Приключения : Исторические приключения : Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 5

СРЕДИ МЕРТВЫХ

Несмотря на терзающую его боль, Франсуа вновь принялся выполнять обязанности, от которых его отвлекла болезнь брата. Проходили дни, а чума продолжала свирепствовать в Вильнев-лез-Авиньон. Он убеждался в этом каждый раз, когда оказывался на крепостной стене или какой-нибудь возвышенности. В полях вокруг Вильнева устроили кладбища, и повозки регулярно подъезжали туда со своим зловещим грузом. Слышался беспрестанный похоронный звон, а когда ветер дул в сторону Авиньона, чувствовался отчетливый запах разложения и смерти.

Франсуа отчаянно пытался разглядеть брата. Он думал, что процессию из пяти священников с большим крестом пропустить невозможно, но ничего не видел…

Во всех церквях Авиньона беспрестанно молились за больных чумой на том берегу, и волнение, вызванное уходом туда святого Жана Златоуста, было огромным. Перед домом, который прежде принадлежал ему, ставили свечи и клали пожертвования. Говорили, что, когда придет точное известие о смерти святого отца, его немедленно канонизируют.

Все эти страшные дни Франсуа не переставал думать о том, что сказал ему брат: две стороны герба, приказ Эда де Вивре, который в действительности был не мясником, а философом. Но разум его был переутомлен. Слишком много всего случилось, и слишком мало времени прошло с того памятного дня.

Вечером 30 ноября 1387 года Франсуа был назначен командиром гарнизона моста Сен-Бенезе. После исхода Жана с четырьмя священниками Франсуа впервые вернулся на эти памятные места. Он созерцал расставленные на мосту факелы, маленькую часовню Сен-Никола и страшное заграждение, и мысли его были мрачны, как никогда.

Только что отзвонили первый час, и занимался грустный день поздней осени, когда на том конце моста Франсуа заметил оживление. Он тут же дал приказ арбалетчикам приготовиться. Вскоре перед заграждением предстала дюжина жителей Вильнева. Размахивая кусками белой материи, они закричали:

— Чумы больше нет!

Чумы больше нет? Да возможно ли такое?.. Франсуа стал размышлять и вспомнил, что действительно последние дни не было слышно погребального звона и повозки не отвозили на кладбище мертвецов.

Когда жители Вильнева попытались отодвинуть перегородку заграждения, их командир велел арбалетчикам стрелять поверх голов. Люди поспешно отступили.

Следовало сохранять хладнокровие. Франсуа решил остаться здесь, чтобы следить за мостом, и послал сержанта в папский дворец, чтобы сообщить новость и получить соответствующие распоряжения. Посланник вернулся час спустя с инструкциями от самого Клемента VII: до 24 декабря объявить карантин; если к этому дню не будет выявлено ни одного нового случая чумы, сообщение по мосту будет восстановлено и святой отец лично прибудет в Вильнев отслужить полуночную мессу.

Делегация из Вильнева вернулась к заграждению, держась на почтительном расстоянии. Франсуа прокричал им приказ Папы. Ответом ему стали радостные восклицания. Он увидел, как люди уходят, чтобы сообщить новость другим обитателям предместья.


***


В течение последующих недель в Вильневе не произошло ни одного нового случая чумы, и утром 24 декабря Франсуа в составе офицеров папского отряда участвовал в торжественном подъеме заграждения. На мосту было черно от людей, и ликование жителей Вильнева было неописуемо. Первый же человек, которого Франсуа спросил о брате, рассказал ему все.

— Где епископ Бергамский?

— Увы, он умер, монсеньор.

Такой ответ не вызвал у Франсуа никаких эмоций. Мысль о том, что брат мог остаться в живых, ни на минуту не приходила ему в голову.

Он резко произнес:

— Мне известно, что он умер. Я хочу знать, где он похоронен?

— В картезианском монастыре Валь-де-Бенедиксьон, монсеньор.

Франсуа быстро прошел сквозь толпу. Как и все в Авиньоне, он хорошо знал Валь-де-Бенедиксьон, самое значительное религиозное сооружение, возведенное совсем недавно папой Иннокентием VI. Именно в этой церкви Клемент VII собрался отслужить полуночную мессу.

Вскоре Франсуа уже входил в новые ворота монастыря. Монах, открывший ему, очень разволновался, узнав, что перед ним — брат епископа Бергамского.

— Святой, сын мой! Это был святой!

Он провел посетителя на обширное монастырское кладбище и показал скромную плиту из песчаника, возле которой на коленях молился какой-то священник.

— Здесь.

Франсуа прочел: «Жан де Вивре. 1339-1387»…

Молившийся поднял голову. Франсуа узнал священника, который приходил за ним в ту памятную ночь. Франсуа тоже опустился на колени и скрестил руки. Голова его была абсолютно пуста. Он не способен был о чем-либо думать и не мог даже молиться. Он долго стоял так, будто окаменев, затем поднялся. Священник поднялся тоже. Монах, открывший ему ворота, исчез. Они остались на кладбище одни.

Священник указал на плиту:

— Никакой другой надписи он не хотел. Даже епископского сана. Но если бы вы знали, какой мужественный конец он принял, какой пример подавал нам всем!

— Когда он умер?

— На День святого Мартина, вечером, между вечерней и повечерием.

— А где другие? Вы — единственный, кто остался в живых?

— Да. Четверо моих товарищей заразились, едва лишь мы оказались на другой стороне моста. Они заболели на следующий же день, а еще через день были уже мертвы. Мы остались вдвоем, епископ и я.

Тогда Франсуа понял, почему он так ни разу и не заметил на том берегу брата с процессией. Никакой процессии больше не было.

Он стал медленно прохаживаться по внутренним монастырским галереям вместе со своим собеседником. Голос священника дрожал от волнения.

— Ах, монсеньор! Какое самопожертвование! Он приходил во все дома, куда его звали. Он не боялся прикоснуться к больному и даже поцеловать его. Вам ведь известно, что болезнь может проявляться двумя способами: у одних возникают бубоны, другие кашляют кровью. У таких конец наступает быстрее, бубоны не успевают вызреть.

Франсуа представил себе, как это выглядит, и поморщился.

— Я знаю.

— Так вот, к тем, кто сразу начинает кашлять, приближаться опаснее всего, но он именно к ним и спешил. Никогда еще с языческих времен и эпохи первых мучеников мир не видел такого мужества! Я пытался остановить его, призывал к осторожности, но он мне отвечал: «Чего мне опасаться, разве только рая?»

Они завершили круг и вернулись к голой плите с надписью «Жан де Вивре. 1339-1387».

— Долго казалось, что перед лицом такого мужества Господь совершит чудо. Люди запирались в домах, закрывали все отверстия — двери, окна, камины, но болезнь все равно настигала их и убивала. А он, который соприкасался с чумой каждое мгновение, оставался невредим… Увы, неизбежное все-таки произошло.

Прежде чем продолжить, священник какое-то время собирался с силами.

— Десятого ноября, в девятом часу, прочитав молитву над общей могилой, мы увидели на краю дороги одну больную. Это была очень красивая женщина с длинными темными волосами. Она кашляла кровью. Епископ тотчас приблизился к ней. Никогда еще он не казался таким величественным. Он крепко сжал несчастную в объятиях и не разжимал рук, пока она не испустила последний вздох. Он сам на руках отнес ее в могилу. Потом мы с ним вернулись в наши кельи здесь же, в этом монастыре.

— Где его келья?

— Как раз напротив могилы. Моя находилась рядом.

Франсуа захотел отправиться туда, и здесь, на месте смерти Жана, в пустой комнате с кроватью, сундуком и распятием, он услышал завершение истории.

— Утром одиннадцатого ноября я вошел к нему, чтобы вместе с ним выйти на нашу ежедневную работу. Обычно в такое время суток он был уже на ногах. Однако в тот день я застал его спящим. Потом он пробудился и встал, но у него началось такое головокружение, что он вынужден был сесть. И тут его начала бить дрожь. Все эти ужасные признаки болезни ничуть не испугали его. Напротив, его лицо осветилось невыразимой радостью. Он попытался приподняться, опять упал и стал кашлять. И тогда в каком-то упоении он произнес: «Я счастлив».

Франсуа смотрел на постель, застланную соломенным матрасом, белые стены, пол, выложенный крупными желтоватыми плитами, затем перевел взгляд на перстень с волком и больше не отрывал от него глаз.

— Его агония длилась целый день, и он не переставая повторял: «Я счастлив». Вскоре он стал задыхаться, и лоб его покрылся испариной. Он все сильнее кашлял кровью. Один раз его вырвало. Но, несмотря на это, он все равно твердил: «Я счастлив». Узнав о его болезни, пришли все здешние монахи. Они собрались в монастырской галерее и, встав на колени, молились в полный голос. Только я один оставался с ним в келье, но на меня он даже не смотрел. Казалось, он обращается к кому-то невидимому, может, к ангелу, которого послал ему в помощь наш Господь.

Франсуа было трудно говорить, такие сильные спазмы сжимали горло.

— Больше он ничего не сказал?

— Сказал. В какой-то момент он произнес странные слова. Он закрыл глаза, и, казалось, ушел глубоко в себя. И произнес: «Неужели это возможно, несмотря ни на что?» Потом долго молчал, не открывая глаз, а когда открыл, то прошептал: «Быть может. Да, быть может…»

Ноги у Франсуа подкосились, и он вынужден был опереться о стену. Не оставалось никаких сомнений: в предсмертный час Жан думал о словах брата — «я любил». Умирая, он вспомнил о той единственной услышанной им в жизни фразе, которая, по его собственному признанию, привела его в смятение. Именно эта фраза заставила его произнести:

«Быть может». В минуты мучительной агонии надежда, пусть робкая, пусть мимолетная, все же снизошла к нему… Священник с беспокойством смотрел на Франсуа.

— Что с вами, монсеньор?

— Ничего. Продолжайте.

— В конце разум его помутился. Он все время повторял: «Лев с головой волка». Это были его последние слова. С глубоким вздохом он отдал Богу душу. Мы сразу же похоронили его — так, как он и просил, то есть полностью обнаженным, завернутым в саван, с золотой буллой, которая висела у него на шее. Монахи, помогавшие мне его хоронить, потом все умерли.

Священник замолчал. Порывшись в суме, висевшей у него на поясе, он достал оттуда какой-то маленький предмет из черной кожи.

— И вот еще, монсеньор.

— Что это?

— Епископ Бергамский велел мне передать вам этот пакетик, который он привез из страны сарацин. Там порошок, он смягчает боль и вызывает мечтания. Ему дали это, чтобы облегчить приступы малярии. Требуется совсем немного.

— А зачем это мне?

— Не знаю. Я просто выполняю его волю. Я вам еще нужен?

— Нет. Я хотел бы побыть один.

Священник ушел, и Франсуа остался в пустой келье. Последние минуты жизни брата, «лев с головой волка», этот белый порошок — все перемешалось в его сознании, и Франсуа погрузился в беспорядочные воспоминания.

Он утратил чувство времени и все еще был поглощен своими мыслями, когда в келье появился монах со свечой в руке. Франсуа, до этого пребывавший в полной темноте, словно очнулся.

— Пора, сын мой. Святой отец здесь.

Внезапно Франсуа вспомнил о полуночной мессе.

— Святой отец? Так который сейчас час?

— Повечерие давно уже пробили.

Франсуа последовал за монахом в своих доспехах с портупеей, украшенной папским гербом. Выйдя из кельи, он бросил взгляд в сторону кладбища и могилы Жана, но ночная тьма была такой густой, что слабый свет свечи не в силах был рассеять ее.


***


Простой народ не был допущен в монастырскую церковь к полуночной мессе: не хватало места. Возле алтаря стояли Клемент VII и два кардинала, которые должны были помогать ему. Франсуа узнал кардинала камерария и кардинала великого исповедника. В первых рядах заняли места другие кардиналы, затем епископы, аббаты и другие высшие церковные чины, сзади — монахи картезианского ордена и рыцари папской гвардии, в числе которых был и Франсуа. Наконец, в самой глубине церкви разместились светские особы из Авиньона, знатные дворяне и дамы.

На колокольне пробили два удара утрени, и месса началась.

Лишь кратким взглядом Франсуа окинул убранство церкви. Всего несколько мгновений он помедлил у могилы Иннокентия VI — надгробного памятника в виде лежащей справа от алтаря беломраморной фигуры. Когда голос Папы начал произносить первые слова мессы, Франсуа закрыл глаза.

Он вспоминал сейчас другую полуночную мессу, отслуженную ровно тридцать лет назад. Это было в Англии, в поместье Хертфорд. Он тогда был слеп, но Ариетта стояла рядом, и время от времени он чувствовал ее руку в своей. Да, в ту минуту он был счастлив! И это было такое счастье, какого Франсуа желал Жану в раю, где — он был в этом уверен — тот сейчас находился.

Но сам он, Франсуа де Вивре!.. Месса продолжалась, а он все не открывал глаз. В этой теперешней своей слепоте он обрел отнюдь не мир и покой, но сумерки с их тайнами и страхами. В конце службы, как положено после рождественской мессы, святейший отец начал петь De profundis, поминая всех умерших от чумы.

Выводя слова погребального песнопения, Франсуа думал не о брате, которому предназначалась эта молитва, но о себе самом. «Из бездны». Да, это именно он, Франсуа де Вивре, взывает к Спасителю из бездны, безнадежно моля о помощи. Никогда еще не чувствовал он себя таким потерянным, как в эту ночь, даже когда рыл могилу для своей матери. Кто мог бы его услышать, кто мог бы ему помочь, если не сам Господь?

Франсуа открыл глаза. De profundis закончился. Папа и кардиналы один за другим покидали церковь. Именно тогда Франсуа и принял решение остаться в монастыре Валь-де-Бенедиксьон. Он обещал Жану перенести его останки в Париж — после того, как получит знак. Здесь он мог бы, в ожидании этого знака, пожить монашеской жизнью. Если возможно, даже в келье брата.

Впрочем, что оставалось ему делать еще? Вернуться к своим? Он хотел этого меньше, чем когда-либо… По прибытии в Авиньон Франсуа послал письмо в Вивре. В ответ он получил краткую записку от Луи, в довольно холодных выражениях приветствующего возвращение отца. Сын сообщал, что у него все в порядке, что Изабелла живет в Моллене и также находится в полном здравии, но детей у нее еще нет. Нет, в самом деле, никто его там не ждал.

Выйдя из церкви, Франсуа захотел снова увидеть келью брата. Вступив в крытую галерею, он заметил свет и, приблизившись, разглядел великого исповедника, молящегося на могиле своего крестника в окружении слуг с факелами. Франсуа встал позади него, дожидаясь окончания молитвы. Наконец кардинал обернулся и узнал его.

— Наберитесь мужества, сын мой. В эту минуту он среди избранных Господом, даже если он и не верил.

— Возможно, он уверовал, ваше преосвященство. В последнее мгновение для него блеснул луч надежды.

Франсуа передал кардиналу рассказ священника, затем поведал ему о своем желании занять бывшую келью брата. Крестный отец Жана задумчиво покачал головой.

— Вообще-то это невозможно. Эти кельи предназначены для монахов, причем самых достойных.

— Вы не могли бы походатайствовать? Я прошу вас, ваше преосвященство!

— Могу. Настоятель, без сомнения, не откажет мне в этой просьбе. Много монахов умерли во время чумы, и кельи пустуют. К тому же память о вашем брате для них священна. Да поможет вам Бог, сын мой.

Франсуа вошел в келью Жана. Там не было никакого освещения, и он долго оставался в темноте. Через какое-то время три монаха принесли ему свечу, молитвенник, монашеское одеяние, кувшин с водой, кусок хлеба, ночную вазу и безмолвно удалились. Таково было правило жизни картезианского монаха. Крестный Жана выполнил его просьбу. Начиналось его добровольное одиночество.

Он избавился от своих доспехов. На широком поясе он носил книгу Жана, тщательно спрятанную согласно его наставлениям. Теперь надлежало прятать ее снова. Помогая себе мечом, Франсуа поднял одну из плит, вырыл ямку в земле, положил туда мешочек из черной кожи, а также пакетик с белым порошком и как можно тщательнее закрыл тайник плитой. Облачившись в монашеское одеяние, он при колеблющемся свете свечи опустился на колени перед распятием.

Внезапно Франсуа почувствовал себя совершенно раздавленным и обессиленным. Что мог он делать здесь? Размышлять? Но для него не было ничего хуже размышлений. Это молчаливое уединение с самим собой, это нагромождение беспорядочных мыслей, которым он не мог сопротивляться, приводило его в ужас. Франсуа вспомнил о ночи перед посвящением в рыцари. Если бы дядя Ангерран не подсказал ему тему для раздумий, ему пришлось бы пережить один из тяжелейших моментов своей жизни. И вот такой момент настал. Он находился здесь, чтобы размышлять о том, чего боялся больше всего на свете: о смерти матери, о волках Куссона.

В его жилах текла волчья кровь де Куссонов. Франсуа всегда стремился утаить это от себя самого, и ему это почти удавалось. Но теперь он больше не мог уходить от правды. В нем таилось нечто ужасное, и он сам не мог определить природу этого. Франсуа больше не знал, кто он такой, — только чувствовал, что его разрывают, раскалывают две силы.

Что делать? Будь Жан здесь, не было бы так страшно, достаточно просто поговорить с братом. Но Жан умер, и Франсуа чувствовал себя совершенно потерянным. Раздавленный волнениями, усталостью, болью, он повалился на постель.

…И оказался на лестнице главной башни замка Вивре! Он не хотел по ней идти, но выбора у него не было. Франсуа попытался подняться наверх, но ступени сами собой опускались, увлекая его вниз. Раздался женский крик… А он все опускался и опускался, пока не оказался на площадке. Открылась какая-то дверь. Франсуа не хотел входить, но кто-то сильно толкнул его в спину. Он оказался в комнате, кишащей змеями… Тут он проснулся, весь покрытый холодным потом. Ему приснился черный сон! Время кошмаров вернулось!

Охваченный безумием, он выбежал из кельи, и его чуть не оглушил чудовищный грохот. Разразилась гроза, и галерея сотрясалась от ветра. Но Франсуа едва осознавал это. Он устремился к могиле брата, бросился на колени и закричал:

— Жан, помоги мне!

Так он долго стоял на коленях, поливаемый дождем, в луже воды, ожидая, что душа усопшего внушит ему какую-нибудь мысль. Одна мысль действительно появилась, но вместо того, чтобы принести успокоение и поддержку, наполнила его еще большим страхом.

В откровениях брата шла речь не только о льве и волке, а еще и о том, что Франсуа проживет сто лет. Впервые он по-настоящему задумался над тем, что это могло означать, и ужаснулся.

Если это правда, то, что бы он ни делал, он не умрет, пока ему не исполнится сто лет! Конечно, он мог бы воспользоваться этим, чтобы без особого труда сделаться героем. Первым подняться на вражеский бастион с обнаженной головой, в одиночку сдерживать армию противника — ведь камни и стрелы будут его избегать, как заговоренного. Ни один меч, ни один кинжал не настигнет его.

Но можно поступать и наоборот: совершать самые страшные преступления, не опасаясь наказания. Веревка виселицы порвется, топор палача затупится, вода в котле окажется не горячее, чем море в летний день. Если он убьет самого короля и его приговорят к четвертованию, лошади выбьются из сил, не в силах разорвать его!

Безнаказанность, абсолютная свобода творить добро или зло — вот такое открытие сделал он внезапно.

Это оказалось уж слишком! Франсуа охватила такая слабость, что он опустился на плиту из песчаника и разразился рыданиями. Здесь монахи и нашли его поутру, под проливным дождем, который не прекращался всю ночь. Они привели его в келью, где Франсуа, ни на что не реагируя, позволил уложить себя в постель.

Монах приходил в келью и ухаживал за ним, но Франсуа делал все, чтобы не выздороветь. Он отказывался пить микстуру, поднимался ночью, чтобы босиком походить по ледяному кладбищу. В конце концов, монахи начали думать, будто он потерял рассудок, и молились за исцеление его души.

Франсуа попросту играл со смертью. Он хотел узнать, правда ли это, выживет ли он, если будет подвергать собственное тело страшным испытаниям.

Весной следующего года он вынужден был признать: да, это правда. Похоже, ему и в самом деле суждено прожить сто лет. И если не совершать самоубийство — а такого намерения у него не было, — он должен решиться жить.

Как ни болезненно это было для него, он вновь приступил к размышлениям и начал с того самого места, на котором оборвал их. Необходимо уважить желание брата и соединить обе стороны герба, красную и черную, стать одновременно человеком черного поля и человеком красного поля…

Внезапно Франсуа вообразил, что речь идет о том, чтобы стать ученым и рыцарем. Нужно только взять какую-нибудь книгу в библиотеке монастыря, например «Метафизику» Аристотеля, и начать ее изучать.

Однако Франсуа почти сразу отбросил эту мысль. Такой путь никуда его не приведет. Бог не подарил ему того изощренного ума, каким обладал Жан, равно как не дал Жану такого мощного тела, каким наделил его старшего брата. Вообразить, будто в один прекрасный день он, Франсуа, станет выдающимся теологом, было столь же абсурдно, как и предположить, что Жан мог бы, даже в расцвете молодости, вдруг одержать победу в рыцарском поединке.

Но эти идеи навели Франсуа на другую мысль. У него же имеется книга, книга Жана, в которой заключена великая тайна! Она спрятана здесь, в его келье. С тех пор как он стал ее обладателем, он пережил слишком много потрясений. У Франсуа до сих пор не было сил и времени открыть ее.

Его охватила сильная тревога. Может, главная тайна книги в том и состоит, что ларчик пуст, что Бога не существует? И, прочитав ее, он тоже станет безбожником, познает отчаяние в этом мире и вечное проклятие в мире ином?

Франсуа сделал над собой невероятное усилие. Он должен прочесть эту книгу, которая была разумом и душой Жана. Он молил Бога помочь ему в предстоящем испытании, и немного уверенности вернулось к нему. Разве, обладая более слабым умом, чем брат, он не сумел поколебать его во время их последнего разговора?

Франсуа поднял плиту и достал черный кожаный мешочек, лежавший рядом с пакетиком с белым порошком.

Дрожа всем телом, он открыл книгу. Отрывистый, нервный почерк брата взволновал его и вместе с тем ободрил. Ему показалось, что Жан здесь, что это не Франсуа читает книгу, а Жан произносит слова своим страстным, чуть ироничным голосом.

Первое четверостишие начиналось так: «Выпей вина…»

Франсуа прочел, не останавливаясь, и его удивление оказалось столь же велико, как и восхищение. Об этой ли книге шла речь? В «Четверостишиях» не таилось ничего серьезного или безнадежно печального. Это был урок мудрости, непринужденный и радостный, творение человека легкомысленного, нежного поэта, предпочитавшего женщин и вино тщетным раздумьям о Боге. Автор «Четверостиший» сумел сказать об этом с непревзойденным изяществом. Разумеется, он написал, что «когда тюльпан увял, расцвесть не может он», но действительно ли был в этом так уверен? Выводом после прочтения книги стало не безнадежное «нет», но, как и у самого Жана, «может быть»…

«Четверостишия» Омара Хайяма вернули Франсуа вкус к жизни. Она действительно прекрасна, и следует наслаждаться ею. И коль скоро покинуть Валь-де-Бенедиксьон, не получив знака от Жана, он не мог, надлежало наладить свое существование здесь.

И Франсуа безотлагательно принялся за дело. Ему недоставало физической активности. Его тело всегда испытывало потребность трудиться. А он уже столько месяцев оставался бездеятелен. Он отыскал отца настоятеля и попросил дать ему любую работу, требующую применения силы. Священник, обрадованный тем, что тот здоров и даже выражает желание быть полезным, доверил ему работу землекопа и могильщика.

Месяцы и годы Франсуа де Вивре перекапывал землю Валь-де-Бенедиксьон для нужд живых и умерших. Он был на правильном пути, и каждый прошедший день придавал ему уверенности.

Он работал лопатой и киркой, и всегда перед глазами у него было два кольца. Это видение, ни на минуту его не покидавшее, стоило больше, чем все рассуждения. Он был человеком льва и человеком волка, человеком красного поля и человеком черного поля, поскольку обе его руки трудились ради одной цели.

Физическая работа была его способом рассуждать; перед лицом неизвестности он действовал. Разве не таким был он всегда? В момент смерти матери он рыл ей могилу, в то время как Жан внимал ее последним словам.

Возвращаясь каждый вечер к себе в келью, доведенный до изнеможения, Франсуа чувствовал себя хорошо. Он произносил молитву и тотчас же засыпал. Он не испытывал никакого страха, что тревожные мысли настигнут его, что его станут преследовать кошмары. Он думал о завтрашнем дне, который будет подобен дню только что завершенному.

Даже работа могильщика не была ему в тягость. Он любил общество мертвых. Это были соседи Жана, и он чувствовал свою близость к ним. Зарывая их в землю, он разговаривал с ними. Он просил их передать брату привет.

В конце концов, он пришел к мрачной мысли, которая, впрочем, нисколько его не огорчила: он оказался здесь, чтобы измениться внутренне. И в течение всего этого времени Жан тоже изменялся — по-своему: он разлагался в своей могиле. Они всегда были очень близки, так близки, как только возможно. И по ту сторону смерти брат стал ему еще ближе. Когда Жан подаст ему знак, сообщая, что уже превратился в скелет, в нем, Франсуа, тоже завершатся необходимые изменения. Он будет готов…


***


24 июня 1392 года, четыре с половиной года спустя после своего появления в картезианском монастыре, возвращаясь в келью с лопатой и киркой на плече, Франсуа вдруг вспомнил одно из четверостиший книги. Он даже прочел его вслух:



— Часть людей обольщается жизнью земной,
Часть — в мечтах обращается к жизни иной.
Смерть — стена. И при жизни никто не узнает
Высшей истины, скрытой за этой стеной [21].

У Франсуа всегда была неважная память. Еще в детстве он с большим трудом запоминал молитвы. Это стихотворение он в свое время прочел вместе с другими, но то, что он вспомнил его вот так и дословно, казалось просто чудом! Или, вернее…

Знак! Это знак от Жана! Именно брат заставил его вспомнить это четверостишие. 24 июня, в свой праздник, он приказывал ему захмелеть и увидеть все самому.

Франсуа отправился к настоятелю картезианского монастыря Валь-де-Бенедиксьон, горячо поблагодарил за гостеприимство и сообщил ему, что завтра утром он уезжает. Затем спустился в винный погреб.

Он выбрал бочонок вина и направился к крытой галерее. Оказавшись в своей келье, вынул пробку и стал пить. Он пил торопливо, большими глотками, ибо не ставил целью получить удовольствие от вина. Речь шла и не о том, чтобы напиться пьяным, но о том, чтобы через опьянение попасть в таинственный край, где брат назначил ему встречу.

Перед его глазами все поплыло, и тут он вспомнил: черный кожаный мешочек, порошок, вызывающий галлюцинации… Не настал ли момент воспользоваться им?

Франсуа поднял плиту, под которой был спрятан мешочек. Он лежал рядом с книгой. «Нужно совсем немного», — сказал тогда монах.

Франсуа насыпал в стакан порошка, налил еще вина и залпом проглотил. Он почувствовал, что поднимается какой-то вихрь и уносит его. Спотыкаясь, он проделал короткий путь, отделяющий келью от могилы брата, и опустился на колени. Книгу «Четверостиший» он не выпускал из рук.

Сгущались сумерки. Синее небо было сумрачным, с небольшими розоватыми облачками. Пробили два удара вечерни. Монахи выходили из келий со свечами в руках и шли к службе. Они нисколько не удивились, увидев Франсуа на коленях на могиле брата. Они уже знали о его предстоящем отъезде и думали, что он пришел проститься.

Франсуа тоже видел, как они один за другим покидают внутреннюю галерею. Когда из глаз скрылся последний, он пошел по плитам вдоль стены и лег на спину. Голова кружилась все сильнее. Он открыл книгу наугад и прочел при последних отблесках дневного света:



— Жизнь уходит из рук, надвигается мгла,
Смерть терзает сердца и кромсает тела… [22]

Головокружение было слишком сильным. Листки выскользнули у него из рук, и он уснул, не закончив четверостишия.


***


Франсуа проснулся оттого, что чья-то рука трясла его, пытаясь разбудить. Ему понадобилось время, чтобы понять, где он находится. Но он все-таки вспомнил: это был парижский трактир «Старая наука», где он встретил Жана. Впрочем, брат был здесь же, рядом с ним, за тем же столом, где они когда-то заснули. Помещение было пусто.

Жан снова встряхнул его. На этот раз Франсуа ясно увидел брата. Одетый в черное, он был в расцвете своей студенческой юности, не то чтобы красивый, но очень привлекательный: бледное лицо с выпуклым лбом, живые глаза и длинные черные волосы, обрамляющие тонзуру.

— Проснись, уже утро!

Франсуа чувствовал себя неважно.

— Мне плохо!

— Это вполне естественно — после того, что ты проглотил. Поторопись, у нас много дел!

— Каких? Гулять по Парижу?

— Нет, навестить мертвых.

Жан прошел в угол комнаты и вернулся с каким-то золотым предметом в руках. Франсуа узнал фальшивый ковчежец, который брат показывал студентам, говоря, будто в нем хранится великая тайна, и который затем разбил на тысячи осколков.

— Он цел?

— Как видишь.

— Где мертвые?

— Здесь.

— Так ларчик не пуст?

Жан не ответил. Он открыл ковчежец, и наступила тьма. Ни единого луча света сквозь густой туман.

— Смотри, вот они!

Вдалеке появились мертвые, теряясь в глубине пейзажа, которого Франсуа не мог рассмотреть. Скелеты шли тесными рядами, как воины в бой. Иногда попадались совсем маленькие — то были дети… Они шествовали нескончаемым потоком. Жан показал рукой на их процессию.

— Ты никогда не задумывался над тем, насколько мертвых больше, чем живых? Представь себе, сколько их было после Адама и Евы! Это похоже на море. Вы, живые, — всего лишь последняя волна, несколько капелек пены на гребне для равновесия; нас же, мертвых, неисчислимое множество. Когда через несколько мгновений вы разобьетесь о песок, мы вдохнем вас, и вы к нам присоединитесь.

Франсуа охватила внезапная тревога. Брат заметил это и положил ему руку на плечо.

— Успокойся, все они сюда не придут. Ты увидишь только семерых, включая и меня. И у всех нас есть одна общая черта, которая нас объединяет, и тебе это будет приятно.

— Какая?

Жан исчез, и в тумане ответил его невидимый голос:

— Мы любили тебя…


***


Атмосфера нереальности усиливалась. Поднимался розоватый туман, а воздух наполнялся затейливыми ароматами, которые жгли в кадильнице. Разливалась медленная нежная музыка. Франсуа показалось, что он очень долго простоял один в этих райских кущах.

Наконец из тумана выступил какой-то силуэт. Это была Жилетта из Берси. На ней было голубое платье с декольте, прикрытым куском муслина, который скорее подчеркивал, чем скрывал ее грудь. Вокруг шеи у нее обвивался золотой поясок, на котором она повесилась и который казался теперь странным украшением.

— Жилетта!

Казалось, Жилетта не идет, а скользит по воздуху.

— Ты вспомнил меня! Я боялась, что ты забыл.

— Как я мог забыть тебя?

Молодая женщина протянула ему руку.

— Ты пригласишь меня танцевать?

Франсуа тотчас же согласился, и они сделали первые па танца.

— Мы одни?

— Да, как в летаргии. Я была так счастлива тогда, а потом ты обрел память, и я стала несчастна.

Музыка становилась все мелодичнее, а улыбка Жилетты — все нежнее, но Франсуа чувствовал себя плохо.

— Помнишь тот день, когда ты вернулся в Париж с королем Иоанном, чтобы присутствовать на Те Deum в соборе Парижской Богоматери?

— Не говори мне об этом!

— Ты был со своей невестой, а я смотрела на тебя из окна. Но ты не поднимал глаз на наше окно. Ты должен был уехать, а мне оставалось только принять твое решение. Я не просила у тебя даже слова прощания. Я просила у тебя лишь единственного взгляда. Один только взгляд, всего-навсего взгляд — и я бы не покончила с собой.

— Жилетта!

— После церемонии вы поднялись в дом и обнаружили меня. Ты закричал от ужаса. Но это из-за нее. Повешенная — не то зрелище, которое следует показывать невесте, особенно когда она знатна и красива!.. Ты закричал, Франсуа, но не заплакал. Одна слеза, единственная слеза, смыла бы твою вину.

— Умоляю!

Жилетта по-прежнему нежно улыбалась. Она обвила руками его шею, медленно кружась с ним в тумане.

— Потом ты вызвал патруль и ушел… Ты знаешь, как патруль обращается с самоубийцами? Меня привязали, обнаженную к доске и поволокли по парижским улицам. Женщины плевали на мое тело, мужчины выкрикивали непристойности, мальчишки пытались вырвать волосы…

— Не надо!

— Потом они бросили меня в поле вместе с другими самоубийцами. Мне повезло: это было в Берси, я вернулась домой. Но меня не похоронили. Днем меня приходили пожирать собаки, вечером — волки.

Продолжая танцевать с Жилеттой под звуки пленительной музыки, Франсуа зарыдал.

— Я — твоя вина, Франсуа! Твоя единственная настоящая вина…

— Я понял это, клянусь тебе!

— Понял — хорошо, но это только начало. Хочешь поцеловать меня?

— От всего сердца!

Франсуа приблизил губы к ее лицу, но золоченый поясок, плавающий в воздухе и повторяющий все их движения, вдруг застыл, встав между их губами.

— Мешает? Подожди, я уберу его.

