Приключения : Исторические приключения : Полет сокола : Уилбур Смит

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

"Черная Африка" середины XIX века…

Дикий край, почти не изученный европейцами.

Белые люди приезжают сюда на собственный страх и риск — чтобы нажить огромные состояния или бесславно погибнуть.

Однако Зугу Баллантайна и его сестру — молодого врача, красавицу Робин, интересует не только богатство. В Африку их привели поиски отца, бесследно исчезнувшего там много лет назад…

Так начинается эта увлекательная история о суровых мужчинах и прекрасных женщинах, о лихих и циничных авантюристах — и об отважных путешественниках. История любви Робин к отважному капитану Мунго Сент-Джону — и опасных, захватывающих приключений Зуги на таинственных берегах Замбези.

Уилбур Смит оживляет для читателей Африку далекого прошлого — во всей ее красе!

(Entertainment Weekly)

Потрясающий роман. Его читаешь, затаив дыхание, с его героями трудно расстаться!

(Times)

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается — с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни

Год 1860-й.

Африка притаилась на горизонте, словно лев в засаде, рыжевато‑золотистая в первых лучах солнца, обожженная холодом Бенгельского течения. Робин Баллантайн всматривалась в далекий берег. Уже час она стояла у борта в ожидании рассвета — знала, что земля там, чувствовала ее огромное загадочное присутствие, ощущала дыхание, теплое и пряное, среди липких ледяных испарений океанского потока, в котором двигался парусник.

Радостный возглас девушки опередил впередсмотрящего. Капитан Мунго Сент‑Джон вихрем взлетел по трапу из своей каюты на корме. Матросы сгрудились на борту, возбужденно переговариваясь. Крепко сжав поручень, Сент‑Джон бросил пристальный взгляд на горизонт, затем обернулся и дал команду — негромко, но внятно, так что слышно было, казалось, в любом уголке корабля:

— Приготовиться к повороту оверштаг!

Типпу, помощник капитана, быстро разогнал зевак по местам, пустив в ход узловатый линек и увесистые кулаки. Уже две недели свирепый ветер гнал по небу тяжелые тучи, не давая разглядеть солнце, луну и прочие небесные тела, чтобы определить координаты. Однако, судя по навигационному счислению, клипер находился в сотне морских миль к западу, далеко в стороне от дикого пустынного берега, грозившего неведомыми опасностями.

Капитан только что проснулся — его черная спутанная грива развевалась по ветру, на загорелом лице играл сонный румянец, усиленный беспокойством и раздражением. Однако глаза смотрели ясно — светло‑карие, с золотыми искорками. Робин даже сейчас, в момент общей суеты, удивилась чисто физическому, будоражащему ощущению угрозы, исходившей от этого человека. Он отталкивал и в то же время неодолимо притягивал к себе.

Белая льняная рубашка, небрежно заправленная в штаны и распахнутая на груди, открывала загорелую, словно намасленную, кожу с тугими завитками волос. Девушка невольно залилась краской, припомнив тот день в начале плавания, когда они достигли теплых голубых вод Атлантики южнее 35° северной широты, — день, ставший для Робин источником душевных мук, от которых не спасали никакие молитвы.

В то утро, услышав плеск воды и лязганье корабельной помпы, она отложила путевой дневник, встала из‑за шаткого письменного столика в крошечной каюте и, накинув на плечи шаль, поднялась на верхнюю палубу. Робин ступила, ничего не подозревая, в ослепительный солнечный свет и… изумленно замерла.

Двое матросов усердно качали рычаг, и чистая морская вода с шипением хлестала из помпы. Мунго Сент‑Джон, совершенно нагой, подставлял лицо и руки тугой струе. Робин словно окаменела, не в силах оторвать взгляд. Матросы переглянулись, обменялись сальными ухмылками и продолжали трудиться, поддерживая бурлящий поток.

Ей, конечно, и прежде доводилось видеть обнаженное мужское тело — либо распластанное на анатомическом столе, дряблое, белое, со вспоротым животом, из которого, словно требуха в мясной лавке, вываливаются внутренности, либо корчащееся в предсмертной агонии среди зловония инфекционной больницы, — но только не такое, здоровое, полное жизни, бьющей ключом, и вдобавок чудесно сложенное, с мощным торсом и длинными сильными ногами, широкими плечами и узкой талией. Кожа блестела даже там, где ее не золотил солнечный свет. И мужские органы — не постыдный и неопрятный клубок, полускрытый жесткими волосами, а трепещущая напряженная плоть. Суть первородного греха — Змий и яблоки — внезапно предстала во всей ее прельстительной очевидности. Девушка невольно ахнула. Капитан, услышав, шагнул из‑под грохочущей струи и отбросил волосы с лица. Робин стояла перед ним, не в силах двинуться с места или отвести глаза. Не сделав даже попытки прикрыть тело, по которому все еще струилась вода, сверкавшая алмазными блестками, он лениво протянул, искривив губы в с язвительной усмешке:

— Доброе утро, доктор Баллантайн! Похоже, и мне предстоит быть предметом ваших научных изысканий?

Только тогда наваждение рассеялось, и она кинулась в свою маленькую душную каюту, где упала на узкую дощатую койку, ожидая неизбежного приступа стыда и раскаяния. Ничего подобного почему‑то она не почувствовала, хотя дыхание перехватило, щеки и лицо горели, а волоски на затылке встали дыбом. Тот же жар ощущался и в других частях тела. Робин в панике вскочила с койки, опустилась на колени и принялась молиться, дабы осознать всю глубину собственного ничтожества и греховности. За двадцать три года ей тысячу раз приходилось предпринимать сие упражнение, но ни разу со столь малой пользой.

В последующие тридцать восемь дней плавания Робин старалась избегать этих глаз с золотыми искорками и ленивой дразнящей усмешки. Пищу она принимала по большей части у себя в каюте, даже в удушающий экваториальный зной, когда зловоние от ведра за холщовой ширмой в углу едва ли способствовало аппетиту, и присоединялась к брату в кают‑компании, только если непогода удерживала капитана на палубе.

Теперь, наблюдая, как он уводит судно прочь от враждебного берега, она вновь испытала странное волнение и поспешно отвела взгляд в сторону земли, проплывавшей впереди. Канаты визжали в блоках, реи скрипели, парус опадал и вновь надувался под ветром, хлопая с пушечным грохотом.

При виде земли стало легче справиться с ненужными воспоминаниями, их почти вытеснило чувство благоговения, такое сильное, что Робин невольно спросила себя: неужели родная земля способна столь явно и отчетливо взывать к крови своих детей?

Целых девятнадцать лет минуло с тех пор, как она, четырехлетняя малышка, цеплялась за юбку матери, а гора с плоской вершиной, стоящая на страже южной оконечности континента, медленно уходила за горизонт. Это было одно из немногих сохранившихся воспоминаний. Робин словно чувствовала под рукой дешевую грубую ткань платья, полагавшегося жене миссионера, подавленные всхлипы и нервную дрожь матери, к которой она прижималась. В памяти снова вспыхнули страх и смятение при виде материнского горя. Девочка смутно догадывалась, что их жизнь круто меняется, но знала лишь одно: высокого человека, бывшего центром ее детского мирка, теперь с ними нет.

«Не плачь, детка, — шепнула мать. — Скоро мы вновь увидим папу. Не плачь, маленькая».

После этих слов Робин решила, что вряд ли когда‑нибудь увидится с отцом, и уткнулась лицом в шершавую юбку — уже тогда слишком гордая, чтобы показывать слезы.

Утешал ее, как всегда, братишка Моррис, тремя годами старше, мужчина семи лет, тоже рожденный в Африке, на берегах далекой неукротимой реки со странным экзотическим названием Зуга, в честь которой Моррис Зуга Баллантайн и получил свое второе имя. Робин предпочитала называть его Зуга — это напоминало ей об Африке.

Робин обернулась к юту: вон он, брат, высокий, хоть и ниже капитана, стоит рядом с Мунго Сент‑Джоном и что‑то горячо объясняет, указывая в сторону львино‑желтой земли. Черты лица достались ему от отца, тяжелые, сильные, — ястребиный нос, твердая, почти жесткая, линия рта.

Брат поднес к глазам подзорную трубу, изучая низкую береговую линию с тщательностью, которую проявлял в любом деле, вплоть до самого пустякового, затем обратился к капитану. Мужчины беседовали вполголоса. Как ни странно, они находили общий язык, уважая силу и достоинство друг друга. По правде говоря, завязать отношения больше старался Зуга, готовый, как всегда, извлечь выгоду из ситуации. В ход пошло обаяние, и после отплытия из Бристоля он вытянул из Мунго Сент‑Джона почти все, что тот узнал за долгие годы торговли и плавания вдоль берегов огромного неизведанного континента. Сведения аккуратно вносились в толстый кожаный блокнот в ожидании дня, когда в них возникнет нужда.

Капитан охотно взялся посвятить Зугу в таинственное искусство астрономической навигации. Ежедневно в полдень учитель с учеником устраивались на юте с медными секстантами наготове, ожидая огненного проблеска в сплошных облаках, и потом, раскачиваясь в такт с палубой, старательно удерживали солнечный луч в окуляре прибора.

Они устраивали стрельбу по пустым бутылкам из‑под бренди, которые матрос бросал с кормы, чтобы развеять скуку долгих вахт. Мунго Сент‑Джон приносил из каюты пару великолепных дуэльных пистолетов в ящичке с бархатной обивкой и тщательно заряжал, разложив на штурманском столике. Бутылки разрывались в воздухе фонтаном алмазных осколков, сверкающих в солнечном свете, и стрелки радостно хохотали, поздравляя друг друга.

Бывало, брат доставал новехонький карабин Шарпса с затвором, заряжавшийся патронами, — подарок одного из спонсоров «африканской экспедиции Баллантайнов», как окрестила их путешествие крупнейшая ежедневная газета «Стандард». Это чудо‑ружье имело невероятную прицельную дальность до восьмисот ярдов и даже с тысячи легко укладывало буйвола. С помощью таких ружей меткие стрелки очищали американские равнины от несметных стад бизонов. Мунго Сент‑Джон спускал за корму мишень — бочонок на тросе длиной восемьсот ярдов, — и они с Зугой целились поочередно, поставив на кон по шиллингу. Баллантайн, хоть и лучший стрелок в полку, тем не менее успел проиграть капитану больше пяти гиней. Американцы не только производили лучшие ружья в мире — Джон Браунинг запатентовал магазинную винтовку, которую Винчестер превратил в непревзойденное оружие, — но и безусловно превосходили всех в искусстве его применения. Сказывалась разница между пионерами Дикого Запада с их длинноствольными винтовками и британской пехотой, стрелявшей залпами из гладкоствольных мушкетов. Мунго Сент‑Джон, настоящий американец, владел и дуэльными пистолетами, и «шарпсом», словно они были частью его тела.

Береговую линию снова поглотило холодное зеленоватое море, и Робин ощутила смутное беспокойство. Она рвалась к земле с отчаянным упорством, ничуть не ослабевшим с давней минуты расставания. Казалось, вся ее жизнь в последующие годы была лишь подготовкой к возвращению, долгой и полной препятствий, непреодолимых для женщины. Как часто она боролась с соблазном поддаться отчаянию, меж тем как другие видели в этом злостное упрямство, самонадеянность и заносчивость! Она с большим трудом, по крохам черпала свое образование в библиотеке дяди, сталкиваясь с его явным неодобрением.

— Книжная премудрость тебе только помешает, милочка. Не женское дело забивать голову заумными мыслями. Лучше бы помогала матери на кухне да училась шитью и вязанью.

— Я уже умею и то и другое, дядя Уильям.

Лишь позже дядюшка оценил ум и настойчивость племянницы, и его неохотные ворчливые уступки постепенно сменились полной поддержкой.

Дядя Уильям, старший брат матери, принял к себе всех троих, когда они вернулись из дальних диких краев почти без средств к существованию, имея лишь денежное пособие (всего 50 фунтов в год), полагавшееся отцу от Лондонского миссионерского общества. Уильям Моффат, имевший скромную врачебную практику в Кингс‑Линне, с трудом содержал родственников, неожиданно свалившихся ему на шею.

Позже, много позже, средства появились, и немалые: чуть ли не три тысячи фунтов — гонорары за издание книг отца; однако самые тяжелые времена семье помог пережить дядя Уильям. Ему удалось наскрести достаточно денег, чтобы приобрести патент на офицерский чин для Зуги, ценой продажи двух охотничьих лошадей и унизительных хождений к ростовщикам. О лучших полках и даже регулярной армии мечтать не приходилось — юноша поступил в 13‑й Мадрасский полк туземной пехоты, регулярное подразделение Ост‑Индской компании.

Дядя Уильям сам обучал Робин, пока она не сравнялась с ним в знаниях, а потом помог совершить небывалый по тем временам обман, которого она, впрочем, никогда не стыдилась. В 1854 году ни одна медицинская школа в Англии не принимала женщин, поэтому племянница (на средства и по рекомендации дяди) поступила в лондонскую больницу Сент‑Мэтью, выдав себя за племянника. Успеху способствовали высокий рост и маленькая грудь, а низкий хрипловатый голос менять почти не приходилось, равно как и имя. Робин коротко остригла темные густые волосы и научилась носить брюки с таким щегольством, что нижние юбки и кринолины, путающиеся в ногах, с тех пор ее неизменно раздражали.

Власти больницы обнаружили, что она женщина, лишь после вручения Робин диплома Королевского хирургического колледжа, когда ей исполнился двадцать один год. Они тут же потребовали дисквалификации обманщицы, и последовавший скандал прокатился по всей Англии, немало подогретый тем фактом, что девушка оказалась дочерью Фуллера Баллантайна, знаменитого исследователя Африки, путешественника, врача, миссионера и писателя. В конце концов ревнителям устава Сент‑Мэтью пришлось отступить, поскольку у Робин и дяди Уильяма нашелся покровитель в лице Оливера Уикса, толстенького коротышки и главного редактора «Стандарда». Распознав сенсационный материал, как истинный журналист, он в громкой редакционной статье воззвал к британской традиции честной игры, всячески высмеял туманные намеки клеветников на сексуальные оргии в операционных и превознес выдающиеся успехи талантливой и увлеченной молодой девушки, достигнутые вопреки непреодолимым трудностям.

Однако диплом врача стал лишь первым шагом по долгому пути в Африку, о которой Робин так давно мечтала. Почтенные директора Лондонского миссионерского общества серьезно встревожились, получив прошение от женщины. Одно дело жена миссионера, в высшей степени полезная, чтобы ограждать мужа от плотских соблазнов в окружении неодетых язычников, и совсем другое — женщина‑миссионер.

Было и другое обстоятельство, ставившее под сомнение кандидатуру доктора Робин Баллантайн. Ее отец, Фуллер Баллантайн, официально покинувший миссионерское общество шесть лет назад, чтобы исчезнуть в африканских дебрях, полностью дискредитировал себя в глазах директоров. Вне всякого сомнения, исследования и личные успехи интересовали его куда больше, чем приведение невежественных язычников в веру Христову. За тысячи миль странствий по Африке Фуллер Баллантайн обратил в христианство одного‑единственного туземца — личного слугу. Вместо того чтобы выступать посланником Христа, он объявил крестовый поход африканской работорговле, превратив здание своей первой миссии в убежище для беглых невольников. Миссия в Колоберге — оазисе на южной оконечности великой пустыни Калахари — стоила Лондонскому миссионер обществу огромных расходов.

Как только Фуллер основал приют для беглецов, случилось неизбежное. Их прежние хозяева, буры‑переселенцы, чьи крошечные независимые республики окружали миссию с юга, вызвали отряд коммандос, поддерживавший порядок на границе. Сотня бородатых всадников, с обожженными солнцем лицами цвета африканской земли и одетых в домотканую холстину, ворвалась в Колоберг за час до рассвета. Яркие вспышки мушкетов озарили тьму, а когда вспыхнула соломенная кровля, стало светло как днем.

Беглых рабов вместе со слугами из миссии и вольноотпущенниками заковали в длинные цепи и отправили на юг, а Фуллер Баллантайн с кучкой родных остался посреди жалких спасенных из огня пожитков и клубов дыма, поднимавшихся над обугленными остовами хижин. Укрепившись в ненависти к институту рабства, он одновременно получил нравственное оправдание для того, к чему неосознанно давно стремился: избавиться от обузы, мешавшей ему ответить на зов бескрайних неизведанных просторов северной Африки. Жена и двое детишек были отправлены в Англию, а с ними — письмо директорам Лондонского миссионерского общества. Господь ясно выразил свою волю Фуллеру Баллантайну: пойти на север, дабы нести слово Божье огромному континенту, стать вольным миссионером, не прикованным более к одной крошечной миссии, и сделать своим приходом всю Африку.

Совет директоров миссионерского общества немало расстроила потеря миссии, но еще больше — перспектива снаряжения дорогостоящей экспедиции для исследования областей, которые, как известно всему миру, представляют собой, за исключением узкого побережья, огромную пустыню, лишенную воды и жизни, сплошные выжженные пески, простирающиеся на четыре тысячи миль к северу, до самого Средиземного моря. Фуллеру Баллантайну тут же написали ответ, толком не зная, куда его послать, однако спеша снять с себя всю ответственность. В письме выражалась глубокая озабоченность и подчеркивалось, что, предпринимая подобные своевольные действия, Баллантайн не вправе рассчитывать ни на какие дополнительные средства свыше годового жалованья в пятьдесят фунтов стерлингов. Как оказалось, руководство общества могло не спешить и не беспокоиться, ибо, взяв с собой нескольких носильщиков, слугу‑христианина, «кольт», винтовку, два ящика с лекарствами, дневники и навигационные инструменты, беспокойный миссионер исчез.

Он снова объявился в низовьях Замбези восемь лет спустя — в португальском поселке в устье реки, к большой досаде местных поселенцев, которые за двести лет не сумели пройти вверх по реке и сотни миль. Фуллер Баллантайн возвратился в Англию, и его книга «Миссионер в дебрях Африки» произвела настоящую сенсацию. Этот человек, пересекший пешком всю Африку от западного до восточного побережья, своими глазами видел там не безжизненные пески, а реки и озера, зеленые холмы, дышащие прохладой, огромные дикие стада и странных туземцев — но чаще всего он наблюдал страшные преступления, творимые охотниками за рабами. Разоблачения миссионера раздули в сердцах британцев искру, зажженную полвека назад Уильямом Уилберфорсом, возглавившим движение за отмену рабства.

Внезапная слава блудного сына привела в замешательство совет директоров Лондонского миссионерского общества, им пришлось изменить свое отношение и приступить к действиям. Фуллер Баллантайн указал места для будущих миссий, куда, затратив многие тысячи фунтов стерлингов, отправили группы преданных делу мужчин и женщин. Британское правительство под впечатлением от его описания реки Замбези как прямого и удобного пути в недра Африки назначило Фуллера Баллантайна консулом ее величества и финансировало экспедицию, призванную открыть новую артерию для распространения торговли и цивилизации во внутренние области континента.

Фуллер вернулся в Англию писать книгу, но даже в дни воссоединения с семьей родные видели великого человека не чаще, чем в те годы, когда он пропадал в заморских джунглях. Отец то запирался в студии дяди Уильяма, работая над описанием путешествий, то ездил в Лондон обивать пороги министерства иностранных дел или Лондонского миссионерского общества, а получив от них все необходимое для возвращения в Африку, разъезжал по Англии, читая лекции в Оксфорде или произнося проповеди в Кентерберийском соборе.

Неожиданно он уехал, на это раз забрав и мать. Отец наклонился поцеловать дочь на прощание во второй раз, и Робин навсегда запомнила прикосновение к щекам колючих бакенбард. В ее представлении отец составлял чуть ли не одно целое с Богом, всемогущим и всегда правым, которому она слепо и безоговорочно поклонялась.

Годы спустя выяснилось, что площадки, выбранные под миссии, оказались гиблыми местами, что оставшиеся в живых миссионеры с трудом добрели до цивилизованного мира, а их друзья и супруги погибли от лихорадки и голода или были растерзаны дикими зверями и еще более дикими людьми, которых они приехали спасать… Звезда Фуллера Баллантайна закатилась. Экспедиция под его началом, посланная министерством иностранных дел на реку Замбези, потерпела крах, не сумев преодолеть бурных порогов и водопадов ущелья Кабора‑Басса, через которое река прорывается с грохотом и ревом, низвергаясь с высоты в тысячу футов на протяжении двадцати миль. Все удивлялись, как миссионер, пройдя, по его словам, по Замбези от истока до моря, не заметил столь грозного препятствия. Сомнения стали вызывать и другие рассказы путешественника, а британское министерство иностранных дел, скупое донельзя, в раздражении от пустой траты денег на экспедицию лишило Баллантайна ранга консула. Миссионерское общество послало ему очередное пространное письмо, требуя в будущем ограничить свою деятельность обращением язычников и проповедью слова Божьего.

В ответ Фуллер Баллантайн направил прошение об отставке, тем самым сэкономив обществу пятьдесят фунтов стерлингов в год. Одновременно он послал сыну и дочери ободряющее письмо, призывая не терять силы духа и веры, и вручил издателю рукопись, где оправдывал свое руководство экспедицией. Забрав последние гинеи, оставшиеся от щедрых гонораров за предыдущие книги, Баллантайн исчез в глубинах Африки. С тех пор прошло восемь лет, и о путешественнике больше никто не слышал.

И вот дочь этого человека, успевшая снискать себе не менее скандальную славу, просила принять ее в Лондонское миссионерское общество на работу.

На помощь вновь пришел дядя Уильям, старый добрый ворчун в очках с толстыми стеклами и с копной непокорных седых волос. Представ вместе с Робин перед советом директоров, он напомнил им про ее деда, Роберта Моффата, одного из самых известных африканских миссионеров со списком новообращенных в несколько десятков тысяч. Старик все еще работал в Курумане и совсем недавно составил словарь языка сечуана. Робин набожна и предана делу, получила медицинское образование и хорошо владеет туземными языками, которым ее выучила покойная мать, дочь того самого Роберта Моффата. Почтение, с которым к упомянутому Роберту Моффату относился даже самый воинственный из африканских королей Мзиликази, правящий народом ндебеле, или, как его иногда называли, матабеле, несомненно, заставило бы туземцев охотно принять его внучку.

Лица директоров оставались непроницаемыми. Дядя Уильям продолжил речь, намекнув, что Оливер Уикс, главный редактор газеты «Стандард», защитивший девушку от попыток руководства больницы Сент‑Мэтью лишить ее права на медицинскую практику, наверняка заинтересуется причинами, по которым ее не приняли в миссионеры. Только тогда директора зашевелились, переглянулись и, тихо посовещавшись, одобрили прошение. Робин откомандировали в другую миссионерскую организацию, которая, в свою очередь, отправила ее работать в промышленные трущобы северной Англии.

Как вернуться в Африку, придумал брат. Зуга прибыл из Индии в отпуск с отличными рекомендациями: майор индийской армии, он заслужил повышение на поле боя и приобрел репутацию хорошего солдата и талантливого командира с большим будущим.

Несмотря на все успехи, брат оставался столь же неудовлетворенным своей жизнью, как и Робин. Волки‑одиночки по характеру, они, подобно отцу, не любили подчиняться авторитетам и уставам. Многообещающий старт военной карьеры не помешал Зуге нажить в Индии сильных врагов, что ставило под сомнение его будущее в тех краях. Подобно Робин, он все еще искал себя, и, встретившись после долгих лет разлуки, брат с сестрой приветствовали друг друга с теплотой, какую редко выказывали в детстве.

В «Золотом вепре», куда Зуга повел сестру ужинать, она, в восторге от такой перемены в ежедневной рутине, решилась на второй бокал кларета и заметно воспрянула духом.

— Черт возьми, сестренка, ты похорошела, — заметил брат, подмигнув.

Армейская развязность поначалу шокировала Робин, но она быстро привыкла. В нищих кварталах, где приходилось работать, звучало и не такое.

— Ты слишком хороша, чтобы проводить жизнь среди этих жутких старух.

Настроение беседы мгновенно изменилось, и Робин наконец доверилась брату, излив свои переживания. Он слушал сочувственно, взяв ее за руку, и она, тихо, но с отчаянной решимостью продолжала:

— Зуга, я должна вернуться в Африку. Я умру, если останусь здесь. Да‑да, засохну и умру!

— Боже мой, почему именно в Африку?

— Я там родилась, там моя судьба… и потому, что там папа, где‑то там.

— Я тоже там родился. — Улыбка смягчила резкие черты его лица. — Насчет судьбы — не уверен… Конечно, я не прочь бы отправиться туда поохотиться, но что касается отца… Тебе не кажется, что главной его заботой был всегда Фуллер Баллантайн? Не могу представить, что ты до сих пор питаешь к нему столь горячие родственные чувства.

— Он не такой, как другие, Зуга, его нельзя судить по обычным меркам.

— С тобой многие согласились бы, — хмыкнул брат, — в миссионерском обществе или министерстве иностранных дел… Но как отец он…

— Я люблю его! — с вызовом воскликнула Робин. — Сильнее — разве что Бога.

— Он погубил мать, ты ведь знаешь. — Губы брата сжались в привычную жесткую линию. — Взял на Замбези в сезон лихорадки и этим убил так же верно, как если бы приставил ей пистолет к виску.

Помолчав, Робин с грустью промолвила:

— Да, пожалуй, его нельзя назвать ни хорошим отцом, ни любящим мужем, зато как мечтатель, первооткрыватель, просветитель…

Зуга крепко сжал ее руку.

— Верно, сестренка!

— Я читала его книги, письма, все, что он писал маме или нам, и знаю точно, что мое место там, в Африке, с ним!

Зуга задумчиво погладил густые бакенбарды.

— Ты всегда умела меня вдохновить… — Неожиданно он сменил тему. — Слышала, что на Оранжевой реке нашли алмазы? — Зуга поднял бокал, внимательно разглядывая осадок на дне. — Ты и я, мы с тобой такие разные, и в то же время очень похожие.

Долив еще вина, он небрежно заметил:

— Я по уши в долгах, сестренка.

Робин похолодела, она с детства боялась этих слов.

— Сколько? — тихо спросила она наконец.

— Двести фунтов.

— Так много! — выдохнула Робин. — Зуга, неужели ты… играл? — Еще одно ужасное слово. — Играл, да?

— Ну, вообще‑то играл, — усмехнулся он, — и слава Богу, что играл, а то был бы должен на тысячу больше.

— Ты хочешь сказать… что играешь и выигрываешь? — Первоначальный ужас девушки несколько улегся, сменяясь оживленным интересом.

— Не всегда, но большей частью.

Робин внимательно посмотрела на брата, словно увидев его впервые. Двадцатишестилетний, но его самоуверенность придавала солидности — он выглядел лет на десять старше. Суровый профессиональный солдат, закаленный в схватках на афганской границе, где провел в полку четыре года. Робин знала, как жестоки были бои со свирепыми горцами, и догадывалась, что Зуга в них отличился, иначе не продвинулся бы по службе так быстро.

— Как ты оказался в долгах?

— У большинства моих сослуживцев, даже младших по званию, есть личные состояния, а я майор и должен держать марку. — Он снова пожал плечами. — Охота, обеды и ужины для друзей, поло…

— Как же ты расплатишься?

— Можно выгодно жениться, — улыбнулся Зуга, — или найти алмазы. — Он отхлебнул вина и сгорбился в кресле, глядя в сторону. — Я как‑то читал Корнуоллиса Харриса… Помнишь, каких мы видели зверей, когда жили в Колоберге?

Робин молча покачала головой.

— Ну да, ты же была еще маленькая, — кивнул Зуга. — А я вот помню. Газели, антилопы гну — целые стада на пути в Кейптаун. Однажды ночью видел даже льва в свете походного костра. Харрис в своей книге описывает охотничьи экспедиции до самой Лимпопо — так далеко еще никто не заходил… кроме отца, конечно. Черт возьми, это куда занятнее, чем бить черных антилоп или фазанов. Знаешь, сколько Харрис отхватил за свои рассказы? Почти пять тысяч!

Зуга отставил бокал, выпрямился и достал из серебряного футляра сигару. Закуривая, он задумчиво нахмурил брови.

— Ты вот хочешь ехать в Африку по высоким соображениям… Мне, наверное, тоже стоит туда отправиться, но по более серьезной причине — за кровью и золотом. У меня есть предложение. — Он лихо отсалютовал бокалом. — Экспедиция Баллантайнов!

Робин неуверенно рассмеялась, приняв это за шутку, однако послушно подняла бокал, все еще почти полный.

— За экспедицию! Но каким образом? Как мы туда доберемся, Зуга?

— Как зовут того типа из газеты? — поинтересовался брат, не ответив.

— Уикс, Оливер Уикс. Только с какой стати он станет нам помогать?

— Я придумаю вескую причину, — пообещал брат.

Робин припомнила, что даже в детстве Зуга обладал недюжинным красноречием и даром убеждения.

— Ты знаешь, пожалуй, я тебе верю, — улыбнулась она.

Они выпили вино, и, опустив бокал, Робин почувствовала, что счастлива как никогда.

Снова они увиделись лишь через полтора месяца. Робин выходила из вагона, а Зуга пробирался к ней сквозь сутолоку вокзала Лондон‑Бридж, возвышаясь над толпой в цилиндре и широком пальто‑накидке.

— Сестренка! — радостно воскликнул он, обнял сестру и приподнял. — Мы едем, на самом деле едем!

Нанятый кеб стоял наготове, и едва они сели, возница хлестнул лошадей.

— От Лондонского миссионерского общества не оказалось никакого проку, — начал Зуга, все еще придерживая Робин за плечи. Кеб покачивался, грохоча по неровным булыжникам. — Я внес общество в список на пятьсот монет, так их чуть удар не хватил. Пожалуй, они предпочли бы навсегда оставить отца в Черной Африке, да еще приплатили бы пять сотен, чтобы он никогда не возвращался.

— Так ты и к совету директоров ходил? — удивилась сестра.

— Оставил козыри напоследок, — улыбнулся Зуга. — Следующим номером был Уайтхолл — я встретился с первым секретарем. Он был очень любезен, пригласил меня на обед в «Травеллерс» и очень сокрушался, что не может оказать финансовое содействие. Они слишком хорошо помнят отцовское фиаско с Замбези… Однако я получил от него рекомендательные письма — не меньше дюжины, ко всем важным лицам — к губернатору колонии, адмиралу Кемпу в Кейптауне и прочим.

— На письмах далеко не уедешь, — вздохнула Робин.

— Потом я направился к твоему газетному приятелю, — продолжал брат. — Удивительный коротышка, подметки на ходу рвет! Едва я заикнулся, что мы собрались в Африку искать отца, как он подскочил и захлопал в ладоши, как мальчишка на кукольном представлении про Панча и Джуди. — Зуга крепче обнял сестру. — Признаюсь, твое имя я использовал вовсю, и это сработало. Малыш получит все права на издание наших путевых журналов и дневников и на обе книги в придачу…

— Обе книги? — Робин испуганно отшатнулась.

— Ну да, обе, — усмехнулся он, — твою и мою.

— Я должна написать книгу?

— А как же! Экспедиция глазами женщины. Я уже подписал договор от твоего имени.

Робин рассмеялась, с трудом переводя дух.

— Не слишком ли ты торопишься?

— Коротышка Уикс подписался на пять сотен, — деловито продолжал брат, — а следующим в списке было Общество борьбы с работорговлей, тут все пошло как по маслу. В патронах у них его королевское высочество, а он читал отцовские книги. Мы должны доложить о положении дел во внутренних районах к северу от тропика Козерога, и получаем за это еще пятьсот гиней.

— Зуга, ты просто волшебник!

— Ну и, наконец, Лондонская Богоугодная компания по торговле с Африкой, которая последние сто лет работает исключительно с западным побережьем. Я убедил их в срочной необходимости заняться и восточным, в результате чего был назначен агентом компании с заданием изучить местный рынок пальмового масла, копаловой смолы, меди и слоновой кости. Имеем с них последние пять сотен и винтовку Шарпса в подарок.

— Полторы тысячи гиней! — ахнула Робин.

Зуга кивнул.

— Вернемся домой с шиком.

— Когда?

— Отправимся на американском торговом клипере, что через шесть недель отплывает из Бристоля к мысу Доброй Надежды и далее в Мозамбик. Я возьму отпуск из армии на два года — тебе придется сделать то же самое в миссионерском обществе.

События мелькали одно за другим, как во сне. Совет директоров Лондонского миссионерского общества, возможно, от облегчения, что не придется платить за переезд и обустройство Робин в дебрях Черного континента, проявил неслыханную щедрость, решив сохранить за Робин ее жалованье на время отсутствия, и осторожно пообещал по возвращении пересмотреть условия работы. Если она проявит себя, то получит постоянное место в Африке. Это было даже больше, чем ожидала Робин, и она принялась рьяно помогать Зуге готовиться к отъезду.

Дел оказалось так много, что шести недель едва хватило, но вскоре гору экспедиционного оборудования погрузили в трюм изящного балтиморского клипера.

Ходовые качества «Гурона» вполне соответствовали его внешнему виду, оправдывая выбор Зуги. Под умелым управлением Мунго Сент‑Джона корабль забирал к западу, чтобы пересечь экваториальную штилевую полосу в самом узком месте. Не потеряв из‑за штиля ни одного дня, «Гурон» пересек экватор в 29° западной долготы, и капитан тут же взял влево навстречу юго‑восточным пассатам. Корабль лавировал круто к ветру, сопровождаемый стайками летучих рыб, и лишь когда на горизонте показался остров Тринидад, хватка пассатов наконец ослабла. С ревом налетел норд‑вест, и подхваченный им «Гурон» помчался вперед под сплошной низкой пеленой, через которую дни и ночи напролет не пробивались ни солнце, ни луна, ни звезды, и в результате едва не оказался выброшенным на берег в двухстах милях к северу от мыса Доброй Надежды, места своего назначения.

— Господин помощник! — раздался звучный голос Мунго Сент‑Джона, когда корабль благополучно развернулся против ветра и стал удаляться от земли.

— Есть, капитан! — гаркнул стоявший у грота Типпу во всю мощь своей бычьей глотки.

— Кто там наверху?

Типпу резко, словно кулачный боец, пропуская удар, задрал круглую голову, похожую на пушечное ядро, и прищурил глаза, терявшиеся среди тяжелых мясистых складок кожи.

— Еще двадцать минут, и посадил бы нас на скалы, — продолжал Сент‑Джон зловещим ледяным тоном. — На решетку мерзавца, сегодня же, — посмотрим, какого цвета у него хребет.

Типпу плотоядно облизнул губы, и у Робин, стоявшей неподалеку, подступил ком к горлу. Она знала, о чем идет речь, — за время плавания матросов пороли уже трижды. Типпу был наполовину араб, наполовину негр — меднокожий гигант с бритой головой, исполосованной бледными шрамами от бессчетных драк. Могучее тело скрывала свободная вышитая рубаха с высоким воротом, из широких рукавов торчали ручищи толще женского бедра.

Девушка быстро обернулась к подошедшему Зуге.

— Мы хорошо рассмотрели землю, сестренка, — довольно сказал он. — Первый раз удалось точно определиться после Тринидада. Если ветер не переменится, через пять дней будем в Столовой бухте…

— Зуга, поговори с капитаном! — горячо перебила Робин. Брат удивленно моргнул. — Он собирается выпороть того беднягу.

— И правильно, черт возьми, — хмыкнул Зуга. — Из‑за него мы чуть не врезались в берег.

— Пусть он отменит приказ…

— Вмешиваться в управление кораблем? Даже не подумаю… и тебе не позволю.

— Неужто в тебе нет ни капли человечности? — холодно бросила она. На щеках вспыхнули алые пятна, глаза блеснули злыми зелеными огоньками. — А еще называешь себя христианином…

— Называю, но не кричу об этом, дорогая, — усмехнулся он, прекрасно зная, что такой ответ еще больше разозлит сестру. — Во всяком случае, не выставляю напоказ при каждом удобном случае.

Их споры всегда вспыхивали внезапно, как летние грозы в южноафриканском вельде, и были не менее эффектны.

Мунго Сент‑Джон неторопливо подошел и облокотился о поручень, сжимая белоснежными зубами длинную гаванскую сигару из грубого черного табака. Насмешливый взгляд его искрящихся золотом глаз подстегнул гнев Робин. Отвернувшись от брата, она набросилась на капитана, сорвавшись почти на крик:

— На прошлой неделе вы уже одного искалечили! Вам мало?

— Доктор Баллантайн, — капитан поднял брови, — я прикажу Типпу снести вас вниз и запереть в каюте, пока вы не придете в себя и не вспомните о хороших манерах.

— Вы не посмеете! — вспыхнула она.

— Посмею, уверяю вас. И это, и еще многое другое.

— Совершенно верно, — тихо подтвердил Зуга. — Капитан корабля имеет право делать все, что ему угодно. — Он положил руку на плечо девушки. — Ну‑ну, успокойся, сестренка. Парню повезло — подумаешь, сдерут пару лоскутков кожи! Не самое страшное наказание.

Робин молчала, задыхаясь от бессильной ярости.

— Если вы, доктор, настолько щепетильны, — продолжал насмехаться капитан, — я дозволяю вам не присутствовать на экзекуции. В конце концов, нельзя забывать, что вы женщина.

— Я никогда не просила с этим считаться, ни разу в жизни! — воскликнула она, стараясь обуздать гнев.

Робин стряхнула с плеча руку брата и развернулась, надменно выпрямив спину и развернув плечи, но палубу качало, а чертовы юбки путались в ногах, мешая сохранять достоинство. Осознав, что мысленно произнесла неподобающее слово, она решила, что помолится о прощении позже, но не сейчас, и повторила уже вслух:

— Черт бы вас побрал, капитан Мунго Сент‑Джон, будьте вы прокляты!

Порывистый ветер на баке трепал волосы, выдергивая пряди из аккуратного пучка на затылке и бросая в лицо, — густые, темные и шелковистые, совсем как у матери, с каштановым оттенком. Бледный зеленоватый луч солнца пробился наконец сквозь тучи, высветив над изящной головкой девушки сияющий ореол.

Робин сердито смотрела прямо перед собой, едва замечая волнующую красоту пейзажа. Белесая пелена то разрывалась, обнажая холодные бирюзовые волны, то смыкалась перламутровой завесой. Туман тянулся следом за кораблем, повисая на парусах и реях, словно клубы дыма при пожаре. Местами поверхность океана темнела и словно вскипала — здешние воды, богатые планктоном, привлекали огромные косяки сардин, которые поднимались за пищей и становились, в свою очередь, добычей морских птиц. Стаи крикливых пернатых пикировали с высоты, поднимая белые облачка брызг, похожие на клочья ваты.

Мощный пласт тумана заключил судно в холодные влажные объятия, и Робин, оглянувшись, различила на юте лишь призрачные очертания фигур капитана и брата. Внезапно «Гурон» вышел на чистое пространство, залитое солнечным светом. Тучи, висевшие над головой последние недели, откатились на юг, а ветер набрал силу и повернул к востоку, взбивая гребешки волн изящными страусовыми перьями кудрявой пены.

В тот же миг Робин увидела другой корабль — так пугающе близко, что собралась было закричать, но ее опередила дюжина других голосов.

— Парус!

— Парус по левому борту!

Чужой корабль оказался почти рядом — видна была даже дымовая труба между гротом и бизанью. Корпус окрашен в черный цвет, под орудийной палубой — по пять пушек с каждого борта — проведена красная полоса. Грязно‑серые паруса, закопченные клубами дыма, резко отличались от белоснежной оснастки «Гурона», усугубляя зловещий вид гостя.

Мунго Сент‑Джон быстро навел подзорную трубу на незнакомое судно. Котлы погашены, даже воздух над трубой не дрожит от жара. Идет под малыми парусами.

— Типпу! — позвал он негромко. Великан‑помощник вырос рядом, точно волшебный джинн из арабских сказок. — Встречал его раньше?

Типпу повернул голову и сплюнул через подветренный борт.

— Англичанин, — проворчал он. — Видел восемь лет назад в Столовой бухте. Называется «Черная шутка».

— Из Капской эскадры?

Типпу утвердительно буркнул, и в этот момент чужак резко лег под ветер, а на топе его мачты взвился флаг. Кричащие алые и белые тона бросали вызов всему миру, и мир давно уже научился относиться к ним с почтением. Однако оставалась еще одна держава, которая могла позволить своим кораблям не ложиться в дрейф при виде грозного сигнала. Подними «Гурон» свои «звезды и полосы», и назойливому представителю Королевского военно‑морского флота Великобритании пришлось бы отступиться.

Капитан задумался, оценивая ситуацию. В мае 1860‑го, за шесть дней до выхода «Гурона» из балтиморской гавани, Авраама Линкольна выдвинули кандидатом в президенты Соединенных Штатов. В случае избрания, что выглядит весьма вероятным, он вступит в должность в начале будущего года, а затем наверняка, не теряя времени, предоставит Великобритании права в соответствии с Брюссельским договором, включая право на досмотр американских судов в открытом море, которому прежние президенты упорно сопротивлялись. А значит, очень скоро, а может, и раньше, чем он ожидает, Мунго Сент‑Джон всерьез столкнется с одним из таких патрульных кораблей, входящих в Капскую эскадру, и сейчас само небо посылает ему возможность помериться силами, оценить силы противника.

Капитан охватил быстрым взглядом море с барашками волн, погоняемых ветром, белую пирамиду парусов над головой и черный силуэт с подветренной стороны. Решение пришло само собой. Ветер донес пушечный грохот, и носовое орудие гостей выбросило длинный шлейф порохового дыма. Противник требовал немедленного повиновения.

— Вот наглый ублюдок! — усмехнулся Сент‑Джон. — А ну посмотрим, каков он на ходу. — И тихо бросил рулевому: — Руль к ветру!

«Гурон» послушно лег под ветер, отворачивая в сторону от грозного гостя. Капитан повернулся к Типпу:

— Отдать все рифы, господин помощник. Поставить фок— и грот‑марсель, поднять лиселя и трюмселя, грот‑бом‑брамсель так держать — да, и бом‑кливер тоже. Клянусь Богом, мы покажем этому грязному англичанишке, этому угольщику, какие корабли строят в Балтиморе!

Даже в гневе Робин отдавала должное сноровке, с которой американец управлял кораблем. Матросы гурьбой лезли по реям к риф‑штертам, гроты раздувались во всю ширь, ослепляя белизной в солнечных лучах, а где‑то в самой вышине, где начиналась режущая глаз небесная синева, раскрывались, словно перезрелые коробочки хлопка, какие‑то новые паруса незнакомой формы, и стройный изящный корпус послушно вздрагивал с каждым новым толчком.

— Ей‑богу, летим как по волшебству! — с восторгом воскликнул Зуга, едва успевая утащить сестру с бака: на палубу «Гурона», взрезавшего, словно ножом, пенистые гребни атлантических валов, обрушилась зеленоватая стена воды.

Паруса распускались один за другим, и толстые стволы мачт выгибались, как натянутые луки, под невероятным напором тысяч квадратных футов раздутой парусины. Корабль, казалось, и в самом деле летел над водой, соскакивая с одного гребня и врезаясь в другой с оглушительным ударом, от которого сотрясался шпангоут и клацали зубы у команды.

— Бросьте лаг, господин помощник, — распорядился Мунго Сент‑Джон и, услышав, как Типпу проревел в ответ: «Чуть больше шестнадцати узлов, кэп!» — радостно расхохотался и шагнул к кормовому борту.

Канонерская лодка исчезала вдали, будто стояла на месте, хотя искала ветер каждым дюймом грязных парусов. Дистанция между охотником и дичью почти достигла пушечного выстрела. Черный нос вновь окутался облаком порохового дыма, и на сей раз выстрел был уже не предупредительным — ядро пробило гребень волны всего в двух кабельтовых за кормой, скользнуло по пенистой зеленой поверхности и ушло под воду у самого борта «Гурона».

— Капитан, вы подвергаете опасности жизнь команды и пассажиров!

Сент‑Джон обернулся, вопросительно приподняв густую черную бровь. Высокая девушка, стоявшая рядом, продолжала:

— Это британский военный корабль, сэр, а мы ведем себя как преступники. Они открыли огонь. От вас требуется всего‑навсего лечь в дрейф или по крайней мере поднять флаг…

— Думаю, сестра права, капитан Сент‑Джон. — Зуга встал рядом. — Мне непонятны ваши действия.

Палубу резко качнуло — «Гурон» взбирался на большую волну, понуждаемый громадой парусов. Не устояв на ногах, Робин упала капитану на грудь, но тут же отпрянула, залившись краской негодования.

— Это африканский берег, майор Баллантайн, — спокойно парировал Мунго Сент‑Джон. — Здесь все не так, как кажется, и лишь глупец определит по флагу государственную принадлежность незнакомого вооруженного судна. А теперь, если вы и любезный доктор позволите, я вернусь к выполнению своих обязанностей.

Он окинул взглядом верхнюю палубу, оценивая настроение команды и неистовый бег корабля, отстегнул с пояса связку ключей и бросил ее Типпу:

— Сходите в оружейную и возьмите пару пистолетов для себя и второго помощника. Стреляйте в каждого, кто станет ловчить с парусами.

Матросов охватил страх, большинству ни разу не доводилось идти на такой бешеной скорости, и нельзя было исключать панических попыток замедлить ход.

«Гурон» сильно накренился, черпнул бортом, и ревущая стена воды прокатилась по палубе. Один из матросов на вантах замешкался, вода подхватила его, протащила по палубе и ударила о фальшборт, где он и остался лежать, скорчившись, словно клубок водорослей на морском берегу, выброшенный штормом. До него пытались добраться товарищи по команде, но следующая волна отшвырнула их, залив палубу по пояс, и скатилась за борт ревущим пенистым водопадом. Вместе с ней исчез и несчастный матрос. Палуба опустела.

— Смотрите за трюмселями, мистер Типпу, они не работают как надо.

Капитан повернулся к борту, не обращая внимания на исполненный ужаса укоряющий взгляд Робин Баллантайн.

Тем временем британский корабль почти скрылся из виду, и над горизонтом виднелись лишь верхушки его парусов, едва различимые на фоне седобородых атлантических валов. Мунго Сент‑Джон поспешно выхватил подзорную трубу из гнезда под штурманским столиком и вгляделся. Над крошечным треугольником парусов, затерявшихся среди волн, возникла тонкая черная полоска, словно нарисованная тушью.

— Дым! — проворчал он, когда рядом снова возник Типпу с пистолетами за поясом. — Они все‑таки развели пары.

— Один винт, — хмыкнул великан, покачав круглой бритой головой. — Не догнать.

— По ветру, да еще по такому, никак, — согласился капитан. — А если наоборот? Снова левый галс, господин помощник! Попробую обойти их круто к ветру и обогнать на пушечный выстрел.

Неожиданный маневр захватил командира противника врасплох, и он запоздал с переменой курса, не успев срезать угол, что позволило Сент‑Джону уйти на наветренную сторону. «Гурон» пронесся мимо буквально по кромке ветра крутым бейдевиндом с туго выбранными шкотами, держась на грани досягаемости пушек. Выстрелив наугад по ныряющему силуэту противника, британское судно повернуло к ветру для преследования, тут же продемонстрировав все недостатки своей конструкции, которые подвели его в предыдущей гонке. Чтобы разместить тяжелый паровой котел и машины, вращавшие большой бронзовый винт под кормой, пришлось поступиться конструкцией мачт и парусной оснасткой.

Через пять минут стало ясно, что даже на всех парусах и с двигателем, изрыгающим густой жирный шлейф угольного дыма, «Черная шутка» не способна идти так круто к ветру, как высокий стройный парусник впереди. Ее медленно, но верно сносило в подветренную сторону, и хотя разница в скорости не была столь заметна, «Гурон» неуклонно увеличивал дистанцию. Британский капитан взял еще круче, отчаянно пытаясь следовать курсу на клипер, но паруса захлопали и бессильно обвисли. В ярости от своей неудачи он полностью оголил мачты и пошел на одних машинах прямо против ветра, чего, разумеется, не мог «Гурон», но едва гребной винт перестал получать помощь от парусов, скорость резко упала. Шторм завывал вовсю, и даже голые снасти тормозили ход, а белоснежный клипер отрывался все сильнее.

— Вот ведь дурацкая коптилка! — Мунго Сент‑Джон пристально следил за мучениями англичанина, оценивая его маневры. — Я сделаю с ней все, что вздумается. С каплей ветра уйдем играючи.

Капитан противника оставил попытку обойтись паровым ходом и поставил паруса, натужно пыхтя в бурлящем фарватере «Гурона», — но вдруг, нежданно‑негаданно, клипер выскочил в штилевое пятно. Линия шторма четко виднелась на поверхности моря. По одну сторону зияла темная пучина, исполосованная когтями ветра, по другую мирно перекатывались океанские валы, и их горбатые гладкие спины отливали бархатистым блеском.

Как только «Гурон» пересек границу, шум ветра, непрерывно стоявший в ушах многие недели, сменился неестественной жутковатой тишиной. Корабль, прежде полный жизни и рвавшийся вперед, подобно морскому чудовищу, теперь бесцельно болтался на волнах, как бревно. Паруса наверху полоскались и хлопали от завихрений воздуха, порожденных беспорядочной качкой, такелаж трещал и гремел — казалось, мачты вот‑вот вывалятся из гнезд.

Противник за кормой упорно продвигался вперед, быстро уменьшая разделявшую корабли дистанцию. Черный столб угольного дыма поднимался отвесно в неподвижном воздухе, придавая преследователю торжествующе‑грозный вид. Мунго Сент‑Джон бросился к передним поручням юта и всмотрелся — всего в двух‑трех милях по курсу свирепый ветер рвал в клочья темно‑синие пенистые гребни, но перед носом корабля простиралась лишь маслянистая рябь.

Черный корабль неумолимо приближался, высоко выбрасывая дым в яркую синеву неба. Орудийные порты были открыты, демонстрируя толстые стволы 32‑фунтовых пушек. Бурлящий след от винта за кормой искрился белизной в солнечном свете.

«Гурон» полностью потерял ход, и рулевой больше не мог держать курс. Судно бессильно дрейфовало, зарываясь носом в волны и медленно разворачиваясь бортом к преследователю.

На мостике у британцев уже можно было различить трех офицеров. Носовое орудие снова выстрелило — ядро взметнуло высокий столб воды так близко к борту «Гурона», что вода обрушилась на палубу и потекла в шпигаты.

Мунго Сент‑Джон с отчаянием оглядел горизонт, надеясь обнаружить хоть какие‑то признаки возвращения ветра, и наконец сдался.

— Поднять флаг, — бросил он помощнику и приник к подзорной трубе — выяснить, какое замешательство это вызовет на мостике у преследователей. Яркое цветное полотнище взвилось на грот‑рее, обвиснув в неподвижном воздухе.

Такой флаг англичане ожидали увидеть меньше всего. Они подошли настолько близко, что на лицах офицеров ясно читались разочарование и смущение.

— Не видать вам призовых денег — на сей раз уж точно, — с мрачным удовлетворением пробормотал Сент‑Джон, щелчком складывая трубу.

Военный корабль подошел к «Гурону» на расстояние оклика и развернулся бортом, угрожающе выставив жерла 32‑фунтовых пушек. Самый высокий офицер на мостике был, по‑видимому, старше всех. Шагнув к ближнему борту, он поднес к губам рупор:

— Что за корабль?

— «Гурон», из Балтимора и Бристоля, — крикнул в ответ Мунго Сент‑Джон, — идем с торговым грузом к мысу Доброй Надежды и в Келимане.

— Почему не остановились по сигналу?

— Потому что, сэр, я не признаю за вами права останавливать суда Соединенных Штатов Америки в открытом море.

Оба капитана понимали, насколько сложные и противоречивые проблемы подразумевал такой ответ, однако британец раздумывал лишь мгновение.

— Признаете ли вы, сэр, мое право удостовериться в государственной принадлежности и порте приписки вашего судна?

— Поднимайтесь на борт, капитан, и удостоверьтесь — но прежде зачехлите орудия. Только сами, а не кто‑нибудь из младших офицеров.

Мунго Сент‑Джон не мог упустить случая вдоволь поиздеваться над англичанами, все еще злясь на прихоть погоды, позволившую чужакам догнать его.

С «Черной шутки», демонстрируя безукоризненную выучку, спустили на волны шлюпку, которая быстро подошла к «Гурону». Капитан вскарабкался по штормтрапу, а гребцы отвели суденышко от борта и застыли в ожидании.

Британский офицер оказался столь гибким и ловким, что Мунго Сент‑Джон сразу понял свою ошибку — молодому человеку явно не исполнилось и тридцати. Поскольку корабль готовился к бою, он не надел мундир, а облачился в белую льняную рубаху, брюки и мягкие сапоги. За поясом торчали два пистолета, в ножнах у бедра висела абордажная сабля.

— Кодрингтон, капитан вспомогательного крейсера ее величества «Черная шутка», — чопорно представился визитер.

Его темные волосы, выбеленные морской солью и солнцем, были стянуты на затылке в короткую косичку кожаным шнурком. На фоне золотисто‑медового загара ярко выделялись серо‑голубые глаза.

— Сент‑Джон, владелец и капитан судна.

Ни тот ни другой не сделали ни малейшей попытки обменяться рукопожатием, ощетинившись подобно двум волкам, наткнувшимся друг на друга в лесу.

— Надеюсь, — продолжал Мунго, — вы не намерены задерживать меня дольше, чем необходимо. Не сомневайтесь, мое правительство будет поставлено в известность о данном инциденте.

— Разрешите ознакомиться с вашими бумагами, капитан?

Молодой офицер, не обратив внимания на угрозу, проследовал за Сент‑Джоном на ют. Кодрингтон смутился, завидев Робин и ее брата, которые стояли у борта, отвесил им легкий поклон и поспешно углубился в изучение пакета с документами, приготовленного на штурманском столике. Просмотрев стопку бумаг, он вдруг резко выпрямился.

— Черт возьми — Мунго Сент‑Джон! Ваша слава обгоняет вас, сэр! — Лицо англичанина исказилось от волнения, в голосе звучали горькие нотки. — Благородная у вас репутация, нечего сказать! Первый, кому удалось за год переправить через океан больше трех тысяч душ — неудивительно, что у вас такой великолепный корабль.

— Не слишком ли много вы на себя берете, сэр? — предостерег его Сент‑Джон с ленивой усмешкой. — Мне хорошо известно, на что способны чиновники вашей службы ради лишней гинеи призовых денег…

— Где вы собираетесь взять на борт следующий груз людского горя, капитан Сент‑Джон? — грубо прервал его англичанин с побелевшим от гнева лицом. — На таком прекрасном судне поместится тысячи две.

— Если вы закончили дознание… — С лица Мунго не сходила улыбка, но офицер продолжал:

— Нашими стараниями здесь, на западном берегу, вам стало жарковато даже под этим раскрашенным лоскутком шелка. — Он кивнул в сторону флага на грот‑рее. — Собираетесь трудиться на восточном побережье? Говорят, хорошего раба можно купить за два доллара, а за десятишиллинговое ружье — двух…

— Я вынужден попросить вас покинуть мой корабль.

Сент‑Джон забрал у офицера документы. Англичанин брезгливо вытер руку о брюки.

— Я бы отдал жалованье за пять лет, чтобы заглянуть в ваш трюм, — мрачно проговорил он, впиваясь в Сент‑Джона яростными светлыми глазами.

— Капитан Кодрингтон! — Зуга Баллантайн шагнул вперед. — Я британский подданный и офицер армии ее величества. Смею заверить вас, на борту этого судна нет рабов.

Говорил он сухо и отрывисто.

— Англичанину должно быть стыдно путешествовать в такой компании. — Кодрингтон взглянул поверх собеседника. — К вам это также относится, мадам.

— Вы забываетесь, сэр, — нахмурился Зуга. — Мои заверения остаются в силе.

Офицер снова бросил взгляд на Робин Баллантайн. Вид у нее был непритворно несчастный. Брошенное обвинение потрясло девушку до глубины души. Она, полномочный посланник Общества борьбы с работорговлей, дочь знаменитого Фуллера Баллантайна, поборника свободы и врага работорговцев, путешествует на невольничьем судне вместе с самым отъявленным охотником за головами!

Робин побледнела, широко распахнутые зеленые глаза наполнились слезами.

— Капитан Кодрингтон, — произнесла она низким хрипловатым голосом, — мой брат прав. Я заверяю вас, что на борту нет никаких рабов.

Лицо британского офицера смягчилось. Девушку нельзя было назвать красавицей, однако ее свежесть и искренность невольно трогали сердце.

— Я приму ваши заверения, мадам, — поклонился он. — И в самом деле, только сумасшедший повез бы негров в Африку… однако, — тон его снова стал жестким, — если бы я спустился в трюм, то нашел бы там достаточно, чтобы отправить судно в Столовую бухту под конвоем и без всяких затруднений вынести обвинительный приговор на следующей сессии Смешанной комиссии.

Кодрингтон резко повернулся к Сент‑Джону.

— О да, сейчас невольничьи палубы, разумеется, убраны, чтобы дать место торговым грузам, но доски наверняка на борту, и вы меньше чем за день установите их на место! — почти прорычал он. — Могу поклясться, что под теми люками, — он показал на верхнюю палубу, не отрывая взгляда от лица Мунго, — спрятаны решетки, а на нижних палубах вбиты скобы для цепей и кандалов…

— Капитан Кодрингтон, — лениво процедил Сент‑Джон, — ваше общество утомительно. У вас есть шестьдесят секунд, чтобы покинуть корабль, или я прикажу помощнику выкинуть вас за борт.

Типпу шагнул вперед, громадный и безволосый, как чудовищная жаба, и встал за плечом хозяина.

С видимым усилием сдерживая гнев, английский капитан отвесил поклон.

— Даст Бог, еще увидимся, сэр. — Он повернулся к Робин и коротко отдал честь. — Желаю приятного путешествия, мадам.

— Капитан Кодрингтон, вы ошибаетесь! — воскликнула она почти с мольбой.

Он задержал на ней взгляд, прямой и тревожащий душу — такие глаза бывают у пророков или фанатиков — и размашистой мальчишеской походкой направился к трапу.

Типпу скинул рубаху с высоким воротом и натерся маслом до пояса, пока темная кожа не заблестела металлическим блеском, словно у экзотической рептилии. Он стоял босиком, с легкостью держа равновесие на качающейся палубе «Гурона», спокойно опустив толстые ручищи. В ногах свернулся кольцами длинный кнут.

На прикрепленной к борту решетке висел распятый матрос, тот самый, что проворонил африканский берег. Бедняга напоминал морскую звезду, застывшую на скале во время отлива. Неуклюже вывернув шею, с побелевшим от ужаса лицом он смотрел на своего палача.

— Вам позволено не присутствовать, доктор Баллантайн, — заметил Мунго.

Робин с вызовом взглянула на капитана.

— Считаю своим долгом присутствовать на этой варварской…

— Что ж, как угодно, — кивком оборвал ее Сент‑Джон и отвернулся. — Двадцать, мистер Типпу.

— Есть двадцать, капитан.

С бесстрастным выражением на лице великан шагнул к осужденному, зацепил согнутым пальцем ворот рубашки и одним движением разорвал ее до пояса. Спина матроса, белая, как нутряное сало, была усеяна багровыми нарывами — обычное следствие мокрой просоленной одежды и плохого питания.

Типпу отступил назад и щелчком вытянул кнут во всю длину вдоль дубового настила палубы.

— Внимание! — провозгласил Мунго Сент‑Джон. — Этот человек обвиняется в халатности, которая поставила под угрозу безопасность корабля.

Матросы, не осмеливаясь поднять взгляд, переступали с ноги на ногу.

— Приговор — двадцать плетей! — продолжал капитан. Человек на решетке отвернулся, втянул голову в плечи и зажмурился. — Начинайте, мистер Типпу.

Помощник прищурился, оглядывая белую спину с отчетливо выступающими позвонками, и отступил, высоко взметнув мощную мускулистую руку. Кнут взвился в воздух со свистом, как рассерженная кобра. Типпу шагнул вперед, вкладывая в удар всю силу могучих плеч.

Осужденный вскрикнул, содрогаясь всем телом. Грубые пеньковые узлы ободрали запястья. Белая кожа лопнула, поперек спины прошла тонкая ярко‑алая полоса. Один из воспаленных багровых нарывов между лопатками прорвался, извергнув струйку темно‑желтой жидкости, которая поползла по спине.

— Один! — объявил Мунго Сент‑Джон.

Человек на решетке тихонько всхлипывал.

Типпу снова отступил, встряхнул, расправляя, кнут, прищурился, глядя на кровавую полосу на дрожавшем от боли теле, и с рычанием качнулся вперед для следующего удара.

— Два!

У Робин к горлу подступил комок. Подавив тошноту, она заставила себя смотреть. Он не должен заметить ее слабость.

На десятом ударе тело на решетке внезапно обвисло, голова свесилась набок, кулаки медленно разжались, открыв взгляду кровавые полумесяцы там, где ногти впивались в ладони. Вплоть до окончания размеренного ритуала осужденный не выказывал признаков жизни.

После двадцатого удара Робин стрелой метнулась вниз на палубу, нащупывая пульс несчастного, которого снимали с решетки.

— Слава Богу! — прошептала она, ощутив под пальцами слабое биение, и повернулась к матросам, опускавшим искалеченное тело на палубу. Мунго Сент‑Джон добился своего: сквозь искромсанные спинные мышцы проступали белые, словно фарфоровые, позвонки.

Перевязочный материал Робин уже приготовила. Пока матросы перекладывали своего товарища на дубовую доску и несли в носовой кубрик, она успела прикрыть хлопковой ватой его изувеченную спину.

В тесном переполненном помещении клубился дым дешевого трубочного табака, стояла вонь от трюмной воды, сырой одежды, отбросов и немытых человеческих тел. Раненого положили на общий стол, и Робин принялась помогать ему, насколько могла, в неверном свете масляной лампы, подвешенной к потолку. Она соединила порванные лоскуты плоти, наложила швы из конского волоса и обработала раны слабым раствором фенола, новейшим средством от гангрены, которое с успехом ввел во врачебную практику Джозеф Листер.

Матрос пришел в себя и тут же взвыл от боли. Робин дала ему пять капель опийной настойки и пообещала наведаться на следующий день, повязку сменить. Она сложила инструменты в черный докторский саквояж, который тут же подхватил коренастый боцман с обезображенным оспой лицом. Робин благодарно кивнула, на что он смущенно пробормотал:

— Весьма признательны, миссус.

Они далеко не сразу привыкли принимать ее помощь. Началось все с обычного вскрытия нарывов и доз каломели от поноса и дизентерии, но позже, когда Робин вылечила десяток больных, в том числе с переломом плеча, разорванной барабанной перепонкой и венерическим шанкром, она стала всеобщей любимицей, и врачебный обход прочно вошел в общий распорядок жизни на борту.

Боцман поднимался следом по трапу с саквояжем в руке. На полпути Робин остановилась и положила руку ему на плечо.

— Натаниэль, — торопливо шепнула она, — можно как‑нибудь попасть в трюм в обход палубных люков?

Боцман испуганно взглянул на нее. Робин настойчиво встряхнула его руку.

— Так можно или нет?

— Да, мэм, — промямлил он.

— Как, откуда?

— Через лазарет под офицерской кают‑компанией, там люк в передней переборке.

— Он запирается?

— Да, мэм… капитан Сент‑Джон держит ключ на поясе.

— Никому не говори, что я спрашивала, — предупредила она и поспешила на верхнюю палубу.

Пристроившись у грот‑мачты, Типпу отмывал кнут — морская вода в ведре окрасилась в бледно‑розовый цвет. Он сидел на корточках, развернув мощные бедра, и набедренная повязка туго обтягивала пах. Выжимая воду из промокшей кожи толстыми пальцами, великан с ухмылкой взглянул на Робин снизу вверх, повернув ей вслед круглую бритую голову на бычьей шее.

Задыхаясь от страха и отвращения, Робин подобрала юбки и проскользнула мимо. В дверях каюты она, поблагодарив, взяла из рук Натаниэля докторский саквояж и без сил опустилась на койку.

В голове царил полный сумбур. Лавина событий, нарушившая неспешный ход плавания, полностью выбила девушку из колеи. Визит на корабль капитана Королевского военно‑морского флота затмил собой и негодование, вызванное бесчеловечным избиением матроса, и радость от встречи с Африкой после двадцатилетней разлуки. Обвинения Кодрингтона — вот что терзало и мучило Робин.

Передохнув, Робин откинула крышку дорожного сундука, занимавшего почти все пространство крошечной каюты, и принялась выкладывать вещи. Брошюры Общества борьбы с работорговлей, полученные в Лондоне, нашлись на самом дне. Они содержали историю вопроса начиная с истоков и до самого последнего времени. Робин перелистывала страницы, ощущая бессильный гнев от рассказа о невыполнимых международных соглашениях, изобилующих удобными оговорками, о законах, запрещавших торговлю живым товаром к северу от экватора и позволявших ей процветать в Южном полушарии, о договорах, подписанных всеми государствами, кроме тех, кто активнее других наживался на рабстве — Португалии, Бразилии, Испании. Прочие великие державы — например, Франция — беззастенчиво использовали стремление своего исконного врага, Великобритании, искоренить эту позорную практику, и выторговывали политические преимущества в обмен на туманные обещания.

Соединенные Штаты, подписав Брюссельский договор, подготовленный британцами, согласились на запрещение работорговли, но не на отмену самого института рабства. Перевозка невольников приравнивалась к открытому пиратству — такие суда подлежали аресту в качестве приза, и их судьбу решал адмиралтейский суд или Смешанная судебная комиссия. Корабли, специально оборудованные для перевозки рабов, разрешалось конфисковывать даже в отсутствие живого груза на борту. Все это Америка признала, но отказалась дать право военно‑морскому флоту Великобритании обыскивать свои суда. Британским офицерам позволялось лишь убедиться в государственной принадлежности американского корабля, но не более того — даже если вонь из трюмов поднималась до небес, а звон кандалов и нечеловеческие вопли с нижних палуб были слышны даже глухому.

Робин захлопнула брошюру, бросила в сундук и взяла другую.

В прошлом, 1859 году с побережья Африки в шахты Бразилии, на плантации Кубы и в южные штаты Америки было перевезено около ста шестидесяти девяти тысяч рабов. Торговые операции оманских арабов в Занзибаре оценивались лишь приблизительно, по наблюдениям за невольничьими рынками острова. Несмотря на договор с султаном, заключенный еще в 1822 году, британский консул в Занзибаре насчитал за последний год почти двести тысяч рабов, доставленных на остров. Мертвых, больных и умирающих на берег не выгружали, чтобы не платить лишних налогов — пошлины султан брал с каждой головы, живой или мертвой. Поэтому трупы, а также больных и истощенных, не имевших шансов выжить, просто сбрасывали за борт на глубине за коралловым рифом, где днем и ночью кружили стаи огромных акул‑людоедов. Едва первое тело, живое или мертвое, падало в воду, море превращалось в бурлящий котел. По оценкам британского консула, смертность среди рабов, переправляемых с материка на Занзибар, достигала сорока процентов.

Отложив брошюру, Робин задумалась над ужасающим размахом этого отвратительного промысла. Пять миллионов человек с начала столетия, пять миллионов душ! Неудивительно, что работорговлю называли величайшим в мировой истории преступлением против человечества.

Порывшись в сундуке, она раскрыла книжицу с прикидкой доходов удачливого работорговца. Во внутренних районах Африки, вплоть до озерного края, куда проникал мало кто из белых, Фуллер Баллантайн обнаружил — напечатанное имя отца вызвало прилив гордости, смешанной с печалью, — что первоклассный раб переходит из рук в руки всего за горсть фарфоровых бусин. Двоих можно было получить за допотопный мушкет, который в Лондоне стоил тринадцать шиллингов, или за двухдолларовое кремневое ружье. На побережье тот же раб продавался за десять долларов, а на невольничьем рынке в Бразилии за него давали уже пятьсот. К северу от экватора риск перевозки возрастал, и цены били все рекорды: тысяча долларов на Кубе, полторы тысячи — в штате Луизиана.

Робин быстро прикинула: английский капитан отметил, что «Гурон» может перевезти за рейс две тысячи рабов. В Америке такой груз стоил невероятных денег, три миллиона долларов — пятнадцать таких кораблей, как «Гурон»! Одно‑единственное плавание удовлетворит самые алчные мечты, и ради этого работорговцы пойдут на любой риск.

И все же насколько справедливы обвинения капитана Кодрингтона? Насчет офицеров Королевского военно‑морского флота упорно поговаривали, что их усердие подогревают вовсе не гуманизм и отвращение к работорговле, а обещанные призовые деньги. Любой корабль они готовы считать невольничьим, а пункт о специальном оборудовании трактуют в самом широком смысле.

Брошюра с подробным разъяснением лежала как раз следующей. Согласно правилам, корабль считался невольничьим при наличии одного из следующих признаков: открытых решеток для проветривания трюмов, переборок в трюмах для установки дополнительных палуб, запасных досок для настила таких палуб, несоразмерно большого количества бочонков для воды или слишком больших котлов для варки риса, а также избыточных запасов риса или муки.

Даже если корабль всего лишь вез туземные циновки, которые могли служить подстилками для рабов, его можно было арестовать и конвоировать в порт — и такую власть имели люди, получавшие от ареста кораблей финансовую выгоду! Может, и капитан Кодрингтон из них, а фанатизм, сверкавший в его светлых глазах, служил лишь удобной маской для обыкновенной алчности?

Может быть, все дело в этом. Может быть, английский капитан ошибался… Но почему тогда Мунго Сент‑Джон развернулся и стал удирать на всех парусах, едва заметив британское военное судно?

Робин не знала, что и думать, ее мучило чувство вины. Не в силах успокоиться, она вышла на палубу, укутав голову и плечи в теплую кружевную накидку. Ветер превратился в ледяной шквал, и «Гурон», мчавшийся на юг, тяжело кренился в ответ на каждый его порыв, выбрасывая в густеющий сумрак фонтаны брызг.

Зуга сидел в каюте, сняв сюртук, и с сигарой в зубах просматривал списки снаряжения для экспедиции, которое предстояло пополнить по прибытии к мысу Доброй Надежды. Ответив на стук Робин, он с улыбкой поднялся ей навстречу.

— Как себя чувствуешь, сестренка? Зрелище было, конечно, малоприятное, хоть и неизбежное. Надеюсь, оно не слишком выбило тебя из колеи.

— Он поправится, — с надеждой сказала девушка.

Зуга, усадив ее на койку, единственное подходящее для этого место, кроме его стула, сменил тему разговора.

— Иногда мне кажется, что у нас многовато денег на экспедицию, — вздохнул он. — Слишком велик соблазн переборщить со снаряжением. Отец пересек континент всего с пятью носильщиками, а нам потребуется по меньшей мере сотня, по восемьдесят фунтов груза на каждого.

— Зуга, мне надо с тобой поговорить, — перебила Робин, — раз уж наконец появилась возможность.

На грубом волевом лице брата мелькнуло отвращение, словно он догадался, о чем пойдет разговор. Не дожидаясь ответа, Робин выпалила:

— Скажи, на этом корабле перевозят рабов?

Он вынул сигару изо рта и внимательно рассмотрел кончик.

— Знаешь, сестренка, вонь от невольничьего транспорта легко учуять за пятьдесят лиг, и ее не вытравить никаким щелоком даже после того, как рабов выгрузят. На «Гуроне» ничего подобного не ощущается.

— Корабль идет в первый рейс с новым владельцем, — напомнила Робин. — Кодрингтон сказал, что Сент‑Джон купил клипер на доходы от прошлых перевозок — потому он и чистый.

— Мунго Сент‑Джон — настоящий джентльмен, — нетерпеливо возразил Зуга. — Я в нем уверен.

— Хозяева плантаций на Кубе и в Луизиане — самые элегантные джентльмены, каких только можно встретить за пределами Сент‑Джеймсского дворца.

— Я предпочитаю верить его слову, — сердито бросил брат.

— Не слишком ли торопишься? — вкрадчиво произнесла Робин, хотя в глазах ее уже вспыхнули изумрудные искры. — Если окажется, что мы путешествуем на невольничьем корабле, это повредит твоей карьере.

— Черт побери, он дал мне слово! — Зуга не на шутку сердился. — Сент‑Джон занят законной торговлей, он собирается принять на борт слоновую кость и пальмовое масло.

— Ты просил разрешения осмотреть трюмы?

— Он дал мне слово! — упрямо мотнул головой брат.

— Так, может быть, попросишь?

Заколебавшись, Зуга отвел взгляд, потом решительно ответил:

— Нет, не попрошу. Такая просьба оскорбительна, и он вправе возмутиться.

— Ну да, — кивнула она, — а если мы обнаружим то, чего ты так боишься, это дискредитирует цель нашей экспедиции…

— Руководитель экспедиции — я, и мое решение твердо!

Робин пристально взглянула на него.

— Отец тоже никому не позволил бы встать у него на пути, даже маме и семье.

— Послушай, сестренка, если до прибытия в Кейптаун ты не успокоишься, я найму до Келимане другой корабль. Согласна?

Она не сводила с него обвиняющего взгляда.

— Даже если найдутся доказательства, — Зуга в ярости махнул рукой, — что мы можем предпринять?

— В Кейптауне сделаем заявление под присягой в адмиралтействе.

— Сестренка, — вздохнул он в отчаянии от ее непримиримости, — ну как ты не понимаешь… Что я выиграю, обвиняя Сент‑Джона? Даже если корабль и оборудован для работорговли (что маловероятно), мы окажемся в опасности, которую не стоит недооценивать, Робин. Капитан Сент‑Джон пойдет до конца, такой уж он человек. Нет, — Зуга решительно мотнул головой, растрепав завитые по моде волосы, — я не собираюсь подвергать риску ни нас с тобой, ни нашу экспедицию. Таково мое решение, и я требую, чтобы ты подчинилась.

Последовала долгая пауза. Робин медленно опустила взгляд, сложив руки на коленях.

— Хорошо, Зуга.

Брат вздохнул с явным облегчением.

— Благодарю тебя за понимание, дорогая. — Он наклонился, целуя ее в лоб. — Позволь проводить тебя к ужину.

Робин уже готова была отказаться, сославшись на усталость, и отужинать одна в своей каюте, однако, повинуясь внезапному наитию, кивнула:

— Спасибо, Зуга. — Она взглянула на брата с нечастой для нее сияющей улыбкой, чем окончательно его обезоружила. — Я счастлива иметь за столом такого прекрасного спутника.

Робин сидела между Сент‑Джоном и братом, и не знай ее Зуга так хорошо, то мог бы заподозрить в откровенном заигрывании с капитаном. Она расточала улыбки, внимательно подаваясь вперед, стоило ему заговорить, то и дело подливала в его бокал вина, радостно смеялась колким остротам. Зугу изумило и слегка встревожило такое преображение, да и Сент‑Джон никогда прежде не видел свою пассажирку в таком свете. Он прятал удивление за вежливой полуулыбкой, однако Робин Баллантайн и впрямь оказалась приятной собеседницей. Ее резковатые черты смягчились, делая лицо почти хорошеньким, а роскошные волосы, безупречная кожа и белоснежные зубы сияли и искрились в свете ламп. Мунго Сент‑Джон невольно и сам развеселился, смеялся все чаще, начиная проявлять явный интерес. Робин усердно наполняла его бокал, и капитан в этот вечер выпил больше, чем обычно позволял себе прежде, а когда стюард подал пудинг с коринкой, приказал подать к нему бутылку бренди.

На Зугу также подействовала странная праздничная атмосфера ужина. Когда Робин объявила, что устала, и встала из‑за стола, он горячо поддержал протесты Сент‑Джона, но девушка была непреклонна.

Вернувшись к себе, она заперла дверь каюты на засов и принялась тихонько собираться. Из кают‑компании доносились взрывы хохота. Встав на колени у сундука, Робин просунула руку на самое его дно и достала мужские молескиновые брюки, фланелевую блузу и шейный платок. Куртка с глухой застежкой и поношенные ботинки дополняли костюм — студенческая форма, под которой Робин скрывала свой пол, учась в больнице Сент‑Мэтью. Она скинула с себя одежду, наслаждаясь греховным ощущением свободы, и взглянула вниз, на свою наготу. Наверное, грешно любоваться собственным телом… но она не отвела глаза.

Прямые стройные ноги, изящный изгиб бедер, резко переходящий в узкую талию, почти плоский живот с пикантной выпуклостью ниже пупка. Здесь несомненно начинались владения греха, но Робин не устояла перед искушением и на мгновение задержала взгляд. Она прекрасно разбиралась в устройстве и назначении всех частей сложного механизма своего тела, как видимых, так и скрытых, но ощущения, исходившие оттуда, снизу, все‑таки смущали и беспокоили ее, потому что про это на занятиях в Сент‑Мэтью ничего не говорилось. Робин торопливо перевела взгляд на более безопасную территорию, собрала распущенные волосы на макушке и заправила их в шерстяной берет.

Груди были круглые и упругие, как яблоки, такие твердые, что почти не меняли формы, когда она поднимала руки. Сравнение со спелыми плодами доставляло удовольствие, и девушка нарочно повозилась с беретом чуть дольше, разглядывая грудь. Однако сколько можно потакать своим слабостям — она решительно натянула через голову рубашку, расправила ее полы и надела брюки, наслаждаясь после долгого хождения в неудобных юбках. Присев на койку, она обулась, поправила штрипки брюк и встала, затягивая ремень на талии.

Из черного саквояжа Робин достала сверток с хирургическими инструментами и выбрала самый прочный скальпель. Раскрыв его, она проверила лезвие большим пальцем — острое как бритва — и спрятала скальпель в карман брюк. Другого оружия не было.

Покончив с приготовлениями, Робин задвинула заслонку морского фонаря, в полной темноте легла одетая в койку, натянула грубое шерстяное одеяло до самого подбородка и стала ждать. Хохот в кают‑компании звучал все громче: похоже, бутылка бренди доживала последние минуты. Через некоторое время послышались тяжелые нетвердые шаги — брат пробирался мимо, в свою каюту, — и наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом и стуком незакрепленных снастей качающегося на волнах корабля.

Робин была так возбуждена от страха и нетерпения, что уснуть не боялась, однако время тянулось утомительно медленно. Она то и дело приоткрывала заслонку фонаря, чтобы взглянуть на карманные часы, но стрелки, казалось, стояли на месте. В два часа ночи, когда человеческое тело и дух настоятельнее всего требуют отдыха, девушка тихонько поднялась с койки, подняла затемненный фонарь и двинулась к двери. Железный засов грохнул, словно ружейный залп, и Робин выскользнула из каюты.

В каюте чадила одинокая масляная лампа, отбрасывая на деревянные переборки скользящие тени. Бутылка из‑под бренди валялась на полу, перекатываясь взад‑вперед в такт качке. Девушка стянула ботинки и, оставив их у входа, босиком пересекла кают‑компанию. Дальше начинался коридор, ведущий в кормовую часть судна.

Задыхаясь, словно от долгого бега, Робин остановилась и приподняла заслонку, направляя тонкий луч фонаря в темноту. Дверь в капитанскую каюту была закрыта. Девушка осторожно двинулась вперед, ощупывая одной рукой переборку, пока пальцы не охватили медную дверную ручку.

— Помоги, Господи, — шепнула Робин, невыносимо медленно поворачивая ее.

Дверь подалась, приоткрывшись на дюйм. В сумраке каюты виднелось окошко для дублирующего компаса, проделанное в палубе, чтобы даже лежа в койке капитан мог определить курс корабля. Компас освещался тусклым желтым светом штурвального фонаря, и его отблеск позволял что‑то разглядеть и в глубине помещения.

Темный полог скрывал койку; мебели было немного. Слева виднелись запертые дверцы оружейного сейфа, а дальше — ряд крючков, на которых висел плащ и одежда, в которой капитан сидел за ужином. Напротив двери стоял массивный стол красного дерева с подставками для медных навигационных приборов, секстанта, линейки и циркулей; над ним на стене висели барометр и корабельный хронометр.

Очевидно, раздеваясь, капитан выложил все из карманов на стол. Между морскими картами и судовыми документами валялись складной нож, серебряный портсигар, крошечный инкрустированный золотом карманный пистолет из тех, что предпочитают профессиональные игроки, пара тяжелых игральных костей из слоновой кости — видимо, Зуга и капитан снова принялись за игру — и, наконец, самое главное, то, что она и надеялась найти, — связка корабельных ключей, которую Сент‑Джон носил на поясе.

Приоткрывая дверь дюйм за дюймом, Робин не сводила глаз с темной ниши у правой стены. От качки полог слегка колыхался, и у девушки заколотилось сердце — казалось, что некто вот‑вот выскочит и набросится на нее. Дверь приоткрылась достаточно, и пришлось собрать все силы, чтобы сделать первый шаг.

На полпути к столу она застыла на месте. Койка была совсем рядом, до нее можно было дотронуться. В узком просвете меж завес виднелся блеск обнаженного тела, слышалось глубокое ровное дыхание спящего. Слегка успокоившись, Робин поспешно скользнула к столу.

Она понятия не имела, какие из ключей отпирают дверь лазарета и люк, ведущий в главный трюм. Оставалось забрать всю тяжелую связку, а значит, предстояло вернуться сюда. Хватит ли храбрости? Рука задрожала, ключи громко звякнули. Робин прижала добычу к груди, в ужасе уставившись на полог. Никто не шевелился, и она на цыпочках скользнула к выходу.

Едва дверь закрылась, Мунго Сент‑Джон приподнялся на локте и резко отдернул полог. Секунду‑другую он прислушивался, потом вскочил, метнулся к столу и осмотрел то, что лежало сверху.

— Ключи! — прошипел он, быстро натягивая брюки.

Выдвинув ящик стола, капитан приподнял крышку шкатулки палисандрового дерева, достал пару длинноствольных дуэльных пистолетов и сунул их за пояс.

Ключ от двери лазарета удалось найти с третьей попытки. Дверь поддалась неохотно, издав пронзительный скрип, который прозвучал будто сигнал горна, зовущий в атаку тяжелую кавалерию.

Робин поспешно заперла за собой дверь и облегченно вздохнула: за ней никто не войдет. Она отодвинула заслонку фонаря и быстро осмотрелась.

Так называемый лазарет фактически был кладовой для хранения личной провизии офицеров. С крючков на потолке свисали копченые окорока и колбасы, на полках громоздились толстые круги сыра, ящики с консервами, стояли черные бутыли, запечатанные воском. За мешками с мукой и рисом виднелся еще один люк, запертый на мощный засов, на котором в придачу висел замок размером с два кулака.

Под стать замку оказался и ключ — огромный, с палец толщиной. С трудом сдвинув с места тяжелый люк, Робин на корточках пролезла в низкий проем.

До палубы донесся деревянный скрежет. Мунго Сент‑Джон тихо сбежал по ступеням к двери лазарета. Сжимая в руке пистолет со взведенным курком, он приложил ухо к дубовой обшивке и прислушался.

— Черт побери!

Он дернул дверную ручку, но дверь была заперта. Капитан кинулся наверх, в каюту первого помощника.

Едва он коснулся массивного мускулистого плеча, как Типпу раскрыл глаза, которые блеснули во мраке, как у дикого зверя.

— Кто‑то вломился в трюм, — шепнул Сент‑Джон, и огромная темная фигура рывком поднялась с койки.

— Найдем, — прорычал великан, наматывая набедренную повязку, — и скормим рыбам!

Главный трюм казался огромным, как кафедральный собор. Луч фонаря не достигал самых дальних уголков, а штабеля груза кое‑где достигали верхней палубы в пятнадцати футах над головой.

Товары были сложены так, чтобы без труда найти любой из них и вынести через люк, не перекладывая всей массы, что очень важно для торговли с заходом в разные порты. Робин посветила фонарем в разные стороны, отмечая тщательность упаковки и маркировки. Ящики со снаряжением для экспедиции находились здесь же с черной надписью «Африканская экспедиция Баллантайнов», выведенной по трафарету на свежей белой древесине.

Вскарабкавшись на гору ящиков и тюков, девушка подняла луч фонаря к квадратному отверстию люка в поисках открытой решетки, но обнаружила, к своему разочарованию, что вся нижняя поверхность палубной обшивки обтянута белой парусиной. Робин вытянулась во весь рост, пытаясь ощупать потолок, но пальцы не доставали всего каких‑нибудь нескольких дюймов. Корабль внезапно качнуло, и она, не устояв на ногах, полетела в глубокую щель между штабелями товара. Фонарь удалось удержать, но горячее масло плеснуло на руку и обожгло кожу, угрожая оставить волдыри.

Робин снова полезла в гору, карабкаясь по ящикам в поисках доказательств, найти которые ей совсем не хотелось. Разделяющих переборок в трюме не было, но на грот‑мачте, проходившей насквозь до самого киля, виднелись ступенчатые клинья, приделанные к толстому стволу норвежской сосны. Может быть, они служат для установки невольничьих палуб? Робин стала на колени возле мачты и вгляделась в полумрак: на одном уровне со ступеньками по внутренней стороне борта шли тяжелые деревянные уступы, похожие на неглубокие полки. На них вполне могла крепиться другая сторона палубы. Робин прикинула расстояние между ступенями на мачте — около трех футов; как раз с таким просветом устанавливали палубы для рабов.

Она попыталась представить, как выглядит трюм в оборудованном виде — ярус за ярусом низких галерей, куда можно заползти лишь на корточках. Полки шли в пять рядов, значит, столько же и палуб, и каждая набита обнаженными черными телами, как банка сардинами, в грязи и нечистотах, их собственных и тех, что сочатся сверху через щели. А как представить, что происходит в полосе штилей на экваторе, в удушающей жаре, или когда две тысячи человек исходят рвотой от морской болезни в бурных водах, где Мозамбикское течение омывает берег у мыса Игольный? Что происходит, если в этом скопище человеческого страдания вдруг вспыхивает эпидемия холеры или оспы? Воображение отказывало, и Робин постаралась выбросить из головы ужасные картины, вновь и вновь взбираясь на груды ящиков и освещая каждый уголок в надежде найти более весомые доказательства.

Если в трюме есть доски для невольничьих палуб, они должны лежать в самом низу, под остальным грузом, и добраться до них никак нельзя… Впереди высилась дюжина огромных бочек, прикрученных болтами к переборке. Возможно, там вода, а может, ром на продажу… хотя, когда рабов возьмут на борт, воду можно налить вместо рома. Робин постучала по округлому дубовому боку ручкой скальпеля — звук глухой, значит, в бочке что‑то есть.

Она присела на корточки на одном из тюков и полоснула по шву скальпелем, потом запустила руку внутрь, зачерпнула горсть содержимого и рассмотрела в свете фонаря. Бусы для торговли с туземцами, нанизанные на хлопчатобумажные нити. Нитка бус длиной от кончиков пальцев до запястья называлась битиль, четыре таких нитки составляли хете. Сделанные из ярко‑красного фаянса, они относились к самой ценной разновидности — сам‑сам. За один хете таких бус африканец из первобытного племени продаст в рабство сестру, а за два хете — брата.

Робин поползла дальше, осматривая ящики и тюки. Рулоны хлопковой ткани с ткацких фабрик Салема, известной в Африке как меркани — искаженное «американский». Клетчатая материя из Манчестера — каники. Вот длинные ящики с лаконичной надписью «Ружья». Скорее всего мушкеты, обычный товар на побережье, вовсе не обязательно для покупки рабов, а например, слоновой кости или копаловой смолы… Чувствуя усталость от бесконечного лазанья вверх‑вниз и нервного напряжения, Робин села передохнуть, прислонившись к тюку с меркани, как вдруг что‑то больно врезалось ей в спину. Она поменяла положение, потом сообразила, что в ткани ничего такого быть не может. Ощупала тюк и еще раз распорола мешковину.

Между слоями материи торчало что‑то черное и холодное на ощупь. Робин потянула его к себе — толстые железные кольца, соединенные цепью. «Браслеты смерти», так их называли в Африке. Вот наконец и доказательство, явное и неопровержимое, — стальные наручники с цепями, неизменный атрибут гнусного промысла.

Робин расширила отверстие. Наручников было много, сотни. Между тем поверхностный обыск, даже если бы он и состоялся, едва ли мог обнаружить зловещий тайный груз. Она взяла одни наручники, чтобы показать брату, и двинулась назад, к лазарету. Поскорее бы выбраться из этой темной пещеры, полной угрожающих теней, снова оказаться в безопасности каюты!

Почти добравшись до выхода, Робин вдруг услышала громкий скребущий звук сверху и застыла в ужасе. Звук повторился, и она погасила фитилек фонаря, но тут же пожалела об этом: тьма навалилась со всех сторон удушающей тяжестью, вызвав острый приступ паники.

Верхний люк распахнулся с громом, похожим на пушечный выстрел. В квадратном проеме булавочными уколами белели огоньки звезд. Огромная тень легко скользнула внутрь, приземлившись на груду тюков, и крышка захлопнулась, погасив ночное небо. От страха у Робин застучало в висках. Сознание того, что она заперта наедине с врагом, пригвоздило ее к месту, и, потеряв несколько драгоценных секунд, она кинулась к люку, ведущему в лазарет, с трудом подавляя отчаянный крик.

Мелькнувшую фигуру Робин узнала сразу — в трюм спустился Типпу! Ей представилась гигантская безволосая жаба, подползающая в темноте с омерзительным проворством, сладострастно облизывая толстые губы розовым языком. Не помня себя, девушка бросилась вперед, споткнулась и упала, стукнувшись затылком о деревянный ящик. Погасший фонарь откатился в сторону, нащупать его не удалось. Оглушенная, она поднялась на колени в полной темноте, уже не помня, куда бежала.

Решив затаиться и хотя бы понять, где находится преследователь, Робин забилась в тесный проход между ящиками. Стук в висках оглушал, как барабанный бой, к горлу подступил комок, не давая дышать. Лишь через несколько минут, собрав волю в кулак, она смогла рассуждать более‑менее трезво. Чтобы найти выход, придется сначала добираться до борта, а потом двигаться вдоль него на ощупь, все время ощущая присутствие невидимого чудовища. В страхе Робин еще глубже забилась в щель и прислушалась.

Трюм был полон звуков, на которые она прежде не обращала внимания — скрип рангоута, шорох веревок и мешковины, — но внезапно послышался и другой, тихий, но несомненно живой — совсем рядом! Сдержав крик ужаса, Робин инстинктивно прикрыла голову рукой, ожидая удара…

За плечом снова что‑то зашуршало, тихо, но так страшно, что кровь застыла в жилах, а ноги онемели. Враг рядом — выследил, а теперь забавляется, как кошка с мышкой! Каким‑то животным чутьем он определил, где жертва, и навис сверху, готовый схватить в любой момент.

Что‑то мягкое коснулось плеча, и прежде, чем Робин успела отдернуться, перепрыгнуло через него, задев лицо. Девушка с визгом отшатнулась, отчаянно размахивая во все стороны железной цепью от наручников, зажатых в руке. Раздался громкий сердитый писк, по деревянному ящику дробно застучали крошечные лапки — корабельная крыса. Робин передернуло от отвращения, но в то же время стало легче, правда, ненадолго… Внезапно вспыхнул ослепительный луч света, пробежал по стенам и исчез. Мрак сгустился.

Типпу мог заметить ее, поскольку она уже выбралась из прохода, но Робин разглядела, в какую сторону двигаться. Она припала к тюкам и поползла вперед, цепляясь за мешковину, потом вдруг остановилась. Великан, без сомнения, знает, как она вошла и как собирается выйти. Двигаться надо осторожно, потому что свет может полыхнуть в любой момент. Не попасться бы в ловушку… Робин переложила железную цепь из руки в руку, лишь теперь осознав, что наручники послужат оружием, и гораздо лучшим, чем скальпель с коротким лезвием, лежащий в кармане. Оружие! Впервые ей пришло в голову, что можно постоять за себя, а не сжиматься в комок, словно курица под когтями ястреба. «Роби — смелая девочка», — услышала она будто наяву голос матери, озабоченный, но с оттенком гордости. В детстве Робин успешно справлялась с деревенскими задирами и не отставала от брата в его отчаянных проделках. Теперь ей понадобится вся храбрость, какая только есть.

Сжимая цепь с тяжелыми наручниками, девушка двинулась ползком в направлении люка, то и дело замирая и прислушиваясь. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пальцы протянутой руки коснулись толстых досок кормовой переборки. До крышки люка оставался всего шаг, где‑то здесь Типпу и поджидает.

Робин принюхалась: к всепроникающей вони тухлой воды, стоявшей на дне трюма, прибавился запах горящего масла. Фонарь, прикрытый заслонкой, горел где‑то близко — слышалось потрескивание нагретого металла. Враг перегораживал дорогу, готовый ослепить свою жертву светом, едва она выдаст свое положение.

Медленно, стараясь не издать ни единого звука, Робин выпрямилась, напряженно вглядываясь в темноту. Скальпель она переложила в левую руку, а другой, с цепью и свисавшими тяжелыми наручниками, замахнулась для удара. Коротким и точным движением Робин швырнула скальпель в сторону — так, чтобы заставить противника отвернуться. Крошечный снаряд ударился во что‑то мягкое, почти неслышно на фоне прочих шорохов трюма, и, свалившись на пол, покатился со звуком, похожим на осторожные скользящие шаги.

В тот же миг вспыхнул яркий свет. Гигантская фигура помощника внезапно выросла из темноты — совсем рядом, угрожающе близко. Он высоко поднял фонарь, а правой рукой сжимал тяжелую дубинку. Желтый свет играл яркими бликами на круглом голом черепе, жилистой бычьей шее и широченной спине со вздутыми буграми мышц. Быстро поняв, что в той стороне никого нет, Типпу со звериным проворством пригнул голову и поворотился.

Робин отреагировала инстинктивно. Тяжелые наручники описали сверкающий круг и врезались великану в висок. Раздался хруст, как от сломавшейся ветки, и желтая кожа вскрылась, словно кошелек с красной бархатной подкладкой. Типпу пьяно покачнулся, его широко расставленные ноги начали подгибаться. Робин что есть мочи взмахнула цепью, вложив в удар всю силу страха. На блестящем желтом черепе расцвела еще одна кровавая рана, и помощник медленно опустился на колени, словно стоял на юте лицом к Мекке, вознося молитвы по своему мусульманскому обычаю. Бритый лоб точно так же коснулся палубы, но на сей раз с него капала кровь. Фонарь упал, но не погас, и в его мерцающем свете Типпу тяжело завалился на бок. Из глотки вырвался хрип, невидящие глаза закатились, зловеще сверкнув белками, толстые ноги дернулись в конвульсиях.

Робин смотрела на поверженного гиганта в ужасе от содеянного, испытывая потребность прийти ему на помощь, как любому пострадавшему живому существу, но это длилось всего несколько мгновений. Типпу приходил в сознание, грудь тяжело вздымалась, судорожное подергивание рук и ног прекратилось. Он приподнял голову, озираясь с бессмысленным выражением. Невероятно, но два почти смертельных удара всего лишь ненадолго оглушили его. Еще несколько мгновений — и он придет в себя, станет опаснее, чем прежде.

Всхлипнув, Робин метнулась к выходу. Толстые пальцы ухватили ее за лодыжку, едва не свалив с ног, но девушка отчаянным рывком высвободилась и нырнула в отверстие. Великан на четвереньках полз следом. Девушка всем телом навалилась на крышку люка, захлопнула ее и задвинула тяжелый засов. В тот же миг переборку сотряс мощный удар плечом. Трясущимися руками Робин лишь с третьей попытки навесила замок и заперла его, затем без сил опустилась на пол, топя в слезах пережитый ужас.

Немного успокоившись и собравшись с силами, она поднялась на ноги. Голова кружилась, грудь распирало странное, неведомое прежде свирепое ликование. Опасность миновала, ненавистный противник повержен! За торжество придется расплачиваться минутами раскаяния, но это будет позже, не сейчас.

Ключ от лазарета по‑прежнему торчал в двери. Робин толкнула дверь и замерла на пороге кают‑компании. На смену пьянящей радости пришло острое ощущение опасности. Едва девушка осознала, что кто‑то прикрутил фитиль, как ее ухватили за запястье и, вывернув руку, швырнули на пол.

— Попробуй только пошевелиться, шею сверну! — свирепо прошипел Мунго Сент‑Джон.

Рука с бесполезной цепью оказалась прижатой к палубе, в поясницу с силой уперлось чужое колено. Робин вскрикнула от острой боли, пронзившей позвоночник. Капитан усмехнулся с мрачным удовлетворением.

— Типпу быстро выкурил тебя оттуда. Ну‑ка, посмотрим, кто ты есть, прежде чем подвесить на решетке…

Он стянул берет с головы своей жертвы и удивленно хмыкнул, когда пышные волосы хлынули струящейся волной, блестя в свете лампы. Капитан убрал колено и грубо ухватил девушку за плечо, разворачивая лицом к себе. Рука высвободилась, и Робин изо всех сил хлестнула цепью, целя врагу в лицо. Он поднял руки, чтобы отвести удар, и она, скользнув как угорь, кинулась к двери. Сент‑Джон оказался проворнее. Стальные пальцы сомкнулись на вороте фланелевой блузы, и тонкая материя лопнула по всей длине. Девушка мигом развернулась, замахнувшись цепью, но на этот раз капитан вовремя перехватил ее руку. Робин отчаянно лягнула его, ухитрившись сделать подсечку, и противники покатились по палубе, сплетаясь в клубок. Охваченная бешеной яростью, она шипела и царапалась, как кошка, стараясь добраться до глаз, острые ногти оставляли на шее капитана кровавые борозды. Рубашка обвисла рваными лохмотьями, темные курчавые волосы на мужской груди терлись о нежные обнаженные соски. В пылу борьбы девушка смутно осознала, что капитан в одних брюках. Ноздри наполнял острый запах мужского тела, которое наваливалось на нее всей тяжестью, сдерживая бешеные атаки.

Робин рванулась, пытаясь вцепиться зубами в красивое, пышущее жаром лицо, но Мунго схватил ее сзади за волосы и резко крутанул. Боль разлилась по всему телу и взорвалась внизу живота горячей судорогой, от которой перехватило дыхание.

Прижатая к полу девушка лежала неподвижно, чувствуя, как силы покидают ее. По телу разливалась истома. Робин удивленно вглядывалась в лицо капитана, словно никогда прежде его не видела: белоснежные зубы в свирепом оскале, свирепые желтые глаза, затуманенные тем же яростным безумием, что горело в ней самой. Последним слабым усилием она попыталась высвободиться ударом в пах, но Сент‑Джон зажал ее колено между ног и приподнялся, рассматривая противника.

— Святая Матерь Божия! — хрипло выдохнул он.

Жилы на его шее напряглись, глаза зажглись горячечным блеском. Робин не сдвинулась с места, даже когда капитан отпустил ее волосы и медленно провел рукой по телу девушки, обхватив пальцами тугую грудь. Он убрал руку, но ощущение продолжало щекотать кожу, как крылья бабочки… Мужские пальцы настойчиво теребили застежки брюк. Робин зажмурилась, отгоняя мысли о том, что случится дальше. Понимая, что изменить ничего нельзя, она застонала, испытывая странный мученический восторг.

Затуманенный взгляд капитана вдруг прояснился, хищное выражение лица сменилось растерянностью. Сент‑Джон взглянул на распростертое на палубе белое тело, и в его желтых глазах мелькнул ужас.

— Прикройтесь! — хрипло выдавил он.

Робин вздрогнула, душу захлестнула ледяная волна разочарования, а за ней другая, столь же мощная, — стыда и сознания своей вины. Она неловко поднялась на колени, прижимая к телу клочья рубашки. Ее трясло, но не от холода.

— Не надо было драться, — снова заговорил капитан.

Он явно старался овладеть собой, но голос его дрожал так же, как у нее.

— Я вас ненавижу, — бездумно прошептала Робин, тут же осознав, что это правда.

Она ненавидела этого человека — за то, что он в ней разбудил, за свою слабость и свой позор… и за чувство потери, с которым он оставил ее.

— Лучше убил бы, — пробормотал Сент‑Джон, отводя взгляд. — Надо было сказать Типпу.

Угроза не испугала ее. Робин, не вставая с колен, привела одежду в порядок.

— Убирайтесь! — почти выкрикнул он. — Идите к себе в каюту.

Она поднялась и медленно двинулась к трапу.

— Доктор Баллантайн! — окликнул капитан.

Робин оглянулась. Сент‑Джон стоял у двери в лазарет с ключами в одной руке и железными наручниками в другой. — Не советую рассказывать брату о том, что вы обнаружили. — Голос капитана звучал ровно и холодно. — С ним я не стану церемониться… Через четверо суток придем в Кейптаун, а там — делайте, что хотите. Только до тех пор не раздражайте меня. Вам так больше не повезет.

Она смотрела на него, чувствуя себя маленькой и беспомощной.

— Спокойной ночи, доктор Баллантайн.

Робин спрятала брюки и рваную рубашку на дно сундука, смазала мазью ушибы и забралась в койку. В дверь каюты постучали.

— Кто там? — спросила она задыхаясь, не успев еще толком перевести дух после ночных переживаний.

— Сестренка, это я, — послышался голос Зуги. — Кто‑то проломил Типпу голову, вся палуба в крови. Посмотри, пожалуйста.

В душе девушки вспыхнуло дикое первобытное торжество, которое трудно было подавить.

— Сейчас.

В кают‑компании ждали трое: Зуга, второй помощник и Типпу. Капитан отсутствовал. Гигант сидел на табурете полуголый, в одной набедренной повязке, на шее и плечах блестели потеки черной запекшейся крови. Второй помощник прижимал к окровавленному черепу комок грязной ваты. Робин сняла импровизированный тампон с раны, и обильное кровотечение возобновилось.

— Бренди! — скомандовала доктор.

Будучи горячей поклонницей учения Дженнера и Листера, она ополоснула крепким напитком руки и инструменты, погрузила в кровавое месиво кончики пинцета и стала пережимать поврежденные сосуды. Типпу не шелохнулся, даже не изменился в лице… Робин по‑прежнему ощущала в душе мстительное языческое ликование, никак не совместимое с клятвой Гиппократа.

— Надо промыть, — объявила она и поспешно, пока не вмешалась совесть, плеснула крепкого бренди в открытую рану.

Типпу продолжал сидеть неподвижно, как резной божок в индийском храме, будто не чувствовал жгучей боли.

Перетянув сосуды шелковой нитью, доктор выпустила ее концы наружу и принялась зашивать рану, туго стягивая края аккуратными стежками, так что на гладкой коже черепа вздувались острые бугорки.

— Когда сосуды зарастут, я вытяну нитку, — объяснила она. — Швы можно будет снять через неделю.

«Пациент настолько равнодушен к боли, что не стоит тратить на него запас опия», — решила Робин, которой все еще владели нехристианские чувства.

Типпу взглянул на нее, подняв круглую голову.

— Ты хороший доктор, — произнес он торжественно, и Робин получила урок, который усвоила на всю жизнь: чем сильнее слабительное, чем противнее лекарство, чем болезненнее операция, тем сильнее впечатление, которое производит врачебное искусство на африканского пациента.

— Да, — повторил Типпу, подкрепив слова значительным кивком, — ты чертовски хороший доктор.

Гигант протянул руку и раскрыл ладонь, в которой лежал скальпель, оставленный Робин в трюме «Гурона». С бесстрастным выражением помощник сунул его в застывшую руку девушки и со сверхъестественным проворством выскользнул из кают‑компании. Робин растерянно смотрела ему вслед.

«Гурон» мчался на юг — корабль легко взрезал бегущие валы Южной Атлантики и откидывал их в сторону, оставляя позади длинный пенящийся след. Теперь клипер сопровождали нарядные морские птицы с желтым горлом и черными ромбами вокруг глаз. Они появлялись с востока и парили за кормой, с резкими криками ныряя за объедками с камбуза. Иногда из воды высовывали усатые морды тюлени и с любопытством наблюдали, как величественный парусник рассекает острым носом волны. Сверкающая голубизна моря пестрела длинными извивающимися плетями морского бамбука, оторванного от береговых скал штормами, частыми в этих неспокойных водах. Все эти признаки указывали, что берег близко, прямо за восточным горизонтом, и Робин день за днем проводила долгие часы у левого борта, глядя вдаль в надежде хоть одним глазком увидеть землю, вдохнуть ветер, напоенный сухим пряным ароматом трав, угадать облака африканской пыли в великолепных закатах, полыхающих огнем и расплавленным золотом. Однако курс, выбранный капитаном Мунго Сент‑Джоном для последнего перехода к Столовой бухте, не давал такой возможности.

Как только капитан появлялся на юте, Робин спешила вниз, стараясь не встречаться с ним взглядом, запиралась в каюте и скучала там одна. В конце концов брат заподозрил неладное. Он много раз пытался выманить ее наружу, но Робин неизменно прогоняла его, не желая отпирать.

— Все в порядке, Зуга, мне просто хочется побыть одной.

Все попытки брата разделить одиночество ее бдений у борта Робин встречала сухо и резко, доводя его до бешенства и вынуждая уйти.

Робин не разговаривала с Зугой, боясь, что случайно проболтается про зловещее содержимое трюма и тем самым навлечет на брата смертельную опасность. Она не сомневалась в его благородстве и храбрости, но была уверена, что Мунго Сент‑Джон предупреждал ее всерьез. Чтобы защитить себя, он убьет Зугу своими руками — Робин видела, как капитан владеет пистолетом, — или подошлет среди ночи первого помощника. Нет, Зуге нельзя ничего говорить, пока корабль не прибудет в Кейптаун — или пока она не сделает то, что должна.

«Мне отмщение, и аз воздам, говорит Господь». Робин тщательно перечитала это место в Библии и вознесла молитву о ниспослании знака свыше, но желаемого так и не получила, оставшись в еще большем смятении и тревоге. Она стояла в молитве на голых досках палубы возле койки, пока не заболели колени, и постепенно ее долг стал ей ясен.

Три тысячи душ, проданных в рабство всего за один год — такое обвинение бросил Сент‑Джону капитан британского военного флота. А сколько тысяч в прежние годы, а сколько в будущем, — если хозяину «Гурона» позволят продолжать свои набеги, если никто не помешает ему разорять африканское побережье, ее родину, ее народ, тех, кого она поклялась лечить, защищать и приводить в лоно церкви? Ее отец, Фуллер Баллантайн, великий поборник свободы и непримиримый противник торговли людьми, называл работорговлю «гнойным нарывом на совести цивилизованного мира, который надо вырезать любой ценой». И она, дочь Фуллера Баллантайна, должна принести клятву перед лицом Господа.

Этот человек, этот зверь воплощал в себе ужасное зло и чудовищную жестокость гнусного промысла.

— Господи, укажи мне мой долг! — молилась Робин, не в силах между тем подавить стыд и чувство вины. Она помнила, как желтые глаза хищника шарили по ее полуобнаженному телу, как грубые руки трогали и ласкали ее, как он унизил ее еще больше, обнажив собственное тело.

Робин поспешно отогнала греховное видение — оно было слишком ясным, слишком неодолимым.

— Господи, дай мне силы, — прошептала она.

Стыд и вина терзали девушку, потому что взгляд и тело капитана вовсе не вызвали у нее отвращения и гнева, а, напротив, наполнили душу греховным восторгом. Этот человек ввел ее в искушение. Впервые за свои двадцать три года Робин столкнулась с настоящим грехом и проявила слабость. Вот почему Мунго Сент‑Джон был достоин ненависти.

— Господи, направь меня! — произнесла Робин, разогнула затекшие колени и тяжело опустилась на койку, сжимая в руках Библию в потертом кожаном переплете. — Боже, подай знак своей верной рабе… — прошептала она, раскрыла книгу наугад и с зажмуренными глазами ткнула пальцем в страницу.

Открыв глаза, она вздрогнула от удивления, ибо никогда еще совет свыше, полученный ею с помощью этого маленького ритуала, не оказывался столь недвусмысленным. Книга Чисел, глава 35, стих 19: «Мститель за кровь сам может умертвить убийцу: лишь только встретит, сам может умертвить его».

Робин не питала никаких иллюзий по поводу тяжести задачи, поставленной перед ней прямым указанием свыше. Если бы роли поменялись, жертвой стала бы она сама. Время работало против нее, а Сент‑Джон был столь же опасен, сколь и порочен. Точные измерения высоты солнца, которые произвел Зуга в полдень, указывали, что до Столовой бухты оставалось не более полутора сотен миль. Ветер дул ровно и сильно, и на рассвете следующего дня из моря покажется огромная гора с плоской вершиной. Времени на тщательное планирование не оставалось, действовать приходилось быстро и решительно.

В докторском саквояже нашлось бы с полдюжины полезных бутылочек, но нет, смерть от отравления — самая ужасная из всех. В больнице Сент‑Мэтью Робин однажды видела человека, умиравшего от отравления стрихнином, и не могла забыть, как изогнулась в судороге его спина, так что тело стояло на макушке и пятках, как натянутый лук.

Нужен другой способ. У Зуги в каюте есть револьвер «кольт» — брат показывал, как им пользоваться, — а еще винтовка «шарпс»… но они принадлежат Зуге. Робин не хотела, чтобы брата вздернули на виселицу на парадном плацу перед фортом в Кейптауне. «Чем проще и бесхитростнее план, тем больше шансов на удачу», — подумала Робин и поняла, что нужно делать.

Вежливый стук в дверь заставил девушку вздрогнуть.

— Кто там?

— Доктор, это я, Джексон, — раздался голос стюарда. — Ужин накрыт в кают‑компании.

Робин и не заметила, что уже так поздно.

— Я не буду ужинать.

— Вам нужно поддерживать силы, мэм, — укоризненно произнес Джексон.

— Вы врач? — раздраженно спросила она, и за дверью послышались шаркающие удаляющиеся шаги.

Робин ничего не ела с самого завтрака, но совсем не чувствовала голода. Полежав в койке еще некоторое время, она собрала всю свою решимость, встала и выбрала старое платье из плотной темной шерсти — его не жалко, да и неброский цвет поможет затеряться в тени.

Девушка вышла из каюты и тихонько поднялась на верхнюю палубу. Там не было никого, кроме вахтенного рулевого на юте, — его обветренное загорелое лицо смутно виднелось в свете штурвального фонаря. Робин крадучись двинулась к световому люку кают‑компании и заглянула внутрь.

Мунго Сент‑Джон сидел во главе стола перед куском горячей солонины, от которой шел пар. Отрезая тонкие ломтики мяса, он смеялся какой‑то шутке Зуги, сидевшего напротив. С одного взгляда было ясно: если не позовет вахтенный, капитан не двинется с места еще долго. Робин спустилась по трапу и прошла на корму мимо своей каюты. Дойдя до капитанских апартаментов, она тронула дверную ручку. Дверь, как и в прошлый раз, оказалась не запертой. Шкатулка палисандрового дерева все так же лежала в ящике письменного стола. Робин открыла крышку и взяла один пистолетов. Великолепное оружие! Инкрустация золотом на крапчатом стволе дамасской стали изображала охотничью сцену с лошадьми, охотниками и собаками.

Присев на край койки, Робин зажала пистолет между коленями дулом вверх, отвинтила крышку серебряной пороховницы и отмерила нужное количество тонкого пороха. Зуга не зря потратил часы на обучение сестры. Она вложила заряд в длинный изящный ствол, заткнула войлочным пыжом, выбрала в специальном отделении идеально круглый свинцовый шарик, обернула его в промасленный лоскут, чтобы подогнать к нарезному стволу, и загнала поверх порохового заряда. Опустив пистолет дулом вниз, к палубе, Робин поставила на место медный капсюль и со щелчком оттянула курок до отказа. Девушка положила заряженный пистолет рядом с собой на койке и занялась другим. Наконец все было готово, и оба пистолета покоились на краю стола, рукоятками к ней. Робин вышла на середину комнаты, задрала юбки и развязала шнурок. Панталоны упали на пол, повеяло холодом, обнаженные ягодицы покрылись гусиной кожей. Отпустив юбки, она подобрала панталоны, с усилием разорвала их до половины и отшвырнула в сторону, затем ухватилась обеими руками за застежки корсажа и раскрыла его почти до талии. Крючки и петли повисли на обрывках хлопчатобумажной ткани.

Робин взглянула в отполированное металлическое зеркало, висевшее на переборке возле двери. Зеленые глаза блестели, разгоряченные щеки пылали. В первый раз в жизни она подумала, что красива — нет, не то чтобы красива, но в ней чувствуется гордость, сила и ярость, как и положено мстительнице. Пускай перед смертью он увидит ее такой! Робин поправила прядь волос, выбившуюся из‑под ленты, и вернулась на койку. Подняв тяжелые пистолеты, она прицелилась сначала из одного, потом из другого в сияющую медную ручку двери, положила оружие на колени и стала ждать.

Часы остались в каюте, и она не знала, сколько прошло времени. Закрытая дверь полностью заглушала голоса из кают‑компании, но каждый раз при скрипе палубы или при громыхании корабельных снастей на ветру, девушка вздрагивала и хваталась за пистолеты.

Внезапно послышались шаги… Их невозможно спутать ни с чьими другими: словно леопард, мечущийся по клетке — быстро, легко и настороженно. Капитан прошел по палубе, прямо над головой, и казалось, что он тут, совсем рядом. Робин прислушалась к шагам от одного борта до другого. Она знала, что происходит, потому что не раз наблюдала за ним по вечерам: сначала Сент‑Джон поговорит с рулевым, проверит курс, обозначенный мелом на грифельной доске, посмотрит на лаг, дрейфующий за кормой, а потом зажжет тонкую черную гаванскую сигару и примется расхаживать взад‑вперед, заложив руки за спину, то и дело останавливаясь, глубоко вдыхая морской воздух и поглядывая на паруса, звезды и облака…

Шаги смолкли. Робин вся сжалась. Все! Сент‑Джон остановился, выбросил за борт окурок сигары, проследил, как тот с шипением погас, коснувшись поверхности моря.

Еще есть время отступить, сбежать. Решимость Робин ослабела. Уйти немедленно, добраться до каюты! Она приподнялась, но ноги не слушались. Звук шагов изменился. Капитан спускался по трапу, отступать поздно.

Задыхаясь, она рухнула на койку и подняла пистолеты. Стволы их ходили ходуном — у Робин тряслись руки. Отчаянным усилием она подавила дрожь. Дверь распахнулась, Мунго Сент‑Джон, пригнувшись, ступил в каюту и замер на месте, заметив темную фигуру и два наведенных на него ствола.

— Пистолеты заряжены, курки взведены, — хрипло проговорила девушка. — Я не промахнусь.

— Вижу. — Капитан медленно выпрямился, почти касаясь головой до потолка.

— Закройте дверь, — скомандовала Робин.

Он захлопнул дверь ногой и сложил руки на груди. Губы искривились в издевательской усмешке. Тщательно приготовленная речь вылетела у Робин из головы.

— Вы… вы работорговец! — заикаясь, выпалила она. Сент‑Джон иронически кивнул, продолжая улыбаться. — Я должна вас остановить!

— И как же вы собираетесь это сделать? — осведомился он с вежливым интересом.

— Я убью вас!

— Понимаю, — кивнул он, сверкнув в темноте белозубой улыбкой. — Только, к несчастью, вас за это повесят… если, конечно, команда еще до этого не разорвет вас на клочки.

— Вы на меня напали, — объяснила Робин, указывая взглядом на панталоны, лежащие на полу, и касаясь распахнутого корсажа рукояткой пистолета.

— Черт побери, да это изнасилование! — громко расхохотался он.

Робин покраснела.

— Я не шучу, капитан Сент‑Джон! — сверкнула она глазами. — Вы продали тысячи человеческих душ в жестокую неволю!

Он медленно шагнул вперед, Робин в панике привстала с койки.

— Стойте! Предупреждаю, я…

Капитан сделал еще шаг. Она отчаянно вытянула руки с пистолетами, целясь в него.

— Я выстрелю!

С той же улыбкой, застывшей на губах, не сводя с лица девушки желтых, с искорками, глаз, Мунго продолжал не спеша приближаться.

— Мисс Баллантайн, мне не встречалось зеленых глаз, прекрасней ваших, — мечтательно произнес он. Пистолеты в руках Робин дрогнули. — Ну же, отдайте их мне, — добавил он мягко, взявшись одной рукой за оба золоченых ствола и поднимая их вверх, к потолку. Другая рука бережно разжала тонкие девичьи пальцы. — Вы же совсем не за этим пришли сюда.

Руки Робин обмякли. Капитан отнял пистолеты, спустил с боевого взвода и вернул в обитые бархатом гнезда палисандровой шкатулки. Сент‑Джон поднял девушку на ноги. Улыбка на его губах уже не была насмешливой, а голос звучал ласково, почти нежно.

— Я рад, что вы пришли.

Робин попыталась отвернуться, но Мунго взял ее за подбородок и повернул к себе. Он наклонился к ней, приоткрыв губы, и их теплое влажное касание пронзило ее, как молнией. Губы капитана были чуть солоноваты и отдавали сигарным дымом. Робин изо всех сил сжимала рот, но под ласковым нажимом он раскрылся, и чужой язык проник внутрь. Пальцы Мунго гладили ей щеки, волосы на висках, легко касались закрытых век, и она невольно сама поднимала лицо навстречу. Даже когда он осторожно расстегнул последние оставшиеся крючки корсажа и спустил его с плеч, Робин не шелохнулась, лишь почувствовала, как слабеют ноги, и крепче прижалась к твердой мужской груди, ища опоры. Мунго выпустил ее губы, оставив их пустыми и остывающими, и она открыла глаза, с изумлением глядя на голову, склонившуюся к ее груди, и густые темные завитки у него на затылке. Теперь все должно закончиться — скорее, пока он не сделал то, что собирался, и во что она едва могла поверить.

Робин хотела протестовать, но из горла вырвался лишь слабый всхлип; она хотела схватить его голову и оттолкнуть, но пальцы вцепились в жесткие кудри, словно кошачьи когти в бархатную подушку, и лишь сильнее притянули голову к груди. Ее спина выгнулась, а груди напряглись, приподнявшись навстречу ласкам. Ощущение от его губ оказалось неожиданно сильным. Казалось, они высасывали ей душу через набухшие, ноющие соски. Робин старалась не стонать, помня, что в прошлый раз стон развеял чары… но не смогла, это было выше ее сил.

Из горла вырвался даже не стон, а приглушенный рыдающий вскрик. Ноги подкосились, и она опустилась на низкую койку, по‑прежнему прижимая к груди голову мужчины. Мунго встал рядом на колени, не отрывая губ от девичьего тела. В ответ на прикосновение его руки она послушно выгнула спину, позволяя стянуть с себя пышные юбки. Юбки упали на пол. Сент‑Джон резко поднялся, и она чуть не взвизгнула, моля его остаться, но он всего лишь подошел к двери и запер ее на ключ. Одежда, казалось, слетела с него, как горный туман сходит с горных вершин, и Робин, приподнявшись на локте, без стеснения разглядывала его тело. Она в жизни не видела ничего столь прекрасного.

«Дьявол тоже прекрасен», — напомнил кто‑то внутри, но голос был настолько слаб и далек, что Робин пропустила его мимо ушей. Да и поздно, слишком поздно было прислушиваться к предостережениям — Сент‑Джон навис над ней.

Она ожидала боли, но не такого глубокого, разрывающего вторжения. Голова ее откинулась назад, из глаз хлынули слезы. Но даже сквозь жестокую боль не пробилось ни единой мысли отказаться, отвергнуть это мощное проникновение — Робин лишь сильнее прижалась к любовнику, обхватив его за шею. Казалось, он разделял ее страдания, потому что после первого глубокого толчка застыл без движения, обнимая девушку и ожидая, пока схлынет боль. Его мышцы напряглись, словно готовы были разорваться.

Внезапно грудь отпустило, и Робин глубоко втянула в себя воздух. Боль изменилась, превращаясь в нечто неописуемое. Глубоко внутри вспыхнула и разгорелась искра тепла, и бедра, вбирая растущий жар, медленно сладострастно задвигались. Тело словно оторвалось от земли и стало подниматься ввысь в языках пламени, просвечивавших красными отсветами сквозь сомкнутые веки. Весь мир сосредоточился на твердом мужском теле, которое раскачивалось над ней и погружалось в нее. Жар переполнял ее, выносить его больше не было сил. В самый последний миг, когда Робин думала, что умрет, что‑то взорвалось внутри, и она начала падать, медленно, как осенний лист, все ниже, ниже… пока наконец не опустилась на жесткую узкую койку в полутемной каюте огромного корабля, взрезающего бурные волны.

Открыв глаза, она увидела прямо перед собой лицо Мунго, который смотрел на нее с задумчивым, торжественным выражением. Она попыталась улыбнуться, но получилось жалко и неубедительно.

— Пожалуйста, не смотрите на меня так.

Ее голос звучал глубже, обычная хрипотца усилилась.

— Мне кажется, я вижу тебя впервые, — прошептал он, проводя кончиком пальца по ее губам. — Ты совсем не такая.

— Что значит — не такая?

— Не такая, как другие женщины.

От этих слов у нее кольнуло сердце. Мунго пошевелился, отстраняясь, и она крепче сжала объятия, в панике от мысли, что потеряет его.

— У нас только эта ночь, — сказала Робин. Он вопросительно приподнял бровь. — И не спорьте! — продолжала она с вызовом.

Губы его насмешливо скривились. Она почувствовала раздражение.

— Я ошибся, — с улыбкой произнес он. — Ты такая же, как все. Разговоры, вечно одни разговоры.

В наказание за эти слова Робин отпустила его, но тут же ощутила страшную пустоту и как результат новую вспышку ненависти.

— Вы безбожник! — воскликнула она.

— Как ни странно, — с иронией заметил Мунго, — большинство самых тяжких преступлений совершается с именем Божьим на устах.

Правота его слов погасила ее пыл. Робин с трудом приподнялась и села в койке.

— Вы работорговец.

— У меня нет настроения спорить.

Однако ее уже было не остановить.

— Вы покупаете и продаете живых людей.

— Ну и что? — усмехнулся он, еще больше разозлив ее.

— Между нами лежит пропасть, которую не преодолеть.

— По‑моему, мы ее только что преодолели?

Робин вспыхнула, краска залила шею и грудь.

— Я поклялась посвятить жизнь уничтожению того, что вы отстаиваете! — выпалила она ему в лицо.

— Ты слишком много болтаешь, женщина, — лениво протянул он и накрыл ее губы своими, не давая произнести ни слова, как она ни отбивалась. Ее сопротивление ослабло, и он легким толчком уложил Робин на койку и навалился сверху.

Утром она не нашла его рядом — только на подушке осталась вмятина. Робин прижалась лицом к месту, где сохранился запах его волос и кожи, но тепло тела уже рассеялось, и белье лишь холодил


Содержание:
 0  вы читаете: Полет сокола : Уилбур Смит    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap