Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 7 : Гарри Тертлдав

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14

вы читаете книгу




ГЛАВА 7

Скорее всего, Менедем отправился бы в дом Гилиппа даже без веского повода. Юноша хорошо знал это по опыту: именно так он попал в беду с торговцем в Галикарнасе. Но сейчас у него имелся превосходный повод для визита, даже два превосходных повода, которые он нес с собой в холщовом мешке.

Когда Менедем постучал в дверь торговца вяленой рыбой, управляющий Гилиппа, италиец с каменным лицом по имени Титий Манлий — или как там звали этого варвара, — сказал:

— Радуйся, господин. Мой хозяин тебя ожидает.

Он говорил на эллинском с акцентом, отличавшимся от акцента Геренния Эгнатия, так что Соклей был, наверное, прав, предположив, что управляющий — римлянин.

Когда Менедем шел через двор, направляясь к андрону, его глаза сами собой устремились к темному углу рядом с лестницей, где тогда стояла перед ним Филлис. Теперь этот угол, конечно, не был темным, ведь его освещало теплое солнце Южной Италии. Менедем надеялся хоть мельком увидеть жену Гилиппа, но его ждало разочарование. Юноша пожал плечами и вошел в андрон.

Впрочем, он сомневался, что сумел бы отличить Филлис от рабыни. Все, что он знал, — это что она была невысокая и молодая… И дружелюбная, очень дружелюбная.

— Радуйся, — приветствовал гостя Гилипп. — Выпей вина. Угощайся оливками.

Он показал на чашу, стоявшую перед ним на круглом трехногом столике.

— Благодарю. — Менедем отправил одну оливку в рот, выжал мякоть зубами и языком, после чего выплюнул косточку на мозаичный пол.

Гилипп показал на его холщовый мешок.

— Надеюсь, птенчики там?

— Да, или я поймал злого демона, — ответил Менедем с улыбкой.

Торговец вяленой рыбой засмеялся.

— Давай посмотрим.

— Хорошо.

Менедем вытряхнул мешок на пол, и из него вывалились два птенца павлина.

— Вот… Я принес для них немного ячменя.

Менедем рассыпал ячмень по мозаичному полу.

Птенцы с довольным видом начали клевать ячмень.

Они были куда крупнее, чем большинство недавно вылупившихся птенцов, с коричневатыми спинками и брюшками цвета буйволовой кожи. Звуки, которые они издавали, были громче и резче, чем звуки, издаваемые обычными птенцами, хотя далеко не такие пронзительные, как крики взрослых павлинов.

— Вижу, они уже сами могут о себе позаботиться, — заметил Гилипп, и Менедем кивнул. — Это неудивительно, большинство птенцов такие, — продолжал поставщик вяленой рыбы. Он был далеко не глуп. — И все-таки я рад в этом убедиться. А теперь… Скажи, ты знаешь, как отличить самца от самки, пока они такие маленькие?

— К сожалению, не знаю, — ответил Менедем. — Не забывай, я и сам впервые имею дело с птенцами павлина. В любом случае не у всех в Великой Элладе есть нечто столь уникальное.

— Парень, который отхватил уникальную птицу, вскоре уберется из Великой Эллады: это проклятый богами самнит, которому ты продал павлина, — проворчал Гилипп.

— И он за него заплатил, да еще как щедро, — напомнил Менедем. — Я не прошу такой цены за маленьких птенцов.

Он съел еще одну оливку и выплюнул косточку. Один из птенцов мигом ее проглотил. Менедем подумал — не повредит ли это ему? Или же косточка сработает как жернов в его втором желудке?

— Ну, так сколько ты за них просишь? — спросил Гилипп.

— Полторы мины за каждого птенца, — не задумываясь ответил Менедем.

— Что?! Пятьдесят драхм? — взвыл Гилипп. — Клянусь египетской собакой, родосец, или ты сошел с ума, или принимаешь меня за сумасшедшего!

Торг всегда начинался с таких криков.

Наконец Менедем продал птенцов за две тарентские мины: примерно за ту цену, которую и хотел получить.

— Да брат проклянет меня, когда я вернусь домой, — жаловался он, не желая показать Гилиппу, как он доволен.

Гилипп засмеялся.

— Он, вероятно, тратит деньги, которые ты зарабатываешь, на эту варварку с противной кожей цвета сыворотки и медными волосами? Я слышал, он в борделе желанный гость.

— Так оно и есть, — Менедем тоже засмеялся.

Уж кто-кто, а он не был склонен осуждать тех, кто тратит деньги.

— Кстати, — продолжал Гилипп, — с которой из моих рабынь ты перепихнулся на симпосии? Ни одна из девиц в этом не признается, а ведь обычно они хвастают такими вещами.

Менедема кольнула тревога, но он всеми силами постарался ее не показать.

Тут один из птенцов подошел к нему и клюнул для пробы в ногу. Отгоняя птенца, Менедем лихорадочно соображал.

— Я не спрашивал ее имени, — сказал он, выпрямляясь. — И там было темно… Я даже не знаю, какая она была с виду. Но я дал ей три обола.

— А… Должно быть, дело в этом, — с мудрым видом изрек торговец рыбой. — Наверное, она думает, что я их отберу. Ей следовало бы знать меня лучше — я не скряга, не то что некоторые! Но никогда наперед не знаешь, как поведут себя рабы.

— Верно. — Менедем облегченно вздохнул.

Гилипп его не подозревал. Не подозревал он и свою жену. Может, Филлис хорошо хранила свои любовные секреты, а может, она просто ни разу не сбивалась с пути истинного, пока не повстречала Менедема.

Последнее объяснение нравилось ему гораздо больше.

— Знаешь, — сказал Гилипп, — я предложил Гереннию Эгнатию десять мин за павлина, но он отказался. И все-таки нехорошо позволить ему уехать с такой ценностью. Лучше бы ты продал павлина кому-нибудь в Великой Элладе.

— Ну, почтеннейший, если бы ты предложил мне десять мин, павлин сейчас разгуливал бы по твоему двору. Но поскольку ты их не предложил… — Менедем пожал плечами.

Гилипп бросил на него хмурый взгляд.

Пока Геренний Эгнатий не купил павлина, Гилипп не считал, что птица стоит десять мин — или хотя бы пять. Он возжелал ее именно потому, что ее приобрел другой.

Менедем подумал, что ему самому полагалось бы хмуриться. Было бы неплохо выручить за птицу десять мин! Из-за павлинов многие гребцы «Афродиты» получали куда большую плату, чем получали бы на обычном торговом корабле. Стоимость двух птенцов, которых Менедем только что продал Гилиппу, примерно равнялась трехдневному жалованью экипажа.

Больше всего по этому поводу ворчал Соклей, но Менедем тоже беспокоился, какую прибыль они получат и окупится ли их затея в конечном счете.

Однако Менедем не нахмурился. Вместо этого он улыбнулся Гилиппу широкой дружеской улыбкой, такой очаровательной, что тарентец не смог не улыбнуться в ответ. Да уж, Гилиппу стало бы не до улыбок, узнай он, о чем думает Менедем: «Я хотел бы снова заняться любовью с твоей женой, клянусь богами! Желаю ли я ее еще больше, оттого что ею владеешь ты? А вдруг так оно и есть?»

Гилипп позвал Тития Манлия. Его управляющий вышел и вскоре вернулся с кожаной сумкой, полной серебра.

Менедем открыл сумку и начал пересчитывать монеты.

— Ты мне не доверяешь? — обиженно спросил Гилипп.

— Конечно, доверяю, — вежливо ответил Менедем. — Но кто угодно может ошибиться. Если пересчитать деньги прямо сейчас, уже не останется места для сомнений.

Вскоре он начал приговаривать:

— Сто девяносто три… Сто девяносто пять… Еще одна милая тяжелая тетрадрахма — сто девяносто девять… И наконец последняя драхма… двести. Все верно.

— Я же тебе говорил, — обиженно заявил Гилипп.

— Говорил. — Менедем начал запихивать деньги обратно в сумку. — Скажи, а когда ты продаешь рыбу, почтеннейший, ты всегда веришь своим покупателям на слово и не пересчитываешь платы?

— Этим ворам? Да никогда!

Однако самого себя Гилипп, судя по всему, считал образцом честности.

Менедем вздохнул, пожал плечами и попрощался.

Титий Манлий закрыл за ним дверь с таким видом, как будто был рад, что Менедем уходит. Родосец, похоже, не нравился италийскому рабу.

Менедем засмеялся. Судя по всему, управляющему вообще не нравился никто, кроме разве что его хозяина. Некоторые рабы бывали более преданы хозяевам, которым служили, чем половина членов их собственных семей.

Менедем не пошел прямо к дому, который делил с Соклеем. Вместо этого он зашел за угол, чтобы кинуть взгляд на окна второго этажа, где находились женские комнаты. Наверное, Филлис и домашние рабыни сейчас занимались тем, чем обычно и занимаются женщины, отгороженные от пытливых взглядов мужчин: ткут, прядут, пьют вино, сплетничают, — да мало ли чем еще.

Ставни были открыты, чтобы в женские помещения мог проникать свежий воздух.

Стоя на пыльной улице и глядя снизу вверх, Менедем мог рассмотреть только балки потолка: все в пятнах от дыма жаровен, сражавшихся с холодом в зимнее время. Он наудачу засвистел одну из мелодий, которые флейтистки играли прошлой ночью на симпосии.

К ближайшему окну подошла какая-то женщина и посмотрела на него. Она была невысокая, темноволосая и молодая — не красавица, на вкус Менедема, но и не уродина. Была ли она той, что наклонилась тогда перед ним? Он хотел окликнуть ее по имени, но спохватился и только молча шевельнул губами, беззвучно выговорив: «Филлис?»

Она кивнула. Ее губы тоже шевельнулись, выговаривая: «Менедем?» Юноша низко поклонился, как мог бы поклониться одному из генералов Птолемея или Антигона.

Женщина улыбнулась. Ее зубы были очень белыми, как будто она особенно тщательно за ними следила. Она снова шевельнула губами, выговаривая еще что-то — Менедем не понял, что именно. Он постарался изобразить комическое удивление. Должно быть, это ему удалось, потому что Филлис подняла руку ко рту, чтобы удержаться от смеха. Потом повторила, более тщательно шевеля губами.

«Завтра ночью».

На этот раз Менедем понял, что она сказала.

Он послал женщине воздушный поцелуй, помахал рукой и поспешил прочь. Когда он оглянулся через плечо, заворачивая за угол, Филлис в окне уже не было.

«Ты сошел с ума!» Он услышал голос Соклея ясно, как наяву.

«Ты глупый, маленький, похотливый козел, и ты заслуживаешь того, что с тобой случится». Голос Соклея сменил полный злорадного предвкушения голос Филодема.

Но Менедему было плевать. Многие годы он делал все, чтобы не слушать Соклея, а его отец остался на Родосе.

«Если я смогу пробраться туда и получить, что мне надо, я это сделаю, клянусь грудями Афродиты!» Вот это уже был его собственный голос, и Менедем услышал его куда отчетливее, чем оба предыдущих.

* * *

Майбия смотрела на Соклея с расстояния в полторы ладони; кровать, которую они делили в доме Ламахия, была не слишком широка.

— Если уж ты богатый и все такое, — сказала она, — так почему бы ты не выкупить меня и не взять с собой?

Вообще-то резон в этом был. Соклей наслаждался обществом кельтской девушки даже больше, чем ожидал. А если сама Майбия не наслаждалась его обществом, то она искусно это скрывала.

Конечно, у шлюх в этом деле большой опыт. Какая из девушек в борделе не надеется однажды оттуда спастись, став игрушкой богатого человека? Соклей пробежал рукой по ее гладкому белому телу. Майбия замурлыкала и прижалась к нему.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал юноша.

— Есть? И теперь? — Майбия говорила на эллинском, не обращая внимания на все известные Соклею грамматические правила, но странным образом это лишь придавало ее речи изюминку. — И что это может быть такое?

— Это может быть все, что угодно, — ответил Соклей, дотошный, как всегда. — Это…

Он потянулся и поднял с утрамбованного земляного пола лежавший рядом с его туникой и сандалиями маленький сверток, завернутый в перевязанную шнурком шерстяную ткань.

— Вот, смотри. — Он протянул сверток Майбии.

Она завозилась, развязывая его; ее длинные пальцы с заостренными ногтями быстро справились с узлом.

— А-ах! — воскликнула девушка, увидев сережки. — Они золотые, теперь, или простые медь?

Прежде чем Соклей успел ответить, Майбия попробовала одну сережку на зуб и восхищенно взвизгнула.

— Конечно, золотые! Какой ты милый человек! Как я могу после благодарить тебя? Теперь?

— О, ты сумеешь что-нибудь придумать, — небрежно ответил Соклей, хотя его сердце заколотилось в предвкушении.

И Майбия действительно придумала. К тому времени как они закончили, юноша мечтал поскорей добраться до дома, рухнуть в постель и проспать очень, очень долго.

Когда Соклей натянул хитон, Майбия сказала:

— Ты мог бы делать это каждый день, если ты покупать мне теперь.

— Если я буду делать это каждый день, я вскоре свалюсь замертво, — ответил Соклей.

— Не такой большой, сильный мужчина, как твоя милость, — возразила кельтка, тряхнув головой так, что ее медные локоны разлетелись в разные стороны.

— Я сказал это, чтобы тебя похвалить, — объяснил Соклей.

В ответ Майбия оглядела кавалера из-под полуопущенных ресниц и принялась искушать его не уходить, каким бы пресыщенным он себя ни ощущал.

Теперь, удовлетворив зов плоти, родосец решил удовлетворить любопытство.

— Как ты стала рабыней? — спросил Соклей. — Почему ты не в Северной Италии, замужем за каким-нибудь кельтским воином?

— Я бы там быть, если бы не три римских торговца. Чтоб им сгореть, где они ни есть сейчас, — ответила она. — Я ухаживать в поле за коровами — это работа для молодого человека, но у моего отца не оставалось живых сыновей — когда римские воины пришли на дорогу. Они увидеть меня и решить — я стою больше того, что они собирались продавать. Они заманить меня ближе, спрашивая, где могут найти воды, потом схватили меня и унесли. Это было недалеко — увезти меня из страны кельтов, и они сделали так, прежде чем мужчины из моей деревни узнавали. Они изнасиловали меня, а потом продали и… — Она пожала плечами. — И вот я здесь.

Соклей кивнул.

Большинство рабов, не рожденных в неволе, могли бы рассказать подобные ужасные истории.

Майбия продолжала:

— Я теперь смотреть на этого Тития Манлия, который управляющий для Гилиппа, и смеяться, зная, что это может случиться и с римлянин… Хотя, скорее всего, те, кто его поймать, не задирать его хитон, он же такой уродливый и все такое.

— Значит, он римлянин? — спросил Соклей. — Признаться, я не могу как следует разобраться во всех этих италийских племенах. Непохоже, чтобы хоть одно из них стало когда-нибудь слишком многочисленным.

Когда Соклей поцеловал Майбию на прощание, она вцепилась в него и пробормотала:

— Тебе бы не понравилось взять меня себе теперь?

Приподняв бровь, он ответил:

— Моя дорогая, ты очень мила, и ты бесподобна в постели. А теперь я скажу кое-что, что поможет нам лучше поладить: не докучай мне просьбами. Чем больше ты вынуждаешь меня сделать то-то и то-то, тем больше шансов, что я так не поступлю. Ты поняла?

— Угу, — сказала она тихо.

Вспышка гнева мелькнула в ее зеленых глазах, но Майбия всеми силами постаралась ее скрыть и лишь добавила:

— Ты бесподобный, верно?

— Так все говорят, — ответил Соклей и ушел.

«Она хочет, чтобы я в нее влюбился, — подумал он, шагая к дому. — Влюбленные мужчины тратят много денег и совершают всевозможные глупости».

Менедем, похоже, влюблялся в каждом городе по меньшей мере в одну женщину. Но жизнь торговца, который никогда нигде не остается надолго, вероятно, удерживала его двоюродного брата от того, чтобы не наделать еще больших глупостей, чем он уже совершил.

* * *

Когда Соклей вернулся домой, Менедем весь сиял. А еще он исполнял одну из песен, которые накануне звучали на симпосии в доме Гилиппа. Соклей с обличающим видом указал на него пальцем.

— Ты снова ухлестываешь за женой торговца рыбой!

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, мой дорогой друг. — Менедем сильнее всего действовал на нервы двоюродному брату, когда пытался принять самый невинный вид.

— Да уж конечно! — сказал Соклей.

— Слушай, успокойся, — отозвался Менедем, а потом перешел в наступление: — Пока ты покупал безделушки для своей любовницы и занимался тому подобными глупостями, я беспокоился о делах. Кратий наконец заплатил за паву назначенную нами цену.

— Это хорошо, — ответил Соклей. — Теперь у нас остались всего две проклятущие твари да еще птенцы.

Птенцы бегали по двору, пищали, клевали зерно, жучков и ящериц и время от времени — друг друга.

— Я купил гусыню, чтобы она помогала павам высиживать яйца, — сказал Менедем. — Судя по всему, самки павлина не очень хорошие матери.

— Это верно, — согласился Соклей. — Хорошо, что птенцы могут позаботиться о себе почти с момента рождения, а то бы пропали, бедняги.

Он посмотрел на гусыню, которая действительно выказывала куда больше интереса к высиживанию яиц, чем любая из оставшихся пав.

— Мне жаль, что одна из глупых птиц прыгнула в море, — со вздохом продолжил Соклей.

— Мне тоже жаль, — ответил Менедем. — Но тут уж ничего не поделаешь.

Он приподнял бровь.

— Ты собираешься купить эту рыжеволосую малышку кельтку?.. Хотя какую там малышку! Эту большую кельтку, хотел я сказать, — и увезти с собой?

— Во всяком случае, она меня на это подбивает, — признался Соклей.

— Еще бы, — кивнул Менедем. — И ее можно понять. Если бы ты сам застрял в борделе, разве ты не мечтал бы оттуда выбраться?

— Только самый отчаявшийся хозяин борделя стал бы держать меня вместе со своими хорошенькими мальчиками, — заметил Соклей, чем вызвал у своего двоюродного брата приступ смеха. — Знаешь, а она очень красивая… — серьезно заявил он.

— Тебе виднее, — перебил Менедем.

— Мне она кажется красивой, значит, она и впрямь красива, — сказал Соклей. — Она красива, и у нее есть много причин быть со мной милой, и…

— Так чего тебе еще желать? — снова перебил брата Менедем.

— Я желаю, чтобы со мной были милыми, даже если на то нет веских причин, — ответил Соклей. — Но речь сейчас не обо мне. Речь идет о тебе… По крайней мере, шла, пока ты ловко не сменил тему разговора. Ты и эта Филлис…

— Да? — подбодрил его Менедем, когда Соклей запнулся.

— Ладно, не важно, — пробормотал тот.

Менедем снова поднял бровь, на этот раз удивленно.

Соклей вдруг взглянул на дело по-другому. Он понял, что у жены Гилиппа как раз и не имелось никаких корыстных причин одаривать своим вниманием Менедема. Он привлекал ее сам по себе. Неудивительно, что Менедем готов был к ней вернуться.

Еще раз вздохнув, Соклей произнес:

— Ради всех богов, будь осторожней. Я не моряк, ты же знаешь, и не хочу, чтобы мне пришлось самому вести «Афродиту» обратно на Родос.

— Я так рад, что ты заботишься обо мне, — засмеялся Менедем. — А разве я когда-то бывал неосторожным?

— Мне вспоминается одна весна на Галикарнасе, — сухо проговорил Соклей.

— Я же тогда выкрутился!

— Да, выкрутился, но уже больше не можешь туда вернуться, — заметил Соклей. — И мы не готовы так же спешно оставить Тарент, как оставили Галикарнас. Пойми, ты можешь подвергнуть риску не только себя, но все судно.

Соклей надеялся, что хоть этот довод проймет Менедема, если уж остальные аргументы до него не доходят.

Но Менедем только похлопал его по спине со словами:

— Все будет в порядке. Вот увидишь.

Соклей воздел руки к небу. Таких людей отговаривать бесполезно.

— Будь осторожен, — повторил Соклей.

Хотел бы он, чтобы ему не приходила в голову мысль о разнице между женщиной, которая отдается по желанию, и женщиной, которая отдается за деньги. Теперь он чувствовал себя не вправе убеждать Менедема не ходить по чужим женам, а утолять свои желания в борделе, каким бы разумным ни казался этот совет.

Менедем ухмыльнулся.

— Я расскажу тебе обо всем завтра утром.

— Не думаю, что мне захочется это услышать, — ответил Соклей, и Менедем улыбнулся еще шире.

«Надеюсь, у тебя будет шанс рассказать обо всем завтра утром», — подумал Соклей и сплюнул в подол туники, чтобы отвратить беду, хотя и не сказал ни слова.

Менедем озадаченно посмотрел на него, но Соклей не стал ничего объяснять.

* * *

Солнце, казалось, решило никогда не заходить. Менедем был уверен, что вчера оно село куда быстрей. Как только вечерний свет наконец померк на западном небосклоне, он подошел к двери дома и сказал стоявшему на страже Аристиду:

— Я ненадолго выйду.

— Тогда увидимся позже, шкипер, — ответил моряк. — Ты не собираешься нанять факелоносца или двух?

— Нет. Я хорошо знаю дорогу, — ответил Менедем.

Аристид засмеялся, уверенный, что это шутка.

Менедем, однако, не шутил. Он провел сегодня днем немало времени, расхаживая по улицам и аллеям, лежавшим между его домом и домом Гилиппа.

Если что-то пойдет не так — сохрани от этого Афродита — и придется бежать, он не будет мчаться в темноте наугад.

«Надеюсь, что мне все-таки не придется убегать», — это была первая мысль, промелькнувшая в голове Менедема, когда он шагнул на улицу. Все выглядело не так, как при свете дня. Ему пришлось оглядеться, чтобы найти путеводную звезду Зевса — теперь она стояла на юго-востоке куда ниже, чем тем ранним утром, когда «Афродита» впервые отчалила от Родоса. Так, теперь надо сориентироваться и вспомнить, в какую сторону идти.

Менедем считал углы улиц, шагая к дому Гилиппа.

«Интересно, смогу ли я сделать то же самое, если буду бежать изо всех сил, спасая свою жизнь?» — гадал он.

Потом сердито тряхнул головой.

«Я становлюсь таким же пугливым, как Соклей».

Он попытался вообразить своего двоюродного брата, отправляющегося заниматься любовью с чужой женой, и спустя мгновение снова тряхнул головой. Такая картина отказывалась вставать перед его мысленным взором.

Менедем продолжал считать углы. Сейчас он не бежал, спасая свою жизнь, но шел тихо, осторожно, стараясь не привлекать ничьего внимания. Немногие бродят по городу ночью с благими намерениями. Еще меньше людей ходят без сопровождения факельщика, а иногда и целой группы факельщиков, освещающих дорогу.

Услышав приближающиеся шаги, Менедем нырнул в самую густую тень, какую только смог найти, и затаился. Мимо прошли двое, негромко разговаривая — похоже, не по-эллински. Но Менедем не имел никакого желания завести с ними знакомство и выяснить наверняка, на каком языке они беседуют.

Нашел ли он дом Гилиппа? Менедем склонил голову к плечу и некоторое время рассматривал здание, поглаживая подбородок. Кожа была очень гладкой: в полдень юноша побрился, пустив в ход душистое масло, чтобы смягчить волоски.

Вскоре Менедем решил, что дом не тот — очертания крыши выглядели незнакомыми. Остается надеяться, что он все-таки не сильно просчитался и уже где-то близко от цели. В противном случае Филлис взбесится, а Соклей будет только рад.

— Вот здесь! — наконец прошептал Менедем.

Он даже вышел на улицу, на которую смотрели окна женских комнат. Сквозь ставни пробивался свет ламп.

«Если я сумею так же хорошо находить путь в море, меня можно будет считать везунчиком».

Он засвистел мотив, которым в прошлый раз привлек внимание Филлис.

Некоторое время ничего не происходило. Менедем продолжал свистеть. Потом за углом дома распахнулась передняя дверь, скрипнув по хорошо утоптанному земляному полу большой прихожей. Менедем поспешил войти, и дверь за ним закрылась.

Какая-то женщина — должно быть, рабыня, потому что она говорила на эллинском языке с акцентом, — сказала ему:

— Иди наверх. Она будет ждать.

Менедем уже спешил через двор к лестнице: он хорошо помнил, где та находится. Только поднявшись почти до самого верха, он приостановился в темноте. То, что наверняка пришло бы в голову его двоюродному брату еще на улице, только что осенило Менедема. Вдруг это ловушка? Вдруг вместо Филлис — или вместе с Филлис — наверху ждет Гилипп, а с ним — его друзья, вооруженные ножами, мечами и копьями? Тогда они славно бы поимели Менедема, и никакой шарм бы не помог.

Конечно, если они сейчас ждут наверху, потихоньку хихикая, то все равно уже ничего не исправить. Что ему теперь делать — развернуться, ринуться вниз по лестнице и выбежать за дверь? Менедем помотал головой. А разве божественный Ахиллес на его месте поступил бы так? Или хитроумный Одиссей?

«Хитроумный Одиссей проявил бы достаточно здравого смысла, чтобы вообще сюда не явиться, — подумал Менедем. — И хитроумный Одиссей, в отличие от Гилиппа, был к тому же достаточно везучим, чтобы жениться на верной женщине».

Менедем колебался на лестнице не больше пары биений сердца. Потом, словно рассердившись на себя за то, что попусту тратит время, побежал в женские комнаты. Одна из дверей была слегка приоткрыта. Лампа внутри — если он правильно сообразил, то была комната, из окна которой смотрела на него Филлис, — озаряла переднюю уютным, мерцающим светом. Менедем подошел к двери и позвал хозяйку дома по имени.

Его собственное имя прозвучало в ответ так же тихо;

— Менедем?

Он открыл дверь, скользнул внутрь и закрыл ее за собой.

Филлис, укрытая большим гиматием, лежала на кровати, ожидая любовника. Глаза Менедема метнулись туда-сюда. Гилиппа в комнате не было. Не оказалось тут и его вооруженных друзей. Все было так, как и должно было быть.

И все-таки он не смог удержаться от вопроса:

— А где твой муж?

— Его брат устроил симпосий, — ответила Филлис. — Какие-нибудь маленькие рабыни этой ночью дадут Гилиппу то, что он хочет. И — вот…

Она сбросила плащ и теперь лежала на постели обнаженной; ее тело в свете лампы казалось белым, как молоко.

— А ты можешь дать мне то, что я хочу.

— Сделаю все, что в моих силах.

Менедем стянул через голову хитон.

— Рабы не проболтаются? — спросил он, растянувшись рядом с ней.

Филлис покачала головой.

— Вряд ли. Я обращаюсь с ними лучше, чем Гилипп. Если он придет домой раньше, они меня предупредят.

Она потянулась к Менедему.

— Но я не хочу думать сейчас о Гилиппе.

Как и любой мужчина-эллин, Менедем привык использовать женщин ради собственного удовольствия. Но сейчас перед ним была женщина, которая сама желала получить удовольствие. Он улыбнулся, потянувшись губами к ее груди. Может, Филлис и использовала его, но ведь и он делал то же самое. Женщина низко заурчала и прижала к себе его голову.

Вскоре она оказалась на четвереньках на краю постели. Когда Менедем начал выбирать такой способ, чтобы любовница случайно не забеременела, Филлис покачала головой.

— Это всегда больно, — сказала она. — И я бы предпочла носить твоего отпрыска, а не его.

— Хорошо. — Менедем чуть пошире раздвинул ноги и начал заново.

Он двигался медленно, растягивая удовольствие — свое собственное и Филлис. Вскоре она рванулась назад, к нему, так же сильно, как он в нее вошел, и испустила негромкий крик, похожий на тот, что издала во дворе в ночь симпосия. Мгновение спустя кончил и Менедем.

Поскольку он был молод, ему понадобилось немного времени, чтобы оправиться. Когда он начал снова, Филлис с удивлением оглянулась через плечо.

— Гилипп бы уже давно храпел, — сказала она.

— Кто? — спросил Менедем.

И оба рассмеялись.

И снова Менедем не торопился. В первый раз он сам решил не торопиться, а во второй ему поневоле пришлось действовать не спеша. Даже после того как Филлис издала свой кошачий вопль наслаждения, он все продолжал и продолжал, приближаясь к собственному пику удовольствия.

Он почти достиг его, когда передняя дверь дома Гилиппа отворилась.

— Хозяин! — воскликнула рабыня громче, чем следовало бы. — Почему ты так рано вернулся?

Филлис задохнулась, но на этот раз вовсе не от наслаждения.

Когда ее муж прорычал:

— Потому что поссорился со своим идиотом братцем, вот почему, — она дернулась прочь от Менедема.

Он протестующе зашипел, но потом голос Гилиппа донесся от самого подножия лестницы:

— Я подбил ему глаз — этой жалкой, бессильной обезьяне!

— Ну и ну! — воскликнула рабыня. Потом продолжила: — Господин, думаю, хозяйка спит. Она не ожидала увидеть тебя раньше завтрашнего утра.

— Стало быть, я ее сейчас удивлю, — сказал Гилипп, начиная подниматься по лестнице.

Менедем схватил свой хитон.

Филлис указала на окно и задула лампу.

Внизу, во дворе, рабыня еще о чем-то спрашивала Гилиппа, пытаясь его задержать. Но что именно она говорила, Менедем не слышал.

Он вышвырнул тунику за окно, потом выбрался из окна сам. Вместо того чтобы просто прыгнуть, юноша на мгновение повис, цепляясь руками за подоконник, и только потом разжал пальцы и упал: так было куда безопаснее.

И все равно он подвернул лодыжку, сильно ударившись о землю. Крепко прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от боли, Менедем схватил хитон как раз в тот миг, когда Гилипп уже вошел в комнату Филлис и заговорил:

— Это еще что такое? Похоже, там пытается проникнуть в дом ночной грабитель?

Менедем захромал за угол как можно быстрей и услышал ответ Филлис:

— Думаю, это просто собака, о муж мой.

— Хорошенькая же собака, просто великан! И к тому же порядком неуклюжая собака, — с сомнением произнес Гилипп. Должно быть, он выглянул в окно, потому что вскоре продолжил: — Не вижу никакой собаки. Но не вижу и взломщика, поэтому, думаю, все в порядке.

Наверное, он снова повернулся к жене — его голос стал глуше, и Менедем с трудом расслышал, удаляясь:

— Иди сюда.

— Повинуюсь, — ответила Филлис так спокойно, словно никакие другие мысли не тревожили ее ум и никакой другой мужчина не входил только что в ее тело.

«Гилипп не получил от танцовщицы этой ночью того, чего хотел, поэтому получит все, что сможет, от своей жены», — подумал Менедем, натягивая хитон.

Сам-то он не получил от Филлис всего, чего хотел.

«Вот ведь идиот этот Гилипп, — промелькнуло у него в голове. — Неужели он не мог затеять драку с братом чуть попозже?»

Менедем осмотрелся. Дом Гилиппа находился в центре Тарента, в той части города, где аккуратная сеть новых улиц сменяла беспорядочную путаницу старых переулков и аллей. Это упрощало дело. Как только Менедем понял, в какой стороне восток, он начал считать углы. Его лодыжка ныла при каждом шаге, но идти было можно.

Один раз Менедем не на шутку испугался: трое или четверо плотных мужчин, явно не замышлявших ничего хорошего, протопали по улице как раз перед ним. Но он остался в тени и всеми силами старался держаться тихо. Они продолжили путь, едва повернув головы в его сторону. Менедем испустил тихий облегченный вздох, подождал, пока незнакомцы пройдут мимо. И двинулся к дому, который они снимали.

Постучав в дверь, Менедем ожидал, что сейчас Аристид спросит, кто там, желая удостовериться, что открывает хозяину, а не какому-нибудь шустрому грабителю. Но вместо голоса Аристида он услышал голос Соклея:

— Это ты, братец?

— Миндаль! — вывел трель Менедем высоким, тонким фальцетом. — Кому отличный миндаль?

Соклей открыл дверь.

— Я бы с удовольствием купил миндаль прямо в скорлупе и разбил бы ее о твою башку! — сказал он. — Ты вернулся раньше, чем я ожидал. А как же оргия всю ночь напролет?

— Боюсь, мои планы несколько изменились, — входя, ответил Менедем.

Соклей закрыл за братом дверь.

— Но я хорошо провел время, — продолжил Менедем. — Так что не беспокойся.

Он все еще жалел, что Гилипп не вернулся от своего брата домой чуть позже, но теперь Менедему казалось, что все не так уж и плохо: ну подумаешь, выпрыгнул из окна, неудачно приземлился и уковылял прочь, не закончив второго захода. Могло быть и гораздо хуже.

Но слишком наблюдательный, на свою беду, Соклей даже при слабом свете горящего во дворе единственного факела заметил, что его двоюродный брат хромает.

— Что с тобой случилось? — требовательно спросил он. — Гилипп тебя поймал?

— Нет, не поймал и не узнал, — ответил Менедем. — Он даже не уверен, что я человек, а не собака. Этот идиот подрался на симпосии и рано вернулся домой. Вот почему мне пришлось покинуть его дом через окно.

— Тебе повезло, что ты не сломал ногу, а то и шею, — сказал Соклей. — Неужели эта женщина действительно стоит такого риска?

— По-твоему, я бы туда пошел, если бы так не считал? — слегка обиженно спросил Менедем.

Откровенно говоря, теперь, мысленно оглядываясь назад, он полагал, что Филлис не стоила такого риска, но он бы скорее предстал перед персидским палачом, чем признался в этом своему самодовольному педантичному братцу.

И если Филлис снова его позовет, он вполне может опять к ней отправиться.

— Как это глупо, — заметил Соклей.

— Ты, безусловно, прав, о почтеннейший. — Менедем прибег к уважительному обращению с явным намерением оскорбить двоюродного брата.

Судя по хмурому лицу Соклея, ему это удалось.

— А теперь, — сказал Менедем, — если ты меня извинишь, я пойду спать. У меня была хлопотливая ночь.

Пытаясь идти как можно небрежней, он двинулся к спальне, Мало ему нытика братца, так еще и лодыжка сильно ноет. Ну и ладно, решил Менедем. Он не будет обращать на это внимания.

* * *

Рабыня, прислуживавшая в борделе Ламахия, отрицательно покачала головой — так обычно делают все варвары.

— Майбия не хочет тебя сегодня видеть, — сказала она.

— Что? — Соклей непонимающе уставился на нее, как будто женщина заговорила на осканском или латинском, а не на довольно хорошем эллинском. — Но почему? Она не может так поступить!

Пожав плечами, рабыня вновь повторила свои слова.

Соклей двинулся было мимо нее, но тут пара других рабов — здоровяков-вышибал — появились за ее спиной. Родосец остановился.

— Тогда позволь мне поговорить с Ламахием.

Женщина кивнула и отошла в сторону.

— Радуйся, друг, — приветствовал его хозяин борделя, улыбаясь по-прежнему широкой и все такой же фальшивой улыбкой.

— Радуйся, — ответил Соклей. — Мы заключили сделку, если ты не забыл.

— Да, я помню, но… — Ламахий пожал плечами. — Женщины — существа забавные и непредсказуемые, вот и все, что я могу тебе сказать.

— Мы заключили сделку, — повторил Соклей. Для него сделка была священна.

Ламахий снова пожал плечами. Соклей нервно хрустнул костяшками пальцев.

— Она на меня рассердилась? Если я сделал что-либо, что ее оскорбило, приношу извинения.

Ламахий повернулся к рабыне.

— Пойди выясни это.

Рабыня кивнула и поспешила в сторону комнаты Майбии.

Вернувшись, она обратилась к Соклею:

— Она говорит, это не так. Она говорит, ты должен вернуться завтра. Может, тогда.

Соклея осенило: Майбия разыгрывает из себя гетеру. Девчонка из борделя должна была принимать посетителей тогда, когда они хотели, и делать то, что они хотели. Но куртизанки высокого класса, красивые и очаровательные, имели привилегию принимать мужчин тогда, когда того хотели они сами, а не тогда, когда требовали мужчины. Что делало гетер более соблазнительными — если ты урезониваешь их, это показывает (или создает видимость) того, что они действительно тебя хотят.

«Должен ли я спустить ей это с рук?»

Соклей погладил бороду. Может, Майбия решила, что он влюбился по уши и поэтому будет терпеть от нее все, что угодно. Если она так думает, она ошибается. То, что Менедем считал невзрачностью и простотой иностранки, привлекало Соклея — но влюбиться? Юноша покачал головой. Он не мог даже вообразить, чтобы он влюбился в женщину, с которой нельзя серьезно побеседовать… А умственные способности Майбии были не больше, чем следовало ожидать от девушки, похищенной из кельтской деревни и проданной в бордель.

И все-таки это не решало вопроса. Соклей снизил Ламахию цену на шелк для того, чтобы иметь свободный доступ к этой девице. Он полагал… нет, был уверен, что Ламахий может приказать Майбии отдаться посетителю немедленно. Но это бы только заставило девушку надуться, а Соклей был не из тех, кто наслаждается возмущенными партнершами. В противном случае он бы чаще ложился дома с фракийской рабыней.

Вообще-то можно потребовать, чтобы Ламахий вернул ему пять драхм скидки. Можно-то можно — но хозяин борделя, скорее всего, рассмеется ему в лицо и предложит пожаловаться властям. Соклей только наживет себе неприятности: ну какие у него шансы выиграть дело в чужом городе, даже против содержателя борделя?

— Ну? — спросил Ламахий. — Выбить из нее эту дурь?

— Нет, не стоит, — ответил Соклей. Прямо поставленный вопрос невольно заставил его принять решение. — Я приду завтра.

Уходя, он заметил презрение в глазах Ламахия. Но если хозяин борделя маскировал презрение за маской дружелюбия, то его рабы и не пытались этого сделать.

— Подкаблучник, — сказал один из них другому достаточно громко, чтобы гость услышал.

Уши Соклея зарделись, но он не обернулся.

* * *

Дома Менедем сказал ему то же самое.

— Можешь брюзжать сколько угодно насчет меня и Филлис, — добавил он, — но это ничто в сравнении с тем, что ты позволяешь варварской рабыне водить тебя за член.

— Нет-нет, ты не понял, — возразил Соклей. — Все совсем не так. Я не злюсь на нее, как мужчина злится на женщину, когда та его дурачит. Видят боги, не злюсь.

— Надо было отправиться прямо к ней и взять ее, — заявил его двоюродный брат. — А так ты выставил себя дураком, согласен?

— Ну, пожалуй, немножко, — признался Соклей, хотя он выставил себя дураком более чем достаточно. — Но, с другой стороны, я же не собираюсь покупать девушку и брать ее с собой. А если владелец начнет думать о ней как о возможной гетере — в конце концов, разве она не обвела вокруг пальца торговца с Родоса? — Майбии будет легче жить после того, как я уеду. Может, у нее даже появится шанс собрать денег на выкуп и обрести свободу.

Двоюродный брат насмешливо посмотрел на него.

— Ты бы никогда не поймал меня на таких глупостях ради какой-то рабыни.

— Ты, вероятно, тоже не поймаешь меня на таком, когда мы вернемся на Родос, — сказал Соклей. — Но здесь, в Таренте… — Он пожал плечами. — Кому какая разница?

Однако Менедема это явно не убедило.

— Я все же считаю, что она держит тебя за яйца, а ты придумываешь себе оправдания.

— Думай, что хочешь, — ответил Соклей. — Посмотрим.

* * *

Но, явившись к Ламахию на следующий день, Соклей очень походил на встревоженного любовника. Он облегченно вздохнул, когда рабыня объявила, что сегодня Майбия соизволит его принять.

— Я купил ей подарок, — сказал Соклей и показал рабыне маленький сосуд из дымчатого зеленого стекла.

— Может, ей это и понравится, — ответила та, но в ее глазах читалось презрение.

Майбия ожидала его в той же комнате, в какой они занимались любовью раньше. Соклей не сомневался, что увидит ее голой, но на женщине оказался хитон из косского шелка, который купил у него Ламахий. Сквозь прозрачную ткань виднелись ее светло-розовые соски; ниже тонкий шелк демонстрировал соблазнительную ложбинку меж ее ног — как большинство живущих среди эллинов женщин, Майбия опаляла волосы на лобке.

— Ты выглядишь восхитительно. — Соклей и сам удивился, услышав, что говорит хриплым голосом.

Он, может, и не был безумно влюблен в кельтскую девушку, но это еще не означало, что он ее не хотел. О, вовсе не означало.

— Действительно я рада, что ты думать так, — сказала Майбия, соблазнительно выгнув бедро, и показала на стеклянный сосуд. — Что ты можешь принести для меня там?

Соклей хотел было ответить: «Я могу принести все, что угодно», но вспомнил, что он уже отпускал эту шутку раньше. Некоторые люди могут повторяться до бесконечности, даже не замечая этого. Соклей не был — во всяком случае, надеялся, что не был, — таким дураком. Был ли он дураком другого сорта? Вероятно.

Он протянул девушке склянку.

— Это розовые благовония с Родоса.

Майбия открыла, понюхала — и вздохнула.

— Сладкое… как ты.

Она взяла немного благовоний на палец, потом закрыла сосуд и обвила руками шею Соклея. Он чувствовал ее тело сквозь шелк хитона так, будто она была полностью обнажена.

Прошло немного времени — и вот она уже и вправду обнажена.

Следующие мгновения были самыми восхитительными, по крайней мере, для Соклея. Майбия поцеловала его в кончик носа, потом наклонилась и запечатлела еще один поцелуй.

— Вот видишь? — промурлыкала она. — Разве меня не стоит подождать?

Это напомнило Соклею о том, что он собирался сделать, когда направлялся сегодня в бордель.

Он сел на кровати и погладил Майбию по голове, что было ошибкой, потому что чуть опять его не отвлекло.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — проговорил он.

— И что же? — Майбия нашла собственный способ его отвлечь. Она посмотрела на Соклея озорными глазами. — Когда твое копье будет готово вонзиться в мой плоть теперь?

— Нет, — покачал он головой и, чтобы показать, что не шутит, отодвинулся. — Сначала послушай. Вот что ты должна усвоить: я не влюбился в тебя так безумно, как думают Ламахий и его рабы. И ты не выжмешь меня досуха, как бы ни старалась. Чем больше ты будешь пытаться это сделать, тем сильнее меня разозлишь.

Серьезный тон впечатлил ее. Майбия была торговкой — ведя такую жизнь, она и должна была быть торговкой, — но далеко не дурой.

Озорство на ее лице сменилось страхом.

— Почему ты просто не стукнул меня тогда? — надувшись, спросила она. — Я знаю, кто бы получил удовольствие от этого, наверняка знаю.

— Я не буду тебя бить, — сказал Соклей. — Давай заключим сделку: я не куплю тебя, как бы ты ни старалась. Я уже это сказал. Но я позволю тебе поиграть со мной в гетеру, прибегая к маленьким уловкам, — если ты не станешь поступать так слишком часто и не будешь меня сердить. Это даст тебе шанс поиграть в гетеру после того, как я оставлю Тарент. Тебе ведь этого нужно?

Майбия рассматривала Соклея так, будто никогда не видела его раньше. А может, так оно и было? Вдруг надежда и жадность мешали ей рассмотреть личность в человеке, который наслаждался ее телом?

— Ты не просто бесподобный, ты теперь несравненный! — воскликнула она.

Соклей пожал плечами. Дорого ли стоят такие комплименты?

— Я могу быть только таким, каков я есть, — проговорил он. — Между прочим, ты не ответила на мой вопрос: тебе ведь этого нужно?

— Конечно, — серьезно сказала рыжеволосая кельтка. — Когда тебя брать любой рогатый негодяй, который сюда вошел… — Она пожала плечами. — Если бы ты был мальчиком в борделе, тебе такое было бы разве все равно?

Соклей ответил так же, как недавно ответил Менедему:

— Будь я мальчиком в борделе, не думаю, чтобы за меня много платили.

Майбия засмеялась.

— Сколько людей иметь мужество о себе так сказать?

Он снова пожал плечами.

— А что может быть важнее правды?

Это заставило Майбию опять засмеяться.

— Здесь, в борделе, что может быть меньше важнее, чем правда? Если бы мы говорить мужчинам, что о них думали, если бы мы говорить Ламахию, что о нем думали, сколько бы мы тут продержались?

Едва успев это произнести, кельтка забеспокоилась. Если Соклей перескажет ее слова хозяину борделя, что тогда с ней будет?

Разумеется, юноша не собирался никому ничего пересказывать, но откуда ей было знать о его намерениях? Соклей вдруг задумался: интересно, а как на самом деле девушки, оживляющие симпосии, относятся к мужчинам, которые их используют? Это никогда раньше не приходило ему в голову; если он не ошибался, и другие эллины тоже редко задавались таким вопросом.

«Вероятно, такие вещи лучше не знать», — решил он.

Соклей редко злоупотреблял с женщинами своим положением — Майбия являлась исключением. Удержится ли он, чтобы поступить так снова с какой-нибудь другой девушкой, которая покажется ему поразительно красивой?

«Правда важнее всего на свете, — напомнил он себе. — Нет, вероятно, меня ничто не удержит».

Но объяснять такое кельтке было бы очень глупо. Вместо этого юноша сказал:

— Итак, мы заключили сделку на предложенных мной условиях? — Он говорил так, будто продавал шелк или папирус.

— Заключили, — мгновенно ответила Майбия.

Она протянула руку, и Соклей ее пожал.

Кожа у Майбии была куда светлее, чем у него, но ладонь была такой же большой, как у большинства мужчин, и пожатие ее оказалось твердым. Да, со стороны все выглядело действительно обычной коммерческой сделкой. Но то была коммерция особого рода, потому что Майбия сказала:

— Если я буду держать свой конец сделки, тебе нужно держать свой конец, — и вернулась к прерванному занятию.

На сей раз Соклей не остановил девушку, а положил руку ей на затылок, побуждая продолжить.

* * *

Соклею не было никакой нужды притворяться удовлетворенным, когда он покидал дом Ламахия. Хозяин борделя тихо засмеялся, когда посетитель прошел мимо. Он думал, что Соклей теперь полностью под каблуком девицы. Родосец тоже засмеялся. Он-то знал, что это не так.

Вернувшись домой, он удивился — и слегка встревожился, — обнаружив там Гилиппа и его римлянина-управляющего.

— Менедем говорил, что ты завел себе зверушку — рыжеволосую шлюху, — сказал торговец вяленой рыбой. — Откровенно говоря, не понимаю, что ты в ней нашел.

— Мне нравится все необычное, — ответил Соклей. — Что привело тебя сюда, господин?

— Я хочу, чтобы у меня появилось больше шансов завести по крайней мере одного павлина.

Птенцы бегали по двору, пища и время от времени останавливаясь, чтобы проглотить жука, зернышко или клюнуть друг друга. Интересно, гадал Соклей, понравилось бы Гилиппу держать во дворе взрослого павлина? Но это, в конце концов, не его забота.

Менедем поймал пару птенцов и похромал обратно к Гилиппу со словами:

— Конечно, выбирать тебе, о почтеннейший, но я думаю, что эти двое — самые большие, самые сильные птенцы из всех, которые у нас сейчас есть.

Как бы в подтверждение этих слов один из птенцов клюнул его в руку. Менедем выругался.

Гилипп рассмеялся.

— Они очаровательны, — сказал он. — А что такое с твоей лодыжкой?

Соклей вздрогнул, услышав этот вопрос, а потом постарался принять равнодушный вид.

Менедем непринужденно засмеялся.

— Споткнулся о собственные ноги, а еще о гальку, — ответил он. — Чувствую себя дураком. Мы прошли сквозь страшный шторм в Ионическом море, и я мог устоять на ногах, как бы ни раскачивалась палуба и какой бы мокрой она ни была. А стоило сойти на твердую землю — и вот, такой конфуз.

— Не повезло, — согласился Гилипп.

Соклей рассматривал его краешком глаза. Лицемерил их гость или нет? Он ведь тоже был торговцем; Соклей не мог сказать, насколько Гилипп искренен.

— Я куплю птенца, который тебя клюнул, — сказал тот. — Но излови для меня еще и того крапчатого.

Крапчатый птенец не хотел быть пойманным, и Менедему пришлось за ним гоняться. Пока юноша хромал по двору, Гилипп не спускал с него глаз. По лицу торговца вяленой рыбой немногое можно было прочитать, но Соклею не понравилось то, что он там увидел. Гилипп уделял слишком пристальное внимание больной лодыжке его двоюродного брата. Интересно, сильно ли нашумел Менедем, покидая дом через окно второго этажа? Похоже, вполне достаточно, чтобы пробудить подозрения Гилиппа, когда тот увидел, что родосец прихрамывает.

Наконец после долгих ругательств Менедем поймал крапчатого птенчика и принес его Гилиппу.

— Вот он, господин. Теперь делай с ним все, что захочешь, можешь его хоть зажарить.

— Не за такую цену.

Гилипп повернулся к Титию Манлию, который тихо стоял рядом, тоже наблюдая за Менедемом. По лицу раба Соклей и вовсе не смог ничего прочитать. Знал ли он? А если знал, рассказал ли хозяину?

— Заплати ему, — велел рабу Гилипп.

— Да, господин.

Римлянин вполне мог бы быть говорящей статуей. Он с непроницаемым видом протянул Менедему кожаный мешок.

— Здесь столько же денег, что и в прошлый раз.

— Мне следовало бы выторговать побольше. Эти птенцы крупнее, — проговорил Менедем.

Гилипп резко покачал головой.

— Едва ли.

Менедем посмотрел на двоюродного брата.

Соклей тоже покачал головой, едва заметно, как бы говоря, что сомневается, что Менедему сойдет такое с рук. С легким вздохом Менедем произнес:

— Ну не важно. Сейчас пересчитаю монеты, и после этого можешь забрать птиц.

Соклей сел на землю рядом с братом, чтобы помочь побыстрее сосчитать деньги. Тарентцы чеканили красивые драхмы с изображением вооруженного всадника, держащего копье, с одной стороны монеты, и человека верхом на дельфине — с другой. Некоторые говорили, что тут якобы изображен Арион, другие утверждали, что это герой, чьим именем был назван Тарент.

— Все верно, — сказал Соклей Гилиппу, когда подсчеты были закончены. — Мы очень тебе благодарны.

— У вас есть то, что я нигде больше не могу раздобыть, — ответил Гилипп.

Он кивнул Титию Манлию.

— Пошли.

И они ушли; каждый нес по птенцу.

Едва за покупателями закрылась дверь, Соклей сказал:

— Думаю, он знает. Или, по крайней мере, подозревает. Ты видел, как он за тобой наблюдал?

— Сомневаюсь, — ответил Менедем. — Какой бы человек стал занимался делами с тем, кто перепихнулся с его женой?

— Есть такие, — заявил Соклей. — Теофраст называет их «ироническими»: такие люди болтают с теми, кого презирают, дружески ведут себя с теми, кто клевещет на них, и восхваляют в лицо тех, кого оскорбляют за спиной. Они опасны, потому что никогда не признаются, что делают.

— Эти люди не настоящие эллины, если хочешь знать мое мнение, — возразил Менедем.

— Что ж, согласен, — ответил Соклей, — но это еще не означает, что их не существует, И не делает их менее опасными.

Но Менедем легкомысленно отмахнулся.

— Ты слишком беспокоишься.

— Надеюсь, — ответил Соклей. — Но, боюсь, я беспокоюсь слишком мало.

* * *

Менедем перестал заходить в дом Гилиппа, хотя теперь у него имелся отличный повод для визита — проверить, как там поживают птенцы. Он считал, что Соклей ошибся: Гилипп вряд ли настолько страдал недостатком самоуважения, чтобы быть вежливым с соблазнителем жены, — но Менедем все же решил не рисковать понапрасну.

«Если Филлис захочет сделать еще одну попытку, она знает, где меня найти», — решил он.

Он продал последнюю взрослую паву и еще четырех птенцов богатому землевладельцу, жившему за пределами Тарента.

— Пусть меня склюют вороны, если я знаю, что буду с ними делать, — сказал этот человек. — Но, по-моему, будет забавно, если в моем сарае будет бегать павлин. Я видел павлина, которого купил самнит, и решил приобрести такого же. Я думаю, что хоть один из купленных мной птенцов наверняка окажется самцом.

— Конечно. — Менедем не собирался с ним спорить, ибо получил за птиц порядочно серебра. — И ты сможешь разводить павлинов и продавать их сам: мигом вернешь то, что заплатил мне, да еще получив прибыль.

— А ведь и правда! — воскликнул землевладелец.

Менедем не был так уж в этом уверен.

Когда проданные ими птенцы вырастут, множество людей в Таренте и вокруг города станут разводить павлинов. А значит, будет продаваться все больше и больше птиц и цена на них непременно упадет. Но если землевладелец не понимал таких простых вещей сам, Менедем не собирался ему это объяснять.

Землевладелец купил повозку, запряженную волами, и заодно пару клеток. Клетка для павы оказалась маловата, но он все равно посадил туда птицу. Когда он уезжал, ось повозки скрипела громко и раздражающе, почти так же вопили павлины.

Соклей гонял взад-вперед бусины по счетной доске.

— Ну и как? — поинтересовался Менедем.

— Неплохо, — ответил его двоюродный брат. — Мы вернемся домой с порядочной прибылью.

Соклей оторвал взгляд от бусин.

— Сегодня мы наконец продали последнюю взрослую паву. Скажи, ты собираешься отплыть обратно на Родос?

— Пока нет, клянусь Зевсом, — ответил Менедем. — Вряд ли мы сможем добраться до Сицилии, пока карфагенцы так напирают, но я думаю повести «Афродиту» к восточному берегу Италии, к Неаполю. Часто ли людям в тамошних городах выпадает шанс купить хиосское вино, папирус, чернила и косский шелк? Они заплатят бешеные деньги!

— В тех водах много пиратов, — заметил Соклей.

— В наши дни повсюду много пиратов, — парировал Менедем. — Мы уже обсуждали это.

Но Соклей, в общем, и не спорил, во всяком случае, он возражал не так горячо, как против остановки на мысе Тенар. Он скорее указывал на риск как деловой человек.

— Поскольку, пройдя между Италией и Сицилией, мы поплывем на север, — добавил Менедем, — может, мы найдем там для тебя еще рыжеволосых женщин, которых ты так любишь.

Как он и ожидал, это заставило его двоюродного брата негодующе забрызгать слюной.

— Не смей попрекать меня женщинами после того, во что вляпался сам! — воскликнул Соклей. — Нам лучше приготовиться в любой момент отчалить — на тот случай, если Гилипп выяснит все наверняка.

— Мы уже готовы отчалить, — ответил Менедем самодовольно, как всегда радуясь тому, что в чем-то опередил двоюродного брата. — Я уже дал знать Диоклею, чтобы тот держал наготове людей, которые вытащат нашу команду из кабачков. К тому же на полторы драхмы в день наши ребята не смогут так уж сильно пьянствовать и таскаться по бабам — я маленько задержал им жалованье.

— Верно, не смогут, — сказал Соклей. — Думаю, это и к лучшему. Люди, которые сильно пьянствуют, часто умирают молодыми.

— Однако это сплошь и рядом случается и с тем, кто совсем не пьянствует, верно? — заметил Менедем с невинной улыбкой.

Соклей хмуро посмотрел на него.

Менедем хлопнул двоюродного брата по спине.

— Я отлучусь ненадолго. Мне надо кое-куда сходить.

— Только не к Гилиппу, надеюсь! — воскликнул Соклей.

— Нет-нет. Мне нужно повидать канатного мастера. Диоклей обнаружил на судне несколько потертых канатов, и я хочу этим заняться, — ответил Менедем.

— Диоклей — надежный человек. Из него бы вышел хороший капитан. Я скажу то же самое и своему отцу.

— Без Диоклея на борту нам пришлось бы труднее, — согласился Менедем и двинулся к двери. — Увидимся позже. Я долго не задержусь.

— Хорошо, — ответил Соклей отсутствующим тоном.

Он уже снова перебрасывал бусины.

Соклей уделял столько же внимания счетной доске, сколько и своим драгоценным свиткам. Когда он погружался в эти занятия, Зевс мог метать молнии в локте от него, а он бы ничего не заметил.

Менедем спешил к лавке канатного мастера, с легкой иронией размышляя о слабостях своего двоюродного брата. Лавочка находилась недалеко от лагуны — великолепной гавани, благодаря которой и зародился Тарент, неподалеку от здешних эллингов и стоявшей на якоре «Афродиты».

Торг с канатным мастером прошел легче, чем рассчитывал Менедем, Снасти здесь стоили всего наполовину дороже, чем на Родосе. Тарентцы делали большую часть своих канатов из конопли, а не изо льна, но это не беспокоило Менедема — конопля была такой же прочной. Он вышел из лавочки в самом радужном настроении.

Вообще-то Менедем был настолько доволен собой, что не заметил четырех мужчин, тихо следующих за ним, хотя и должен был их заметить. Преследователи отнюдь не таились: они шагали по улице плечо к плечу, и встречные торопливо уступали им дорогу.

Именно протестующий возглас одного из таких встречных и заставил Менедем оглянуться и наконец заметить четверых здоровяков.

Когда преследователи увидели, что их заметили, они пошли быстрее, приближаясь к Менедему и давая тому понять, какова их цель. У двоих на поясе висели ножи. Третий нес увесистую дубинку. У четвертого вроде не было оружия, но это едва ли успокоило Менедема.

«Я всего в одной стадии от дома, и я бегаю так быстро, что меня даже чуть не послали на Олимпиаду, — подумал он. — Если я их обгоню…»

Он уже собирался пуститься бегом, когда из-за угла навстречу ему вышли еще трое громил. Один указал на него. И если минуту назад Менедем был встревожен, то теперь он не на шутку испугался. То были не простые бандиты, которые выбрали его жертвой наугад, как могли бы выбрать кого угодно. Громилам нужен был именно он — значит, они приберегли именно для него что-то особенно скверное.

«Соклей был прав», — молнией пронеслось у него в голове.

Менедем сделал пару быстрых шагов к тем противникам, что были впереди. Но когда те уже распахнули руки, чтобы его схватить, юноша ловко увернулся и с оглушительным криком стрелой понесся к тем четырем, что остались сзади. Эти тоже закричали от удивления, никак не ожидая, что он выкинет такое.

Один из них бросился на Менедема. Он уклонился и одновременно пнул обидчика. Громила с палкой размахнулся и нанес Менедему жгучий удар по спине, но тот уже прорвался сквозь строй и бежал как одержимый обратно к гавани.

— За ним, дураки! — закричал один из бандитов.

— Не дайте ему уйти! — добавил другой.

Сандалии захлопали на их ногах, когда они пустились бегом.

Потом один из преследователей доказал, что у него есть не только мускулы, но и смекалка, закричав:

— Стой, ворюга! Держите вора!

Менедем не остановился.

Он прорвался через толпу зевак, которые пытались его задержать. Его босые ноги взбивали пыль на каждом шагу. Менедем радовался, что моряки редко носят обувь даже на берегу, — он всегда участвовал в состязаниях босиком, уверенный, что так получится быстрее. Теперь он бежал не ради собственной славы и не ради славы родного полиса. Он бежал, спасая свою жизнь.

Его лодыжка разрывалась от боли, но юноша не обращал на это внимания.

— Стой, ворюга! — снова раздался крик за его спиной.

Но люди в основном предпочитали глазеть на вора, а не хватать.

Менедем бежал, задыхаясь. Он не мог оглянуться, чтобы посмотреть, отстают ли его преследователи. Один неверный шаг — и он может врезаться в кого-нибудь или попасть ногой в яму в земле и растянуться ничком. Если такое случится, ему конец.

Вон там — Маленькое море и пирсы, выходящие из зеленовато-голубой воды лагуны Тарента. Лес мачт вздымался над судами, привязанными вдоль причалов.

Теперь Менедем начал замедлять бег.

Где «Афродита»? Справа или слева? Если он побежит не в ту сторону, у него уже не будет возможности исправить свою ошибку.

Вон она!

Навес над акатосом позволил ему сориентироваться. К тому же большинство судов в гавани были или маленькими рыбачьими лодками, или неуклюжими крутобокими судами; очень немногие имели гладкие обводы и величину торговой галеры.

Его судно стояло всего в паре пирсов слева. Менедем снова рванул изо всех сил — и как раз вовремя, потому что шаги преследователей стали быстро приближаться.

Теперь он хромал, но продолжал бежать так быстро, как только мог.

Сколько человек на борту акатоса? Наверняка достаточно, чтобы не подпустить возможных грабителей, — Диоклей тщательно следит за такими вещами. И Менедем надеялся, что на галере сейчас хватит людей, чтобы дать отпор убийцам, висящим у него на хвосте.

Рабочие и зеваки на пристани кричали и показывали на Менедема, когда тот пробегал мимо. Мгновением позже они снова подняли крик, когда вслед за Менедемом шумно протопали его преследователи.

Чайки в воздухе вопили и хлопали крыльями. Скворцы издавали металлические крики тревоги и взлетали прямо, как стрела, быстро трепеща крыльями; солнечный свет блестел на их переливчатых перьях.

Ноги Менедема глухо простучали по доскам пирса, который вел к «Афродите», и вот он уже стремглав взлетел по трапу на ют.

Диоклей занимался тем, что сращивал пару линей.

— Ради всех богов, капитан! — изумленно воскликнул он.

Начальник гребцов и матросы, дежурившие на судне, с раскрытыми ртами уставились на Менедема.

Задыхаясь, тот указал на приближающихся к торговому судну громил.

— Эти мошенники, заслуживающие порки, напали на меня на улице, — выдохнул он, не упоминая о том, что, скорее всего, послужило тому причиной. — Я сумел вырваться и прибежать сюда.

— А, так они на тебя напали? — Диоклей встал.

На поясе его висел нож.

Большинство моряков на борту «Афродиты» тоже встали. А те, что остались сидеть, быстро схватили багры и другие сподручные в драке средства. Диоклей уставился на местных громил свирепым взглядом, который наверняка расплавил бы любого из гребцов акатоса, как огонь плавит пчелиный воск.

— Не знаю, что вам нужно, ребята, но лучше идите и поищите это в другом месте!

Громилы остановились в восьми или десяти локтях от носа «Афродиты» и начали препираться друг с другом.

— Ну его к воронам! — громко сказал один. — Не хватало еще, чтобы мне проломили голову… Мы так не договаривались. Меня наняли, чтобы наставить синяков другому парню, а не этому с ножом. Если хозяину это не понравится, пусть проваливает в Тартар, вот что я скажу!

Он зашагал прочь.

Пара других повернулись к акатосу.

Один из моряков похлопал себя по ладони палкой. Этот звук, казалось, заставил оставшихся громил задуматься. Они снова сблизили головы. Потом еще двое пошли прочь.

И еще четверо.

Когда осталось всего четверо, они, рассудив, что их недостаточно, чтобы справиться с людьми на «Афродите», тоже ушли, оглядываясь на ходу.

— Кто-то в Таренте тебя не любит, — заметил Диоклей Менедему.

Тот кивнул.

— Догадываешься, кто? — спросил начальник гребцов.

— У меня есть на этот счет кое-какие предположения, но я ничего не смог бы доказать, — ответил Менедем.

Диоклей фыркнул.

Интересно, знал ли келевст? Некоторые из моряков, бывавших в доме, могли насплетничать. Судя по всему, эти сплетни могли достичь и ушей Гилиппа. Или Гилипп сам пришел к нужному выводу, подметив хромоту Менедема, как того боялся Соклей. В общем-то это было не важно.

Теперь, когда Менедему больше не приходилось бежать, он снова обратил внимание на свою лодыжку — опустив глаза, он увидел, как она распухла. Нога выглядела просто ужасно и так же ужасно болела.

«И как я только сумел от них убежать?» — поразился Менедем.

Ответ был простым. Можно сделать все, что угодно, если в противном случае тебе придется куда хуже.

— Хочешь, несколько парней проводят тебя до дома? — спросил Диоклей.

— Раз уж ты сам предложил, то не откажусь, — ответил Менедем, и начальник гребцов засмеялся.

Менедем тоже попытался рассмеяться. Это было нелегко, потому что лодыжка горела огнем, а еще у него болела спина, напоминая об ударе палкой одного из громил.

Хотел бы Менедем тоже иметь такую штуку. Моряки быстро нашли на борту подходящую палку, чтобы капитан мог на нее опираться.

И он опирался на палку как можно сильнее и как можно меньше — на больную ногу. Медленно спустившись на пирс, Менедем выжал улыбку и сказал:

— Посмотрите на меня. Я — последняя часть ответа на загадку Сфинкса!

— Ха! — воскликнул один из моряков. — Эта загадка не такая уж трудная. Мы обязательно найдем этих мерзавцев, которые напали на тебя, шкипер, и оставим их стоять на четвереньках, хоть они уже далеко не младенцы.

Остальные моряки, отправившиеся с Менедемом, закивали. У всех них на поясе висели ножи, и все они держали правую руку на рукояти — все, кроме келевста, который был левшой. У Диоклея имелся брат-близнец, который был правшой и тоже моряком, но не служил на «Афродите».

Менедем увидел одного из головорезов по дороге к дому, где временно жили они с Соклеем. А когда он и его эскорт вышли из-за угла, неподалеку от двери стоял незнакомый парень, который мигом повернулся и ретировался, прежде чем Менедем успел выяснить, что у него на уме — если, конечно, у того на уме вообще что-то было.

Менедем пригласил моряков в дом, чтобы угостить чашей вина, и Соклей, который все еще бормотал что-то себе под нос над счетной доской, удивленно поднял глаза.

— Это в честь чего? — спросил он.

Стараясь говорить небрежным тоном, Менедем ответил:

— Я нарвался на маленькую неприятность, возвращаясь от канатных дела мастера.

— Вот как? — Соклей привычно приподнял брови и указал на моряков. — Похоже, неприятность оказалась не такой уж маленькой.

— Ну, можно и так сказать, — уступил Менедем.

Он коротко рассказал обо всем случившемся, не упомянув ни Гилиппа, ни Филлис.

— Рад, что с тобой все в порядке, — подытожил его двоюродный брат, когда Менедем закончил рассказ.

Но во взгляде Соклея читалось: «Я же тебе говорил!»

Да, он и вправду говорил, и он оказался прав. Менедем не почувствовал себя счастливее от этого взгляда.

Взяв чашу вина, Менедем слегка разбавил его водой. Вино не принесло облегчения его лодыжке — ее могло вылечить только время, — зато сам он почувствовал себя лучше. Он дал каждому моряку по драхме (Соклей снова что-то пробормотал) и отослал их обратно на «Афродиту».

Позже, когда братья сидели в маленьком тесном андроне, Соклей сказал:

— Знаешь, тебе повезло, что ты все еще дышишь.

— Да, мне тоже пришло это в голову, — признался Менедем.

— Почему ты это сделал? — спросил Соклей.

— Сделал что? Побежал? Потому что я хотел продолжать дышать, вот почему, — ответил Менедем.

Соклей раздраженно фыркнул.

— Ты принимаешь меня за дурака? Ты отлично знаешь, о чем я. Почему ты снова пошел к Филлис? Первый раз не в счет, потому что тогда ты не знал, что она не рабыня.

— Спасибо тебе большое за проявленное снисхождение, — ответил Менедем.

Соклей снова фыркнул и на этот раз посмотрел на брата так свирепо, что Менедем решил, что лучше ответить, хотя это было нелегко.

— Почему? Да потому что мне так хотелось. И это было весело, и я думал, что мне все сойдет с рук.

— Я уверен, ты рассуждал точно так же и в Галикарнасе, — заявил Соклей. — Сколько тебе нужно получить уроков, прежде чем ты поймешь, что так себя не ведут? Что должно случиться, чтобы ты наконец это понял?

— Не знаю, — обиженно ответил Менедем.

Умеют же некоторые поджаривать людей на горячих углях — сам отец Менедема сделал бы это лишь ненамного лучше Соклея. Филодем отличался вспыльчивым нравом (в этом отношении Менедем пошел в него), но вот Соклей казался скорее самодовольным и уверенным в своей правоте.

— Однажды какой-нибудь муж поймает тебя прямо на своей жене, и тогда… — Соклей полоснул себя большим пальцем по горлу. — И уверен, многие скажут: Менедем получил то, что ему причитается.

— Если я успею получить то, что мне причитается, обманутый муж уже не поймает меня прямо на своей жене. — Как ни болела у Менедема лодыжка, он и тут сумел ухмыльнуться.

— Ты просто невозможен! — воскликнул Соклей, и его двоюродный брат кивнул, будто получил комплимент.

— Теперь мы готовы отплыть? — спросил Соклей.

Из каких бы соображений он этим ни интересовался, то был деловой вопрос.

Менедем снова кивнул.

— Да.

— Слава богам, — проговорил Соклей.

* * *

Ламахий ухмыльнулся, увидев входящего Соклея.

— Должен ли я выяснить, хочет ли Майбия тебя видеть? — спросил он.

— Да, будь так добр.

Соклей всеми силами старался не обращать внимания на презрение хозяина борделя.

Ламахий сделал жест рабыне, и та отправилась в комнату кельтской девушки.

Соклей окликнул ее:

— Скажи Майбии, что мы скоро уплываем.

Рабыня, италийка, кивнула, чтобы показать, что слышала.

Ламахий подбоченился.

— Я тут гадал, не захочешь ли ты ее купить, чтобы взять с собой, — сказал он. Под «гадал» он, без сомнения, подразумевал «надеялся». — Очевидно, ты очень сильно к ней привязался. Я мог бы назначить сходную цену.

— Нет, спасибо. — Соклей покачал головой. — Женщина на борту торгового судна принесет больше беды, чем пользы.

— Но сделка… — начал Ламахий.

Прежде чем он успел разразиться красноречивым описанием своего товара, вернувшаяся рабыня сказала Соклею:

— Она тебя примет, господин. — В ее голосе тоже слышалось легкое презрение.

Майбия была рабыней в борделе, но распоряжалась свободным человеком. Если это не постыдно, что же тогда может считаться постыдным?

— Подумай о сделке, — сказал Ламахий, когда Соклей поспешил к любовнице. — Может, ты сумеешь заставить своих моряков скинуться, если не хочешь придержать Майбию только для себя. И тогда вы сможете делить ее в море.

— Это плохо скажется на дисциплине, — ответил Соклей через плечо.

«Владелец борделя, — подумал он, — стал бы великолепным евнухом. Если бы парень, который кастрировал его, заодно отрезал бы ему и язык…»

Юноша открыл дверь в комнату Майбии, и кровожадные мысли мигом вылетели у него из головы.

Сегодня кельтка облачилась в тунику из косского шелка, в которой выглядела даже соблазнительней, чем если бы была совершенно голой.

— Правду сказала Фабия, что ты скоро уезжаешь? — спросила она.

— Да, это правда. — Соклей закрыл за собой дверь. — Я буду по тебе скучать. Больше, чем мог себе представить.

— Но недостаточно, чтобы взять меня с тобой, — вздохнула Майбия.

Благодаря тонкому шелку туники вздох стоил того, чтобы на него посмотреть.

— Хотя ты сказал — нет, я надеялась, что ты сможешь. Я была бы хороша для тебя, Соклей, — ты знаешь!

Майбия и впрямь была бы хороша, пока он обращался бы с ней так, как ей того хотелось. Или пока не нашла бы другого, который обращался бы с ней еще лучше. Соклей не винил девушку в том, что она хочет спастись от Ламахия. Кто бы на ее месте этого не захотел? Но все равно он покачал головой.

— Прости. Я уже все тебе объяснил. Я с самого начала тебе не лгал.

— Это правда, — сказала она, и Соклей самодовольно подумал, что он играет по правилам — и все равно выигрывает.

Но Майбия тут же опрокинула его самодовольство.

— Да, это правда, но не та правда, которая мне годна. Я все еще буду здесь, теперь все еще буду с любой негодяй, который с серебром. А почему тебе должно быть до этого дело? Ты получил свое веселье.

Так ли уж важно, что ты играешь по правилам, если эти правила тебе на руку? Майбия была всего-навсего женщиной, всего-навсего варваркой, всего-навсего рабыней; она не имела права заставлять Соклея чувствовать себя несчастным. Но каким-то образом ей удалось это сделать.

— Вот, — сказал Соклей грубо и вручил ей прощальный подарок: пять тяжелых тарентских тетрадрахм. — Надеюсь, это лучше, чем ничего. — Он собирался произнести это с сарказмом, но на самом деле его реплика получилась скорее похожей на извинение.

Майбия взяла серебряные монеты, и они тотчас исчезли из виду Соклея. Если ей повезет, они исчезнут и для Ламахия.

— Лучше, чем ничего? — повторила она. — Конечно, это лучше. На что я надеялась?

Она вздохнула и покачала головой, потом посмотрела на юношу краешком глаза.

— Полагаю, ты захочешь еще раз, ради прощания?

— Ну… — Соклей не смог удержаться, чтобы не скользнуть взглядом по соблазнительным изгибам ее тела.

«Я мог бы отказаться, — подумал он. — И тогда почувствовал бы себя добродетельным».

И засмеялся: какая уж добродетель в борделе! К тому же он и вправду очень хотел Майбию.

В результате Соклей пошел с самим собой на компромисс:

— Как хочешь. Серебро в любом случае будет твоим.

— Какой ты странный человек, Соклей, — заметила Майбия.

Он не мог сказать, было ли это похвалой или упреком.

Спустя мгновение кельтка стащила через голову тонкий хитон, и ему стало плевать, похвалила она его или прокляла.

— Почему бы и нет? — Майбия шагнула в его объятия. — Лучше ты, чем множество других, о которых я не могу думать.

И снова он не понял, похвалили его или нет. И снова недолго об этом беспокоился.

* * *

Соклей уже подумал, что ублажил Майбию, когда они легли рядом. Чуть погодя, однако, она начала плакать.

Он неуклюже погладил любовницу.

— Прости. Я и вправду должен уехать.

— Знаю! — провыла она. — А я должна остаться.

Ее слезы брызгали на его голое плечо, горячие, как раскаленная лава.

— Тут уж ничего не попишешь, — сказал Соклей. — Может, теперь тебе будет полегче. Мы ведь кое-что предприняли, чтобы и вправду стало полегче. Да?

«Да, а еще, я таким образом пытался успокоить свою совесть», — подумал он.

— Может быть… — Но, судя по голосу, Майбия не верила в то, что ей станет легче, так что попытка Соклея успокоить совесть успехом не увенчалась.


Содержание:
 0  По воле Посейдона Over the Wine-Dark Sea : Гарри Тертлдав  1  ГЛАВА 1 : Гарри Тертлдав
 2  ГЛАВА 2 : Гарри Тертлдав  3  ГЛАВА 3 : Гарри Тертлдав
 4  ГЛАВА 4 : Гарри Тертлдав  5  ГЛАВА 5 : Гарри Тертлдав
 6  ГЛАВА 6 : Гарри Тертлдав  7  вы читаете: ГЛАВА 7 : Гарри Тертлдав
 8  ГЛАВА 8 : Гарри Тертлдав  9  ГЛАВА 9 : Гарри Тертлдав
 10  ГЛАВА 10 : Гарри Тертлдав  11  ГЛАВА 11 : Гарри Тертлдав
 12  ГЛАВА 12 : Гарри Тертлдав  13  КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА : Гарри Тертлдав
 14  Использовалась литература : По воле Посейдона Over the Wine-Dark Sea    



 




sitemap