Жилетта сняла поясок и подбросила в воздух. Какое-то время он парил, словно большая блестящая птица, а потом опустился на руку Франсуа. Но вес его оказался таким, что Франсуа вынужден был отпустить Жилетту и упасть на колени.

— Тяжелый, правда? Вина всегда тяжела, даже если она соткана всего лишь из нескольких золотых нитей.

Франсуа казалось, что он держит наковальню, которую ему положили на грудь в Бринье.

— Всей моей жизни не хватит, чтобы искупить ее.

— Хватит. Ибо, к счастью для тебя, жизнь твоя будет долгой.

Жилетта повернулась и пошла прочь, теряясь и расплываясь в розоватом тумане. Поясок тут же улетел, освободив Франсуа от непомерной тяжести. Какие-то мгновения он парил над молодой женщиной, а потом опустился ей на плечо и вновь обвился вокруг шеи. Музыка вдруг смолкла, и наступила полная темнота.


***


Все вокруг резко переменилось. Франсуа оказался в часовне Куссона, где провел у алтаря ночь перед посвящением в рыцари. Вошел его дядя Ангерран в доспехах, со щитом с изображением двух муравленых волков на серебряном поле.

Франсуа поднял глаза.

— Что я здесь делаю?

— Тебя будут торжественно посвящать в рыцари.

— Но меня уже посвятили!

— Ты должен быть посвящен снова. Именно теперь и начинается твоя настоящая битва.

Небольшая часовня Куссона вдруг стала огромной, как собор Парижской Богоматери в Париже. Теперь алтарь оказался далеко. Но, несмотря на расстояние, Франсуа четко различал три стоящие фигуры. Это были три рыцаря в доспехах, с опущенными забралами, держащие щиты с изображением герба Вивре, «раскроенного на пасти и песок». Кто были эти три подобия его самого? Кто были эти три призрака?

Ангерран положил ему руку на плечо.

— Идем.

Он поднялся, и дядя, по-прежнему держа руку у него на плече, подвел его к алтарю.

Он велел ему опуститься на колени перед рыцарем, стоявшим слева. Тот обнажил меч и поднял шлем.

— Я твой отец, Гильом де Вивре. Одетый в эти доспехи и с этим гербом, я был похоронен в аббатстве де Монтеней, возле Креси, после того как погиб славной смертью. Всю свою жизнь я нежно любил тебя и защищал. Я буду и впредь защищать тебя в испытаниях, которые тебе предстоят.

Он возложил меч на голову Франсуа.

— Иди и верь!

Затем Франсуа преклонил колени перед рыцарем, стоящим посередине. Забрало поднялось, обнажив рыжую шевелюру и зеленые глаза.

— Я ваша супруга, Ариетта де Вивре. Одетая в эти доспехи и с этим гербом, я сражалась вместо вас на турнире в Вестминстере. Я любила вас больше всего на свете. Всю жизнь мы поддерживали друг друга и защищали. Я буду и дальше защищать вас в испытаниях, которые вам предстоят.

Она возложила меч на голову Франсуа.

— Идите и верьте!

Франсуа преклонил колени перед последним рыцарем. Забрало поднялось: он узнал юное лицо и завитки светлых волос.

— Я сын ваш, Франсуа де Флёрен. Одетый в эти доспехи и с этим гербом, я был похоронен в монастыре Шалье. Я преклонялся перед вами и любил более, чем могут передать это слова. Всю свою жизнь вы защищали меня. Я хочу, в свою очередь, защищать вас в испытаниях, которые вам предстоят.

И он последним повторил жест своих предшественников.

— Идите и верьте!

Франсуа поднялся. Три рыцаря с красно-черными гербами исчезли, пропал и Ангерран.

Вернулся Жан. Он взял брата за руку и повел к дверям церкви.


***


Выйдя наружу, они оказались у моря. При отливе Франсуа узнал очертания береговой линии — это был берег Маргаритки. Он поискал глазами девушку, но ее нигде не было. Вдали он увидел русалочью могилу. Его охватило желание подойти и растянуться прямо на ней.

Несколько минут спустя, бросив взгляд на небо, Франсуа заметил, наконец, Маргаритку. Облако приняло форму ее тела, сохраняя очертания неизменными среди других облаков, постоянно изменяющихся.

Франсуа узнал детский, слегка шепелявый голосок:

— Я тоже помогу вам, рыцарь. Вы помните линии моря?

— Конечно.

— Там было их три, и вторая отделяла рай от ада. Вы только что переступили ее.

— Так я сейчас в аду?

— Да. И вы здесь встретите свою последнюю любовь.

— Я буду любить дьявольскую женщину?

— Да, рыцарь.

Тон Маргаритки, как и прежде, оставался жизнерадостным, даже когда ей доводилось сообщать дурные новости.

— Я помогу вам, но не сейчас. Именно я приду в ваш последний день, чтобы проводить вас от жизни к смерти. До скорой встречи!

Франсуа, вытянувшись на скале, улыбался.

— Мне осталось жить еще сорок шесть лет!

— Они пройдут быстро!

Франсуа позвал:

— Маргаритка!..

Но очертания облачка уже смазались. Тогда рядом вновь появился Жан.

— Ты знаешь, с какой стороны север?

— Море от нас — на юге, а север — в сторону берега.

— Именно так. Смотри!

Внезапно наступила ночь. Затем поднялось солнце. Но встало оно со стороны берега — на севере. Франсуа видел свет Севера! Затем этот свет оказался на западе, потом на юге и, наконец, на востоке. И день стал таким же ярким, как и прежде.


***


Берег и море исчезли… Жан и Франсуа вновь оказались в пустом зале трактира «Старая наука», они рядком сидели за столом. На столе лежал золотой ковчежец. Жан закрыл его дверцы.

Франсуа поднялся. В голове все вертелось. Он собирался было спросить у Жана, что произойдет дальше, но внезапно одна мысль пронзила его:

— А Туссен? Я не видел Туссена!

— Это правда.

— Разве такое возможно? Неужели он не любил меня?

— Вероятно, как раз напротив. Его не было среди мертвых, потому что он живет в тебе… Теперь нужно торопиться. Ведь там, в живом мире, пока ты спишь, время идет.

Жан встал со скамьи.

— Смотри и не бойся.

Жан стоял неподвижно. Он улыбался, неправдоподобно юный, но Франсуа вдруг увидел, как щеки и подбородок брата обросли бородой, а волосы на голове свалялись и повисли клочьями. Жан худел прямо на глазах: именно таким его и встретил Франсуа в хижине Ланноэ, в день свадьбы.

У него вырвался крик ужаса.

Жан повторил:

— Не бойся! Я твой брат.

Теперь он предстал перед Франсуа таким, каким был в дни римского плена. Вырванные под пыткой ногти отлетели, и руки оказались искалеченными, какими и оставались до конца. Жан вновь сделался аккуратно причесанным и безбородым. Всего лишь мгновение лицо его оставалось красивым и благородным лицом зрелого человека, но тут же покрылось потом: малярия! Руки и ноги истощали, а живот неимоверно вздулся. Это длилось довольно долго, затем лицо застыло, а на лбу проступило черное пятно: Жан умер.

К большому облегчению Франсуа, покойный тут же скрылся под белым покрывалом, прятавшим от глаз то, что происходило под ним. Но саван был плохого качества и довольно скоро расползся. Тогда Франсуа увидел быстро разлагающиеся останки: вылезли из орбит глаза, оголились ребра, живот провалился, обнажив кости таза.

К счастью, кошмар длился недолго. Вскоре Франсуа созерцал лишь чистый белый скелет с золотой буллой на груди. И скелет этот заговорил.

— Вот таким я и лежу в могиле. Как видишь, ничего неприятного, ни плоти, ни запаха. Пришло время тебе исполнить обещанное.

— Сделаю.

— Тогда просыпайся!

Внезапно Франсуа схватил лишенную плоти руку брата.

— Подожди… Но если я все это видел, значит, существует некое «потом». Я был прав!

— Твое видение ничего не доказывает. Возможно, то были просто образы в твоей голове, навеянные вином и белым порошком.

— Но возможно также, они были мне посланы оттуда.

Череп приблизился к его голове. На него уставились пустые орбиты.

— Быть может…


***


Франсуа проснулся. Он лежал, распростершись на могиле Жана. Он чувствовал омерзительный привкус во рту, и голова раскалывалась от боли. Но заниматься собой времени не было. В монастыре Валь-де-Бенедиксьон засветились огоньки: монахи со свечами в руках отправлялись к последней ночной службе.

Франсуа посмотрел на небо: появились первые розоватые проблески. Действовать нужно быстро! Сейчас он был один. Чтобы выполнить работу, у него оставалось время до конца мессы.

Он бросился в свою келью, взял кирку и, вернувшись к могиле брата, стал отодвигать плиту. Через какое-то время камень поддался. Франсуа отодвинул его и увидел гроб.

Это не был добротный гроб из прочных досок. Во дни чумы, когда умер Жан, никто не мог претендовать на приличный гроб, даже епископ. Не попасть в общую могилу уже было большой привилегией.

Доски поддались сразу, и при первых лучах рассвета взору Франсуа предстало тело брата. Оно было таким, каким привиделось во сне: чистый белый скелет с золотой буллой на груди. Франсуа склонился над ним. Пустые глазницы уставились на брата и, казалось, повторяли:

«Быть может…»

Франсуа взял в руку одну из костей. Звякнула золотая булла. Он спросил себя, что должен сделать с ней. Сохранить как память о брате? Какое-то мгновение он подумывал было так и поступить, но вдруг ему вспомнились слова брата: «Она ляжет со мною в гроб как доказательство того, что я выполнил свою миссию: отдал тебе перстень с волком».

Франсуа осторожно положил скелет на землю, снял буллу и вновь опустил ее в ящик, который тщательно закрыл: эта пустая булла в пустом гробу будет свидетельствовать о том, что некий человек прошел по земле и занял достойное место в великой цепи всех умерших людей. Затем он вновь аккуратно положил плиту на место. Если повезет, никто ничего не заметит.

В последний раз Франсуа вернулся в келью. Вновь надел свои доспехи, уложил кости в монашеское платье и увязал их в сверток, стянув его веревкой, служившей ему поясом. Затем взял книгу и спрятал ее под доспехами, так же как и мешочек с порошком.

В конюшне он подошел к своей лошади. Месса еще не закончилась, и монастырь был пуст. Прикрепив сверток к седлу, Франсуа навсегда покинул монастырь Валь-де-Бенедиксьон.

Он ехал вдоль берега Роны на север и всю дорогу слышал постукивание костей, завернутых в монашеское одеяние. После выпитого вина и порошка Франсуа чувствовал себя совершенно больным и разбитым, но так было даже к лучшему: недомогание мешало ему думать о другом, а он и не хотел ни о чем думать.

Он следовал вдоль берега Роны, как вдоль своей судьбы. Необходимо добраться до кладбища Невинно Убиенных Младенцев, а там видно будет.

Однако некоторые мысли все же пришли ему в голову, и он не смог помешать им. Его ждут испытания гораздо более тяжелые, чем те, что довелось ему пережить в своей рыцарской жизни. Как раз это обстоятельство не вызывало у него ни сомнений, ни удивления. Если что и интересовало его и — что скрывать? — страшило, так это предстоящая встреча с роковой дьявольской женщиной.

Занималась заря. По небу пробегали легкие облачка, предвещавшие ясный день. Трудно себе представить, но это было именно так: 25 июня 1392 года Франсуа де Вивре покидал рай и отправлялся в ад.


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  вы читаете: Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap