Приключения : Исторические приключения : Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39

вы читаете книгу




Глава 6

МАНСКИЙ ЛЕС

Во время добровольного изгнания Франсуа течение жизни во Франции и Англии шло параллельными путями. Передавшие на долгие годы власть своим дядьям Карл VI и Ричард II практически одновременно и в одном возрасте вступили на престол.

Король Франции сделал этот шаг первым. 3 ноября 1388 года он поблагодарил своих дядьев Иоанна, герцога Беррийского, и Филиппа Смелого, герцога Бургундского, и призвал к себе бывших советников своего отца, славившихся мудростью. Шесть месяцев спустя, 3 мая 1389 года, Ричард II собрал свой первый совет и объявил дядьям, герцогам Ланкастерскому, Йоркскому и Глостерскому, что в свои двадцать два года он считает для себя возможным приступить к правлению. Отныне оба короля могли посвятить свои дни тому, что являлось их общей задачей, — миру.

Начались переговоры, но они тут же натолкнулись на значительное препятствие: Кале. Французы хотели любой ценой заполучить свой город обратно, а англичане ни за что не хотели отдавать его. Единственным ощутимым результатом дискуссий стало продление перемирия до Дня святого Михаила 1393 года. Тем не менее, обе стороны были убеждены, что непременно придут к согласию.

Единственным явным противником мира был герцог Бретонский Иоанн IV. Заклятый враг французов, он проклинал примирительную политику Англии и призывал к возобновлению конфликта. При такой позиции, поскольку любые попытки примирения оказались обречены на провал, Карл VI вынужден был объявить ему войну. Против французской армии Бретань не имела никаких шансов, и последнее препятствие на пути к миру должно было быть устранено.


***


Франсуа въехал в Париж 15 июля через заставу Сен-Женевьев, называвшуюся также Папской, потому что именно через нее прибывали в столицу Франции посланцы из Авиньона.

Франсуа не захотел делать крюк, чтобы взглянуть на Корнуайльский коллеж, где когда-то учился брат: ему было бы слишком больно, к тому же темнело и нельзя было терять времени… Кости глухо постукивали, ударяясь друг о друга. Ему вдруг вспомнился детский ответ Жана Бедовому Жилю, так поразивший его:

«И каким ты будешь через много лет, со всеми твоими знаниями?» — спросил Жиль.

«Мертвым», — ответил Жан, тогда еще мальчик.

Так оно и вышло. Все выученные наизусть силлогизмы, все книги на французском, на латыни, на греческом и арабском исчезли в зияющей черноте пустого черепа. На какое-то мгновение Франсуа охватило отчаяние, но он справился с собой и продолжил путь. Нет, Жан учился не зря. Он передал ему часть своих мыслей, лучшую, без сомнения, часть, и он сам попытается, когда придет время, передать это тому, кого сочтет достойным…

Сам не заметив, когда и как, Франсуа переехал через Сену и оказался перед воротами кладбища Невинно Убиенных Младенцев. Он нашел стойло для лошади, отвязал от седла узел из монашеского платья, взвалил его на плечо и вошел.

Внутри царило обычное оживление. Галереи оссуария были полны зевак и торговцев. Как и в тот, самый первый раз, обнаружилась там торговка платками, которая размахивала над головой сверкающими, яркими кусками ткани:

— Шелковые платки по последней сарацинской моде! Разноцветные платки!

Франсуа не стал покупать. Единственным цветом, который подошел бы ему, был черный, а такого у торговки не оказалось. Он прохаживался по галерее в ожидании наступления ночи. Он шел, опустив глаза, и видел те же надгробные камни. Вот этот с черепом, двумя скрещенными костями и предупреждением «Hodie mihi, eras tibi» — «Сегодня я, а завтра ты» — нисколько его не взволновал. В данный момент eras не означало ровным счетом ничего, день его смерти был так далек… Зато другая могила, та, на которой ему удалось прочитать половину четверостишия:



Мужчина, женщина, младенец нежный,
— Смерть — общий удел неизбежный…

потрясла его. Из всех стихотворных строчек сохранились лишь два слова, первое и последнее: «мужчина»… «неизбежный». После предсказания Маргаритки, которая обещала ему любовь в аду, он не мог не увидеть здесь нового предупреждения.

— Боже, кто хочет забыться? Боже, кто хочет забыться?

Снаружи, на улице, кричал продавец свернутых в трубочку вафель. Люди начали расходиться с кладбища.

Франсуа спрятался в темном углу и стал ждать. Ударили колокола, и со скрежетом закрылись ворота. Он остался на кладбище один. Франсуа решил дождаться наступления ночи. Тогда выйдет луна, и он сможет увидеть все…

На смену городскому гомону пришла тишина, когда он решился, наконец, покинуть свое убежище. К одному из разрезов оссуария, тому самому, что со стороны Скобяной улицы, то есть с северной, была приставлена лестница. Значит, здесь…

Франсуа развязал узел, взял череп Жана, стал карабкаться по ступеням. Он осторожно положил свою ношу поверх других черепов. Две глазницы неотрывно следили за ним. Франсуа отступил, созерцая картину с каким-то священным ужасом. Все мертвецы смотрели на него одинаково. Один и тот же пустой взгляд, один и тот же бессмысленный оскал: нищий и сумасшедший, рубака и магистр богословия, советник Папы и епископ.

Франсуа уже собирался сказать брату последнее «прощай», как вдруг визгливый голос окликнул его.

— Здравствуй, приятель!

Он обернулся. У подножия лестницы стояла какая-то старуха в лохмотьях, грязная и всклокоченная.

— Кто вы?

— А кто вы такой, если не знаете меня? Я отшельница кладбища Невинно Убиенных Младенцев. Вот уже двадцать лет, как я здесь.

Франсуа на мгновение забыл о своем мрачном деле.

— Двадцать лет? Разве такое возможно?

— Я убила моего мужа. Кладбище — священное место, и люди короля не могут войти сюда. Я здесь укрылась и уже никогда не выйду наружу. А этого вы тоже убили?

— Нет. Он умер от чумы.

— Кто он был? Разбойник?

Франсуа спустился по лестнице, забрал остальные кости и поднялся снова.

— Это был святой…

В этом самом месте часть покатой крыши, что нависала над отверстиями оссуария, была проломлена. Франсуа скользнул в дыру, сложил останки Жана поверх кучи других костей и опять спустился.

Отшельница кладбища Невинно Убиенных Младенцев ждала его. Она взяла его исхудалую руку в свою.

— Поверьте мне, приятель, не выходите отсюда!

Франсуа разглядывал старую женщину, которая, судя по всему, была немного не в себе.

— Почему это?

— В компании мертвых так хорошо! Они — единственные, кто хранит молчание, они вас не тревожат, они — единственные, кого не надо опасаться. Опасность — там, снаружи.

Франсуа ничего не ответил. Отшельница стала бормотать что-то похожее на слова песни, а сам он погрузился в размышления. Старуха права в своем безумии: опасность таится снаружи. Если бы он захотел, он мог бы уподобиться ей. Спрятаться в своем Вивре или Куссоне, скрыться от всех. В его возрасте он уже не обязан воевать. Никто не смог бы его ни в чем упрекнуть. Забытый всеми, он окончил бы свои дни в покое и безопасности.

Франсуа встряхнул головой. Затворничество выглядело весьма привлекательно, но именно этого и не следовало делать ни в коем случае. Это означало бы отречение, отказ от жизни, трусость. Женщина, живущая среди мертвецов, сама была мертва. Бесполезная жизнь. Франсуа, напротив, должен идти к людям, сметая все опасности, и с Божьей помощью следовать прямой дорогой.

Так в обществе отшельницы кладбища Невинно Убиенных Младенцев он дожидался наступления утра. Прислонившись спиной к оссуарию, той его части, что была обращена на север, Франсуа смутно надеялся разглядеть какой-нибудь свет, но тщетно.

Напротив, свет не замедлил появиться там, где ему положено, — на востоке, со стороны улицы Сен-Дени. Пропел первый петух, за ним другие. На Скобяной улице раздался голос:

— В «Убегающей свинье» открыли новую бочку вина Шайо. Пять денье пинта. Не упустите такую возможность!

Это был разносчик вина. Да, новый день начинался. Открылись ворота кладбища… Отшельница исчезла. Франсуа поднял глаза к отверстию оссуария. С большим трудом отыскал взглядом череп брата среди остальных. Перекрестившись, Франсуа вышел.

Чтобы получить Божью помощь, в которой он так нуждался, он решил отправиться в собор Парижской Богоматери.

Войдя в собор, он встал возле хоров, опустился на колени и сложил руки. Он поочередно смотрел то на южную розетку слева, с ее теплыми тонами, то на северную, с ее фиолетовыми, синими и зелеными оттенками. Он вспомнил день Вербного воскресенья в 1358 году, когда в отблесках южной розетки он любовался перстнем со львом. Жан стоял рядом, повернувшись к северу, и волчий перстень прятался на его груди, в золотой булле.

Теперь у него были оба перстня. Поднимающееся солнце внезапно упало на льва. Франсуа увидел, как освещенное фантастическим светом кольцо засияло всеми огнями. Волк скрывался в тени и оставался безнадежно темным.

В голову Франсуа пришла странная мысль: если однажды оба кольца окажутся освещенными в одно и то же время, одно — светом Юга, другое — светом Севера, это и будет означать, что он выполнил свою задачу. Но для подобного совпадения требовалось чудо, а кто он такой, чтобы надеяться на Божье чудо?

И Франсуа вышел. От первого же встреченного нищего он узнал, что король больше не живет во дворце Сите, оставленном Карлом V после убийства маршалов, но по-прежнему занимает покои во дворце Сент-Поль. Франсуа отправился туда по улице Сент-Антуан, в конце которой возвышался величественный замок с крепостными стенами — Бастилия.

По пути он стал свидетелем одной уличной сценки, которых происходило в ту пору множество: королевские стражники пинками выгоняли из дверей молодого человека лет двадцати. Тот поднялся, потирая место пониже спины. Вид у него был смышленый, да и выглядел он симпатично.

Франсуа подошел к нему.

— Что с тобой случилось?

— Я был поваром во дворце. Но меня застали за кражей куска мяса, и вот я остался не у дел!

Франсуа вдруг подумал: рыцарь, достойный этого звания, не может предстать перед королем без оруженосца. Почему бы не выбрать именно этого крепкого парня, которого посылает ему сам случай? Но, прежде всего, следовало задать простой вопрос:

— Тебя как зовут?

— Жак Прессар, монсеньор.

— Слушай, Жак, я предлагаю тебе стать моим оруженосцем.

Бывший повар, не раздумывая, согласился на столь неожиданное и заманчивое предложение. Вместе они пошли к старьевщику. Франсуа купил снаряжение для себя и ливрею для Жака. Затем приобрел ему лошадь, которую привязал вместе со своею в конюшне особняка на улице Сент-Антуан, где снял две комнаты, и вечером они отправились к королю.

Франсуа был поражен роскошью королевского жилища. Витражи, гобелены, посуда, светильники — все сияло красотой и свидетельствовало о прекрасном вкусе. На стенах он заметил изображение странного герба: крылатый олень, бело-зелено-красный, и слово «Никогда». Франсуа спросил у Жака Прессара, что это означает.

— Это герб короля, монсеньор. Он взял его, потому что в день его восшествия на престол олень, которого он преследовал, сам подошел к нему. Король украсил голову животного цветком лилии и отпустил на свободу.

— Но что означает слово «никогда»?

— Не знаю, монсеньор.

В сопровождении стражи Франсуа и его оруженосец вошли в приемную, кишащую людьми. Франсуа невольно залюбовался изысканностью костюмов и причесок. С тех пор как он удалился от мира, мода претерпела значительные изменения. Особенно его поразили женские головные уборы: одни напоминали рога, другие имели форму купола, третьи — конуса.

Короля он узнал без труда. Атлетический силуэт, прекрасные светлые волосы, увенчанные короной, не оставляли никаких сомнений.

Рядом с королем шествовала красивая темноволосая женщина с матовой кожей. Ее черные волосы были убраны изящной сеточкой. Она тоже носила корону, и никто бы не усомнился в том, что это и есть королева Изабо Баварская. Франсуа был удивлен ее внешностью. Она больше походила на испанку или на сарацинку, чем на немку. Однако Изабо не лишена была своеобразного очарования.

Франсуа де Вивре собирался представиться королю, но не успел. Тот сам сделал шаг по направлению к нему.

— Кто вы, рыцарь? Я вижу вас здесь впервые.

Франсуа преклонил колено.

— Франсуа де Вивре, ваше величество. Я прибыл, чтобы служить вам, как служил вашему отцу.

Карл VI улыбнулся.

— Поднимитесь, рыцарь. Все, кто служил моему отцу, — достойные люди. Вы поедете со мной на войну против Бретани?

— С радостью, государь.

Франсуа поднялся. Его лицо оказалось совсем близко от лица короля, и он был поражен его бледностью. Лоб молодого властителя покрылся потом, а взгляд казался блуждающим. Неужто король болен?

Рядом стоял его брат, Людовик Орлеанский. Он нисколько не походил на короля. Маленький, злобный, он был похож на своего отца, Карла V. И явно унаследовал его интеллект, лишним доказательством чему являлся его живой, смышленый взгляд. Возле брата короля стояла красавица с матовой кожей, точная копия Изабо. Франсуа поинтересовался у Жака Прессара, не сестра ли это королевы.

— Свояченица… Валентина де Висконти — жена Людовика Орлеанского.

Чуть поодаль Франсуа увидел дядьев Карла VI. От Филиппа Смелого, герцога Бургундского, которого Франсуа впервые увидел при Пуатье, когда тот сражался рядом с его отцом, веяло высокомерием и властолюбием. Жан Беррийский, толстый и розовощекий, казалось, создан был для удовольствий. Его держала за руку совсем молоденькая девушка. Франсуа принял ее было за младшую сестру или дочь герцога, но Жак вновь вывел его из заблуждения.

— Это его супруга, Жанна Булонская. Ей было двенадцать, когда он женился на ней. Я прислуживал на их свадьбе. Теперь ей шестнадцать, а ему — пятьдесят два.

Жан, герцог Беррийский, простовато улыбался. Франсуа не без отвращения смотрел на этого сына короля, который какое-то время правил Францией, а теперь стал жирным старикашкой, выставляющим себя напоказ. Мысленно Франсуа попросил Небо, чтобы никогда ему не довелось превратиться в подобное посмешище.


***


На следующий день Франсуа де Вивре покинул Париж и отправился в путь по направлению к городу Ману, где был назначен сбор армии, которой предстояло сражаться в Бретани. Двигаясь небольшими переходами, Франсуа оказался на месте 25 июля и смог наблюдать, как один за другим подъезжают рыцари. Той радостной атмосферы, которая царила в Шартре перед битвой в Пуатье, не было и в помине. Все выглядели хмурыми и сосредоточенными, они прибыли выполнить свой долг — и только.

Подобное отсутствие энтузиазма объяснялось множеством причин. Прежде всего, противником на этот раз был не англичанин, а бретонец, а сражаться с кузеном всегда неприятно. Помимо этого беспокоили тревожные слухи: герцоги Беррийский и Бургундский откровенно выступали против этой войны. Среди солдат было довольно много их людей: не перейдут ли они на сторону неприятеля в самый разгар битвы?

И, кроме того, здоровье короля определенно внушало опасение. С Пасхи его беспрестанно лихорадило, и все его приближенные утверждали, что он не в состоянии отправляться на войну. Зачем же он так рискует собой? Новая вспышка болезни может оказаться весьма серьезной, если не роковой.

Помимо этого у Франсуа имелись личные причины для беспокойства. При виде всех этих солдат Жак Прессар перепугался. Но это не был благородный страх, как у Франсуа де Флёрена, которому требовалось, чтобы им кто-то управлял; нет, то был животный, утробный страх.

Жак оказался трусом. Он был рожден поваром, а не оруженосцем. Новые обязанности при особе рыцаря поначалу восхитили его, но довольно скоро он осознал, что они налагают на него обязательства участвовать в сражении, а на это он был решительно неспособен. Жак умолял Франсуа позволить ему уехать, но тот оставался неумолим: слишком поздно. Если кража бараньей ноги стоила нескольких пинков в зад, то дезертирство с поля боя каралось смертью.

В конце концов, Жак смирился со своей участью, но от страха превратился в собственную тень и стал походить на зеленоватый, дрожащий призрак…

В начале августа прибыли король с принцами, и стало очевидно, до какой степени слухи были оправданны. Жан Беррийский и Филипп Бургундский тут же удалились в свои палатки, открыто демонстрируя недовольство.

Что же до Карла VI, его состояние, похоже, только ухудшилось. И дело заключалось явно не в обыкновенной лихорадке. Временами молодой король казался совершенно растерянным и сбитым с толку. Врачи и близкие многократно пытались отговорить его от опасной затеи, но своего решения Карл менять не стал. Выступление было назначено на утро 5 августа.

В означенный день королевский посланник предупредил Франсуа, что тот будет принимать участие в битве непосредственно в отряде короля. Эта честь была предоставлена сиру де Вивре как человеку, служившему еще под началом отца нынешнего государя, короля Карла V. Королевскому отряду предстояло сражаться в арьергарде, поэтому Франсуа видел, как перед ним проходит все войско.

Беспощадно палило солнце. Когда, наконец, после долгого ожидания он смог пуститься в путь, жара стала просто нестерпимой.

Едва миновав городские крепостные стены, Франсуа оказался в лесу Мана и здесь, укрывшись от солнечных лучей в тени деревьев, наслаждался относительной прохладой. Ехавший рядом с ним Жак Прессар казался не таким бледным, как обычно: его утешало то, что сражаться им предстоит в арьергарде.

Будучи в королевском отряде, Франсуа предпочел держаться как можно ближе к королю. Карл VI ехал в форпосте. Одет он был не в доспехи, но в черный бархатный камзол, а на голове его красовалась багровая шапочка, тоже бархатная. Франсуа как раз думал о том, что подобное одеяние вовсе не соответствует столь жаркой погоде, когда неожиданное происшествие прервало ход его мыслей.

Из лесных зарослей вышел какой-то старик, босой, с непокрытой головой, облаченный в выцветший кафтан из грубой шерстяной ткани, висевший на нем лохмотьями. Во всем облике старца было что-то устрашающее. Он подбежал к королю, взял его лошадь под уздцы и закричал:

— Остановись, благородный король! Не ходи дальше, тебя предали!

Солдаты бросились к нищему, чтобы заставить того выпустить поводья — впрочем, не причинив ему при этом вреда: согласно древнему поверью, нельзя мешать юродивому обращаться к королю, ибо это приносит несчастье.

Старик продолжал бежать рядом с Карлом VI, который оставался внешне безучастным к происходящему, и беспрестанно повторял:

— Предательство! Тебя предали!

Лес становился все гуще, жара — все невыносимей, и наблюдать эту сцену было неимоверно тягостно, она казалась какой-то ирреальной, чудовищной. Не часто Франсуа приходилось испытывать такое острое чувство тревоги. Во внезапном появлении всклокоченного, оборванного старика было нечто дьявольское. Безумец размахивал руками, тряс своими ветхими лохмотьями и упорно твердил одно и то же:

— Не ходи дальше! Тебя предали!

Наконец по прошествии получаса так же неожиданно, как и появился, старик исчез в лесных зарослях, словно дьявол, умчавшийся обратно в свой ад. Никто и не подумал броситься ему вдогонку. Войско продолжало свой путь.

Прежде чем они вышли из леса, прошло не менее часа. Наступил полдень, когда среди деревьев показался просвет. Без всякого перехода на смену деревьям пришло белое море песка. Жара достигла своего предела, и солнечные лучи жгли невыносимо. Франсуа закрыл глаза. Ему больно было смотреть, свет нещадно слепил его.

Чтобы королю не пришлось глотать пыль, впереди него не ехал никто. Он один выступал во главе войска, а позади следовали несколько пажей. Принцы и другие рыцари скакали чуть дальше небольшими группами. Повернув голову, Франсуа мог видеть герцогов Орлеанского и Бургундского — брат и дядя держались рядом.

Время, казалось, остановилось в этом белом пекле. Так они двигались очень долго, не встретив ни единой живой души. В какой-то момент Франсуа разглядел вдали серые стены. Что это за строение на краю света? Должно быть, лепрозорий…

Странный металлический звук отвлек его внимание. Один из пажей, шедших за королем, задремал, и его копье, падая, задело шлем товарища. Тотчас же раздался рев:

— Вперед! Бей предателей!

Карл VI взмахнул мечом и, прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, насмерть поразил одного из своих пажей. Затем, пришпорив коня, он во весь опор бросился к своему брату. Филипп Бургундский, по-прежнему ехавший рядом с племянником, понял, на кого направлен гнев короля, и закричал:

— Бегите, племянник! Монсеньор убьет вас!

Людовик Орлеанский, слетев с лошади, распластался на земле. Поднялась невероятная суматоха. Продолжая кричать «Бей предателей!», король убил еще двух своих солдат.

С ужасом Франсуа увидел, что король несется прямо на него. Что делать? Бежать? Но времени на это не оставалось. Обнажить меч? Даже ради того, чтобы защитить себя, он не мог позволить себе такой жест, ведь речь шла о короле…

Франсуа действовал интуитивно. Мгновенно сорвал с шеи свой герб и, прикрываясь им, как щитом, отразил первый выпад. Король не унимался. Защищаясь как мог, Франсуа видел лицо властелина Франции совсем близко. Зрелище было ужасным: вылезшие из орбит глаза налились кровью, рот искривился злобной усмешкой — король утратил рассудок. Теперь это был разъяренный безумец!

Устав преодолевать сопротивление Франсуа, король обратил свой гнев на его оруженосца. Жак Прессар был охвачен ужасом. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться, парализованный страхом, как несчастное животное, осознающее, что вот-вот попадет в лапы хищника. Он даже не попытался защититься, и меч раздробил ему голову.

Король тотчас же отъехал, и на белой песчаной равнине началась паника. Рыцари кружили вокруг него на расстоянии, в то время как Карл вращал мечом над головой. Никто не осмеливался обнажить оружие. Когда король подъезжал слишком близко к кому-нибудь из своих людей, тот, уклоняясь от удара, падал с лошади.

Около часа продолжалась эта карусель, пока жара и усталость не сморили безумца. Видно было, что силы покидают его. Одному из рыцарей, нормандскому камергеру Гильому Марселю, в конце концов, удалось приблизиться к королю сзади, вскочить на круп лошади и разоружить несчастного. Все было кончено.

Карла VI связали и усадили в повозку. Его дядья и брат попытались заговорить с ним. Никого не узнавая, король лишь вращал бешеными глазами.

Тогда герцоги Беррийский и Бургундский взяли командование на себя. Они послали гонцов остановить войско и приказали ему вернуться обратно в Ман. Война с Бретанью завершилась, продлившись всего лишь несколько часов.

Карла VI перевезли в аббатство Мана. На смену ярости пришли подавленность и равнодушие. Физическое состояние молодого короля опасений не внушало: сердце работало нормально, дыхание было ровным, лихорадки не наблюдалось. Но он потерял рассудок.

В Мане родственники государя провели короткое расследование, попытавшись выяснить, не был ли он отравлен. Но слуги, в обязанности которых входило пробовать блюда, поданные его величеству, утверждали: Карл ничего не ел и не пил, кроме того, что пробовали они.

Итак, король Франции впал в безумие. Жан Беррийский и Филипп Бургундский снова взяли власть в свои руки. Они тотчас же отослали вновь назначенных советников, в то время как посланцы разносили во все уголки Франции известие о новой беде.

Похороны четырех жертв королевского гнева прошли весьма скромно. Позже здесь воздвигли покаянную часовню, чтобы снять порчу с места невиданной доселе драмы. Франсуа тоже присутствовал на церемонии, взволнованный и, более того, потрясенный судьбой двадцатилетнего мальчика, которого кража бараньей ноги привела к смерти от рук самого короля.

Но что значило все это по сравнению с безумием Карла VI! Новый удар судьбы ставил под сомнение будущее целой страны. Что станется с ним, этим хрупким миром, о котором так горячо заботились два юных властелина, равно руководимые добрыми намерениями? Один из них только что был поражен недугом, может быть, навсегда…

А Франция, что станет с нею? С обезглавленной страной, раздираемой интригами и амбициями баронов?


***


На следующий день, 7 августа, Франсуа пустился в путь. Ему опять предстояло ехать через Манский лес. Но теперь он был один. После двенадцати лет отсутствия он отправлялся в Вивре.

На этот раз в лесную чащу Франсуа вступил с облегчением. Он пришпорил коня и за первый день проделал добрых сорок километров. На следующий день события, которые ему только что довелось пережить, почти изгладились из его памяти. Возвращаясь домой, он испытывал такое сильное волнение, что места никаким другим чувствам попросту не оставалось. Скоро он вновь обретет воспоминания детства: увидит свою комнату, комнату брата и ту комнату, в которой Маргарита учила его читать; дозорный ход, на котором настиг его красный сон, лестницу с ее черным сном…

По мере того как он приближался к родным местам, волнение росло. Первое, что он сделает, — отправится в часовню Людовика Святого, и будет предаваться размышлениям у витража с изображением короля, жалующего дворянство Эду со словами: «Мой лев!». Затем спустится в склеп и преклонит колени перед могилой жены, умершей двенадцать лет назад. Однажды он воссоединится с нею, но произойдет это еще очень нескоро…


***


Франсуа де Вивре вступил на свои земли утром 10 августа 1392 года, в День святого Лорана. Удивленные и радостные крики первых встреченных им крестьян наполнили его сердце теплом.

И тут он увидел, что к нему во весь опор мчится какой-то всадник. Франсуа узнал его издалека: это был Луи, его сын. Луи де Вивре уже перешел от юности к зрелости, но сохранил свою выправку и стать.

Франсуа не без тревоги спрашивал себя, какой будет их встреча после разлуки. Но долго размышлять об этом у него не было времени. Подъехав к отцу, Луи перегородил ему путь, заставив его лошадь взвиться на дыбы.

— Стойте, отец! Речь идет о вашей жизни!

Франсуа в недоумении остановился. Ему показалось, что он вновь слышит голос того старика из леса: «Стой, благородный король! Тебя предали!..» Луи торопливо заговорил:

— Вивре стал английским бастионом. Там вас ожидает смерть. Следуйте за мной. Я отведу вас в безопасное место.

Франсуа не двигался. Несмотря на возраст, он не утратил своего обычного хладнокровия. Даже в самой необычной ситуации его реакцию отличали взвешенность и здравый смысл.

— Почему я должен верить вам? Возможно, вы как раз пытаетесь заманить меня в ловушку.

— Я говорю правду! Поверьте мне, отец!

Франсуа закрыл глаза.

— Пусть будет так. Объяснитесь!

— Вивре заправляет теперь Иоанн Четвертый, незаконнорожденный сын Скаэра. Я получил задание привести вас туда, где вы немедленно будете преданы смерти. Умоляю вас довериться мне. То, что я вам скажу, может вызвать у вас сомнение, но в моей жизни лишь два идеала: служить Франции и прославить мой герб. Заклинаю вас именем моей матери!

Франсуа открыл глаза. Он не утратил способности судить о людях по голосу. Речь Луи была сбивчивой и недоступной его пониманию, но одно было очевидно: он говорил правду. И Франсуа просто произнес:

— Я верю вам.

Лицо Луи выразило невероятное облегчение. Он пустил свою лошадь в галоп, и Франсуа сделал то же самое.

— Как же Вивре оказался в руках англичан?

— Это я им его отдал.

— Что вы такое говорите?

— Иначе не могло быть. Я — один из советников Иоанна Четвертого.

Потрясение Франсуа было столь велико, что в течение какого-то времени он не мог произнести ни звука. Наконец, он проговорил почти беззвучно:

— Может, объясните мне?

Они только что доскакали до поляны, за которой виднелся густой лес. Луи указал на узкую тропинку.

— Туда.

— Куда она ведет?

— В одно убежище, о котором никто не знает.

Это был мрачный путь, настоящее ущелье. Луи только что признался отцу в худшем из предательств, и, тем не менее, Франсуа следовал за ним. Ибо голос сына не мог лгать. Это был голос благородный, искренний, любящий.

Они спешились одновременно.

После довольно долгого пути, проделанного в полном молчании, Луи раздвинул густые ветки, и открылся вход в пещеру. Отверстие оказалось достаточно большим, чтобы туда могли войти и лошади. Затем Луи прикрыл за ними вход, оставил животных и стал карабкаться по самодельной лестнице, сделанной из связанных ветвей.

— Я открыл это убежище случайно, когда еще был ребенком. Я часто приходил сюда помечтать.

— Вот как? Я никогда не замечал.

— Вы всегда были в отъезде, отец.

Голос сына был грустным. Франсуа ощутил укол в сердце и еще раз осознал, насколько же плохо он знал собственного сына. Так значит, Луи мечтал! Когда появлялась возможность, он забирался в эту пещеру и здесь чувствовал себя защищенным от мира, а может быть, и от него тоже.

Они добрались до открытой площадки. Внизу, под ногами, весь лес был как на ладони. Отсюда можно было видеть всех, кто проезжал мимо, оставаясь незамеченным.

Луи сел.

— Вот здесь.

Впервые за все это время Франсуа внимательно взглянул на сына. Бесспорно, он был красив. Красив до такой степени, что отсутствие правой руки не бросалось в глаза. Был он среднего роста, но хорошо сложен, с правильными чертами лица. В глазах светился ум. Аккуратно остриженные короткие волосы были великолепны: черные, цвета воронова крыла и столь блестящие и тонкие, что казались шелковыми…

Наконец Франсуа вернулся к действительности.

— Вы знаете, что случилось с королем?

— Да, в Вивре был гонец. Если разум не вернется к Карлу Шестому, придется следовать за герцогом Орлеанским, потому что герцоги Беррийский и Бургундский не заслуживают никакого доверия, Бургундский — в особенности.

— Похоже, вы в курсе всех событий.

— Это естественно, отец.

Над Вивре и его окрестностями вставал чудесный день. После стольких волнений Франсуа постепенно приходил в себя.

— Теперь объясните мне все.

— После замужества Изабеллы я покинул Вивре. Мне хотелось действовать, но, лишившись руки, я потерял и возможность выбора. Я решил шпионить за бретонским двором в пользу короля Франции. Я прибыл в Париж, и мое предложение было принято. Затем я отыскал Иоанна Четвертого, который тотчас же сделал меня своим советником.

— И он ни разу не заподозрил вас?

— Ни разу.

— Но моей крестной была Жанна де Пентьевр, и я всегда сражался против него!

— Именно так.

— Не понимаю…

Внезапно Луи смутился.

— Понимаете, отец… Ходили слухи, — под которыми нет, конечно, никаких оснований, — что, когда я был ребенком, между нами не было… понимания…

Теперь настала очередь Франсуа смутиться. Луи между тем продолжал:

— Когда я впервые предстал перед Иоанном, я кипел ненавистью по отношению к вам. Я заявил, что хочу посвятить свою жизнь мщению. И это было встречено весьма благосклонно. К несчастью, мне пришлось пожертвовать Вивре, иначе мне бы не поверили.

Франсуа покачал головой.

— А Куссон?

— Герцог потребовал и его тоже. Зная, что этот наш замок неприступен, я послал тайную депешу Мардохею Симону, приказав ему не слушаться меня ни в коем случае. И когда я отдал ему официальный приказ открыть мне ворота, он отказался. Успокойтесь, Куссон принадлежит нам. И Вивре тоже вернется к нам, когда наступит подходящий момент.

Франсуа посмотрел на сына с недоумением. Уверенность, с которой говорил Луи, непринужденность, с которой он разбирался в вещах, для него, Франсуа, совершенно чуждых и непонятных, приводили Франсуа в замешательство.

— И что вы делаете при бретонском дворе?

— Мало говорю, много наблюдаю и слушаю.

— И зачем все это?

— А почему, как вы думаете, король Франции был так уверен, что соглашение с Иоанном Четвертым невозможно?

— Так это ваша работа?

— Моя и других. Король Франции всегда выслушивал все стороны, прежде чем принять решение. Это мудрец. То есть он был мудрецом…

После недолгого молчания Луи продолжил свою удивительную исповедь:

— Но эффективнее всего я действую даже не при бретонском дворе, а при английском.

— Вы уже ездили туда?

— Дважды. И собираюсь поехать снова. Когда Ричард Второй начал проводить политику сближения с Францией, герцог Бретонский решил послать к нему шпиона. Выбор, естественно, пал на меня.

— Почему «естественно»?

Луи де Вивре грустно улыбнулся.

— Вы забываете, что я наполовину англичанин.

Действительно, Франсуа забыл это. На мгновение он задумался. Никогда бы он не подумал, что его брак с Ариеттой может иметь такие последствия.

— В Лондоне я встретил самый теплый прием. Я познакомился с Реджинальдом Синклером, моим титулованным кузеном. Ему двадцать лет, это очаровательный молодой человек, на удивление наивный. Мне очень помогло одно забавное обстоятельство. Судя по всему, я вылитый портрет своего прадедушки Ричарда Синклера. Его еще называли Ричардом Молчаливым, и был он заклятым врагом Франции. Естественно, я делал вид, что испытываю те же чувства. Вы даже не представляете, до какой степени люди склонны судить по наружности.

Франсуа вспомнил, как, в первый раз взяв своего сына на руки, с огорчением обнаружил, что тот на него не похож. Ему стало стыдно.

— Представляю. Продолжайте.

— При английском дворе в окружении герцога Глостерского существует довольно сильная партия сторонников продолжения войны. Реджинальд входит в нее. Именно он и ввел меня туда. Они затевают заговор, чтобы свергнуть Ричарда Второго, и я в нем участвую. Обо всем услышанном я регулярно сообщаю Иоанну, и он счастлив, что я так проворно принялся за дело. Герцог Бретонский демонстрирует мне безграничное доверие. Разумеется, наша задача — в нужный момент провалить заговор. Но дела, по правде сказать, продвигаются не так быстро, как хотелось бы. В разговорах и намерениях недостатка нет. Я вступлю в игру, когда придет пора действовать. Ставка велика. Не обманывайте себя, отец: именно в Англии будет решаться судьба Франции.

Франсуа слушал рассказ сына с каким-то боязливым восхищением. Ему на память пришел Протоиерей. Тоже двойная личина, тоже увертки и уловки. Намерения, разумеется, у Луи были совершенно другими, но не рисковал ли он слишком увлечься двойной игрой и потерять собственное лицо, более того — потерять душу? Франсуа задал сыну этот вопрос.

Луи покачал головой:

— Успокойтесь. По поводу моей души можете не беспокоиться — с ней все в порядке: она абсолютно верна Франции и королю. Кроме того, меня связывает дружба с Людовиком Орлеанским. Если когда-нибудь у меня появится дитя, я вынужден буду крестить его у врага, но настоящими крестными станут Людовик и Валентина Орлеанские.

Эти слова напомнили Франсуа о другом. Луи уже исполнилось двадцать девять лет, а он все еще не был женат.

— Вы не женаты?

— Нет. Женщины слишком болтливы. Они представляют для меня смертельную опасность.

— Но вы обязаны найти себе супругу! Имя Вивре не может исчезнуть вместе с вами. Я должен передать наследнику перстень со львом…— Франсуа поколебался. — И перстень с волком.

— Позднее, быть может. Если все закончится успешно, я смогу явить свое истинное лицо и взять жену. Но не сейчас.

— Луи, я приказываю вам!

— Я огорчен, что вынужден ослушаться вас, отец. Интересы Франции превыше всего.

— Луи!..

— Послушайте меня! Мирные соглашения — всего лишь видимость. На самом деле мы находимся в состоянии войны. Пока пожар потушен, но угли еще тлеют. Надо погасить их навсегда. У меня в памяти остались ваши страшные рассказы. Я не хочу, чтобы наша страна вновь пережила подобные ужасы. А для этого существует лишь одно средство: действовать так, как действую я. Действовать тайно.

Голос Луи де Вивре внезапно пресекся. Он повторил с отчаянием:

— Тайно…

Франсуа видел, что сын едва сдерживает слезы.

— Простите эту слабость, отец, но я впервые могу позволить ее себе. До сих пор я был один, совершенно один.

— Вы больше не одиноки. Скажите мне все.

— Моя жизнь — это череда усилий, направленных против себя самого. Я любезен с теми, кого ненавижу и презираю, и избегаю тех, к кому испытываю уважение и дружеские чувства. Я получаю позорные деньги и трачу их еще более позорными способами. Но не это самое страшное.

— Говорите же! Скажите все!

— Самой страшной будет моя смерть. Я знаю это заранее. Рано или поздно меня обязательно разоблачат. Меня заключат в тюрьму, станут пытать и потом убьют. Я даже не буду иметь права на эшафот. Он — для знатных заговорщиков, а не для шпионов. У меня не будет последнего утешения, мне не позволят показать свою храбрость толпе, обратиться с героическими словами к палачу. Я умру так же, как и жил: тайно, во мраке…

Луи взглянул на отца и показался вдруг ему маленьким, растерянным ребенком.

— Именно этого мне больше всего будет не хватать: света. Однажды днем или ночью — даже этого мне не суждено будет узнать — в мою камеру войдут трое. Двое станут держать меня, а третий занесет нож или накинет петлю. Может быть, мне дадут время помолиться, а может, и нет… И лишь тогда, только тогда я пойму, кто я есть на самом деле и кем я никогда не переставал быть. Вивре. В смертный миг, в первый и в последний раз, я воскликну: «Мой лев!» И трое этих головорезов узнают тайну моей жизни, но поспешат забыть ее, отправившись пропивать полученные за убийство деньги.

— Сын мой…

Лицо Луи смягчилось. Он попытался справиться с волнением.

— Вам надо уехать. Вы давно должны были прибыть в Вивре. Наверняка вас ищут.

— Я отправлюсь в Куссон.

— Нет, на дороге солдаты. Вы не успеете доехать, вас убьют. Вам надо вообще покинуть Бретань. Поезжайте в Моллен, Изабелла скоро должна родить.

Столько событий произошло за последнее время! Франсуа не успел еще даже подумать о дочери. Когда он спросил, что с ней, Луи нахмурился.

— Новости не очень хорошие. У нее до сих пор не рождалось живых детей. Кажется, она слабого здоровья.

Франсуа спустился по ступеням-веткам и объявил, что немедленно отправляется в Моллен.

— Но потом я смогу вернуться в Куссон?

— Не советую вам, отец. И ради себя, и ради вас.

— Вы хотите сказать, что это может погубить вас?

— Боюсь, что да.

Они вновь сели на лошадей.

— Что вы скажете этому ублюдку Скаэру? Что мне удалось скрыться?

— Нет, он мне не поверит. Если бы я действительно хотел вас схватить, у вас не было бы шансов. Перед Иудой даже сам Господь бессилен. Я скажу ему правду. По крайней мере, часть правды.

— Вы с ума сошли!

— Это единственно верное решение. Я признаюсь, что, когда я вас увидел, во мне заговорил голос крови. Мне, конечно же, поставят это в вину, но простят. Герцог не снимет с меня моих обязанностей. Он нуждается в моих услугах. Он все же отправит меня в Англию.

Они подъехали к краю узкой тропинки. Луи, державшийся впереди, привстал в стременах.

— Через несколько недель я буду в Лондоне. Партия предстоит трудная. Я могу только повторить: судьба Франции решится в Англии.

— Сойдите с коня!

— Время не ждет…

— Сойдите!

Луи повиновался. Франсуа крепко сжал его в объятиях. Так они стояли несколько мгновений, потом помчались галопом в противоположные стороны.


***


В Моллене, в Нормандии, недалеко от Танкарвиля, Франсуа оказался 18 августа. Вид замка удивил его. Очевидно, когда-то он был возведен на высоком мысе, возвышающемся над морем, но море со временем отступило. Моллен все больше и больше заносило песком. Рвы, некогда заполненные водой, тоже замело. Взамен соорудили палисад из остроконечных кольев, но все равно замок выглядел незащищенным и уязвимым.

Франсуа велел доложить о своем прибытии. Узнав новость, зять выбежал ему навстречу. Рауль де Моллен был красивым тридцатитрехлетним мужчиной, хорошо сложенным, с изящной светлой бородкой.

— Монсеньор, это просто чудо! Я не надеялся вас когда-либо увидеть.

Франсуа тепло поздоровался с ним и поинтересовался, где дочь. Мужественное лицо Рауля внезапно исказило отчаяние.

— В своей комнате. Быть может, ваш визит хоть как-то взбодрит ее.

— Она больна?

— Нет. Но у нее случилось три выкидыша, и после последнего в ней что-то надломилось. Сейчас она снова беременна, однако складывается такое впечатление, что ребенок не слишком ее интересует. А я между тем пригласил крестными родителями Гильома де Танкарвиля, сына шамбеллана Франции, крестного вашего сына, и Мари де Лаваль, вторую супругу дю Геклена.

Мари де Лаваль — крестная мать его будущего внука или внучки! Франсуа был искренне взволнован.

— Это и в самом деле большая честь. А что сказала Изабелла, когда узнала?

— Ничего. Даже внимания не обратила.

На этот раз Франсуа действительно ощутил сильное беспокойство и, ускорив шаг, поспешил за Раулем де Молленом в комнату дочери.

Хотя окна спальни выходили на юг, она была погружена во мрак. Окно на три четверти скрывала штора. Изабелла лежала на кровати с балдахином. Она узнала его.

— Отец!..

В ее восклицании слышались и радость, и удивление, но они были словно приглушены огромной усталостью. Рауль удалился. Отец и дочь остались одни. Несмотря на прекрасный теплый августовский день, в камине горел огонь. Франсуа обнял Изабеллу. Щеки ее были прохладными, никакой лихорадки. Франсуа изо всех сил постарался выглядеть веселым.

— И когда же родится наследник?

— В конце сентября.

— Осталось всего полтора месяца! На этот раз все пройдет хорошо!

— Конечно…

Изабелла де Моллен отвечала тусклым, невыразительным голосом. Франсуа еще раз внимательно посмотрел на нее. Она казалась очень бледной и сильно похудела. На лбу виднелась морщинка. Бледные губы с трудом складывались в улыбку. Все же она была больна, больна самой коварной и скрытой из всех болезней — болезнью души.

— Как вы назовете ребенка?

— Рено или Элен. Я молюсь, чтобы это был мальчик. Я подарю Раулю наследника и выполню свой долг.

— Если сейчас родится девочка, то мальчик будет потом.

— О, потом…

Изабелла обессилено опустилась на подушку.

Франсуа вздохнул.

— Тебе даже не интересно, что со мной произошло?

— Интересно, конечно.

Франсуа оживленно принялся рассказывать о своих приключениях в Италии, о сражении в римском цирке, о множестве открытий, сделанных им в краю сарацин. Изабелла слушала, не задавая вопросов.

Он специально размахивал руками, демонстрируя дочери перстень со львом и перстень с волком. Казалось, она их не видела.

В конце концов, Франсуа остановился.

— Тебе неинтересно.

— Что вы, интересно.

Франсуа вспомнил, какой была Изабелла в детстве: девочка, жадно слушающая рассказы о военных приключениях, сражающаяся с мальчишками-сверстниками, вечно режущая пальцы об острия мечей. Изабелла, парень в юбке, так похожая на дю Геклена, маленький неудержимый ураган. Изабелла, которая поранилась, отрабатывая удары копьем на специальном чучеле. Шрамик до сих пор был виден на ее виске. Франсуа погладил его.

— Где же моя воинственная девочка?

— Я больше не девочка, отец.

— Можно взрослеть, не теряя юношеского воодушевления. А твой муж? Ты больше не любишь его?

— Я любила его всей душой, но слишком долго ждала его. Когда он приехал, было уже поздно. С ребенком — то же самое: я слишком долго ждала.

Она указала на большую книгу, лежащую на специальном возвышении посреди комнаты.

— Книга моего дяди Жана. Та, по которой я училась читать. Она по-прежнему закрыта. Ей остается, как и мне, ждать.

Франсуа ничего не ответил. Жизнь Изабеллы заносило песком, как и замок Моллен. Тоска покрывала его и вот-вот должна была поглотить навсегда.

Вновь обретя своих детей, Франсуа оба раза почувствовал удивление. Луи, которого он считал бессердечным, оказался человеком особенным, способным на беззаветную самоотверженность и готовым пожертвовать жизнью ради высокой цели. А Изабелла, такая стремительная, вся наполненная жизненной силой, отказывалась бороться за жизнь.

Франсуа заговорил вновь:

— Есть еще одно, о чем ты обязательно должна знать: как умер твой крестный.

И Франсуа стал рассказывать о жизни Жана в Авиньоне, затем о его поведении во время чумы, скрыв все, что имело отношение к его атеизму. Когда он закончил, Изабелла впервые искренне улыбнулась.

— Это был святой! Как же я буду счастлива воссоединиться с ним!

— Так ты думаешь только о смерти? Мой приход не принес тебе никакой радости, никакой надежды?

Изабелла вновь улыбнулась, но на этот раз грустно.

— С вами то же, что и со всеми остальными, отец. Вас не было так долго. И вы появились слишком поздно.

Ему нечего было добавить. Франсуа поцеловал дочь и вышел из комнаты. Рауль де Моллен встретил его взглядом, в котором сквозили одновременно страх и отчаяние. Франсуа, не отвечая, опустил голову…

30 сентября 1392 года, в День святого Иеронима, Изабелла де Моллен почувствовала сильные боли. За несколько дней до этого прибыл Гильом де Танкарвиль, а также Мари де Лаваль в огромном экипаже. Рауль хотел позвать повитуху, но Изабелла отказалась: сначала она потребовала священника. Пришлось подчиниться ее просьбе. И только лишь после исповеди повивальная бабка смогла войти в ее комнату.

Муж и отец дожидались в соседней комнате. Рауль де Моллен был мрачен.

— Этой ночью она слышала колокола Нотр-Дам де ля Ликорн. Для нее это знак приближающейся смерти.

— Что это за Нотр-Дам де ля Ликорн?

— Часовня, построенная Обером де Молленом на том месте, где он нашел свой рог. Но песок засыпал и ее тоже, и теперь виден лишь крест на крыше. Там были похоронены все Моллены.

Прошло около часа. Наконец дверь открылась, и появилась повитуха. В руках она держала ребенка. Без всякой радости в голосе она объявила:

— Мальчик.

Мгновенно все поняв, мужчины бросились в комнату. Изабелла лежала на постели спокойная, с закрытыми глазами, со скрещенными руками. Она уже не дышала.

Чуть погодя в комнату вошла акушерка.

— Она потратила столько сил на рождение ребенка, что на жизнь их уже не осталось. Перерезав пуповину, я хотела показать ей ребенка, но она была мертва. Она сама закрыла глаза и скрестила руки. Она не видела своего ребенка и даже не узнала, что это мальчик.

Повитуха хотела вручить ребенка Раулю де Моллену, но тот не мог справиться со своей болью. Встав на колени возле кровати, он плакал горькими слезами. Тогда женщина протянула мальчика Франсуа.

Он принял на руки Рено, своего первого внука, который тут же принялся кричать, и посмотрел на мертвое лицо Изабеллы. Жизнь как будто перешла от одного к другому. Повитуха была права: в Изабелле оставалось ровно столько сил, чтобы родить. Произведя на свет ребенка, она угасла, словно свеча, которую задули.

Франсуа де Вивре молча смотрел на мертвую женщину. Французская Мадемуазель, его старшая… Он не плакал. Он ожидал, что так случится. Настоящую боль он испытал, когда впервые увидел ее после разлуки. Уже тогда Изабеллы не было с ними. Лишь крошечная часть ее продолжала жить, словно крест часовни Нотр-Дам де ля Ликорн, неумолимо заносимой песком.

Франсуа думал о себе самом. Ему только что открылось еще одно последствие обещанной ему долгой жизни: он обречен на траур. Ему суждено пережить своих детей, а может, и внуков.


***


Рене де Моллена крестили на следующий день, сразу после похорон матери. Это была очень грустная церемония, и проходила она в часовне замка. Несмотря на то, что сына его несла к купели одна из самых высокопоставленных особ, вдова знаменитого полководца, Рауль де Моллен не мог сдержать слез. Словно присоединяясь к его горю, во время крестин разразилась чудовищная гроза. Посыпался град, и в какой-то момент кюре вынужден был остановиться, потому что его не было слышно.

Франсуа уехал на следующий день, 2 октября. Он поцеловал внука, лежащего в колыбельке, и отправился на поиски Рауля, чтобы попрощаться с ним. Ему сказали, что он на берегу. Франсуа вскочил на лошадь и поехал туда.

Рауль де Моллен стоял на коленях перед крестом Нотр-Дам де ля Ликорн, выступающим из влажного, подернутого рябью песка. При виде подъезжающего на лошади Франсуа он улыбнулся.

— Вы помните, где впервые застали нас вместе, меня и Изабеллу?

— Нет.

— На берегу. Мы держались за руки. И теперь, тоже на берегу, вы видите меня в последний раз. Это не может быть случайностью. Иначе быть не могло, такова воля Божья!

— У вас остается Рено.

— Я воспитаю его достойно. Другой жены у меня не будет.

Франсуа спешился, тоже преклонил колени перед крестом, обнял зятя и уехал.

И лишь когда берег скрылся из виду, он впервые задал себе простой вопрос, на который, тем не менее, так трудно было найти ответ: куда же ему ехать? В Моллене, в ожидании родов Изабеллы, а затем во время траура, он не задумывался над этим всерьез. Но теперь он действительно был в замешательстве. Его никто не ждал. Дочь умерла, сын — в Англии. Никого из тех, кого он знал прежде, насколько ему известно, не было больше в живых.

Какой-то момент Франсуа подумывал над тем, чтобы отправиться в Куссон. Несмотря на предостережение Луи, появившись там, Франсуа ничем не рисковал. Но он отказался от своего намерения — именно из-за Луи. Сын сказал, что приезд Франсуа де Вивре в замок Куссон может навредить ему, и Франсуа не мог этого допустить.

Остается Париж, служба при дворе — у короля или того, кто возьмется править от его имени. Разумеется, так и следовало поступить, но Франсуа испугался. Он ощутил опасность. Не зная почему, он был убежден, что дьявольская женщина ждет его именно там…

Так он ехал наугад и в какой-то момент на краю дороги увидел великолепный куст дикой розы с красными цветами. Франсуа даже вскрикнул от радости. Роза! Он забыл о Розе де Флёрен! Если она еще жива, именно к ней и следовало отправиться. Роза, нежная и страстная! Внезапно он испытал непреодолимое желание оказаться рядом с этой женщиной. С ней ему нечего опасаться, ведь они так любили друг друга, так любили!

Франсуа и сам удивился, заметив, что насвистывает какую-то мелодию, чего с ним не случалось никогда. Окрыленный надеждой, он направился в сторону Флёрена.


Содержание:
 0  Перстень с волком : Жан-Франсуа Намьяс  1  Часть первая ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК : Жан-Франсуа Намьяс
 2  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс  3  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс
 4  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс  5  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс
 6  вы читаете: Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс  7  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс
 8  Глава 1 БОЖИЙ СУД : Жан-Франсуа Намьяс  9  Глава 2 КОЛЁСА ОРОНТА : Жан-Франсуа Намьяс
 10  Глава 3 КОГДА ТЮЛЬПАН УВЯЛ, РАСЦВЕСТЬ НЕ МОЖЕТ ОН : Жан-Франсуа Намьяс  11  Глава 4 ПЕРСТЕНЬ С ВОЛКОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 12  Глава 5 СРЕДИ МЕРТВЫХ : Жан-Франсуа Намьяс  13  Глава 6 МАНСКИЙ ЛЕС : Жан-Франсуа Намьяс
 14  Глава 7 ПОСЛЕДНЯЯ РОЗА : Жан-Франсуа Намьяс  15  Часть вторая ФРАНЦИЯ В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ НЕСЧАСТИЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 16  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс  17  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 18  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  19  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 20  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс  21  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс
 22  Глава 8 БАЛ ПЫЛАЮЩИХ ГОЛОВЕШЕК : Жан-Франсуа Намьяс  23  Глава 9 ЛУИ МОЛЧАЛИВЫЙ : Жан-Франсуа Намьяс
 24  Глава 10 ЧЕРНАЯ СТУПЕНЬ : Жан-Франсуа Намьяс  25  Глава 11 ПОЖИРАЮЩИЙ ОГОНЬ : Жан-Франсуа Намьяс
 26  Глава 12 ЗИМНЯЯ ЛЮБОВЬ : Жан-Франсуа Намьяс  27  Глава 13 AURORA CONSURGENS : Жан-Франсуа Намьяс
 28  Глава 14 КВАРТАЛЬНЫЙ СТАРШИНА : Жан-Франсуа Намьяс  29  Часть третья АЗЕНКУР : Жан-Франсуа Намьяс
 30  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс  31  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс
 32  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс  33  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс
 34  Глава 15 РЫЦАРЬ С ЕДИНОРОГОМ : Жан-Франсуа Намьяс  35  Глава 16 СУДЬБА МЕЛАНИ : Жан-Франсуа Намьяс
 36  Глава 17 БИТВА ПРИ АЗЕНКУРЕ : Жан-Франсуа Намьяс  37  Глава 18 ТУРНИР СЛЕЗ : Жан-Франсуа Намьяс
 38  Глава 19 СИР ДЕ СОМБРЕНОМ : Жан-Франсуа Намьяс  39  Использовалась литература : Перстень с волком



 




sitemap