Приключения : Исторические приключения : Корабль Рима Ship of Rome : Джон Стэк

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17

вы читаете книгу

III в. до н. э. Два могучих государства — республиканский Рим и Карфаген — вступили в смертельную схватку. Но победы на суше не являются решающими. Лишь тот, кто властвует на Средиземном море, победит в этой войне.

Флот карфагенян силен, их флотоводцы опытны. Рим же обладает лишь небольшими кораблями, способными плавать в прибрежных водах. Республике нужно срочно построить военные суда и обучить моряков.

За плечами римлянина центуриона Септимия двенадцать лет воинской службы, он закален дисциплиной и битвами. Капитан Аттик — грек, для римлян человек второго сорта, опыт морехода получил в сражениях с пиратами, наводившими ужас на прибрежные города Республики. Всю свою сознательную жизнь капитан Аттик провел в противоборстве с морем и каждый раз одерживал победу. В морской битве у острова Сицилия Аттику и Септимию удалось взять верх над карфагенянами. И вот теперь по приказу Рима им предстоит подготовить новые боевые корабли и их экипажи к сражениям и доказать, кто же по праву достоин носить титул хозяина морей.

Моей любимой Эдриенн

ГЛАВА 1

Низкое солнце на мгновение вынырнуло из тумана и осветило одинокую фигуру на баке «Аквилы». Аттик не двинулся с места, но сверкнувший луч света заставил его опустить голову и крепко зажмуриться. Инстинктивно поднеся руку к лицу, он помассировал глаза большим и указательным пальцами, пытаясь прогнать усталость, пропитавшую каждую клеточку тела. Потом медленно поднял голову и посмотрел на зимнее солнце, отметив, что оно поднялось над горизонтом не больше часа назад, и его слабые лучи только начинают рассеивать морской туман, неожиданно накативший накануне вечером. Римскую галеру по-прежнему окутывала густая, почти непроницаемая пелена.

«Аквила», что значит «орел», была триремой, то есть галерой с тремя рядами весел, которыми управляли двести прикованных цепями рабов. Новейшая модель военного корабля с закрытой верхней палубой, которая защищала сидящих внизу гребцов и улучшала мореходные качества судна в непогоду. Галера являла собой грозное оружие, высшее достижение римской морской науки.

Ветер с моря усиливался, швыряя клочки тумана прямо в лицо капитану, и Аттик приоткрыл рот — так обострялось обоняние. Встречный ветер и позиция на носу судна позволяли избавиться от привычной атмосферы: пропитанного солью воздуха, копоти угольных жаровен и смрада, поднимающегося с нижней палубы с рабами. Бриз поможет «Аквиле» остаться незамеченной, не дав приближающемуся судну возможности уловить характерные запахи римской галеры.

В тумане, а чуть раньше в ночной тьме рассчитывать на зрение не приходилось, и Аттик намеревался выследить добычу по звуку — ритмичным ударам барабана, которым подчинялись движения двух рядов весел вражеской биремы. По имеющимся у него сведениям, судно, за которым они охотились, должно пройти у самого берега, через бухту, где пряталась «Аквила», невидимая из пролива. Туман скрывал римскую галеру и после восхода солнца, но был ненадежен, и Аттик понимал, что не может полагаться на него, равно как и на предрассветную тьму.

Клацанье сапожных гвоздей о доски палубы предупредило о приближении легионера, и Аттик повернулся к вынырнувшему из тумана солдату. Это был гастат, молодой воин, недавно поступивший на службу и еще не проверенный в бою. Высокий, широкоплечий с непропорционально развитыми бицепсами от многочасовых упражнений с гладием, коротким мечом римской пехоты. Он был в полном боевом облачении, и, хотя лицо юноши под железным шлемом оставалось бесстрастным, Аттик почувствовал его уверенность в себе.

Легионер остановился в четырех футах[1] от Аттика, вытянулся по стойке «смирно», поднял правую руку и кулаком ударил себя в грудь, приветствуя капитана судна. В тишине утра звук от соприкосновения кулака с доспехами прозвучал неестественно громко. Тишина, необходимая «Аквиле», чтобы остаться незамеченной, была нарушена. Аттик отреагировал, едва легионер успел выпрямиться в полный рост, приготовившись обратиться к командиру.

— Осмелюсь доложить, капитан! — напряженным голосом гаркнул солдат.

Как предписывал устав, он смотрел прямо перед собой, но невольно опустил взгляд, когда капитан с искаженным от ярости лицом неожиданно прыгнул на него. Молодой легионер попытался отклониться, но капитан молниеносным движением зажал ему рот ладонью.

— Тише, сын блудницы, — прошипел Аттик. — Или ты хочешь, чтобы нас всех прикончили?

Глаза легионера расширились от удивления и страха, и он обхватил ладонями талию капитана, пытаясь освободить рот. Откуда-то изнутри поднялась волна паники, когда солдат понял, что рот зажат, словно тисками, — мускулы на руке капитана железные, и высвободиться никак не получится. Аттик немного ослабил хватку, и легионер жадно втянул в себя воздух; страх остался в его глазах, несколько мгновений назад излучавших лишь уверенность. Аттик убрал ладонь, но выражение его лица призывало к молчанию — это было понятно без слов.

— Я… я… — пролепетал легионер.

— Спокойно, солдат, — сказал Аттик. — Дыши.

Он словно впервые увидел, как молод легионер, которому едва исполнилось восемнадцать. Под началом Септимия, командовавшего центурией морской пехоты,[2] было двадцать таких гастатов. Только что из казарм, куда они попали прямо из родительского дома, эти мальчики уже в шестнадцать лет изъявили желание исполнить долг римского гражданина.

— Центурион… — нерешительно начал солдат, — центурион желает поговорить.

— Передай ему, что я не могу покинуть палубу.

Солдат нерешительно кивнул, потом медленно выпрямился.

— Слушаюсь, капитан.

Он вновь вытянулся по стойке «смирно», хотя и не так браво, как прежде. Хотел отсалютовать, но, посмотрев в глаза Аттику, задержал кулак, готовый гулко ударить в грудь.

— Простите капитан… за то…

— Тут нет твой вины, солдат. Иди, доложи центуриону.

Легионер повернулся кругом и удалился, на сей раз ступая гораздо тише. Аттик смотрел ему вслед и мысленно улыбался. С тех пор как десять месяцев назад Септимий ступил на борт «Аквилы», центурион пытался навязать свою волю Аттику. Будучи капитаном, Аттик отвечал за корабль и его экипаж, а Септимий командовал неполной центурией из шестидесяти человек морских пехотинцев, размещенных на борту. В сущности, по рангу они были равны, и в их обязанности входило поддержание равновесия между двумя половинами команды. Аттик вернулся на свой пост на носу триремы. Автоматически оценив ход судна, он с удовлетворением убедился, что четверо гребцов, два по правому борту и два по левому, удерживают трирему посередине фарватера. Потом снова застыл неподвижно, словно скала. Все его чувства обострились до предела. Ветер с моря стих так же внезапно, как и начался, лишив «Аквилу» дополнительного преимущества — теперь удача отвернулась от них и перешла на сторону преследуемой добычи.

* * *

Септимий стоял на кормовой части главной палубы перед своей центурией, возвышаясь над строем легионеров. Вид у него был внушительный: шесть футов и четыре дюйма роста и двести двадцать фунтов веса. Он слегка расставил ноги, удерживая равновесие на покачивающейся палубе. Левая рука на рукояти гладия. Под мышкой правой руки зажат шлем. Спутанные темные волосы обрамляли смуглое италийское лицо, придавая Септимию взъерошенный вид.

Центурион привел солдат в боевую готовность еще до рассвета, больше двух часов назад. Он умел ждать. За двенадцать лет службы в римской пехоте у него выработалось бесконечное терпение профессионального воина. Его карьера началась вскоре после битвы при Беневенте, когда римские легионы наконец обратили в бегство Пирра Эпирского, греческого завоевателя, хотевшего подчинить Рим и распространить свою власть на всю Адриатику. В прежние времена по окончании военной кампании легионы распускались по домам, носила и стремительность вторжения Пирра убедили Рим в необходимости иметь постоянную армию, хорошо обученную, дисциплинированную и всегда готовую к бою. Септимий принадлежал к этому новому поколению профессиональных солдат, закаленных дисциплиной и битвами, ставших опорой для расширяющей свое влияние Республики.

Год назад Септимий принимал участие в битве при Агригенте, первом серьезном столкновении с карфагенянами, или пунийцами, на острове Сицилия. Вместе с остальными принципами, главной ударной силой легиона, он занимал позицию в одной из центральных манипул второй линии боевого порядка, состоявшего из трех линий. Септимий был опционом, помощником центуриона, и после того, как первая линия гастатов дрогнула под ударом карфагенян, помогал сдерживать натиск врага, пока римляне не переломили ход сражения и не прорвали фронт пунийцев. Его действия в тот день привлекли внимание командовавшего легионом Луция Постимия Мегелла, и Септимий получил повышение, став центурионом.

Разумеется, один, подумал он и улыбнулся, увидев вынырнувшего из тумана легионера, который возвращался с бака триремы. Септимий не сомневался, что Аттик откажется идти к нему. До назначения на «Аквилу» центурион не испытывал особого уважения к морякам. Первый раз он вышел в море четыре года назад, когда римское войско из сорока тысяч человек переправлялось на судах через Мессинский пролив на Сицилию, чтобы отразить угрозу со стороны Карфагена, стремившегося захватить остров. Римские легионы впервые покидали материк, но морской путь был единственным способом попасть из военных лагерей в окрестностях Рима на поля сражений Сицилии. По мнению центуриона, моряки ничем не отличались от остальных вспомогательных войск, обслуживавших боевую пехоту, а их суда выглядели неуклюжими и неудобными посудинами.

«Аквила» была другой. Парус и мускульная сила двух сотен рабов обеспечивали невероятную скорость и маневренность судна: оно выглядело словно породистый жеребец по сравнению с вьючными мулами — грузовыми судами, с которыми ему приходилось иметь дело. Аттик оказался под стать «Аквиле». Капитан, для которого палуба корабля была домом, обладал удивительной способностью максимально использовать возможности экипажа и судна. Уважение Септимия к морякам родилось из уважения к Аттику. До назначения Септимия на «Аквилу» галера участвовала в двух экспедициях, и капитан на деле доказал, что не уступит любому центуриону.

Септимий заметил, что легионер мягко ступает по дощатой палубе, а его салют лишен обычной энергичности.

— Ну, солдат, и где же он? — В голосе Септимия сквозила скрытая угроза.

Легионер замялся, а потом ответил:

— Капитан сказал, что не может покинуть бак.

В наступившей тишине солдат ждал неминуемого наказания, готовясь стойко снести его. Заметив выражение его лица, Септимий мысленно улыбнулся.

— Очень хорошо, — кратко ответил центурион. — Возвращайся в строй.

Легионер снова отсалютовал и с облегчением занял свое место среди товарищей.

— Квинт, — бросил Септимий через плечо, — принимай командование. Я навещу капитана.

— Слушаюсь, центурион, — ответил опцион, выдвигаясь вперед и перемещаясь к центру строя.

Септимий направился на бак, наткнувшись по дороге на нескольких членов команды судна. Они трудились с самого рассвета, приводя корабль в боевую готовность, и их привычные действия были до того слаженными, что не требовали ни советов, ни указаний. Центурион медленно приблизился к капитану.

Аттик стоял на самом краю бака, слегка перегнувшись через поручень, словно желая видеть дальше в непроницаемом тумане. Заметив приближение Септимия, он слегка наклонил голову, но не обернулся. Аттик был на три дюйма ниже, на тридцать фунтов легче и на год старше центуриона. Он происходил из греческой семьи, и его отец занимался ловлей рыбы в окрестностях Локри, города-государства в составе Великой Греции на самом кончике итальянского «сапога», который попал под власть Рима лишь в прошлом поколении. Аттик поступил на службу в римский флот в возрасте четырнадцати лет, причем не потому, что был предан идеалам Римской республики — он никогда не видел Рима и почти ничего не знал о демократии, — а по необходимости. Как и все обитатели побережья Ионического моря, его семья жила в постоянном страхе перед пиратами, орудовавшими у берегов Калабрии. Аттик не желал мириться с этим страхом и всю пятнадцатилетнюю карьеру на флоте посвятил охоте на пиратов — охоте, которая, как он надеялся, принесет плоды и в этот день.

— Ты хотел со мной поговорить? — не оборачиваясь, спросил Аттик.

— Да. Благодарю, что поторопился принять мое приглашение, — саркастически ответил Септимий. — Ну и где твои пираты? Мне казалось, они должны были появиться еще час назад.

— Не понимаю, куда они делись. — В голосе Аттика сквозила досада. — По нашим источникам, их бирема через день проходит тут перед самым рассветом.

— А твои «источники» не могли ошибиться?

— Нет. Жизнь этих рыбаков зависит от того, насколько хорошо они знают о перемещении пиратов в здешних водах. Они не ошиблись… но что-то случилось. То судно должно было уже пройти мимо нас.

— Может, ты пропустил его из-за тумана?

— Пиратскую бирему? Сомневаюсь… Будь она даже на расстоянии половины лиги[3] от нас, я бы услышал барабан начальника гребцов. Нет… она не появлялась.

— А если пираты шли под парусом?

— Они не могли идти под парусом так близко к берегу, особенно при переменчивом ветре с моря.

— И что теперь? — вздохнул Септимий.

— Туман редеет. Подождем, пока он рассеется, и покинем бухту. Без дозорного на том мысу, — махнул рукой Аттик в сторону выхода из узкого залива, — мы не узнаем о приближении врага, а нас самих будет хорошо видно. Мы рискуем быть запертыми тут.

Как будто прислушавшись к словам Аттика, в окутывавшем «Аквилу» тумане образовался большой просвет. Септимий уже поворачивался, чтобы покинуть бак, когда его внимание привлек вид, открывшийся по ходу судна. В этом месте побережья Калабрии ширина Мессинского пролива составляла чуть больше трех миль, и вдали, под голубым небом, виднелось восточное побережье Сицилии. Однако вовсе не великолепный пейзаж заставил Септимия замереть.

— Теперь понятно, почему не появились пираты, — пробормотал Аттик.

На середине пролива прямо напротив них, на расстоянии около лиги, медленно двигались три триремы, направляясь на север, к входу в пролив. Это был авангард, разведка: корабли, выстроившиеся клином, неспешно шли на веслах, поскольку при полном безветрии в проливе не могли использовать паруса.

— Милосердные боги, — прошептал Септимий. — Кто это?

— Карфагеняне! Триремы тирской постройки, тяжелее «Аквилы», приспособленные для плавания в открытом море. Похоже, туман скрывал нас достаточно долго.

Объясняя, Аттик смотрел вовсе не на три корабля, а на южную часть пролива. Примерно в двух лигах позади авангарда темнели силуэты приближающихся судов — целый флот во главе с квинквиремой, массивной галерой с тремя рядами весел, как у «Аквилы», но с двумя гребцами на каждом весле верхнего ряда.

Септимий проследил за взглядом Аттика и тоже заметил другие корабли.

— Всемогущий Юпитер, — потрясенно прошептал центурион. — Как ты думаешь, сколько их там?

— Не меньше пятидесяти, — мрачно ответил Аттик.

— И что теперь? — Центурион полагался на человека, который определял их дальнейшие действия.

Ответа Септимий не услышал. Тогда он оторвал взгляд от приближающегося флота и повернулся к Аттику.

— Ну?

Аттик посмотрел центуриону прямо в глаза.

— Теперь мы бежим.

* * *

Ганнибал Гиско, адмирал карфагенского флота и командующий силами пунийцев в Сицилии, был осторожным человеком. Еще пять лет назад, возглавив вторжение Карфагена на остров, он настоял, чтобы впереди любого крупного флота шел авангард. Это позволяло выявить множество опасностей еще до того, как флот наталкивался на них. Накануне вечером адмирал перебрался с флагманской квинквиремы «Мелкарта» на трирему под названием «Элиссар», которая на сегодняшний день принимала обязанности руководства всеми операциями. Они направлялись в Панорм на восточном побережье Сицилии, где Гиско планировал рассредоточить флот вдоль побережья и попытаться блокировать сицилийские порты, находившиеся в руках римлян, чтобы затруднить снабжение гарнизонов с материка. Капитан галеры, естественно, уступил свою каюту адмиралу. Несмотря на то что каюта оказалась достаточно удобной, Гиско спал беспокойно, и в голову ему все время лезли мысли о предстоящем дне. Флот должен был пройти через устье пролива, где Сицилию и материк разделяла полоска воды шириной в одну лигу, всего две тысячи пятьсот ярдов,[4] и где проходили пути снабжения римлян. Принимая на себя командование авангардом, адмирал надеялся быть в числе тех, кто первым прольет кровь врага.

Гиско проснулся на рассвете и занял свое место на баке «Элиссар». Приятно было вновь командовать всего одним кораблем, триремой, на которой адмирал приобрел первый опыт в качестве капитана и которую досконально знал. Гиско приказал капитану увеличить дистанцию между авангардом и основными силами флота с одной лиги до двух. Он почувствовал, что капитан хотел возразить, но затем передумал и молча выполнил приказ, а затем просигналил двум другим кораблям, чтобы последовали его примеру. Капитану была хорошо известна репутация адмирала.

Годом раньше, когда Гиско оказался в осажденном городе Агригенте на юго-западе Сицилии, он продолжал держаться вопреки всем разумным доводам, хотя солдаты и население голодали, а все попытки сообщить карфагенскому флоту о римской осаде оканчивались неудачей. Упорство Гиско принесло плоды, освобождение пришло, и, хотя сухопутное сражение пунийцы проиграли и были вынуждены оставить город, рассказы о крутом нраве и жестокости Гиско распространились по всей карфагенской армии.

Адмирал увеличил дистанцию специально, внеся элемент опасности в свое положение. Теперь при встрече с врагом флоту потребуется чуть больше времени, чтобы прийти на помощь авангарду. Гиско хотел превратить первое боевое столкновение дня в честный поединок; в противном случае это была бы просто резня. И руководило адмиралом вовсе не чувство чести — Гиско считал честь пустым звуком, — а потребность почувствовать лихорадку боя. Высокое положение главнокомандующего все чаще требовало, чтобы он находился в арьергарде битвы, а не в первой линии войск, и Гиско уже очень давно не испытывал опьянения боем и жажды крови — именно этими ощущениями он надеялся насладиться сегодня.

* * *

— Бежим?.. Куда? — спросил Септимий. — Эти три корабля нас явно не видят. Может, нам лучше просто затаиться. Над морем еще много полос тумана, и какая-нибудь из них снова накроет нас.

— Нельзя рассчитывать на удачу. Туман слишком ненадежен. Один раз повезло, и авангард нас не заметил, но от целого флота нам не спрятаться. Нет никаких шансов, что больше пятидесяти судов проплывут мимо и никто нас не увидит. Единственный выход — опередить их. Луций! — громко позвал Аттик, отвернувшись от центуриона. Через мгновение к ним присоединился помощник капитана «Аквилы». — Приказ начальнику гребцов: вперед обычным ходом. Когда выйдем из бухты, увеличить скорость до боевой. Поднимите всех запасных гребцов с нижней палубы.

Отсалютовав, Луций удалился исполнять приказ. Аттик повернулся к центуриону:

— Мне нужен десяток твоих людей, чтобы поддерживать порядок на нижних палубах. Гребцы, конечно, прикованы к веслам, но они должны выполнять команды; кроме того, следует охранять резерв. И еще мне нужны твои пехотинцы на корме — карфагенские подонки бросятся в погоню, и рулевой должен быть защищен от их лучников.

Септимий покинул бак, чтобы отдать распоряжения легионерам.

— Посыльный! — скомандовал Аттик.

Через мгновение перед ним возник один из матросов.

— Приказ рулевому. После выхода из бухты курс на север. Держаться ближе к берегу.

Посыльный бегом бросился выполнять поручение. Аттик почувствовал, что галера дернулась у него под ногами: две сотни весел одновременно вспороли неподвижную гладь залива, и «Аквила» ожила. Через минуту судно миновало вход в залив, повернуло вправо и, обогнув мыс, помчалось параллельно берегу. Как и рассчитывал Аттик, полосы тумана жались к берегу, цепляясь за разницу температур между морем и сушей. Рулевой «Аквилы» Гай знал побережье как свои пять пальцев, и для прокладки курса ему требовалось лишь изредка бросать взгляд на знакомые ориентиры. Еще пятьдесят ярдов, и галера вновь скрылась в тумане, но надолго ли — Аттик не знал. Он сказал Септимию, что собирается опередить авангард карфагенян, хотя прекрасно понимал: это невозможно. Одному судну не убежать от трех. Остается единственный выход.

— Посыльный! Приказ рулевому: когда выйдем из тумана, поворот на левый борт, три румба.

Посыльный исчез. Аттик попытался оценить их положение относительно авангарда. «Аквила» шла боевым ходом, авангард — обычным. По его прикидкам, «Аквила» должна идти параллельно… а теперь опережать их. Чем дольше продержится туман, тем выше шансы.

Полоса тумана закончилась через две тысячи ярдов.

«Аквила» вырвалась на солнечный свет, словно жеребец из тесной конюшни. На боевом ходу она вспарывала волны со скоростью семь узлов, и Аттик с удовлетворением отметил, что под прикрытием тумана они смогли опередить авангард карфагенян на пятьсот ярдов. Он уже собирался повернуться к корме, чтобы отдать приказ на смену курса, но в этот момент «Аквила» повернула, повинуясь действиям рулевого Гая.

Как всегда, точен, с улыбкой подумал Аттик. Галера легла на новый курс, пересекая пролив наискосок. Теперь «Аквила» должна была пройти прямо перед вражеским авангардом — примерно в трехстах ярдах, по оценке Аттика. Капитан крепче сжал поручни, ощущая пульс судна, которое неслось по волнам, повинуясь ритмичным ударам весел.

* * *

— Судно по правому борту… Римская трирема… Курс на север.

С удивительным для своих пятидесяти двух лет проворством Гиско бросился к снастям грот-мачты и стал карабкаться наверх. На полпути к топу мачты он поднял голову, чтобы взглянуть на впередсмотрящего, который указывал в сторону материка. Адмирал перевел взгляд на далекий берег. Действительно, примерно в пятистах ярдах впереди них вдоль берега быстро двигалась римская трирема.

— Похоже, боевой ход! — крикнул впередсмотрящий, поборов удивление при виде приближающегося к нему адмирала. — Должно быть, пряталась где-то у берега, в тумане.

Гиско пристально всматривался в римскую трирему и еще раз проверил, правильно ли он оценил ее курс. Этот курс его озадачил.

Бессмыслица какая-то, подумал он. Почему бы ей не идти параллельно берегу? Зачем им вдвое сокращать дистанцию между нами?

Гиско стал спускаться на палубу, находившуюся в двадцати футах под ним. Не успели его ноги коснуться досок, как он уже оценивал действия команды. Моряки поспешно очищали палубу, готовясь к бою. Хороши, отметил адмирал, — опытные и умелые.

На баке он заметил капитана. Вне всякого сомнения, тот искал главнокомандующего.

— Капитан! — окликнул Гиско.

Капитан галеры повернулся и подошел к нему.

— Да, адмирал?

— Ваше мнение, капитан?

— Галера, вне всякого сомнения, римская. Возможно, береговой патруль. Экипаж из тридцати человек и неполная центурия морской пехоты. Быстрая, движется с боевой скоростью, ход хороший. Легче, чем наша, и, возможно, максимальная скорость у нее на пару узлов больше.

Гиско интересовало, обратил ли капитан внимание на ее курс.

— Еще что-нибудь? — спросил он.

— Да. Ею командует глупец. Если он не изменит курс, наши шансы равны.

Гиско отвернулся от капитана и вновь стал смотреть на римскую галеру. Она была впереди, в сорока градусах справа по носу, но вместо того, чтобы идти параллельно «Элиссар» и сохранять дистанцию, держала курс на сближение и вскоре окажется прямо по носу на расстоянии около трехсот ярдов.

— Капитан, измените курс, два румба на правый борт.

Капитан отдал приказ посыльному, который со всех ног бросился к рулевому на корме галеры. Судно повернуло, и Гиско удовлетворенно кивнул, заметив, что остальные две триремы тут же повторили маневр. Он вновь обернулся и посмотрел вперед. Капитан был прав в одном: командовавший галерой римлянин — глупец! Но ошибался в другом: шансы догнать их были гораздо выше.

— Увеличить скорость до атакующей, адмирал?

Гиско не услышал вопроса. Все его внимание сосредоточилось на римской галере, от которой их теперь отделяло четыреста ярдов.

Он не может не понимать, что их преимущество тает с каждым ударом весел, думал адмирал. Куда же он направляется?

— Увеличить скорость? — повторил вопрос капитан.

— Что? — раздраженно буркнул Гиско, мысленно повторяя слова капитана, которые он услышал, но не осознал. — Нет, сохранять курс и скорость. Если мы ускоримся, римляне могут сменить курс и пойти прямо перед нами, поддерживая дистанцию. Пусть их преимущество сократится само по себе. А потом они наши.

* * *

Септимий направился на бак. Центурион заметил изменение курса, когда они вынырнули из тумана, и тут же встревожился. Что делает этот Аттик? Он доверял капитану, но теперешний курс корабля казался безумием. На баке рядом с капитаном стояли Луций и еще двое; они что-то обсуждали. Помощник капитана был на десять лет старше Аттика. Небольшого роста, крепкий и выносливый, этот уроженец калабрийского побережья всю свою жизнь провел в море. Он славился как сторонник жесткой дисциплины, но был справедлив, и вся команда, не исключая Аттика, прислушивалась к его мнению. В разговоре с капитаном Луций то и дело указывал на далекий берег пролива.

— Там, — услышал его слова Септимий, — в двух румбах по правому борту, рифы.

— Да, так я и думал. Луций, принимай командование на рулевой палубе. Гай должен выполнять мои команды, как только карфагеняне окажутся прямо за нами. Следи, чтобы он не спускал с меня глаз. Изменения курса должны исполняться немедленно.

— Слушаюсь, капитан.

Луций поспешил на корму, разминувшись с приближавшимся центурионом.

— Твои люди на месте, Септимий? Помни, когда карфагеняне окажутся позади нас, то могут использовать лучников. Мой рулевой не должен отвлекаться — это приказ. Он не должен бояться, что получит стрелу между лопаток.

— Да, они на месте. Но зачем ты сменил курс, Аттик? Так наше преимущество сокращается.

Аттик ответил не сразу. Он оглянулся на приближающиеся галеры, в двух румбах по левому борту на расстоянии чуть больше трехсот ярдов. Через несколько секунд они окажутся точно за кормой.

— Септимий, мы не можем просто спасаться бегством — они настигнут нас до того, как мы выйдем из пролива. Одному кораблю не опередить три.

— Почему? Это все триремы, и ты можешь идти с ним в одном темпе. Я видел твоих рабов. Они в хорошей форме. С резервом из сорока гребцов эту скорость можно поддерживать еще час, не меньше. Карфагенянам не сократить разрыв в пятьсот ярдов, пока мы выйдем из пролива.

— Подумай хорошенько, — покачал головой Аттик. — Представь, что вы втроем преследуете одного человека и силы всех четверых равны. Как ты поступишь, чтобы загнать добычу?

Септимий задумался. Потом повернулся к трем галерам, маячившим за кормой. Одна впереди, две другие справа и слева от нее, чуть сзади. Их весла поднимались и опускались синхронно, словно это было одно судно. Но их три, подумал Септимий. Командиру авангарда не обязательно сохранять скорость трех галер одинаковой. Для победы над «Аквилой» достаточно даже двух галер. Одним кораблем можно пожертвовать.

— Нам от них не уйти, — вслух сказал Септимий. — Они пожертвуют одной галерой, чтобы загнать нас.

Аттик кивнул и отвел взгляд от преследователей. Теперь они были прямо за кормой. На расстоянии трехсот ярдов.

— Уйди с бака, Септимий. Нужно, чтобы меня видели с кормы.

Септимий колебался — у него остался еще один вопрос:

— Если нам не убежать от них, что ты задумал?

— Мы должны уравнять шансы, — ответил Аттик, вглядываясь вперед. — Поэтому я проведу «Аквилу» между Сциллой и Харибдой, между скалами и водоворотом.

* * *

— Уравнять скорость и курс, капитан, — не оборачиваясь, приказал Гиско.

Он слышал, как капитан повторил распоряжение посыльному. И уже через несколько мгновений «Элиссар», следуя в кильватере римской триремы, набрала скорость. Гиско не видел экипажа противника. Римляне соорудили защитную стену по краю кормы с помощью своих скутумов, четырехфутовых щитов легионеров, установленных в два ряда. Вероятно, для защиты рулевого.

Надолго это вас не защитит, подумал он и повернулся к капитану; лицо его выражало решимость.

— Пора начать травлю, капитан… Просигнализируйте «Сидону», чтобы поравнялся с нами.

На корму вновь был отправлен посыльный, и капитан наблюдал, как «Сидон» нарушил строй, ускорился и поравнялся с «Элиссар».

— «Сидон» занял позицию. — Капитан повернулся к Гиско, но адмирал уже направился к бортовым поручням.

— Капитан «Сидона»!

Громовой голос Гиско перекрывал расстояние в сорок ярдов, разделявшее галеры, которые теперь шли параллельным курсом с синхронно поднимавшимися и опускавшимися веслами.

На баке капитан Каралис поднял руку.

— Капитан, увеличьте скорость до атакующей. Выдерживайте в течение десяти минут, потом повышайте до таранной, — решительно скомандовал Гиско. — Прижмите римлян, капитан. Подстегивайте рабов, пока они не упадут от усталости, не жалейте людей. Я хочу, чтобы рабы на римской галере выбились из сил. Когда ваши гребцы выйдут из строя, мы займем ваше место и загоним их.

— Слушаюсь, адмирал. — Каралис отсалютовал и тут же отвернулся, отдавая команды нижней палубе, где располагались гребцы.

Гиско смотрел, как «Сидон» рванулся вперед, словно избавившись от балласта, — скорость галеры увеличилась до десяти узлов.

Затем адмирал повернулся к римской галере. В ожидании боя кровь его бурлила. Теперь это лишь вопрос времени.

* * *

Аттик полностью сосредоточился на поверхности моря впереди судна, пытаясь уловить малейшую перемену в движении волн. Его отвлекло появление посыльного.

— Капитан, докладывает помощник — один из карфагенян нарушил строй и поравнялся с головным судном.

Аттик не отрывал взгляда от моря. Поверхность его оставалась гладкой, расстояние до скал не изменилось — около двух тысяч ярдов. Время еще было. Указания Луцию нельзя доверить посыльному — необходимо поговорить с помощником лично. Еще раз проверив состояние моря впереди судна, он побежал на корму. Луций наблюдал за преследовавшими их галерами через щель между щитами.

— Докладывай, Луций.

Помощник повернулся к Аттику и выпрямился.

— Как мы и ожидали, капитан, один из карфагенян нарушил строй и ускорился — до скорости атаки. Они уже сокращают дистанцию. Две остальные галеры держатся позади, справа и слева по борту, но сохраняют боевой ход.

Аттик протиснулся мимо Луция к стене из щитов, чтобы взглянуть самому. Три корабля карфагенян выстроились клином, как и прежде, но теперь головная галера шла быстрее двух других.

— Луций, подпусти их до ста ярдов, а затем ускоряйся. Скорость атаки. Поддерживай тот же темп, что у них. Терять им нечего, и они попробуют нас загнать. Через пару минут перейдут на таранную скорость. Надеюсь, к тому времени мы успеем достичь Харибды. Тогда я подам сигнал ускориться до таранной, потом поднять весла. Нам нужно подпустить их как можно ближе и застать врасплох. У них не должно остаться времени, чтобы среагировать.

— Понятно, капитан, — кивнул Луций. — Буду следить за сигналами.

Аттик протянул руку и сжал плечо помощника, и ему передалась спокойная сила ветерана. Он верил этому человеку.

— Увидимся после Харибды.

— Или в Элизиуме, — с улыбкой ответил Луций.

* * *

Септимий молча слушал наставления капитана Луцию. Центурион не понимал, что собирается делать Аттик, хотя капитан прав относительно карфагенян. Они жертвуют одним кораблем, чтобы истощить силы «Аквилы», сделать ее беспомощной, неспособной ползти даже малым ходом. Капитан повернулся и убежал, торопясь занять свое место на баке. Луций вернулся к наблюдению за приближающейся галерой. Морские пехотинцы крепко держали скутумы, на стену из которых уже посыпались стрелы. Септимий стоял рядом с помощником капитана.

— Луций, что такое Сцилла и Харибда, скала и водоворот?

— Сцилла — это скала, а Харибда — водоворот, — ответил Луций, не отрывая взгляда от преследователей. — Древние верили, что когда-то они были прекрасными морскими нимфами, которые разгневали богов и понесли наказание. Сцилла превратилась в скалу, которая вытягивается в море, хватая проходящие мимо суда, а Харибда — в водоворот, проглатывающий того, кто пытается уклониться от Сциллы.

Луций умолк, оценивая расстояние до врага, а затем крикнул, обращаясь к гребцам на нижней палубе:

— Начальник гребцов! Скорость атаки!

Септимий слышал, как начальник гребцов повторяет приказ двум сотням истекающих потом рабов, и «Аквила» мгновенно отреагировала на команду. Луций еще раз посмотрел сквозь щель между щитами, удовлетворенно хмыкнул и невозмутимо продолжил разговор.

— Любое судно, не знакомое с проливом — а мы надеемся, что карфагеняне не знают фарватера, — может выбрать курс вдоль сицилийского побережья. С этой стороны пролива придется пройти между Сциллой и Харибдой, скалой и водоворотом.

* * *

Сначала Каралис подумал, что римская галера не отреагирует на атаку, либо примирившись с судьбой, либо предпочитая погибнуть с честью, а не спасаться бегством. Возможно, у него будет шанс обагрить свой меч кровью.

Каралис, как и большинство членов команды, был уроженцем Сардинии и, несмотря на уважение к власти финикийцев, покоривших его родину, ненавидел их высокомерие. Капитан прекрасно понял замысел адмирала, однако это не умерило его гнев: Каралис знал, что выбор «Сидона» в качестве жертвы объяснялся именно его происхождением. Губы капитана начали растягиваться в улыбке, когда он подумал, что лишит карфагенян удовольствия пролить первую кровь, но в это мгновение римская галера ускорилась до скорости атаки, отреагировав на действия преследователей. Капитан выругался. «Сидон» по-прежнему шел в ста ярдах от римского судна. Теперь их уже не догнать. Даже со своего места в хвосте авангарда Каралис видел, что римская трирема легче и быстрее его галеры. По его прикидкам, скорость у нее как минимум на два узла выше, и, чтобы не отстать, его гребцам придется работать интенсивнее. Хотя все это не имеет значения, подумал он. Даже лучшие гребцы могут поддерживать скорость атаки не больше пятнадцати минут. При таранной скорости они выдыхаются за пять. Капитан выполнит приказ. Он будет поддерживать скорость, не считаясь ни с чем. Заставит рабов грести за пределами их сил, за пределами выносливости. Они истощат силы римских рабов, и тогда оба судна, римское и сардинское, остановятся: сардинское для отдыха, а римское для того, чтобы погибнуть.

* * *

Аттик отер брызги с лица, вглядываясь в морскую гладь впереди триремы. Теперь «Аквила» делала одиннадцать узлов — скорость атаки. Он вытянул правую руку, сигнализируя Гаю, чтобы тот немного изменил курс, проведя судно справа от Сциллы, почти вплотную к скале. По оценке Аттика, они увеличили скорость минут десять назад. Капитан знал возможности своих гребцов, ценил их и понимал, что скоро наступит предел их сил. Он снова впился взглядом в морские волны прямо по курсу галеры.

«Вот! — мысленно воскликнул Аттик. — Вот он… прямо впереди, в восьмидесяти ярдах!»

Он быстро повернулся и посмотрел на корму, где в шестидесяти ярдах от него стоял Луций, не отрывавший взгляда от своего капитана.

— Давай, Луций! — крикнул Аттик и вскинул кулак, подавая сигнал.

По всему судну разнеслась громкая команда Луция:

— Таранная скорость!

* * *

Каралис оглянулся на две карфагенские галеры, шедшие в ста ярдах позади него. С каждым ударом весел «Сидона» они отставали все больше, но капитан знал: когда римская галера остановится, карфагеняне настигнут ее за считаные минуты. Быстрым шагом он пересек палубу, направляясь к корме, к трапу, ведущему на нижнюю палубу, где располагались гребцы. Начальник гребцов сидел у нижних ступеней трапа, отбивая ритм, немного превышавший скорость атаки, чтобы не отстать от римской триремы. Прошло уже десять минут, и пора было переходить на таранную скорость. Понимая, что его галера не примет участия в уничтожении противника, капитан все равно волновался, предвкушая завершающий этап погони. Никогда еще он не поддерживал таранную скорость больше двух минут. Как правило, этого хватало для разгона галеры до максимальной скорости двенадцать узлов — вполне достаточно, чтобы таран «Сидона» пробил самую прочную обшивку.

— Начальник гребцов, тара… — Он озадаченно замолчал, увидев, что римская галера снова ускорилась. Но через секунду опомнился. — Таранная скорость, начальник гребцов, таранная скорость!

Каралис бросился на бак, торопясь убедиться, что глаза его не обманывают. Корабли разделяло всего сто ярдов, и римская галера была хорошо видна. Она легко скользила по волнам — изящные обводы давали преимущество в скорости. Каралис замер в изумлении. Всемогущие боги, зачем римлянам увеличивать скорость, если их никто к этому не вынуждает? Ведь на максимальном ходу гребцы продержатся лишь несколько минут. Капитан «Сидона» все еще пытался понять, что за безумие овладело римлянами, когда все двести весел римской триремы вдруг одновременно поднялись из воды.

* * *

Теперь нос «Аквилы» рассекал волны со скоростью тринадцати узлов, а начальник гребцов поддерживал ритм восемьдесят ударов в минуту — по сорок гребков для каждого из двух рядов весел триремы. Аттик перегнулся через носовые поручни, оценивая расстояние между «Аквилой» и краем водоворота впереди. Затем вновь поднял правую руку, сигнализируя небольшое изменение курса, и судно мгновенно отреагировало на уверенное движение Гая, стоявшего у руля в шестидесяти ярдах позади капитана. Аттик опустил руку, и судно легло на курс, который должен был провести галеру по самому краю бездны — разверзнутой пасти Харибды.

Капитан позволил себе оглянуться на преследовавшую их вражескую трирему. Стена из щитов заслоняла ее корпус, но, судя по положению весел, карфагеняне точь-в-точь повторяли их маневры, опасаясь, что в попытке ускользнуть добыча может внезапно сменить курс. Он снова повернулся к носу судна, сосредоточившись на той точке, где «Аквила» коснется края водоворота. Осталось сорок ярдов… теперь тридцать… двадцать.

Ошибиться нельзя. Если он поспешит, судно замедлит ход и потеряет управляемость, а если подаст сигнал слишком поздно, то гребцы по правому борту станут жертвой мощного течения Харибды.

И вот он, решающий момент — еще десять ярдов, и Харибда набросится на них. Аттик резко повернулся и посмотрел на Луция, не покидавшего свой пост на корме. Их взгляды встретились.

— Давай, Луций! — громовым голосом прокричал капитан.

— Начальник гребцов, сушить весла! — мгновенно отреагировал помощник.

Команду тут же повторили на нижней палубе. Барабан смолк. Рабы резко наклонились вперед, повернув весла так, что лопасти поднялись над водой.

«Аквила» набрала скорость, поначалу почти незаметно. Аттик бегом бросился на корму, мельком заметив побелевшие от страха лица морских пехотинцев, которым еще не приходилось сталкиваться с яростью Харибды. Слева от «Аквилы», всего в шести футах от ее корпуса, стремительно вращались воды водоворота — в противоположном направлении, но не мешая движению судна.

Гай неподвижно застыл у руля. В его взгляде читалась решимость во что бы то ни стало удерживать румпель вдоль оси судна — дабы не попасть в собственную ловушку, «Аквила» должна удержаться на прежнем курсе. Капитан встал рядом с ним и положил ладонь на румпель, стараясь не пропустить характерную вибрацию, выдающую давление на лопасть руля.

Аттик увидел реакцию Гая за мгновение до того, как легкая дрожь под его ладонью подтвердила невероятную интуицию рулевого, и крепко сжал румпель. Под «Аквилой» невидимые щупальца подводного течения, слишком слабые, чтобы атаковать семидесятитонный[5] корпус, набросились на руль, угрожая повернуть его. Через несколько секунд давление увеличилось десятикратно, и мышцы на руках капитана и рулевого лихорадочно напрягались и расслаблялись в попытках удержать румпель.

Время словно замедлилось, и Аттик мысленно отсчитывал секунды, необходимые для того, чтобы миновать водоворот. Лицо Гая рядом с ним покрылось пятнами от напряжения; галера теряла скорость, и враг приближался. В воздухе отчетливо звучали слова Луция, отсчитывавшего уменьшающуюся дистанцию между судами.

— Семьдесят ярдов!.. Шестьдесят ярдов!

Весь экипаж с напряженным вниманием следил за усилиями капитана и рулевого. Аттик почувствовал, как румпель чуть-чуть сдвинулся под его рукой, и на секунду его захлестнула волна паники — он испугался, что проложил курс слишком близко к водовороту.

«Держи курс, „Аквила“!» — мысленно взмолился он, пытаясь передать свою волю судну.

Давление на руль ослабло, и Аттик понял, что опасность миновала. Море вокруг галеры успокоилось, а водоворот остался сзади, справа по борту.

— Луций, приготовься к набору хода. — Капитан повернулся к помощнику: — Спускайся вниз, собери все резервы и, если надо, используй экипаж. Делай что хочешь, но мне нужна скорость атаки, и как можно быстрее.

— Слушаюсь, капитан, — ответил Луций и без промедления отправился выполнять приказ.

Аттик подошел к кормовому поручню, чтобы взглянуть на преследователей. Теперь, с довольной улыбкой подумал он, карфагеняне почувствуют на себе гнев Харибды.

* * *

«Сидон» мчался по волнам со скоростью двенадцать узлов, каждые пять секунд сокращая расстояние до римской триремы на десять ярдов. Каралис несколько мгновений колебался, не в силах понять действия капитана римлян, но затем многолетний опыт командования галерой взял верх. Через минуту они догонят врага. Отбросив сомнения, Каралис стал отдавать приказы экипажу.

— Подготовиться к столкновению! Собрать абордажную команду!

Они протаранят корму римской галеры — смертельный удар, крушащий руль и пробивающий корпус ниже ватерлинии. Пока римляне будут приходить в себя, абордажная команда перемахнет через кормовые поручни и расправится с командирами, собравшимися на корме. Каралис лично поведет своих людей, и они никого не пощадят, а когда его корабль освободится, вырвав бронзовый таран из корпуса врага, римская трирема скроется под водой, увлекая за собой рабов, цепями прикованных к веслам.

Дистанция сократилась до пятидесяти ярдов, когда на римской триреме вновь заработали веслами. Слишком поздно, глупец, подумал Каралис. «Сидон» проходил то место, в котором римские гребцы неожиданно подняли весла из воды. Они настигнут добычу через пятьдесят секунд.

На нижней палубе «Сидона» рабы не знали, что происходит наверху. Каждый из двухсот человек, прикованных цепями к веслам, пребывал в собственном, персональном аду. За долгие годы на веслах многие из них огрубели и работали молча: весь их мир сжался до неизменного ритма, управляющего ударами весел: напряжения всех сил при гребке, короткого расслабления, когда весло идет вперед, и секундного отдыха перед тем, как напрячь мышцы для следующего гребка. Пот смешивался с кровью, выступавшей на спинах от ударов бича надсмотрщика, и рабы один за другим падали в изнеможении, но упавшего ждало жестокое избиение, а его место занимал гребец из резерва. Безжалостный ритм не должен нарушаться.

Тридцать гребцов правого борта носовой части галеры первыми почувствовали хватку Харибды. Всего в шести футах от них, с внешней стороны корпуса корабля, течение водоворота неслось со скоростью двадцати узлов. Подчиняясь ритму барабана, гребцы завели весла вперед и одновременно погрузили лопасти в воду. В одно мгновение весла вырвались из их рук и, увлекаемые течением, развернулись параллельно корпусу галеры. Послышались отчаянные крики рабов в двух нижних рядах — весла верхнего ряда, длиной пятнадцать футов и весом пятьдесят фунтов, повернулись в уключинах, убив и покалечив многих гребцов. Секунду спустя та же участь ждала вторую группу из тридцати гребцов: повинуясь ритму барабана, они погрузили весла в водоворот. На нижней палубе весь правый борт был объят хаосом. Левый борт продолжал грести в полную силу, захлопывая капкан.

Воздух вокруг Каралиса наполнился треском ломающегося дерева и криками боли с нижней палубы, а «Сидон» резко накренился, потеряв тягу правого борта. Капитан бросился к поручням по правому борту и увидел, как вторая группа весел ударяется о корпус; воздух вновь огласился звуками, свидетельствовавшими о катастрофе, случившейся с кораблем.

— Великие боги… — прошептал он и, увидев причину несчастий, содрогнулся от страха.

Галера все еще разворачивалась вправо, так как рабы по левому борту продолжали грести, направляя бронзовый таран прямо в водяную воронку. Возникло ощущение, что кто-то из богов схватил «Сидон» и развернул, отчего Каралис и стоявшие рядом с ним матросы попадали на палубу. Выстроившиеся на корме лучники полетели за борт. Их крики скоро смолкли — людей мгновенно засосало в пучину.

Каралис лихорадочно оглянулся, ища спасения. Но спасения не было. Рулевой мертв: ударом румпеля ему раздавило грудь. «Сидон» стал неуправляем.

— Ко мне, на помощь! — крикнул Каралис троим, лежавшим на палубе.

Если не удастся изменить курс «Сидона» после того, как галера проскочит водоворот, корма судна попадет прямо в воронку. Тогда конец.

Матросы замерли в ужасе, не в силах двинуться с места и не понимая, что за силы схватили их судно.

— Живо! — взревел Каралис. — Пока я не сбросил вас за борт, прямо в пасть чудовища!

Матросы мгновенно вскочили — страх перед капитаном и его угрозы оказались сильнее растерянности. Они бросились на кормовую палубу вслед за Каралисом, но один не удержался на палубе стремительно поворачивающейся галеры и полетел за борт.

Из-за вращения судна руль с силой прижимало к корпусу, словно он был прибит гвоздями к обшивке. Три человека изо всех сил налегли на шестифутовый румпель, пытаясь выровнять руль. Они боролись с почти непреодолимой силой — течение, мчавшееся со скоростью двадцать узлов, подхватило нос «Сидона», увлекая за собой лопасть руля и передавая усилия на рукоятку румпеля, которую пытались удержать капитан и два матроса. Сопротивление немного ослабло, когда нос галеры миновал водоворот, но, несмотря на неимоверные усилия, направленные на то, чтобы выровнять руль, Каралис понимал, что битва проиграна. Инерция восьмидесятитонной галеры слишком велика. Крики матросов подтвердили опасения капитана: Каралис почувствовал, как водоворот захватывает корму «Сидона», засасывая судно в пучину — вместе со всеми, кто находился на его борту.

* * *

С расстояния шестидесяти ярдов до Аттика доносились крики рабов и треск весел на вражеской галере, попавшей в объятия Харибды. В течение нескольких секунд ее нос затянуло в водоворот, и она развернулась кормой к «Аквиле». Аттик с ужасом и восхищением наблюдал, как несколько человек пытались удержать румпель вражеского судна, но их усилия оказались тщетными, и галеру карфагенян неумолимо засасывало в пучину Харибды, а захваченная течением корма приближалась к центру воронки. Таких криков ужаса ему еще не приходилось слышать.

— Септимий! — позвал капитан.

Центурион подошел, изумленно качая головой.

— Всемогущие боги, Аттик. Такое вижу впервые. Какой же силой должно обладать море, чтобы так вот схватить корабль и проглотить его?

— С одним за нас разделалась Харибда, — сказал Аттик. — Тот карфагенянин, что был справа от головного корабля, идет прямо на водоворот. Они увидят опасность и либо прекратят погоню, либо попытаются обогнуть ловушку. В любом случае они не представляют для нас угрозы. Но мы еще слишком далеко от выхода из пролива и не сможем уйти от последней галеры. Зная, что остальной флот близко, они загонят нас. Единственный шанс — атаковать ее, вывести из строя и уйти до прихода подкрепления. Миновав устье пролива, мы поднимем парус и воспользуемся южным пассатом, который дует в Тирренском море. Тогда ни одна из карфагенских трирем не сможет догнать «Аквилу».

Септимий кивнул, соглашаясь с логикой капитана. Затем оглянулся на два оставшихся судна карфагенян, выбирая цель для атаки. Аттик уравнял шансы. Теперь пришла пора вступать в бой Септимию и его легионерам.

* * *

На баке «Элиссар» Гиско с нескрываемым изумлением наблюдал за трагедией, разворачивающейся перед его глазами. Со своей позиции, слева по борту и сзади от головного корабля, он не мог точно оценить расстояние между «Сидоном» и римской триремой, но знал, что оно невелико. Внезапно все весла римской галеры застыли над водой, но прежде чем Гиско успел удивиться, как ни в чем не бывало возобновили движение. Затем «Сидон» без всякой видимой причины резко накренился на правый борт и развернулся вправо. Корабль продолжал вращаться с огромной скоростью, и его корпус трещал, не выдерживая нагрузки. Гиско был потрясен увиденным.

— Что за колдовство? — пробормотал капитан, стоявший рядом с Гиско. — Это дело рук Плутона. Мы должны прекратить погоню.

— Нет! — взревел Гиско. Замечание капитана помогло ему дать выход растерянности и страху, вызванным ужасной картиной, свидетелем которой он стал. — Ни за что. Мне нужна скорость атаки, немедленно. И просигнализируй «Гермесу», пусть продолжает преследование.

— Слушаюсь, адмирал! — выпалил капитан, не зная, что страшнее: стоящий рядом человек или неведомая сила, увлекшая за собой «Сидон».

Наконец до Гиско дошел смысл всех действий римской триремы: от странного и казавшегося самоубийственным курса до необъяснимого поднятия весел, и мысль о том, что его одурачили, вызвала волну ярости. Римская галера шла на скорости атаки, и адмирал понял, что впереди путь свободен. Теперь им руководила жажда мести.

* * *

С кормы «Гермеса» за судьбой «Сидона» с не меньшим ужасом следил капитан Магриб. Обреченная на гибель галера находилась всего в ста ярдах впереди, и он отчетливо слышал треск обшивки разваливающегося на части корпуса и предсмертные крики людей, которых засасывало в водоворот.

— Суши весла! — крикнул Магриб, охваченный страхом.

Весла «Гермеса» взмыли над водой, и галера тут же потеряла скорость. Магриб оглянулся на «Элиссар», ожидая увидеть поднятые над водой весла. Но вместо этого, не веря своим глазам, увидел сигнал, передающий приказ адмирала продолжать преследование.

— Малый ход, впередсмотрящих на бак! — прорычал Магриб и, оторвав взгляд от «Элиссар», принялся вглядываться в волны впереди галеры, ожидая в любой момент увидеть водоворот, который проглотит судно. Галера замедлилась до двух узлов, или малого хода, словно бы ощупью пробираясь по волнам, чтобы не задеть край смертельной воронки. Магрибу оставалось лишь надеяться, что «Гермесу» удастся обогнуть водоворот и присоединиться к «Элиссар» в погоне за врагом.

* * *

— Смена галса! — приказал Аттик, не отрывая взгляда от приближающейся галеры карфагенян.

Другая галера теперь пыталась обогнуть Харибду.

— Приготовься, Гай, — прибавил капитан. — Они попытаются сманеврировать, чтобы пойти на таран. В этом их сила и наша слабость.

Гай кивнул, полностью сосредоточившись на вражеской галере. Карфагенский корабль повернул вправо на три румба, нацелившись по диагонали на нос «Аквилы». Рулевой знал, что они попытаются резко повернуть, зайти с траверза и протаранить центральную часть триремы. В ответ на вражеский маневр он тоже повернул «Аквилу» на три румба, удерживая нос галеры на перехватывающем курсе.

Септимий собрал морских пехотинцев на главной палубе, составляя абордажные команды, которые прыгнут через поручни «Аквилы» на галеру карфагенян. Центурион разделил легионеров на две группы. Первая группа из двадцати гастатов и двадцати принципов, новобранцев и опытных воинов, двинулась на бак. Вторая группа, ветераны триарии, расположилась на главной палубе, готовая отразить высадку абордажной команды с вражеского корабля. Все солдаты сменили свои четырехфутовые щиты, скутумы, на гоплоны. Более легкий круглый щит был греческим изобретением и обеспечивал скорость и маневренность, необходимые при абордаже. Морские пехотинцы много тренировались, чтобы преодолеть привычку к большим щитам, которыми пользовалась пехота.

— Спокойно! — скомандовал Септимий, чувствуя ярость и нервное напряжение солдат, выстроившихся за его спиной.

Вражеская галера теперь находилась на расстоянии ста ярдов и быстро приближалась.

* * *

«Элиссар» рассекала волны со скоростью одиннадцать узлов, и за каждой сменой галса следовал точно такой же маневр приближающейся римской галеры. Гиско не ожидал, что римляне так быстро вступят в бой, предполагая, что добыча продолжит стремительное бегство в направлении устья пролива в тщетной надежде оторваться от преследователей. Тем не менее адмирал мгновенно отреагировал на разворот вражеского корабля: карфагенская галера готовилась к бою. Рулевой изо всех сил старался вывести «Элиссар» на позицию для тарана, но рулевой римлян ни в чем ему не уступал. Римская галера находилась уже в пятидесяти ярдах, и ее нос был нацелен прямо на нос «Элиссар». Таран невозможен. Когда корабли соприкоснутся, все будет зависеть от быстроты действия экипажей, ищущих возможности для абордажа.

Гиско отвернулся от приближающейся галеры и взглянул поверх кормовых поручней. «Гермес» огибал северный край водоворота, и его осторожные маневры привели адмирала в ярость. Он приказал галере продолжить преследование римлян, и совместными усилиями они не дали бы римлянам уйти. Теперь «Элиссар» придется сражаться с врагом в одиночку, и Гиско почувствовал, что его переполняют жажда крови и желание отомстить за потерю одной из галер. Еще дальше флот карфагенян приближался к ним на боевой скорости. Гиско прикинул: после того как две галеры вступят в бой, флот догонит их через четверть часа.

Адмирал покинул корму и направился на бак, поручив управление триремой капитану. Сам он возглавил абордажную команду, заняв место в первой линии солдат. Крепко сжав рукоять меча, Гиско ощутил ладонью прочный металл. Затем резко выдернул оружие из ножен, так что клинок зазвенел.

— Приготовиться к столкновению. На абордаж!

Ответом ему стал рев, наполненный неприкрытой агрессией. Пусть кричат, подумал Гиско, пусть наполнят свои сердца гневом и яростью, которая должна выплеснуться на римлян.

* * *

— Приготовиться к броску! — скомандовал Септимий, и двадцать гастатов подняли свои пилумы, или метательные копья, на уровень плеч.

Гай последний раз скорректировал курс судна, и теперь галеры сближались на скорости атаки. Он крепко сжимал ладонями потертую рукоять румпеля, упираясь ногами в палубу и готовый выполнить команду капитана. Теперь галеры разделяло лишь десять ярдов.

— Бросай! — крикнул Септимий.

Все двадцать гастатов метнули пилумы — почти горизонтально — в выстроившихся на баке карфагенян. Каждое копье было длиной восемь футов и имело железный наконечник, придававший оружию огромную проникающую способность. Когда пилум попадал в цель, хвостовик наконечника обламывался, делая копье непригодным для дальнейшего использования. Неожиданный град копий произвел опустошение в рядах карфагенян и сломал строй солдат, приготовившихся к высадке на «Аквилу».

— Правый борт, суши весла! — крикнул Аттик и бегом бросился на бак.

Приказ был тут же повторен на нижней палубе, и начальник гребцов передал его гребцам правого борта. Рабы мгновенно перестали грести и втянули весла внутрь. Через секунду из корпуса галеры торчали только двухфутовые лопасти.

Гай слегка повернул румпель, сближаясь с вражеской галерой, и форштевень «Аквилы» врезался в весла правого борта «Элиссар». Семидесятитонная римская трирема на скорости одиннадцать узлов всей своей массой ударила по пятнадцатифутовым веслам, и карфагенских гребцов сорвало с мест, разбросав, словно тряпичных кукол. Одни весла сломались, другие выдержали, ударив рукоятью по гребцам. В тесном пространстве нижней палубы прикованным рабам бежать было некуда, и к тому моменту, когда «Аквила» поравнялась с «Элиссар», гребная палуба карфагенской галеры была завалена изломанными телами.

— Абордажные крючья! — приказал Аттик, когда бак «Аквилы» поравнялся с кормовой палубой врага.

В ту же секунду четверю матросов перебросили крючья с четырьмя лапами через узкое пространство между галерами. Не успели крючья впиться в палубу «Элиссар», как легионеры подхватили концы привязанных к ним веревок и потянули изо всех сил. Расстояние между галерами сократилось до шести футов. Септимий вскочил на поручень правого борта, без труда удерживая равновесие с гладием в одной руке и гоплоном в другой.

— Бойцы «Аквилы», за мной! — крикнул он и перепрыгнул зияющую пропасть между двумя галерами, уверенно приземлившись на кормовую палубу карфагенского судна.

Морские пехотинцы ответили боевым кличем и без колебаний прыгнули через поручни на вражескую трирему. Каждый из них жаждал первым пролить кровь карфагенян. Септимий атаковал ближайшего воина и, используя инерцию прыжка, с силой ударил его щитом. Противник отлетел, сбив с ног кого-то стоявшего сзади. Несколько карфагенян, остававшихся на кормовой палубе, отступили, не дожидаясь столкновения. Аттик и Луций с топорами в руках прыгнули на палубу карфагенской галеры вслед за легионерами. Им требовалось лишь несколько минут, чтобы исполнить задуманное, но это время будет оплачено кровью Септимия и его людей.

* * *

Услышав боевой клич морских пехотинцев, перепрыгивавших через поручни «Элиссар», Гиско разозлился — слишком уж резко изменилась ситуация. Воздух вокруг него наполнили крики раненых и умирающих, а на нижней палубе все еще царил хаос, вызванный ударом римской триремы по веслам правого борта. Ряды его абордажной команды расстроились под градом пилумов, и люди растерялись, не в силах сосредоточиться или держать строй.

— Бойцы «Элиссар», за мной! — зарычал Гиско и бросился с бака на корму.

Ветераны среагировали быстрее новобранцев, и поэтому атака получилась нестройной, но ярость бросила воинов на другой конец галеры. Они со всего размаху налетели на боевой порядок римлян, но были остановлены почти сплошной стеной из щитов.

Гиско уклонился от выпада римского легионера и полоснул клинком по бедру противника. Меч глубоко вонзился в плоть, и римлянин вскрикнул от боли, но оружие адмирала, собиравшегося нанести смертельный удар, было остановлено другим римлянином, который от обороны перешел к яростной атаке. Гиско сразу же понял, что каждый легионер сражается не только самостоятельно, но и согласует свои действия с другими, и эта координация гасит боевой порыв карфагенян. Адмирал возобновил контратаку, и его ярость стала примером для остальных. Нет, «Элиссар» так легко не возьмешь.

* * *

Боевой клич карфагенян стал громче, и они предприняли еще одну попытку прорвать строй римлян. Этот звук подстегивал Аттика и Луция; истекая потом, они рубили румпель, пытались отделить его от руля. Старое дерево оказалось твердым, как железо, но с каждым ударом от румпеля отлетали щепки, и четырехдюймовый брус уже был наполовину перерублен.

На главной палубе Септимий заметил образовавшуюся в боевом порядке брешь и немедленно отправил лучших воинов, чтобы закрыть ее. Через две минуты яростной схватки строй был восстановлен, и наступление карфагенян остановилось. Но резервов больше не осталось. Следующую брешь закрыть не удастся. Если карфагеняне снова прорвут строй, сражение станет беспорядочным, и шанс для отхода будет потерян.

Наконец под ударами Аттика и Луция румпель сломался. Теперь, даже если карфагенская галера сможет набрать ход, потеря руля сделает ее бесполезной.

— Септимий! — крикнул Аттик. — Отходим!

Центурион услышал сигнал.

— Прекратить бой! — скомандовал он, и легионеры тут же отступили на кормовую палубу.

Почувствовав, что больше не встречают сопротивления, карфагеняне остановились, и между боевыми порядками противников образовался просвет.

Двадцать триариев, остававшихся на «Аквиле», обрушили град копий на фланг карфагенян, задержав их наступление и выиграв жизненно важные мгновения, чтобы морские пехотинцы успели вскочить на кормовые поручни и вернуться на «Аквилу». Через несколько секунд основная масса легионеров уже была на борту римского судна — оставалась лишь небольшая группа во главе с Септимием. Под почти непрерывным градом копий карфагеняне вновь ринулись в атаку, ведомые неистовым адмиралом, жаждавшим уничтожить оставшихся римлян. Веревки абордажных крючьев были перерублены в ту самую секунду, когда Септимий последним прыгнул на палубу «Аквилы».

* * *

Гиско оставалось лишь в бессильной ярости смотреть, как снова заработали весла римской галеры, торопившейся уйти от преследования. Флот карфагенян по-прежнему находился на расстоянии двух тысяч ярдов и уже не мог преградить римлянам путь к устью пролива. Окружавшие адмирала воины столпились у кормовых поручней и выкрикивали оскорбления в адрес трусливых римлян. Гиско молчал, впившись взглядом во вражескую трирему. На баке он заметил двух людей, стоявших рядом, плечом к плечу. Тот, что повыше, был центурионом морских пехотинцев — Гиско видел его во время боя. Это командиры, понял адмирал, и они тоже пристально вглядываются в него. Их лица прочно запечатлелись в его памяти. Когда расстояние между кораблями увеличилось до ста ярдов, римская галера начала разворот, чтобы снова взять курс на север.

— «Аквила», — прочел Гиско надпись на корме.

Мысленно он принес клятву богам, что когда-нибудь захватит эту галеру и отомстит всем, кто был на ее борту.


Содержание:
 0  вы читаете: Корабль Рима Ship of Rome : Джон Стэк  1  ГЛАВА 2 : Джон Стэк
 2  ГЛАВА 3 : Джон Стэк  3  ГЛАВА 4 : Джон Стэк
 4  ГЛАВА 5 : Джон Стэк  5  ГЛАВА 6 : Джон Стэк
 6  ГЛАВА 7 : Джон Стэк  7  ГЛАВА 8 : Джон Стэк
 8  ГЛАВА 9 : Джон Стэк  9  ГЛАВА 10 : Джон Стэк
 10  ГЛАВА 11 : Джон Стэк  11  ГЛАВА 12 : Джон Стэк
 12  ГЛАВА 13 : Джон Стэк  13  ГЛАВА 14 : Джон Стэк
 14  ГЛАВА 15 : Джон Стэк  15  ЭПИЛОГ : Джон Стэк
 16  ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА : Джон Стэк  17  Использовалась литература : Корабль Рима Ship of Rome
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap