Приключения : Исторические приключения : Радуга Над Теокалли : Маргарита Свидерская

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу

Бескрайние космические дали, миры, полные волшебства и магии, древние цивилизации. Мы стремится познать неведомое, с интересом читая увлекательные страницы книг. Все, что создавалось человечеством на протяжении веков — культура — это ценно для нас и для будущих поколений, и это одна из бесспорных вечных ценностей, сохраняемых и изучаемых нами. В Доколумбовой Америке, в государствах майя и ацтеков, в наиболее известных нам, удивительным образом сталкивались Вера и Долг с Любовью и Счастьем человека. Культура этих народов — удивительная и самобытная, достигает высочайшего уровня, а наряду с нею, жизнь человека, от раба до правителя не имеет цены. Вера в богов, в жизнь ради богов, достигает наивысочайшего предела, потому что интересы человека, его чувства и мечты разбиваются о Долг и Веру. И все же, сила настоящей любви, вера в человека и милосердие, выше принятых норм, как радуга, они возносятся над темным миром жертвенных пирамид — теокалли и побеждают. Особое художественное изложение позволяет читателю не просто погрузиться в этот незнакомый мир, сопереживать героям, а воспринимать мир ацтеков глазами героев, знакомиться с жизнью индейцев изнутри, без наслоений времен и мнений, что хорошо или плохо; не с высоты знаний и моральных ценностей человека ХХI века, а с психологической и религиозной позиции человека того времени. В романе переплетаются исторические факты и вымысел, реальные люди и литературные герои. Широкая панорама быта ацтеков от раба до правителя и религиозных служителей охватывает не только многочисленные ацтекские праздники, но и обряды принятия чужеземца в семью, свадебные клятвы, пожелания родившемуся ребенку. Мы знакомимся с удивительной поэтичностью слога ацтеков в стихах, военных гимнах, хвалебных одах, потрясающим умением вложить огромный жизненный опыт и знания целых поколений в краткие лирические напутствия близким. За время своего существования человечество определило свои ценности, но во все времена эти ценности сталкиваются между собою, доставляя страдания, беды тем, кто твердо убежден в них. Кто несет в сердце своем Любовь, Долг, Веру. Воспользовавшись внутренними противоречиями, ацтекам удается захватить приграничный майский город-государство Коацаок. В плен попадает жена правителя Коацаока Иш-Чель, дочь одного из могущественных правителей государства майя Кокомо. Чудом, избежавшая участи быть принесенной в жертву жрецами Коацаока, отвергнутая своим мужем, женщина пытается выжить в Теночтитлане — столице государства Анауак. Ацтеки поклоняются кровожадным богам, требующим огромных человеческих жертвоприношений: ни пленный, ни раб, ни свободный гражданин не может быть в безопасности — жреческий жребий может выпасть любому. Иш-Чель становится участницей по спасению древних книг ацтеков — Кодексов, которые решил уничтожить правитель Анауака — Ицкоатль, чтобы заново переписать историю своего народа. Знакомится с главным советником Ицкоатля — Тлакаелелем — мудрым дипломатом и великим ацтекским реформатором, спасает соплеменников от жертвоприношения и пытается построить свою жизнь в соответствии с нормами и нравами ацтеков. Своей жизнью и любовью Иш-Чель становиться выше царящего культа смерти страны Анауак.

Уходят ли цветы в царство смерти? Правда, что мы идем, правда, что мы идем! Куда мы идем, ай, куда мы идем? Там мы мертвы или еще живем? Придет ли там еще раз существование? Несауалкойотл

ПРОЛОГ

Был полдень. Солнечные лучи начали нестерпимо жечь спины крестьян, обрабатывающих свои поля. В покоях правителя приграничного города — государства Коацаока царил полумрак и прохлада, которые остужали пыл спорящих. Спор между мужем и женой всегда явление неприятное для обоих, а если он касается их единственного детища и его будущего, то не вызывает сомнения, что в помощь себе каждый супруг призовет всех богов и вспомнит своих предков для подкрепления и весомости приводимых аргументов.

Семейная пара, которая бурно обсуждала проблемы сына, не была исключением, только вот проблема выходила за рамки обычной семьи, так как семья была необычной. Мужчина носил наследственный титул Великого человека, а попросту являлся халач-виником, то есть верховным правителем одного из городов-государств майя.

Это был очень своенравный мужчина, с довольно резким характером. Основные черты тяжелого нрава были словно вырублены на лице: крупный орлиный нос, с замершими крыльями, постоянно нахмуренные брови… Можно было бы и дальше перечислять отдельные детали внешности, но все они сводились к одному — халач-виник Копан был суровым властителем своего города, лежащего между двух полноводных в сезон дождей рек. И если он что-либо решил, то только Ицамна — божественный покровитель всех майяских городов — мог повлиять на его решение. Копан правил уже довольно долго — половину полного цикла. За это время Ицамна всегда благосклонно принимал от него жертвы, подтверждая правильность и мудрость принятых правителем решений.

Правитель раздраженно ходил по комнате, то, подходя к окну, откуда открывался вид на земли его владений, то, приближаясь к жене, стоящей в глубине комнаты. Рядом с нею ощущался запах сожженных трав и свежей крови. В очередной раз халач-виник внимательно осмотрел женщину, на подоле ее белоснежной одежды ярко выделялись красные пятна. Это явно была кровь. Значит, перед тем, как идти к нему и снова спорить Уичаа, именно так звали его жену и мать наследника, была в храме, где говорила с духами и собственноручно приносила жертву богам.

Когда Копан подошел к жене вплотную, запахи усилились и словно ожили. Они, проникали во внутрь него, будоража и поднимая изнутри какие-то совершенно неведомые ему чувства. Тут был страх, ему не свойственный и испытанный им лишь когда-то в далеком детстве; горечь, вперемешку со страшной болью, сжавшей сердце ледяным капканом, и пугающая пустота, развергающаяся, как бездна у его ног. Преобладал запах жженой травы и пряного дурмана, который Уичаа выпивала, как и все жрецы, прежде чем вступить в разговор с духами.

Он внимательно посмотрел жене в глаза. Они были расширены и полыхали. Заглянув в них, Копан реально ощутил силу и мощь потустороннего мира, его жар и уверенный неожиданный напор. Создавалось впечатление, что невидимое покрывало, некая могущественная сеть жесткой хваткой окутала его всего, буквально парализовав и обездвижив все члены. Он просто забыл, отринул от себя все мысли и чувства, оглох, ослеп и потерял способность говорить. Неведомая сила легко втянула его в омут распахнутых черных глаз Уичаа и закрутила в разноцветном вихре.

Копан, не ощущая тела, летел через голубые, черные, розовые и зеленые вихри, которые перепутывались между собой и создавали коридоры, ниши, огромные пространства. Он видел страну майя, свой Коацаок в руинах, жителей бегущих с детьми на руках, огромный, застилающий все огонь пожарищ и над всем этим, в развивающемся плаще, с поднятыми к небу руками главного жреца Ицамны. Черные тучи исторгали потоки дождя. Копан поежился, ощутив сначала их приятную влагу, которая тут же обдала леденящим холодом; вздрогнул от частых и внезапных вспышек слепящих молний — гнева богов, и, внезапно, пришел в себя.

Словно пьяный, правитель отшатнулся от жены и резко отвернулся, чтобы прийти в себя, обрести спокойствие и равновесие. У него не было сомнений — боги через Уичаа приоткрыли ему тайну будущего, послали предупреждение. Но, Копан был смертным, он не владел магией и тайными знаниями, и потому только испугался.

Вся его сущность, еще не пришедшая в себя после Откровения, не приученная к вхождению в потусторонний мир, к общению с богами и тайными силами, взывала к немедленному успокоению и отдыху. Его организм, его «я» потребовало тишины и покоя. Уичаа, постоянно занимающаяся магией, быстрее мужа пришла в себя и резко атаковала Копана. Она посчитала, что муж все понял, и теперь ей легко будет доказать свою точку зрения.

Но и теперь все усилия Уичаа потерпели крах, хотя, Копан был вынужден признать — возможно, в чем-то она права. Однако, доказать что-либо мужу Уичаа, которая считалась только со своим мнением и даже богов своей родины (она происходила из знатного сапотекского рода, проживающего в городе Митла) ставила выше богов майя, хотя прожила в их стране всю свою сознательную жизнь, было невозможно. То, что боги приоткрыли ему, Копан уже стряхнул с себя, отодвинул в глубину памяти, спрятал, чтобы возможно когда-нибудь над этим подумать.

Все вернулось на круги своя.

Внутри семьи халач-виник смотрел на упрямство жены снисходительно, даже когда она, усиленно сохраняя обычаи и ритуалы бога дождя и молний сапотеков Косихо-Питао, прививала такую же любовь их сыну Кинич-Ахава — предмету нынешнего спора. Но все, что пыталась сделать по-своему Уичаа, чаще всего заканчивалось ничем. Сын, по малолетству, соблюдал требования матери, однако, выйдя из детского возраста, резко пресек ее нежные увещевания, и признал, что есть только единый верховный бог-покровитель всех майских городов и имя ему — Ицамна. В этом вопросе спорить с взрослым мужчиной, к тому же сыном Копана, было совершенно бесполезно. Подошло время его женить, Уичаа предложила заключить союз с девушкой из ацтекского рода, а Копан поддержал желание сына связать судьбу с майяским родом правителей Майяпана.

Уичаа была раздосованна неудачной попыткой приоткрыть мужу тайну будущего и предостеречь его от политических ошибок, совершаемых в настоящем. Теперь же она лишь утвердилась в своем подозрении — на решение Копана, повлияло, прежде всего, то, что будущая невестка приходилась халач-винику племянницей. Это решение пугало и раздражало Уичаа недальновидностью правителя Коацаока. Копан словно не желал замечать грядущее столкновение с народом Анауака. А ведь духи предупредили их об этом! Копан видел, чем все может закончиться!

Более того, реальность вторгалась в их жизнь и состояла в следующем — конфедерация трех племен, где руководящее положение захватили агрессивные ацтеки, активно демонстрировала свои воинственные далеко идущие планы. Все народы плодородной и цветущей долины склонились перед их силой, а дальше шли земли воинственных отоми, сапотеков и города — государства майя. Куда направятся воины из Теночтитлана? Уичаа не питала сомнений — молодое государство ацтеков постепенно расширяло свои границы и остановить захват новых и новых земель было невозможно. Верховное божество ацтеков Уицилопочтли было богом войны, покровителем ацтекской знати, оно требовало огромное количество кровавых ежедневных жертвоприношений, а их могла дать только война.

Создавшаяся обстановка угрожала благополучию их города — Коацаок был вратами в земли майя. Упорное сопротивление сына, молчаливое потакание юношеским причудам со стороны отца выводило Уичаа из себя. Несколько дней назад Кинич-Ахава известил родителей, что отправляется в Майяпан за невестой, и будет там ждать разрешения родителей и свадебных послов, а пока отработает за будущую жену положенный выкуп.

Но не это пугало Уичаа. Их сын мог еще вступить в брак, возникни политическая необходимость, но он был влюблен в свою невесту и не желал слышать о еще одном союзе, который мог решить многие проблемы. Пока Копан не объявил официально своего мнения, оставалась надежда, но то спокойствие, с которым он терпеливо отвечал Уичаа, граничило с безразличием. Она поняла, что решение правитель принял, что завеса тайны будущего, приоткрытая сегодня, не сыграла важную роль, и Копан, в своей гордыне и желании следовать прежней политической линии, непреломляем. К тому же это ее боги, духи лесов и земли показали будещее, а Копан верил только своим жрецам…

Потеряв терпение, и решив положить конец и мучительным раздумьям, и бесконечным спорам, Копан резко встал и пошел к выходу. Только у расписной занавески, закрывавшей вход в зал, он остановился и твердо произнес:

— Я сегодня принесу жертву нашему великому богу Ицамне, если она будет принята, то завтра же на рассвете гонцы уйдут в Майяпан с моим разрешением на брак Кинич-Ахава и Иш-Чель.

Секунда… и только расписанный яркими красками занавес, качаясь, указывал, что помещение только что покинул правитель Коацаока. Уичаа осталась одна. Она проиграла.

Далеко на востоке майя построили грозный город Майяпан, а правившая в нем династия Кокомо сделала его самым богатым и могущественным. Кокомо были очень воинственны и жадны, они вынуждали правителей Ушмаля и Ицмаля считаться со своим мнением и желанием главенствовать на полуострове, им платили дань по первому требованию, только бы не видеть у стен своих селений военные отряды из Майяпана. Трудолюбие простых крестьян майя и руки рабов превратили земли Кокомо в цветущий сад, отвоеванный у леса. Не было клочка земли, не обработанного заботливо мотыгой и не принявшего влагу, принесенную человеком.

По этой земле благоденствия шел караван. Давно уже позади остались развалины непокорного города Чичен-Ицы — бывшей столицы гордых тольтеков. Заросли высокой травой ее полуразрушенные за три столетия теокалли, посвященные древним богам, прямые широкие проспекты, ритуальные площадки для игры в мяч. Чичен-Ица был вечным напоминанием всем майя о несокрушимом могуществе рода Кокомо, захватившем его и предавшем огню. Страх и ужас охватывал простых жителей благодатной земли, когда вдали они различали приближающихся воинов — вестников семьи Кокомо — знак недовольства и требования беспрекословного повиновения. Это было и с нашим караваном. Только когда он подходил к селению достаточно близко, майя с усилием перебарывали дрожь и страх и вспоминали, что год назад через их селение также следовал караван, спешащий на ежегодный праздник, посвященный богине радуги и луны — Иш-Чель. Путники двигались к острову Косумель, где располагался один из храмов богини, который ежегодно посещала одна из дочерей правителя Майяпана, названная в честь богини. Не было женщины из знатной семьи майя, носящей имя одной из богинь майского пантеона, которая бы столь соответствовала своему имени.

Как внезапно возникшая на небе радуга вызывает у землепашца умиление и восторг своей неповторимостью и совершенством, так дочь правителя Майяпана одним своим присутствием могла сосредоточить на себе внимание своей неординарностью — она была альбиноской. Более светлая кожа, но самое главное, за что она и получила при рождении свое имя — огненные волосы. Был ли это результат многочисленных кровных династических браков в роду Кокомо или игра природы, но майя свято верили, что живая Иш-Чель — это сама богиня радуги. Она сошла на землю, чтобы в эти тяжелые годы войн и усобиц дарить смертным, смотрящим на нее, простую радость приобщения к прекрасному видению.

Жители с радостью откладывали насущные дела и выходили на обочину мощеной камнями дороги, чтобы поприветствовать Иш-Чель, которую несли на открытых носилках четверо воинов. Майя с восторгом рассматривали живой образ своей богини, убеждаясь, что она по-прежнему очень красива, изящна и у нее все те же огненные волосы. С каждым годом наряд девушки становился все пышнее и богаче — он явно демонстрировал вызывающую мощь и богатство семьи Кокомо. Здесь было и многоцветие птичьих перьев и многочисленные ожерелья из самых редких камней, и необыкновенно тонкая ткань одежд самой Иш-Чель и ее приближенных, которых всегда было не меньше сотни.

Среди них были: грозные телохранители, единственной одеждой которых была белоснежная набедренная повязка, не скрывающая сильные мускулы воинов; свита, вся сплошь в драгоценностях и шкурах ягуаров.

Замыкала караван группа хмурых воинов, сопровождающих еще одни носилки, почти всегда занавешенные тонкой белоснежной тканью. В них несли самую красивую рабыню — жертву богине Иш-Чель. Она всегда была так же, как и дочь правителя, богато одета, на ее шее, запястьях, в ушах сияли драгоценности из сокровищницы госпожи, которые после ритуала отходили храму на Косумели. Ее купали и лелеяли. Она не знала ни в чем отказа в последние месяцы жизни.

Чаще всего, будущей жертве давали дурманящий напиток, после которого она со счастливой улыбкой смотрела на мир затуманенными глазами, словно, уже сейчас, здесь на земле, видела свою будущую веселую беззаботную жизнь после смерти в чертогах богини. С этой улыбкой рабыне предстояло взойти на жертвенный камень теокалли. Ее юное и красивое тело, еще не знавшее любви и материнства, должно было отпустить свою душу. А девушка была счастлива, она с радостью исполняла возложенную на нее миссию.

Внимательно рассмотрев кортеж Иш-Чель, жители принимались за свои насущные дела, в очередной раз, убедившись, что все в их мире постоянно, а власть, сила и богатство рода Кокомо незыблемо.

Караван, обогнув селение, приблизился к берегу — месту постоянных остановок паломников, следующих на остров Косумель, который виднелся в море. Стоянка для пришедших была уже обжитой: выложенные камнями площадки под навесы для ночевки, большие ямы и огромные кучи хвороста для костра. Деревянные мостки на берегу с привязанными длинными лодками и толпы галдящих гребцов, наперебой предлагающих свои услуги.

Многочисленные слуги Иш-Чель суетливо готовились к ночлегу — нужно было удобно расположить госпожу, чтобы она хорошо отдохнула, так как на следующий день им предстояло переправиться в больших каноэ на Косумель. Только раз в году на острове в центральном храме богини Луны отмечался грандиозный праздник, в котором стремились участвовать огромные толпы верующих. Люди плыли в надежде получить исцеление от недугов — добрая богиня Луны была сведуща в медицине. Ее мудрые жрецы знали толк в травах и спасли многих безнадежных. Они помогали даже женщинам, желающим, но не подарившим своим мужьям наследников.

Попасть на остров одновременно с земным воплощением богини считалось особой удачей, поэтому на стоянке к каравану Иш-Чель до конца дня присоединялось огромное количество паломников. Одни люди устраивались на ночлег. Другие пытались договориться с лодочниками, потряхивая кожаными мешочками, в которых хранились кусочки драгоценных камней или зерна чоколатля для обмена за переправу. Более опытные просились в каноэ к счастливцам, которые уже обеспечили себе место среди первых отплывающих. Прибывшие утром, самые мудрые, спокойно готовились ко сну. Стоянка представляла собой пеструю, гомонящую, постоянно перемещающуюся огромную массу людей. Было уже за полночь, когда лагерь полностью успокоился, доверив свой покой охранникам из свиты дочери Кокомо.

Утром люди пробудились от совершенно нехарактерного шума — это был не треск хвороста, который бросали в костер, горевший всю ночь, или шорох шкур, которые вновь собирали в тюки до следующего ночлега. Это был совершенно невообразимый шум: крики женщин, топот ног, ругательства мужчин. Ко всему этому примешивался ужас — девушка, которую приготовили в жертву богине — исчезла. Весть разнеслась мгновенно. Воины, охранявшие рабыню, лежали убитыми. Следов свершивших убийство не было, как и ни какого шума ночью.

Когда Иш-Чель поинтересовалась, в чем дело у своей челяди, на стоянке возникла тишина и заминка. Испуганно дрожащего жреца, сопровождающего свиту, вытолкнули из толпы приближенных. Голос у него дрожал сильнее, чем он сам, потому что жрец лихорадочно пытался найти подходящие слова для объяснения совершенно необъяснимому явлению. Но вот он, наконец, их нашел и тонко пропищал, одновременно стараясь не потерять мысль, не дрожать и не делать паузы.

— Моя несравненная госпожа… Иш-Чель, кажется, решила принять жертву раньше, на рассвете… Может быть, чтобы ты не совершала морского путешествия…

— Но… праздник только вечером! Что это значит, жрец? Как объяснить это знамение? — Лицо Иш-Чель оставалось невозмутимым. Легкая тревога лишь плескалась в ее светлых глазах, подведенных синей краской. Она не понимала происходящего и внимательно смотрела на жреца, который не знал, что ей ответить. Рабыни вообще жались друг к другу и молчали.

От группы приближенных отделился воин, он уверенным шагом подошел к госпоже. Гордая осанка, богатая одежда, уверенный взгляд выделяли его из свиты с первого взгляда. Соблюдая положенный ритуал, воин, слегка поклонился, испросив тем самым разрешение говорить, и, приложив руку к груди, насмешливо произнес:

— Над знамением нашему служителю нужно будет подумать, а вот то, что девушка для жертвенного приношения исчезла бесследно, то в этом нет сомнения, моя госпожа…

По мере того, как до Иш-Чель доходил смысл сказанного, она пыталась осознать его, но случившееся было настолько неожиданным, что скрыть удивление и растерянность не удалось. Ее округлившиеся от удивления глаза встретились со смеющимися глазами воина. Чтобы скрыть растерянность она решила рассердиться:

— Кажется, происходящее тебя только забавляет, Кинич-Ахава! А ведь жертва должна быть принесена!

— Да? Если я не ошибся, то в этот раз твоя богиня получила не одну, а восемь лучших воинов твоего отца, моя госпожа!..

— Нет, нет… — забеспокоился оживший перепуганный жрец, испуганно взмахнув руками, — Они не могут считаться принесенными в жертву, господин, ведь… кровь не пролилась на жертвенный камень, да и час не тот.

Кинич-Ахава поморщился — его раздражал трусливый жрец.

— Тебе мало восьмерых молодых мужчин?

— Но эта земля не освещена и не то время… — испуганно лепетал жрец, для которого смысл происшествия начал принимать неприглядную и пугающую окраску. Теперь жрец думал только о том, как обезопасить себя от гнева халач-виника Кокомо и втолковать своим беспечным господам суть произошедшего. Но была одна проблема — он не знал и никак не мог придумать, как ее решить. Пропажа рабыни — это пустяковое дело в городе, где никто не будет проверять, ту или не ту рабыню принесли в жертву. А здесь, пропажу личной рабыни дочери правителя уже не скрыть, да еще и объяснить растолковать нужно правильно. Но, как?.. Его язык никак не хотел говорить то, что ждали паломники.

— Послушай, это мы и сами знаем. Объясни, что делать дальше? — властный голос Кинич-Ахава наконец-то пробился сквозь пелену страха, и жрец понял, что сможет сыграть в этой истории довольно почетную роль. Он знал, что госпожа, нося имя богини, старательно изучила все ритуалы, посвященные ей, и могла трактовать любые знамения едва ли не лучше его. Жрец осознавал, что госпожа начала понимать, чем все может обернуться. Он видел, с каким испугом и надеждой Иш-Чель смотрела на своего брата и жениха. Оставалась слабая надежда сохранить лицо и обратить ситуацию себе во благо.

Кинич-Ахава этот растерянный взгляд был хорошо знаком. Сколько раз он его встречал, когда совсем юная Иш-Чель сталкивалась с неизвестным! Этот взгляд требовал совета и поддержки, смущаясь своей беспомощности. Он вселял в Кинич-Ахава уверенность в себе, как мужчины, главы их будущей семьи. Ему нравилась покорность и беспомощность будущей жены, стремящейся переложить решение важных вопросов на него — это было залогом их будущего мирного и счастливого существования, когда они станут супругами.

Жрец, с трудом скрывая свой страх — ему очень не хотелось брать на себя ответственность, жалобно пропищал, быстро подыскивая слова:

— Моя несравненная госпожа, нам нужно срочно найти другую жертву… я хотел сказать рабыню. То, что бывшая рабыня… жертва исчезла — плохой знак и… но богиня милостива к тебе и мы…

— Так займись этим! — перебил жреца Кинич-Ахава. Жрец с поклонами, скрывая радость, что избавлен пытаться что-либо объяснить, скрылся в толпе.

— Мне нужно поговорить с братом. Займитесь все делом, ничего не произошло!

Челядь разошлась, тихо перешептываясь. Все с усердием занялись своими обязанностями. Брат и сестра остались наедине. Иш-Чель пригласила Кинич-Ахава присесть рядом с ней на шкуры. Кинич-Ахава сел достаточно близко, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Свое копье он продолжал держать одной рукой и изящно на него опирался. С детских лет ему внушали, что воин не расстается с оружием даже во сне. Этому правилу он следовал всегда.

— Ты испугалась? — большие глаза Иш-Чель наполнились слезами — она никогда перед ним не скрывала своей беспомощности. В ответ она смогла только кивнуть и вздохнуть, потому что мысли ее были в смятении, Но, собравшись с духом, она спокойно ответила, мысленно благодаря Кинич-Ахава за ту паузу, которую он дал ей, чтобы она могла собраться с духом:

— Это плохой знак. Я хотела просить богиню дать нам счастье, а теперь… — в голосе было столько грусти, что Кинич-Ахава вынужден был срочно найти слова, которые смогли бы ее ободрить. Он нежно погладил руку сестры, стремясь выиграть время. Посмотрев по сторонам, улыбнулся:

— Свое счастье мы будем делать сами. Боги столько лет были к нам милостивы. Скоро мы совершим свадебный обряд, и ты станешь моей женой, в Коацаоке родятся наши дети, и все будет идти, как шло.

— Но гонцов от твоего отца все еще нет… — Иш-Чель задумчиво взглянула на жениха, и через секунду ее светлые глаза подернулись дымкой — она уже погрузилась в себя, не слыша и не видя ничего вокруг.

Иш-Чель на миг вошла в мир духов, с которым была дружна с детства, ей не нужно было принимать специальных напитков, чтобы войти в транс, в этом мире она была своей. И он при ее появлении начинал играть золотыми бликами. Откуда-то появлялось легкое дуновение, оно создавало ощущение полета. Блики становились разноцветными. Они мягко и плавно становились то ступеньками, то дорожкой, то вдруг превращались в каноэ, украшенное дивными цветами, и тогда казалось, что она скользит между миллиардов воздушных радуг, раздвигает их руками, ощущает ласковое тепло, от чего на душе ее становилось легко и спокойно.

Этот мир в ее присутствии, окрашивался только в светлые тона, переливался только яркими красками — так он приветствовал ее. Именно тут она всегда получала ответы на вопросы, находила покой и душевное равновесие. Но сейчас ее мир, ее убежище не было прежним — пропала золотая гамма, исчезло ласковое дуновение. Основной цвет был лиловым, не таким темным, как при грозовых тучах на закате, но ощущение тревоги, предчувствия беды или чего-то неотвратимого коснулось Иш-Чель, напугав ее, расстроив. Она никогда не любила покидать мир, который считала своим, а тут…

Растерянность взяла свое, она заметалась, пытаясь услышать внутри себя, тихий шепот предостережений, но этого не было… Только краски, словно ощутив ее тревогу, сгустились, не давая ей вырваться к далекому светлому пятну вдали… И тут же раздался голос, не принадлежащий ее миру. Голос совершенно не соответствовал ему, он был слишком реален и груб. Он яростно вторгся, мешая ей понять, что не так, что ускользает от нее… и разрушил незримые стены ее мира.

— Это очень серьезный шаг — у моей семьи нет больше наследников, и ты это знаешь. Трудный выбор для моего отца, а он должен печься о благополучии государства.

— Я боюсь быть нежеланной в твоей семье. Ты говорил, что твоя мать хочет другого союза — произнесла Иш-Чель машинально, словно внимательно слушала все, что говорил ей жених.

— Так вот что тебе не нравится! Ты начинаешь ревновать?! — Кинич-Ахава довольно улыбнулся.

— Да! И совершенно не скрываю! Я не хочу тебя делить ни с кем! С детских лет мы знаем друг друга, всегда вместе… Я хочу быть женой! Ведь дядя женился на твоей матери только после смерти первой жены… Я хочу вегда быть с тобою!

— Я — будущий правитель, я — воин. Мы не будем всегда вместе. Будут походы!..

— Новые и новые рабыни, потом они будут становиться твоими женами, а как же наша любовь?

— Иш-Чель, наш брак, по счастливой случайности озарен этим чувством, но я буду вынужден думать о своей стране, и если брак будет выгоден, то он будет заключен, и столько раз, сколько нужно!

— Значит, чистая случайность?! И ты будешь брать себе других жен?! — лицо Иш-Чель от негодования раскраснелось, большие глаза от гнева сузились в маленькие щелочки. Она наивно полагала, что любовь Кинич-Ахава дает ей право надеяться на безоблачное счастье, которое исключает присутствие соперницы, но выходило наоборот. Поистине в мире незыблемо все! Все остается — правители женятся, зачастую не спрашивая желания женщин, так как ими руководит высшее понятие долга перед государством… Иш-Чель готова была расплакаться, узнав о своей наивности. Да, побег рабыни уже давал о себе знать. Похоже, богиня радуги считает их брак ошибкой, поэтому и не захотела неугодной жертвы. Выложив все начистоту, Иш-Чель резко поднялась. Она уже была готова отдать новое указание двигаться домой в Майяпан, но Кинич-Ахава, потрясенный — впервые он увидел невесту такой, резко дернул ее за руку и повернул к себе:

— Ты ведешь себя как маленькая девочка! Пропала рабыня, подумаешь, какое происшествие! Скорее всего, у нее был любовник, который и выкрал ее, улучшив момент! А ты придумываешь всякую чушь и пытаешься со мною поссориться!

— Я не пытаюсь! Я уже поссорилась!

— Не думал я, что у тебя такой скверный характер, дорогая, очевидно, приближение нашей свадьбы тебя сильное нервирует! Но стоит ли разговаривать на повышенных тонах, да еще на глазах свиты?

— Мой характер тебя не касается, Кинич-Ахава, я больше не желаю выходить за тебя замуж, так что ты с ним больше не столкнешься! И вообще, уважаемый брат, отправляйся в свой дорогой Коацаок! Я не желаю тебя больше видеть! Отпусти меня! — Иш-Чель вырвала руку, но задержалась на месте. Она сообразила, что уйти должен он — ведь прогоняли его. Но он продолжал стоять и держать ее за руку. А Кинич-Ахава просто не мог поверить, что стоящая перед ним разгневанная женщина — его сестра Иш-Чель, единственной мечтой, которой было стать его женой. Он пытался сообразить, как выпутаться из данной ситуации и остаться на высоте:

— Ты что, на солнце перегрелась?!

— Это тебя уже не касается!

— Ну, точно — удар! — Кинич-Ахава протянул руку и коснулся ее высокого лба, но Иш-Чель резко убрала голову в сторону и покачнулась. Он во время ее поддержал, воспользовавшись ситуацией:

— Эй, женщины! Госпоже плохо, уложите ее на носилки!

— Это мои люди. Я сама отдам им приказание! — прошипела змеей Иш-Чель, меча молнии в сторону жениха.

Последней каплей, истощившей терпение Кинич-Ахава, были эти слова. До сих пор он пытался обратить в шутку неудачную беседу о будущем супружестве. По началу он не мог понять, как дочь правителя не понимает, что с ее желанием быть единственной, никто не будет считаться не из легкомысленных побуждений, а потому что так надо. Получив отпор, отказ, затем ссору, он впервые увидел, что Иш-Чель, при случае, может воспользоваться любым своим правом, а особенно правом голоса. Воистину, майя слишком много дают прав своим женщинам! Но ситуацию необходимо брать под контроль:

— Послушай, Иш-Чель, ты — женщина, я — мужчина, и приказы теперь буду отдавать я! — он больно сжал запястье ее руки. На красивом лице девушки появилось не выражение боли, а твердая решимость ему противоречить. Он, скрывая свой испуг, подумал, что же ему еще ждать от этой совершенно незнакомой Иш-Чель. Ждать не пришлось, гнев прорвался наружу:

— Стража! Мы возвращаемся домой и смотрите, чтобы Кинич-Ахава и близко не подходил к моим носилкам!.. Хотя… не так! Кинич-Ахава отправляется к себе домой, а мы отправляемся на Косумель!

— Женщины, я сказал вам, что вашей госпоже плохо и ее надо уложить в носилки!

К несчастью Иш-Чель, приближенные боялись ее меньше, чем Кинич-Ахава. Он, в качестве выкупа за невесту, нес службу роду Кокомо и занимал положение начальника охраны у дочери правителя. Это было удобно для молодых людей, которые могли перед свадьбой находиться много времени вместе и лучше узнать друг друга. Теперь это удобство сыграло с Иш-Чель злую шутку — естественно, слуги бросились выполнять указание начальника стражи, а не ее. Вся челядь Иш-Чель. Не обращая внимания на сопротивление госпожи, рабыни заботливо и осторожно подхватили Иш-Чель, и уложили ее в носилки. Тем временем Кинич-Ахава получил доклад от помощника жреца, что им удалось купить рабыню, которая почти соответствует вкусам богини Иш-Чель. Оставалось только следовать к храму.

Руководя караваном паломников, Кинич-Ахава старательно избегал попадаться на глаза Иш-Чель. Он решил дать ей время остыть и одуматься. Гордость его была задета, он слишком хорошо был воспитан и знал с детских лет, что на нем лежит миссия стать хорошим правителем, отцом своему народу. Он к этому готовился, изучая премудрости правления, наблюдая за своим отцом, приезжая в Майяпан к родственникам. Собственно, все его время было поделено на занятия военным искусством и изучением государственного строя, а время, что оставалось, доставалось невесте. Естественно он считал, что жена правителя должна была стать ему верной подругой, послушной, уравновешенной, и самое главное, выдерженной женщиной. Сегодняшнее происшествие показало, как мало он знал свою избранницу.

Его отсутствие устраивало Иш-Чель, которая решила сосредоточить свое внимание на предстоящем празднике. Но мысли о женихе не давали покоя и продолжали мелькать в голове. Иш-Чель понимала, что в их отношениях появилась трещина только из-за ее наивного желания быть единственной женой. С одной стороны она понимала, что он имеет на это право, а вот с другой, смириться с этим не могла. Она выросла в семье, где было четырнадцать братьев от трех жен. Женщины никогда не ладили между собой. Братья всегда все споры решали только дракой до крови. Такая же враждебность была и в отношениях ее отца с его младшими братьями. В их роду, в их семье каждый стремился к власти.

Они были Кокомо — постоянно враждующим семейством, считающим смыслом своей жизни войну и власть, готовыми проливать реки крови и своей и чужой. Это было нормальным явлением. Так жили все, но ей мечталось совсем о другом. Невестой она могла позволить себе любой каприз — в семье ее баловали, а вот женой, похоже, слова сказать не дадут. Это ее не устраивало. Но любовь шептала, что у нее все будет хорошо, не так как у других… И Иш-Чель решила немного успокоиться, а потом снова посетить свой мир, где надеялась получить, как всегда ответ…

Кинич-Ахава переживал их ссору, с одной стороны он не сказал ничего, чтобы противоречило общественной морали. С другой стороны, получить в жены непокорную женщину, эгоистку и ревнивицу — просто глупость, которую нужно пока не поздно, не совершать. Но тут ему вспомнился кроткий тон Иш-Чель, ее уступчивость, деликатность… В конце концов, она знала, что он пользовался услугами рабынь и наложниц, и никогда не устраивала сцен ревности. А все потому, что ни одна из женщин не могла завладеть его вниманием больше, чем Иш-Чель. Похоже, что у невесты действительно просто плохое самочувствие, и она расстроена пропажей рабыни. Но пройдет праздник, жертва будет принесена и у них все будет хорошо. Иш-Чель всегда интуитивно чувствовала его, дарила ему безграничную любовь, отдавала себя всю без остатка, а, следовательно, у них есть будущее.


Праздник на Косумели начинался с облачения в белоснежные тончайшие одежды рабыни. Прислужницы Иш-Чель одевали на девушку изумительной красоты ожерелья, серьги, браслеты — ее в эти часы считали богиней, сошедшей на землю. Не забывали о своей работе жрецы — они поили девушку, добавляя в напиток опьяняющее и дурманящее снадобье. Отчего будущая жертва начинала весело смеяться, явно не отдавая отчет, что ее ждет. В определенное время все затянули унылую песню. Ритуальные дудки подхватили жалобный мотив, который бередил душу. Все двинулись к храму. Теокалли стояло на высоком холме, вокруг которого змейкой вилась мощеная дорожка.

Ищ-Чель, испытывая недовольство, шла в процессии за носилками с жертвой, спокойно воспринимая визг свирелей и грохот барабанов. Жрецы подносили всем дурманящий напиток в маленьких, всего на глоток, глиняных плошках. Разогретые напитком паломники начинали петь все громче и громче, простирая руки к небу, где всходила яркая полная луна. Вскоре основная масса уже выкрикивала почти бессвязные слова: кто молитвы, кто свои просьбы. Небо стало почти бездонно черным, когда к звездам взметнулось пламя факелов. Причудливые тени искажали лица паломников, превращая их в изуродованные от беспамятства маски, с искривленными от крика ртами и горящими безумным огнем фанатичными глазами, в которых отражался большой костер на теокалли.

Перед Иш-Чель возник один из жрецов с напитком. Сначала она хотела оттолкнуть протянутую руку с глиняной плошкой, но желание получить расслабление и полностью раствориться в празднике пересилило. Она поняла, что в этот раз без напитка она не сможет войти в транс и услышать слова богини. Одним жадным глотком плошка была осушена, и девушка сразу же ощутила, как прозрачная жидкость охлаждающей влагой проникает в каждую напряженную клеточку тела, действуя поначалу успокаивающе, а затем пробуждая бурную жажду к веселью. Ей было известно, что еще несколько мгновений и плохое настроение уйдет, а вместо него обрушится пьянящая волна восторга и радости предвкушения от скорой встречи с богиней-покровительницей. Эта волна позволит ей увидеть праздник таким, каким она знала его с детских лет.

Все окружающее примет таинственные очертания, резкие тени смягчатся и обретут волшебный серебристый свет богини Луны. Громкая музыка в ушах обретет гармонию и нежность, слившись в чудесный мощный гимн сотен голосов, обращенных к ней, добрейшей богине-исцелительнице. Непроизвольно Иш-Чель начала двигаться в такт мелодии, кружась в давно известном ритме. Прикрыв глаза, она ступила на высокую лестницу теокалли, где ей был знаком каждый камень под ногой. Душа стала рваться вверх к вершине храма, а ее хозяйка с восторгом и упоением начала отчетливо выполнять каждое дикое движение ритуального танца. Недалеко от себя Иш-Чель увидела будущую жертву. Она тоже пыталась выполнять требуемые движения, но это скорее напоминало агонию тела, у которого руки и ноги не слушались замутненного напитком рассудка. Казалось, что рабыня устала, единственное ее желание — лечь и уснуть.

Шаг за шагом процессия поднималась к площадке на теокалли, а луна постепенно подходила к назначенной точке, заливая все вокруг волшебным струящимся светом. Вот и вершина. Паломники остановились.

Жертву, обессиленную и ослабевшую, подхватили на руки жрецы и уложили на большой жертвенный камень. Ловкие руки храмовых прислужников быстро привязали веревками руки и ноги жертвы к выступам жертвенника. Из храма вышел главный жрец. Следом за ним его помощники.

Все подняли лица к полной луне. Женщины затянули очередной гимн. Иш-Чель подали большую золотую чашу. Теперь ей предстояло подойти к жертве, и не только наблюдать все с близкого расстояния, но и принимать активное участие в ритуале. Чаша была тяжелой, Иш-Чель пришлось приложить усилия, чтобы спокойно держать ее двумя руками. Медленно дочь Кокомо приблизилась к центральной группе. Жрецы замерли, с волнением следя за движением Луны, высчитывая последние мгновения ожидания.

Случайно посмотрев на жертву, Иш-Чель встретилась с ее безразличным взглядом. Рабыня не шевелилась, только тонкие пальцы привязанных рук едва подрагивали, пытаясь нащупать веревки. Главный жрец поднял руки к Луне, блеснул нож, на миг хор и грохот барабанов смолк — ритуал подходил к завершению. Внезапно взгляд жертвы прояснился, она, смотря прямо в глаза Иш-Чель, прошептала одними губами:

— Полюби вместо меня… — нож в ловких руках быстро пронзил грудь. Из неостывшего тела вынули сердце. Капли крови обагрили жертвенный камень, паломники впали в транс, всех вновь оглушили свирели и барабаны… Иш-Чель собрала кровь жертвы в чашу, подошла к краю теокалли и, подняв ее на вытянутых руках, обратилась к Луне:

— Моя богиня! Прими жертву! Будь благосклонна и щедра к нам! Подари мне великую любовь… Сделай так, чтобы я была единственной у моего мужчины!..

Транс достиг своего пика, передав чашу с кровью, Иш-Чель удалилась внутрь храма в отведенные ей покои. Она чувствовала, что теряет сознание.

А Луна радостно заливала округу серебристым покоем.


Содержание:
 0  вы читаете: Радуга Над Теокалли : Маргарита Свидерская  1  Часть I. СТРАНА МАЙЯ. ПРИГРАНИЧЬЕ : Маргарита Свидерская
 2  ЧАСТЬ II. СТРАНА АНАУАК. ТЕНОЧТИТЛАН : Маргарита Свидерская  3  ЧАСТЬ III. ЗОЛОТОЕ ПЕРЫШКО КОЛИБРИ : Маргарита Свидерская
 4  ЭПИЛОГ : Маргарита Свидерская    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap