвета, разделенные диагональю, — и воскликнул:

— Господин регент просит вас не покидать Париж. Он будет нуждаться в ваших услугах.

Адам издал крик радости, поистине звериный. Он велел остановить спектакль, рассказал все Мышонку и Олимпе и в сопровождении последней отправился к дому Вивре, чтобы освободить его от прежних обитателей.

Это не заняло много времени. Великанша и атлет, в которого к тому времени превратился Адам, хватали нищих за лохмотья и вышвыривали вон. В тот же вечер, когда Мышонок и Олимпа вместе со своим сынком сидели на втором этаже, Адам и Лилит, вновь ставшие господином и госпожой де Сомбреном, вдвоем оказались в большой спальне наверху.

Впервые за долгое время им предстояло провести ночь вместе. Произошло то, чего Адам и опасался. Оставшись наедине с подругой, он растерялся. Он пытался найти слова. Однако Лилит не дала ему времени подумать:

— Изабо дала тебе немного золота, но я хочу гораздо больше! Золото, власть и дворянские почести — вот что мне нужно от тебя, потому что ничего другого ты мне предложить не можешь.

Адам потянулся было к ней. Лилит оттолкнула его:

— Никогда больше не дотрагивайся до меня!

Она взяла кинжал и закуталась в свой черный муслин.

— Ты куда?

— Ухожу.

— Зачем?

— Делать то, что я делала до встречи с тобой!

И вышла, держа в руке кинжал…

Адам остался один — один на всем огромном третьем этаже дома Вивре. Конечно, Лилит необходимо удовлетворять свои плотские потребности, и он не в силах ей в этом помешать. Но почему она проявляет столько жестокости? Неужели она не испытывает ни капли жалости к его несчастью?

Адам вздохнул… Он знал, в чем тут причина. Хотя Лилит ни разу не говорила об этом вслух, она не простила ему смерти их сына, единственным виновником которой считала его, Адама.

Он мерно шагал из угла в угол. Он опять сделался господином де Сомбреномом, но зачем ему это было нужно? Для своей подруги он превратился в объект презрения и отвращения; он даже не был мужчиной, он стал бесполым существом, презренным и униженным.

Его взгляд остановился на железном крюке, подвешенном на балке, возле окна. Вот выход. Сам дом Вивре подсказывал ему решение. Адам потерял все, кроме физического существования. Осталось лишь последнее усилие. Найти кусок веревки нетрудно, а там — завязать узел, и все будет кончено. Он не в состоянии жить без любви Лилит, а ее он потерял навсегда, потому что больше не сможет, увы, подарить ей ребенка…

Внезапно Адам остановился. Почему же нет? Сможет! Для этого достаточно сделать еще один шаг, переступить еще один порог.

Маленький Филипп. Он был совсем рядом — спал этажом ниже со своими родителями. Всего-то и нужно, чтобы они исчезли… Олимпа и Мышонок, такие добрые и преданные, без которых Адам с Лилит, конечно бы, не выжили. И Адам собирался вознаградить их за все благодеяния, предав жестокой смерти. А мальчик-сирота будет принадлежать ему и Лилит!

Адам пошарил в своих лохмотьях и достал кожаный мешочек, который всегда носил привязанным к глее; даже в дни самой черной нищеты он не захотел с ним расставаться. Адам развязал тесемки, убедился, что порошка спорыньи вполне достаточно для двоих, и решительно стал спускаться на второй этаж.

Олимпа и Мышонок спали прямо на полу, рядышком друг с другом. Что за странная пара! Он свернулся калачиком на ее необъятной груди. Чуть поодаль спокойно сопел маленький Филипп. Рядом стоял кувшин с водой. Адам высыпал туда весь порошок и бегом поднялся по лестнице. Теперь оставалось только ждать, когда они захотят пить.

Рано утром Адам услышал чудовищные крики и поспешил на второй этаж. Все произошло именно так, как он и рассчитывал: двое несчастных, уже почерневшие, разлагались заживо прямо на глазах у собственного сына, кричавшего от страха.

Мышонок хрипел, катаясь по полу, но Олимпа еще оставалась в сознании. Увидев Адама, она закричала из последних сил:

— Мы сейчас умрем! Умоляю, монсеньор, не оставьте нашего ребенка.

Зрелище, которое представляла собой великанша, было поистине ужасным, но Адам старался сохранить спокойствие.

— Мы же взяли на себя обязательство как крестные родители. Мы усыновим Филиппа. Позже он станет господином Сомбреномом.

Олимпа прослезилась от счастья. Она из последних сил прошептала:

— Благодарю, монсеньор.

Чувствуя, что вот-вот гниение завершит свое дело, она успела еще произнести:

— Да благословит вас Господь…

Чуть позже возвратилась Лилит. У нее была кровь на руках и вокруг рта. Она обнаружила тело великанши, которое представляло собой огромную черную массу, и маленькую кучку пепла, оставшуюся от Мышонка.

Лилит сразу же все поняла и приблизилась к Филиппу, который, съежившись, сидел в углу комнаты и дрожал от ужаса.

При виде Лилит мальчик завопил и принялся удирать со всех ног. Она улыбнулась:

— Он еще вернется…

Потом она подошла к Адаму и, приблизив свой окровавленный рот к его губам, поцеловала его страстным, диким поцелуем, изо всех сил прижимая к себе. Разжав объятия, она посмотрела мужу прямо в глаза и с восторгом прошептала:

— Ты сделал мне ребенка!

Адам почувствовал, что дрожит всем существом. Здесь, в этой убогой комнате, рядом с двумя бесформенными трупами, он только что вновь обрел счастье! Он знал, чем отныне станет его связь с Лилит: они объединятся в злодеянии. Отныне их будет связывать не любовь, но смерть.

Кудрявый бог любви, о котором пел трувер из Марсане, исчез навсегда. С этого самого дня они станут поклоняться одному из тех темных божеств, что питаются кровью и слезами, божеству из легенд. Сейчас Адам воистину составлял единое целое со своей подругой, таким же чудовищем, как и он сам. Сам не подозревая о том, глашатай с перекрестка оказался прав: нынешней зимой волки действительно вошли в Париж…


***


В этот самый момент Карл VI метался в малярии. До этого дня он отличался исключительным здоровьем. В возрасте пятидесяти четырех лет он продолжал играть в мяч, охотиться и стрелять из арбалета. За те сорок два года, что длилось его правление, он не болел ни разу; потеря разума нисколько не отразилась на его физическом здоровье.

Врачи предписали больному кушать апельсины и гранаты. Поскольку все отчаялись отыскать сии заморские фрукты, вмешался Филипп Добрый. Он обратился к торговцам, которые ему самому поставляли лакомства из далеких стран.

Но экзотические плоды не принесли облегчения, на которое так надеялись. Здоровье короля ухудшалось день ото дня. Его ноги опухали. Вскоре он мог ходишь, лишь опираясь на костыли, а потом перестал передвигаться вообще. Карл неподвижно лежал в своей постели во дворце Сент-Поль и стремительно угасал…

Карл VI умер в четверг 21 октября 1422 года, в канун праздника Одиннадцати Тысяч Девственниц, около семи утра. При его кончине присутствовали лишь Одетта де Шандивер, «маленькая королева», которая почти тридцать лет была его подругой и сиделкой, его духовник, главный исповедник и несколько слуг. В миг его смерти со стены сорвали герб с изображением крылатого оленя и словом «никогда», обозначающим вечность.

О смерти короля глашатаи прокричали на всех перекрестках. Горожане встретили это известие воплями и плачем. Никогда, быть может, со времен Людовика Святого король не был столь популярен и любим, и причиной тому стали его собственные страдания. Безумец Карл словно взял на себя беды самой Франции, расколотой, униженной, сломленной. Подобно Господу, король принял на свои плечи грехи всего человечества.

В этот пасмурный октябрьский вторник народ оплакивал того, кого никогда не называл ни «Безумным», ни «Сумасшедшим», но с первого до последнего дня его правления — лишь «Возлюбленным»…

По дворцу Сент-Поль нескончаемой вереницей проходили те, чье имя в столице имело хоть какой-то вес: священники, дворяне, богатые горожане. Король покоился на своем ложе, укрытый золотым покрывалом, держа в руках золотое распятие с частицей Истинного Креста. Он выглядел нисколько не бледнее обычного, и, казалось, просто заснул.

На следующий день его тело было забальзамировано, а сердце отправлено в монастырь Целестинцев в ожидании похорон.

На похоронах случился серьезный политический инцидент. Бедфорд, перенявший у своего покойного старшего брата властные манеры, распоряжался траурными мероприятиями, нисколько не заботясь при том о чувствах французов. Результат не заставил себя долго ждать. Филипп Добрый отказался приехать и прислал вместо себя бургундского дворянина, Юга де Ланнуа. Герцог Бретонский также отказался присутствовать. Таким образом, на похоронах не оказалось ни одного принца, поскольку остальные были арестованы или высланы.

Изабо Баварская попросту не явилась, не удосужившись дать никакого объяснения по поводу своего отсутствия.

Похороны состоялись во вторник 9 ноября 1422 года. Жизнь в городе замерла. В домах никого не осталось: весь Париж высыпал на улицы.

В девять часов кортеж отправился за гробом во дворец Сент-Поль, чтобы перевезти его в собор Парижской Богоматери. Во главе процессии шли двести пятьдесят факельщиков. За ними, звоня своими колокольчиками, шагали двадцать четыре глашатая.

Далее следовали священнослужители: впереди нищенствующие ордены, затем черное духовенство, капитул собора Парижской Богоматери, епископы и аббаты. Следом — члены королевского дома, с геральдическими лилиями на груди. И, наконец, позади главного камердинера усопшего плыл гроб.

Его несли пятьдесят человек. Он был застелен золотым покрывалом. Сверху лежала кукла, изображающая короля, одетая в синюю мантию с золотыми геральдическими лилиями. Лицо из специально обработанной кожи было выполнено по гипсовому слепку, сделанному сразу же после смерти; на голову приклеены настоящие волосы. Руки в перчатках сжимали скипетр.

Никто из присутствующих не знал, кому пришла в голову идея подобного спектакля, но эффект оказался потрясающим. Несчастный безумный король был точь-в-точь этой куклой, которую несли по Парижу, — пустая оболочка, которой придали подобие жизни.

В конце процессии ступали камергеры, знатные горожане, пажи, писари, а, завершая ее, в одиночестве шествовал сам Бедфорд.

В соборе Парижской Богоматери была отслужена первая погребальная месса. Под похоронный звон и звуки труб процессия направилась в Сен-Дени, куда прибыла уже ночью.

Собственно похороны состоялись на следующий день, 10 ноября. Уже было приготовлено место рядом с могилами родителей усопшего, Карла V и Жанны де Бурбон. После заупокойной службы могилу окружили герольды с опущенными книзу знаменами, на которых были золотом вышиты геральдические лилии.

Один из глашатаев выступил вперед, и в соборе разнесся его сильный голос:

— Помилуй и прости, Господи, благороднейшего и добрейшего государя Карла Шестого, короля Франции.

После недолгой тишины он заговорил вновь, столь же громко:

— Даруй, Господи, благую жизнь Генриху Шестому, королю Англии и Франции, милостью Божией нашему государю и повелителю.

Герольды одновременно подняли знамена и воскликнули:

— Да здравствует король!

Церемония была завершена…

На пути обратно в Париж Бедфорд демонстративно шагал впереди всех, перед ним несли лишь обнаженный королевский меч, символ регентской власти. Народ был подавлен вдвойне: к потере любимого короля добавилась вызывающая наглость победителя.

Собственно процессии позади Бедфорда никакой и не было. Те, кто присутствовали на церемонии, возвращались, не соблюдая никакого порядка. Священники, дворяне, горожане валили все вперемешку…

Адам и Лилит держались впереди. На Адаме были сверкающие доспехи, которые он заказал себе на деньги, полученные от Изабо Баварской, и новенький герб на груди. Лилит в знак траура сменила красный плащ на черный и тоже сделала себе новый «герб слез» — ведь любовь вернулась.

Как она и предполагала, маленький Филипп вскоре возвратился в дом Вивре, и с того дня новая «мать» окружила его самой нежной заботой…

Рядом с собой они видели английского регента и меч Франции. Они снова сделались богатыми и знатными, у них вновь имелся законный наследник, сын, их дело окончательно восторжествовало. День траура стал для господ де Сомбреном днем истинной радости. Однако впредь следовало соблюдать осторожность: жизнь ясно показала, до какой степени фортуна бывает изменчива и капризна.

Впрочем, ничто не мешало Адаму радоваться, и казалось, не найдется в мире ничего, что способно было бы испортить его хорошее настроение…

Когда толпа стала расходиться, он отыскал представителя Филиппа Доброго, Юга де Ланнуа, чтобы поприветствовать его и узнать новости о герцоге.

Ланнуа сердечно принял господина де Сомбренома и сообщил ему, что в прошлом июле их хозяин потерял свою супругу, Мишель Французскую. Адам приготовился было произнести приличествующие случаю слова соболезнования, но собеседник прервал его:

— Всем и каждому известно, что герцог Филипп никогда не любил свою супругу. Он сразу же стал подумывать о новом браке. И уже сделал выбор.

— И на ком же его выбор остановился?

— Это Бонна д'Артуа, вдова графа Неверского, брата Иоанна Бесстрашного, который погиб при Азенкуре. Она совершенно очаровательна.

Адам не поверил собственным ушам.

— Но это же его тетка!

— Жена дяди — это не совсем одно и то же. Церковь, разумеется, даст разрешение.

Адам не способен был дослушать до конца. Он несколько раз повторил:

— Его тетка! Тетка!

И, к великому удивлению Юга де Ланнуа, разразился громким смехом.


***


Юдифь слегла сразу же после той памятной ночи, когда произошло столкновение с Царицей Ночи. Невыносимое напряжение тех минут не прошло даром, и старое сердце не выдержало.

Она не умерла, но впала в состояние крайней слабости, и было очевидно, что ей уже не оправиться. Прекрасно знакомая с тайнами медицины, старая еврейка лечила себя сама. Она заперлась в своей спальне, и никому, кроме Франсуа и ее личной служанки, доступа туда не было.

Минул год после всех этих событий. Искра жизни, тлеющая в теле Юдифи, неудержимо угасала. Франсуа был серьезен и печален. С Юдифью исчезнет последний представитель его поколения. Он со своим долголетием обречен пережить всех, кого любил. Франсуа давно знал это, но так и не смог привыкнуть к этой особой форме одиночества…

Когда-то очень давно, в Испании, когда Франсуа воевал бок о бок с дю Гекленом, Юдифь была его любовницей. Но только гораздо позднее она стала по-настоящему близким ему человеком и заняла свое истинное место подле него.

Юдифь была из тех, кто дает потайной ключ к знаниям. Без нее Франсуа ничего не смог бы сделать: она сопровождала его шаг за шагом, с первой до третьей ступени Деяния. В алхимии она была его супругой, его госпожой Пернеллой. Юдифь разделяла с ним опасности и надежды до самого их блистательного и символического единения в потоке света…

Во второе воскресенье ноября 1422 года, когда Франсуа молился в часовне, служанка Юдифи пришла сказать ему, что хозяйка просит его прийти без промедления. Франсуа поднялся в ее спальню. Больная была вся в поту. При виде Франсуа она нашла в себе силы улыбнуться, и он все понял.

— Пора.

Юдифь принялась читать древнееврейские молитвы; затем замолчала. Франсуа приблизил к ней лицо. Она не может уйти просто так. Она — из тех, кто знает. Прежде чем покинуть этот мир, она должна открыть ему слово, то самое, последнее, которое будет вести его всю отмеренную ему жизнь.

И Франсуа попросил:

— Слово!

Юдифь бредила… Она произносила невнятные звуки, и ему показалось, будто он улавливает: «Испания». Наверное, Юдифь вспоминала сейчас детство и юность. Ее взгляд остановился на нем, и она отчетливо произнесла:

— Гранд…

Франсуа был разочарован: разум не вернулся к ней, она по-прежнему была погружена в воспоминания.

— Вы имеете в виду мой титул — испанский гранд?

Но Юдифь отрицательно покачала головой и повторила:

— Гранд…

Она слабо махнула рукой, показывая на него. Франсуа понял, что Юдифь указывает на шестиконечную звезду, которую он носил на шее. Он протянул амулет Юдифи и положил ей на губы. То, что для умирающей еврейки являлось символом ее религии, для Франсуа было знаком Мастера. Это мгновение объединило их навсегда.

Старая женщина испустила слабый крик, по ее телу прошла волна дрожи; затем она затихла. Юдифь умерла.

Франсуа закрыл ей глаза и, не зная, есть ли у евреев обычай скрещивать пальцы для молитвы, просто сложил ей на груди руки.

Последнее слово Юдифи, которое чуть не оказалось позабытым из-за ее смерти, вернулось к нему, и он задрожал от волнения. Он просил ее произнести последнее слово, и это слово было «гранд». Его титул здесь ни при чем. «Гранд» означает — «великий». Теперь, чтобы пройти последний этап пути, Франсуа не нуждается ни в чьей помощи. В своих бесконечных исканиях он дошел до конца. Он достиг совершенства, если таковое существует в нашем мире, и ему надлежит отныне лишь оставаться таким, каков он есть…

Какое-то время Франсуа размышлял над тем, как похоронить покойницу. Он охотно согласился бы предать ее земле в самом Вивре, но это христианская земля, и оставить здесь Юдифь означало бы нанести оскорбление ее памяти. В конце концов, Франсуа нашел верное решение. Существует одно место, где все мертвые остаются братьями, к какой бы религии они ни принадлежали.

С помощью Николе Эсташа Франсуа доставил тело до берегового рифа горы Сен-Мишель. Было время отлива. Телега продвигалась под низкими, черными облаками, затем остановилась. Николе осторожно положил покойницу прямо на землю.

Франсуа замер рядом с телом. Увидев, как начальник его стражи хочет осенить умершую крестом, Франсуа быстро остановил его.

Николе попытался было оправдаться:

— Но, монсеньор, мы же не оставим ее без молитвы!

— Именно так, без молитвы. Просто подумаем…

И он надолго погрузился в размышления. Так надолго, что Николе пришлось прервать его:

— Монсеньор, море поднимается: надо быстро уходить! Вы слышите, как оно шумит?

Франсуа де Вивре неохотно оторвал взгляд от безжизненного тела, распростертого на волнистом песке, и вновь забрался в повозку, которая повернула в обратную сторону.

Он прислушался к приближающемуся гулу. Николе Эсташ ошибся: море не шумело, оно разговаривало с Юдифью перед тем, как навеки поглотить ее. Оно говорило с ней на древнем языке, едином языке всех стихий, животных и людей. Первая волна говорила: «Я накрываю тебя», вторая: «Я укачиваю тебя», третья: «Я омываю тебя», четвертая: «Я накрываю тебя», пятая: «Я укачиваю тебя», шестая: «Я омываю тебя» — и так до бесконечности…


***


Изидор Ланфан и мальчик Анн прибыли в замок Вивре в последний день ноября 1422 года. Увидев своего правнука, Франсуа был так же потрясен, как и тогда, когда встретился с Адамом в ту ужасную ночь святого Иакова.

Причина была та же: сходство. Этот ребенок, который опустился на колени при его приближении и, трепеща, поднял на него синий взгляд, был копией его самого — семьдесят пять лет назад!

Эффект был тем более поразительным, что как раз перед этим Франсуа находился в крайне подавленном состоянии. Совсем недавно в Вивре прибыл путник, который сообщил о смерти короля и рассказал о похоронах. У Франсуа еще звучал в ушах крик главного церемониймейстера и герольдов: «Долгую жизнь Генриху VI!»

И внезапно все это исчезло! Ему достаточно было лишь увидеть Анна, чтобы почувствовать уверенность: вот он, долгожданный преемник. Судьба, которая ополчилась на его сына, отняв у него руку, и на внука, отняв у того зрение, на этот раз оказалась милостива. Тот день, когда Франсуа де Вивре узнал о смерти короля Франции, стал для него отнюдь не днем траура, но, напротив, первым днем новой эры.

Старый алхимик вспомнил одну из своих книг, которая по-прежнему оставалась для него одной из самых дорогих, и прошептал:

— Aurora consurgens…

Эхом отозвался тоненький голосок:

— Заря занимается.

Франсуа вздрогнул.

— Ты знаешь латынь?

Тот же робкий голосок отозвался:

— Да, монсеньор.

Франсуа был потрясен. Все обернулось еще чудеснее, чем он предполагал! Анн повторял внешность прадеда, был так же хорошо сложен, так же крепок, но вместе с тем обладал познаниями, каких у самого Франсуа в те годы не было и в помине. В мальчике поразительным образом соединились все лучшие качества тела и разума, а без этого единения ничто не возможно.

Размышления сира де Вивре прервал Изидор Ланфан:

— Священники оспаривают его у меня, монсеньор. Им никогда не приходилось видеть столь острого ума, а мне — столь крепкого тела. Он погружается в свои книжки, когда хочет отдохнуть после верховой езды, и вскакивает в седло, когда хочет расслабиться после уроков.

Наступило молчание. Франсуа приблизился к своему правнуку.

— Анн, ты тот, кого я ждал. Дай мне руку…

Ребенок повиновался. Изидор Ланфан увидел, как маленькая розовая ручонка утонула в иссохшей старческой руке. Воистину занималась заря.


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  вы читаете: Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap