Приключения : Исторические приключения : Черный Гетман : Александр Трубников

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу

В августе одна тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года московский царь Алексей Михайлович выступил во главе большого войска на Речь Посполиту, чтобы вернуть литовские земли, потерянные во время Смуты. Первым на пути стрелецких полков стоял город Смоленск.

Делай что должен. Случится что суждено. Марк Аврелий Антонин, император

Александр Трубников

«Черный Гетман»

Делай что должен. Случится что суждено.

Марк Аврелий Антонин, император

ГЛАВА 1

Волчья сыть

Пушки, без устали грохотавшие почитай что всю всю последнюю неделю, вдруг разом умолкли, и литвины, дежурившие на нижнем ярусе Городецкой башни, отряхиваясь, начали вылезать из укрытий. Мощная башня, возведенная еще во время недолгого правления царя Федора Иоанновича царским ядрам оказалась не по зубам. Однако новые московитские пушки, отлитые на недавно построенных казенных заводах под присмотром опытных голландцев мало напоминали ярмарочные шутихи, и каждое удачное попадание выбивало из стен и потолка по нескольку фунтов штукатурки.

Командовавший в башне десятник, высокий статный здоровяк лет тридцати, тронул рукой усы, чуть дунул на замок пищали, сметая с нее крошки, и застучал нечищеными со вчерашнего утра сапогами вверх по лестнице, что вела на смотровую площадку — прежде чем занять на стене оборону, требовалось самолично убедиться в том, что обстрел, наконец, закончен и его бойцам не угрожает опасность. Медлить тоже было нельзя, и по очень постой причине. Лично возглавивший осаду Смоленска царь Алексей Романов приказ о прекращении огня мог отдать исключительно для того, чтобы бросить застоявшиеся полки к стенам крепости и начать давно назревавший штурм.

Время было предрассветное, воздух серел на глазах. Из поймы Днепра к мощному фундаменту десятисаженных стен поднимался слоистый утренний туман. Легкий ночной ветерок холодил лицо. Тишина стояла такая, словно меж стеной Смоленска и батареями московитов, поставленными за рекой у самой опушки, развесили мокрое льняное полотно.

Тишина держалась недолго. Едва десятник осторожно выглянул за зубец, как за спиной, прорываясь сквозь туман, глухо и коротко отбился к заутрене костел с Вознесенской горы. Десятник чуть поежился, поправил видавший виды кожаный нагрудник и всмотрелся до рези в глазах в белесую приречную мглу. Чуть привыкнув к белесой серости, провел взглядом по заливному лугу — от кромки воды до леса, пытаясь разглядеть скопления готовящихся к штурму людей. Не обнаружив нигде подозрительного шевеления, десятник собрался было вызвать наверх наблюдателя, чтоб самому спуститься на нижний ярус и готовиться к смене, как вдруг со вздымающейся над крепостными стенами горы донеслась заливистая веселая россыпь колоколов Успенского собора.

— Что за праздник, Митяй?

— Как же, пан Ольгерд, Преображение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Его еще Яблочным Спасом в народе кличут. В церковь приносят яблоки и прочие плоды и освящают их после молебна… — в голосе бывшего крестьянского парня звучала легкая обида.

— Да уж, — усмехнулся Ольгерд, оглядывая выщербленную стену с изрядно побитыми зубцами, — чего-чего, а плодов-то нам московиты накидали с избытком. Вот как бы ради праздничка сами их освящать не пожаловали…

— Грех это, пан Ольгерд, в Преображение кровопролитие затевать, — перекрестившись на униатский храм, ответил Митяй. — Русский царь — человек набожный, православный. Он посты и праздники чтит…

— Чтить праздники можно по-разному. Например приурочить день Преображения к знатной победе. Город, например, штурмом взять, — десятник, ведя разговор, что-то вдруг приметил в светлеющих далях цепким взглядом и суровел прямо на глазах.

Митяй командирский взгляд и охнул. С опушки, левее батарей, где, если верить лазутчикам, стоял Большой полк, донесся нескладный рев многих десятков труб. Не успели умолкнуть трубы, как, перехватывая эстафету, загрохотали далекие барабаны и от кромки леса, топча луг, выплеснулась черная муравьиная волна.

Ольгерд отпрянул от стены, и глянул на вестового так, что тот едва не присел со страху. Теперь литвин-десятник всем своим видом напоминал туго скрученную стальную пружину.

— Сигнальщика сюда, мухой! Всем, кто в башне, мой приказ: занять оборону на стенах!

Причитая на ходу, Митяй покатился по лестнице. Его голос еще не затих в черном проеме, как от башни Днепровских ворот, опережая Ольгердовы приказы послышался чистый и звонкий голос горна. "Все на стены! Враг штурмует!" — выводил сигнальщик. Вот уже с трех башен запели тревожные трубы, и в ответ на грозную весть осажденный город, готовясь к бою вскипал лихорадочным бурлением.

Вышколенные стрелки ольгердова десятка, споро вытекая из башен, заняли оборону, хоронясь за уцелевшими зубцами и выставили стволы, наблюдая за приближающейся к реке людской массой.

Снизу, из бойниц второго яруса, выбрасывая струи дыма, грохотнули вразнобой пушки. Запахло кислым. Ольгерд покинул смотровую площадку и вышел на стену.

Пушки продолжали бить по лугу картечью, но толку от них было немного. Толпа штурмующих уже скопилась у кромки воды и, на ходу мастеря из подручного дерева наплывные мосты, переправлялась через реку.

"Тысячи три, не меньше, — прикинул Ольгерд, — и все на мой участок стены. А у меня десяток стрелков из ночной смены, еще столько же прибегут из казарм, да человек тридцать приданных мещан, дай бог подтянутся успеют. Ох как негусто…"

Широка стена смоленского кремля. Широка, длинна и надежна. Говорят, еще недоброй памяти царь Борис восхищался, что по ней, мол, и на тройке проехать можно. Два часа нужно пешему, чтобы поверху ее обойти. Тридцать восемь башен в крепости и два яруса пушечного боя — обороняйся не хочу. Только вот, когда защитников в городе всего два полка наемников, две хоругви литовского ополчения да полторы тыщи поставленных в строй мещан, то пятиверстовая стена мигом превращается в тришкин кафтан. Один пролет прикроешь — непременно другой оголишь. И ежели штурмующих вдесятеро больше, у них сотни пушек да специально обученный саперский полк, то дела у осажденных, прямо скажем, аховые. Хорошо одно — участок главного штурма давно известен. Зря что ли обученные беглыми англичанами московитские бомбардиры не жалея пороха неделями били в Днепровские ворота и пролет до Городецкой башни, прозванный еще с прошлой войны Шеиновым проломом? Знают, что именно в этом месте стена самая слабая, потому что была разрушена еще в прошлую войну.

Плохо другое. Именно за эти злополучные сорок саженей, к которым сейчас с воем и улюлюканьем, забивая в себе страх, мчится озверевшая толпа, несет ответ он, Ольгерд, наемный десятник из литовской хоругви, которой командует знатный шляхтич, Юрий Друцкой-Соколинский…

Несколько человек, уперев ружья в искрошенные зубцы, открыли огонь, но Ольгерд остановил их коротким приказом. От стены до реки — тридцать саженей, да сама река саженей двадцать пять в ширину. Ружье бьет на сто саженей с гаком, в такую толпу можно и не целить, пуля сама добычу найдет. Однако нужно было погодить, чтобы к тому времени, когда полезут вверх, не растратить боеприпас и не раскалить стволы.

Через реку по наплывным мостам поползли осадные лестницы-сороконожки. Грохнули снова пушки, но реже, чем в первые залпы — пушкарям приходилось отчаянно беречь порох, бездумно растраченный на салюты и фейерверки,

Стрелки московитов вышли на позиции, и по стене застучали тяжелые пули. Один из литвинов, охнув, полетел вниз. Под огневым прикрытием атакующие достигли стены и начали с помощью веревок задирать лестницы вверх. Три из них явно направлялись на их участок.

— По толпе не пали! Бей по тем, кто лестницы держит! — крикнул Ольгерд, указывая пальцем вниз. Засевшие рядом литвины понятливо кивнули и прижали приклады к плечам.

Сам Ольгерд выбрал целью человека в блестящей кирасе, властно размахивающего шпагой. Взял карабин. Поглядел, есть ли порох на полке. Прижал приклад так, чтобы отдачей не вывихнуло плечо. Прицелился, сделав прикидку на ветер. Плавно, но с усилием нажал на спуск. Тренькнуло колесцо, бахнуло над ухом, обзор заволокло пороховым дымом. Ольгерд привычно вытянул подготовленный патрон, надкусил, сыпанул затравку на полку, опустил в прожорливое дуло готовую меру пороха, запыжил шомполом. Вогнал в ствол обернутую в матерчатый картуз пулю. Закончив перезарядку, поглядел вниз: попал или нет?

Московитский офицер все так же сверкал начищенной красой. Только теперь он уже не командовал, размахивая шпагой, а лежал на земле, раскинув руки по сторонам. Да и общий залп оказался хорош — две лестницы из трех свалились на землю и теперь их заново пытались поднять. Но третью осаждающие не упустили и она с громким стуком ударилась в край стены.

"Ну что же, к лучшему, — прикинул Ольгерд. — Как только начнется свалка, снизу прекратят обстрел, чтобы своих не сшибить. А мы уж встретим чин по чину…"

— В толпу, не цель, с лестниц сбивай! — снова крикнул он увлекшимся стрелкам. Сам же закинул за спину заряженный карабин и, обнажив палаш, ринулся к краю стены, где уже бурлила свалка рукопашного боя.

Подлетев к краю стены, с размаху обрушил клинок на шею взбиравшегося по лестнице человека. Тот захрипел и, сбивая нижних, упал в толпу. Второй оказался удачливее — смог увернуться и выскочил на стену. На него с двух сторон накинулись соколинские литвины. Ольгерда попытались достать снизу бердышем. Он увернулся, нанес ответный удар, отскочил, скинул карабин, выстрелил почти в упор, ударил по каске прикладом…

Две оброненные лестницы, вновь поднятые атакующими, снова уперлись в стену, а чуть погодя над краем выросла перекладина четвертой. Московиты полезли вверх потоком и среди стрелецких кафтанов замелькали пестрые жупаны запорожцев. Теперь стало не до стрельбы — рубка среди обломков пошла полным ходом.

Все больше входя в боевой угар, Ольгерд переставал ощущать нормальный ход времени. Чтобы выйти из боя и вернуться к обязанностям командира, ему пришлось сделать над собой усилие. Он отступил к башне, перезарядился, выстрелил, размозжив голову объявившемуся на стене офицеру, снова перезарядился. Оценил общую картину. Теперь нападавших сдерживал плотный строй мечников и копейщиков, а из башни, на смену убитым и раненым тянулся ручеек пополнения. На ограниченном узком пространстве численность армий не имеет значения — драться могут лишь по пять-семь в ряд. По крайней мере до тех пор, пока есть резервы…

Сверху со смотровой площадки донесся голос хорунжего:

— Что там, десятник? Справляетесь?

— Пока еще держимся, — крикнул он в ответ. — А как дела на других пролетах?

— Лезут со всех сторон, но малыми отрядами. На стену взобрались только у тебя. Воевода велел всех копейщиков сюда бросить.

— Какие будут распоряжения? — спросил он, надеясь в глубине души, что хорунжий, любивший похваляться своими подвигами, захочет взять командование на себя.

— Какие тут распоряжения? Твоя стена, ты и решай. А я буду там где трудно, на Днепровских воротах. Если их возьмут, то всему конец!

Как же, где трудно. У главных ворот Смоленска помимо литовской хоругви стояла лучшая рота наемных рейтар. "Можно подумать, что если мы все здесь на стене поляжем, а ворота выстоят, то тогда не конец" — мрачно подумал Ольгерд, выцеливая очередного офицера.

К тому времени когда солнце достигло зенита и начало медленно склоняться в сторону варшавского тракта, московитов сбрасывали со стены четыре или пять раз. Но атакующим, казалось, нет числа. Снова и снова вздымались над стенами отброшенные защитниками лестницы, а опытных воинов становилось все меньше и меньше. Огонь, что вели снизу стрелки московитов, становился все плотнее и прицельнее.

Беринда, старый вояка, с которым они вместе пришли в Смоленск, лучший стрелок во всей хоругви, выронил оружие, схватился за живот и осел на большой обломок.

— Зелень одна на стене осталась, — прохрипел он, подняв глаза на Ольгерда. — Отправляй, десятник, за подмогой, пусть кирасиров шлют, иначе не сдюжить.

Наблюдая как толпящиеся под стеной московиты суетятся, наводя лестницы, Ольгерд кивнул в ответ, махнул Митяю, который с пикой наперевес ожидал новых гостей, выдернул его из строя и послал к воротам, растолковав, что говорить хорунжему. Сам же занял освободившееся место и вскинул карабин.

Вернулся Митяй в аккурат после следующего наката. Надвратная башня по правилам фортификации, выхода на стену не имела, и ему пришлось спускаться в Городецкой, нестись по среднему ярусу стены, подниматься вверх, затем проделывать весь путь обратно. Вестовой запыхался и слова выходили из его с трудом.

— Пан хорунжий говорит, что кирасиров не даст. Московиты мину кладут, вот-вот взорвут ворота, им там каждый человек на вес золота!

Ольгерд заскакал глазами по своим бойцам, оценивая оставшиеся силы. Мещане с рогатками на трехсаженных ручках, что откидывают лестницы, не в счет. Их всех легко разметает пяток стрельцов, вылезших на стену. А ежели окажутся запорожцы, то и троих хватит с лихвой. Стрелков, считая и его, всего четверо. Мечников и пикинеров, основной силы, что отбивает упорных московитов, во что бы то ни стало стремящихся преподнести своему царю праздничный подарок — десятка два. Вывод из подсчетов был совсем неутешительным. Чутьем опытного командира он ощущал, что силы его людей на исходе и следующий накат станет для них последним. Губить людей не имея ни малейших шансов на успех, он и в мыслях не держал. Как ни крути, а нужно было уходить под защиту надежных башенных стен и держатся там, покуда не решится дело у главных ворот.

— Отступаем! Все в башню! — крикнул он после минутных колебаний.

Защитники закрыли прочную дубовую дверь, усиленную железными полосами, накинули тяжелый осадный засов и начали заваливать вход мешками с песком запасенными специально для этих целей. Ольгерд не мешкая распределил стрелков по бойницам. Сам же полез наверх, чтобы понаблюдать со смотровой площадки.

Новый ряд лестниц, почти одновременно ударивших в стену, и частокол вздымающихся над ними пик и бердышей, подтвердили правильность принятого решения. На оставленном участке стены теперь было не протолкнуться. Внизу, ожидая своей очереди, сгрудилась многосотенная толпа людей, готовых по приказу лезть на стены. За мостом, ожидая, когда подорвут ворота, уже не опасаясь пушек, гарцевали тяжеловооруженные конники. "Эти, оказавшись внутри стен, мигом сметут наемных рейтар, — подумал Ольгерд, — худо дело".

Нападавшие подняли наверх таранное бревно и, пристроившись к нему вшестером, споро били в железную дверь. Оценив время, потребное для того, чтобы справиться с преградой, Ольгерд заскучал. Не успеет солнце спуститься к лесу как быть башне взятой. А там либо стену взорвут, либо ворота возьмут. Нужно просить подмогу да на вылазку идти. Придется бежать к хорунжему самолично…

Ольгерд, задевая стены плечами, чуть не кубарем покатился вниз по узкой каменной лестнице. Пока добежал до первого яруса в голове у него мелькнула мысль: "Не догадались бы мину под стену подложить, иначе всем хана"… В этот миг взгляд его уперся в коренастую фигуру человека, охраняющего запертую дверь. Это, без сомнения был пушкарь — в правой руке он сжимал отличительный знак своей службы — длинное копье с плоским широким наконечником и специальным крюком для фитиля — артиллерийский пальник.

— Что там? — нахмурившись, кивнул на запертую дверь.

— Так последний пороховой запас, пан начальник, — неуверенно ответил пушкарь. — Велено беречь для самой неотложной надобности…

— И много пороху?

— Да уж немало. Хватит, чтобы мы тут все на воздух взлетели. Потому и стою на часах.

— На воздух, говоришь? — У Ольгерда зародилась мысль. Он скоро обдумал все за и против, принял решение, грозно рявкнул часовому. — А ну-ка открывай мигом!

— Не велено, пан десятник, — сжавшись от страха ответил тот. — Приказ у меня…

— Мой приказ посильнее будет, — Ольгерд вытянул из-за пазухи и приставил к голове пушкаря пистоль. Тот трясущейся рукой протянул ключи. Ощутив что холодный ствол больше не упирается ему в лоб, зайцем скакнул в сторону.

Вся комната, от пола до потолка, была заставлена крепкими дубовыми бочонками. Ольгерд шагнул со света, достал нож, поднял крышку у ближнего, удовлетворенно цокнул. Бочонок под верхний обод был наполнен ровным серым порошком.

Вернувшись, подозвал трущегося у стены пушкаря.

— Фитиль у тебя имеется?

— Ты что у-удумал? — пушкарь, оправившийся было от испуга, начал заикаться. — И-измену затеял? Б-башню п-подорвать?

— Какая к чорту измена!? — взвился Ольгерд. — Башню через час-другой возьмут. И этим же порохом в стене пролом сделают, да пойдут по нему, как на парад.

В глазах артиллериста начало зреть понимание. Он, кивнул, опасливо глянул на Ольгерда и указал ему в дальний угол где, поставленная на попа, виднелась катушка, намотанная чем-то вроде толстой серой бечевы.

Ольгерд ринулся к катушке, отмотал на глаз кусок, которого должно было хватить от пороховой камеры до выхода из башни, погрузил в серый порошок конец фитиля, и закрепил его на проушине. Подбежал к выходу, обрезал фитиль, приладил второй, затем, чуть подумав, и третий. Вылетел пулей на улицу, обнаружил нужного человека, подозвал.

— Как с верху башни махну, играй к минному заложению, — рявкнул чуть не на ухо оторопевшему сигнальщику. Тот сделал круглые глаза и кивнул.

Ольгерд как мог быстро взлетел на самый верх. Народу под стеной прибавилось, таран, бьющий в дверь почти уже справился с препятствием, и сгрудившиеся плотной массой на стене подгоняли его нетерпеливыми криками.

Все вниз! — громко, но так, чтобы не услышали нападавшие, скомандовал Ольгерд. Башню сейчас будем рвать.

Все, кто был на смотровой площадке, затопали по ступенькам, крестясь, кто слева направо кто справа налево. Католиков и православных в войске было примерно поровну. Ольгерд высунулся из башни, перехватил взгляд сигнальщика, махнул рукой. Тот поднес к губам сверкающий горн и издал короткий пронзительный сигнал, смысл которого был отлично известен всем защитникам крепости. Из широких дверей хлынула наружу толпа.

Ольгерд прошел вниз, выглядывая по углам, не зазевался ли кто. Внутри башни было пусто. Сверху, говоря о том, что московиты еще ни о чем не догадываются, неслись крики и размеренные удары.

Ольгерд выложил на пол рядком три фитиля, щедро посыпал их из пороховницы, чиркнул сверху кресалом, прищурился от вспышки. Убедившись, что по всем трем шнурам споро побежали огоньки, сам что есть духу помчался наружу, пробежал саженей сто, спрятался за древесным стволом и начал считать.

Не успел произнести про себя "семь", как шум битвы заглушил страшный грохот и треск. Огромная башня потянулась к небу, опоясалась огненным кушаком, полыхнула пламенем, словно потешная игрушка, неуклюже подпрыгнула, взорвалась и, заваливаясь наружу, обрушилась кучей обломков, взметая в воздух не клубы, а целые облака пыли.

Когда к Ольгерду возвратился слух, первым звуком, что он услышал, был доносящийся снаружи многоголосый вой.

Взобравшись на уцелевший фундамент Ольгерд увидел страшную картину. Обломки упавшей башни накрыли несколько тысяч человек, тех же, кто был наверху, разметало в клочья. Теперь все пространство между стеной и Днепром было завалено телами, а поднятой пыли и гари бродили, бросив оружие, оглушенные люди.

Ольгерд спустился вниз. Из-за угла вылетел рейтарский отряд. Во всаднике, скакавшем впереди остальных, Ольгерд признал воеводу Федора Обуховича. К нему навстречу от ворот вынесся гонец. Выслушав донесение, Обухович радостно закивал, махнул рукой вперед, словно отправив в бой невидимую армию и двинул шагом к разлому. Заметив Ольгерда, стоящего у стены, сурово спросил:

— Кто таков, почему не на стене?

— Десятник второй сотни соколинской хоругви, — ответил Ольгерд. Подумал и честно добавил. — От взрыва оглох, в себя прихожу.

— Вы все, литвины, похоже, давно уж оглохли, — недовольно произнес Обухович. — Только почему-то не полностью, а только наполовину. Сигнал к отходу слышите хорошо, а вот к атаке — нет! Чего ждешь? Давай к воротам! Там пехота на вылазку готовится, каждый боец на счету.

— Слушаюсь! — ответил Ольгерд и, не пускаясь в объяснения, двинул в сторону Днепровских ворот где, сзывая всех кто может держать оружие, звонко пела боевая труба. В спину ему неслось недовольное бурчание воеводы:

— Совсем уже я гляжу вы тут духом пали. К счастью, есть еще у нас в войске такие герои, как хорунжий Соколинский. Ежли бы он не отдал приказ, чтоб московитов вместе с захваченной башней взорвать, не устоял бы Смоленск…

* * *

Разбудил его дробный стук копыт и встревоженный гул, словно по улице за окном пронесся табун в сопровождении роя злых шершней. Ольгерд открыл глаза и сел. Деревянная кровать, выделенная ему хозяином дома на время постоя, длинно и визгливо заскрипела. Тряхнул головой, отгоняя остатки заморочного дневного сна, потянулся, скосился на табурет. Оружие, оставленное в углу: два пистоля, карабин палаш и нож, все на месте. Солнечные лучи пробиваются сквозь пыль и косо падают на чистый земляной пол. От них посредине комнаты — светлый квадрат, перечерченный крестовиной. Стало быть, уже далеко за полдень.

Дверь без стука распахнулась, из зала пахнуло борщом, который готовила на свекле хозяйка. Родом она была из-под Львова и кухню предпочитала не литовскую, а русинскую. На пороге вырос Митяй.

— Доброго вам дня, пан десятник! Как спалось?

— Сам знаешь как днем спится, — недовольно пробурчал Ольгерд, — воды набери, ополоснуться бы.

— Вода давно в кадушке, — чуть обиделся вестовой. — И обед уже готов. Хозяйка к столу зовет.

Ольгерд поднялся, натянул порты, вышел на улицу, скинул рубаху, приказал Митяю полить. Набрал пригоршню воды, плеснул на лицо, на затылок, плечи. Долго отфыркивался.

— Что там за шум на улице? Снова рейтары бузят?

— Они самые, — кивнул Митяй, по-новой наполняя большой хозяйский кувшин. — Полковник Корф приказал им работать на починке пролома, а те в ответ жалованья потребовали. А потом услышали, что воевода о сдаче города сговорился, бросили службу и в управу пошли.

— Что за черт ты несешь? — рыкнул Ольгерд. — Какая еще к лешему сдача?

— А вы что, не знаете, пан десятник? — искренне изумился вестовой. — Вчера пан воевода Обухович встречался с боярами…

— Где же мне знать, дурья башка, ежели я две смены подряд, весь день и всю ночь на дальней Заалтарной башне как сыч проторчал. С нее, даже если полстены подорвут, услышишь. Толком говори, в чем дело!

— Толком я и сам ничего не знаю, на рынке про то балакали, слышал когда за солью ходил. А в полдень прибег от пана Соколинского посыльный и велел передать, чтобы как проснетесь, к хорунжему на подворье шли. Сеймик там будет.

— Так я же не шляхтич, а наемный десятник, — скривился Ольгерд.

— Я ему так и сказал. А он в ответ: мол, пан хорунжий велел передать, не только шляхта его повета, а чтобы все сотники и десятники пришли. Дело уж больно важное.

— Сеймик, говоришь? — вздохнул Ольгерд, влезая без помощи Митяя в узкие рукава жупана. — Ну, это надолго. Пообедать еще успеем…

Путь к дому хорунжего лежал в обход Соборного холма, по улице Большой, на которой располагались все важные городские заведения. Строения в Смоленске были почти все деревянные, дворы богатые, по большей части ухоженные, с веселыми цветниками и крашеными известью палисадами. Выполняя строгий воеводский наказ перед каждым домом у палисада стояла одна, а то и две кадки, доверху полных воды — пожаров здесь опасались не меньше чем чумы.

Слухи, принесенные с рынка Митяем не обманули. Городская управа, мимо которой проходил Ольгерд, щербатилась выбитыми стеклами и разломанной дверью, а от воеводского флага, подвешенного над входом, остался только обломанный шток. Единственный стражник стоял на крыльце и, приставив бердыш к стене, держал у глаза мокрую холстину. Стало быть, не сбрехали тоговки, не прознай рейтары о сдаче города, не стали бы управу громить.

— Где воевода? — спросил Ольгерд у стражника.

— Забрал казну и заперся в королевском бастионе, — жалостно ответил тот, отставив от глаза примочку.

Ольгерд кивнул, поправил ремень и двинул дальше по улице.

Просторный двор купеческой усадьбы, в которой квартировал хорунжий, был заполнен гудящей толпой. Старшина хоругви во главе с самим Соколинским торчала на высоком крыльце, с которого полковой писарь визгливо зачитывал длинную бумагу. Войдя внутрь Ольгерд услышал лишь самое ее окончание:

— … тебе, царь-батюшка, челом бьем, просим всех нас в православную веру принять, да клянемся в верной службе. А за грехи наши тяжкие готовы нести мы казнь, какую назначишь — хоть оброк, хоть епитимью…

— Я часом лагерем не ошибся? — поинтересовался Ольгерд у стоящего рядом шляхтича. — Здесь случаем не холопы москальские гурьбятся? Это что за челобитная?

— О чем говоришь, служивый? — зашипел обиженно собеседник, панок из первой сотни с небольшим маетком под Витебском. — Русский царь обещал тем, кто ему присягнет, оставить земли и привилегии. Наш хорунжий, пан Соколинский, с боярами уже сговорился, теперь вот сеймик собрал…

Тем временем писарь завершил чтение. Толпа настороженно притихла. Из кучки знатных шляхтичей вышел вперед сам хорунжий.

— Ну что, вельмишановная шляхта! Не кто нибудь, а целый стольник государев, князь Милославский, крест целовал в том, что царь московский всех литвинов, что к нему перейдут, примет под свою руку и будет чествовать наравне с победителями. Воевали мы за Речь Посполитую, за родную Литву, да только как нас за это отблагодарили за это король Ян Казимир и гетман Радзивилл? Мы свои головы под стрелецкие пищали подставляем, а они сидят себе, один в Варшаве, другой в Вильно, и в ус не дуют. За все время осады не то что подмоги, фунта сырого пороху от них не увидели…

Толпа одобрительно загудела.

— А царь Алексей Михайлович своих в обиду не дает, — почуяв, что его слова падают зернами на хорошо удобренную почву, продолжал хорунжий. — Всё вам сохранит — и маетки и привилегии. Службу даст вам и вашим отрокам. Двадцать пять тыщ отборного войска он под Смоленск привел, а ведь пожалел нас, не стал город силой брать. Так что подписывайте, панове, челобитную. Кто грамотный — тот именным росчерком, кто неграмотный — крестиком. Да поскорее, дело к вечеру идет, нужно успеть до заката бумагу к царю отправить…

Писарь спустился в толпу с чистыми подписными листами. За ним шел служка, сжимая в руках пучок перьев и большую чернильницу. К перьям со всех сторон потянулись нетерпеливые руки.

— Кто подписался — ступай домой! — объявил хорунжий. — Ждите, панове, по своим квартирам. Как ответ получим, всем объявлю нарочным.

По мере того, как желтоватые листы покрывались крестиками, закорючками и завитушками, двор помалу пустел. Писарь подошел к Ольгерду, стоящему сбоку от ворот, протянул лист на деревянной дощечке. Тут же подскочил и служка, протянул чиненное перо.

Ольгерд остановил обоих открытой ладонью и мотнул головой.

— Подписывай, десятник! — громыхнул с крыльца сотник Гаркуша. — Али служба не дорога, али жалование не нужно? Кончилась для тебя война.

— Я не шляхтич вашего повета, а наемный воин, — спокойно ответил Ольгерд.

— Ништо! — вмешался в разговор сам хорунжий. — То, что ты не шляхтич, тут не помеха. Чем больше подписей на челобитной, тем скорее нас царь-батюшка простит да под руку свою примет.

— Не понял ты меня, пан Юрий, — усмехнулся Ольгерд. — Я наемный воин, а потому нет у меня такой, как у тебя, шляхетской чести, чтоб с радостью перебегать ко вчерашнему врагу.

Во дворе стало так тихо, что стало слышно гудение мух. Толстые щеки хорунжего начали багроветь.

Не дожидаясь что ему скажут, Ольгерд стукнул в сердцах ни в чем не повинную калитку так, что она отлетела в сторону с коротким жалобным скрипом, вышел на улицу и зашагал в сторону дома. К отъезду готовиться.

* * *

Подготовка к сдаче города заняла со всеми переговорами да растабарами без малого две недели. Обозленный Гаркуша сдержал слово, жалованье зажал и квартирные не выделил. Денег у Ольгерда не осталось почти совсем, но к счастью хозяин, заможный шорник, согласился столовать его своим коштом. Счел, что времена теперь опасные и служивый человек в мещанском доме не обуза.

Пока шляхта, готовясь припасть к высочайшей деснице, старательно разучивала полное титулование своего нового государя, военачальники, сохранившие верность польской короне, укрылись в бастионе и в городе не показывались до самого последнего дня. Наконец, когда до назначенного срока оставалось совсем чуть-чуть, с утра пораньше оповестили: кто вместе с ними уйти пожелает, пусть в полдень соберутся у Днепровских ворот.

Выбора у Ольгерда не было. Тепло распрощавшись с шорником и его женой, отпустил Митяя (тот был Гаркушиным хлопом и должен был следовать за хозяином), и, готовясь в дорогу, сам начал обиходить коня.

Его меринок, конечно, не боевой скакун, но крепкий и выносливый. Рысью может верст двадцать без отдыха протрусить, да седока с поклажей увезет. Правда поклажи той — кот наплакал. Полмешка утащенного напоследок Митяем из гаркушиного амбара фуражного овса. Теплая зимняя одежа. Смена белья. Буханка хлеба да фунт дешевой солонины. Получается все, что нажито за этот поход — один только надежный голландский пистоль, взятый трофеем в стычке с запорожцами.

Вышел со двора не оглядываясь. Жалея коня, которому предстоял еще нелегкий путь, повел его по улице на поводу.

Путь лежал мимо рыночной площади, где важный боярин наставлял собравшуюся толпу.

— … как только последние ляхи город покинут, наш государь разобьет свой лагерь с противуположной стороны Смоленска, у Молоховских ворот. Завтра отслужат торжественный молебен и будет крещение для всех, кто пожелает в веру православную перейти. После крещения пир начнется. Вы, литвины, в городе сидите тихо — первые дни будет наш батюшка Алексей Михайлович принимать с подарками своих стольников, стряпчих да дворян, потчевать грузинских и сибирских царевичей, сотников государева полка, а также черкасского наказного гетмана Ивана Золотаренка. Только на третий день после крещения, как водится по православному обычаю, вас к присяге призовут и к столу праздничному допустят. А на пиру том велено будут гостям подавать…

Чем будут угощать на царском перу перевертышей-победителей, Ольгерд слушать не стал. Чтоб время не тянуть, вскочил на коня и натянул уздечку, направляя верного друга в сторону Днепровских ворот.

Рейтары-наемники, получив свое жалованье, ушли еще в первые дни, так что всего с воеводой Федором Обуховичем да полковником Корфом город покидало не больше полусотни человек. Были это личные жолнеры военачальников, великопольские шляхтичи со слугами, да несколько литвинов, которые подобно Ольгерду, кто из шляхетской чести, кто по иным причинам, не пожелали присягать московскому царю.

Процокав под аркой, всадники выехали за стены города туда, где на пятачке меж башнями и перекинутым через Днепр мостом ждала боярская сотня во главе с царским окольничим в высокой собольей шапке, одетой по жаркой погоде ради важности происходящих событий.

По команде воеводы четыре убеленных сединами гусара спрыгнули с коней и, аккуратно расправив, сложили в ряд тяжелые полковые знамена. Окольничий важно махнул рукой и вдоль стены, в сторону царского лагеря, выбивая копытами дерн, понесся широким галопом гонец.

Боярская сотня раздалась в стороны, образуя проезд и остатки коронного войска шагом, по два в ряд, двинулись через мост. Лицо воеводы было каменным, но Ольгерд разглядел, как по его щеке к чисто выбритому подбородку нехотя ползет тяжелая солдатская слеза.

Едва передовые рейтары подскакали к опушке леса, как за их спинами забили церковные колокола. Ольгерд обернулся. К стенам города тянулся пестрый многолюдный поезд, в самой середине которого вокруг сверкающего золотым шитьем всадника на снежно-белом коне плотно сгрудились, грозно сверкая позолоченными бердышами краснокафтанные рынды. Сам царь Московский и всея Руси, осеняя милостью бывших врагов а нынешних верноподданных, торжественно вступал в отвоеванный город.

* * *

Пройдя верст тридцать по виленскому тракту, воевода, обнаружив подходящую прогалину, остановил отряд и приказал обустраиваться на ночь. Ольгерд, ожидавший случая поговорить с Обуховичем, наконец решился. Нужно ведь было как-то определять свою судьбу. Слез с коня, стал шагах в трех, дождался пока тот раздаст все необходимые приказы, только потом негромко произнес:

— Дозволь обратиться, пан воевода!

Обухович развернулся к нему всем корпусом. Посмотрел. Нахмурился.

— Так это ты тот самый десятник, что башню на воздух поднял?

— Ну я, — нахмурившись и себе, ответил Ольгерд.

— Почему с нами ушел? Боялся, что московиты тысячу задавленных не простят?

— Мне-то чего бояться? Пан хорунжий на весь Смоленск кричал, что это его работа.

Морщины на лбу воеводы начали расправляться.

— То что не Соколинский это сделал, я сразу же после штурма прознал. Хотел наградить храбреца достойно, да сам видишь, какие у нас дела…

Ольгерд пожал плечами.

— Награда бы, конечно не помешала. Только мне сейчас другое нужно. — Решился, наконец. Выпалил. — Возьми на службу, воевода! Не десятником, так хоть простым мечником или кирасиром.

— Что с хорунжим не поделил? Службу менять сейчас не лучшее время.

— Литвины ведь поменяли.

— То-то меня и удивляет. Шляхта к царю отбежала, а ты, наемник, со мной ушел.

— Я шляхтич, воевода. Мой род ведет себя от Ольговичей Черниговских и великого князя Ольгерда, через его сына, Владимира Брянского. Брянский князь своему младшему сыну пожаловал ольговскую вотчину. С того времени всех старших сыновей называли в честь великого князя литовского, а ольговские земли были за нашим родом. До недавних пор.

— Вон в чем дело, — кивнул, понимающе, воевода. — Всю литовскую шляхту на Брянщине, что Речи Посполитой присягала, давно уж повыбивали из маетков Романовы, и твоя родня тоже попала под царский бердыш. Значит вот почему ты царю челом бить не хотел.

Ольгерд кивнул.

— Вотчины я лишился при царе Михаиле. Мальчишкой был, когда к отцу приехал важный боярин из самой Москвы. Он всю литовскую шляхту объезжал, добром предлагал московскому государю крест целовать. Многие уже тогда под московскую руку переметнулись…

— И что твой отец?

— Он ответил, что Рюриковичи, потомки великих князей худородным Романовым отродясь не служили. А когда боярин начал ему грозить, взял да и спустил его с крыльца.

— Тогда мы с Московией были в мире, — кивнул Обухович. — Тронуть в ответ он отца твоего не мог.

— А он и не тронул, — невесело усмехнулся Ольгерд. — Не прошло и недели, как в Ольгов пришел воровской отряд в две сотни сабель. Отца и мать убили, дом сожгли, меня увезли и в холопы запродали. Это уже потом я узнал, что царь Михаил Романов не только донцов оружием и припасами снабжал, но и тех, кто в пограничных землях литвинов давил.

— Как же судьба твоя дальше сложилась?

— С холопов я через год сбежал на Дон, откуда выдачи нет. Там казачком пошел к есаулу, научился саблю в руках держать, через несколько лет в Литву вернулся. Так вот с тех пор и воюю… Так что, возьмешь меня, воевода?

Тяжко вздохнул в ответ Обухович.

— Была б моя воля, ты бы во главе сотни отборных пикинеров ходил. Да сам видишь, теперь все мое войско — три десятка домашних жолнеров. Воеводства моего теперь нет. Но это еще полбеды. Другое худо. Верный человек из Вильно намедни гонца прислал. Оказывается, гетман литовский Радзивилл со своими присными за сдачу города в измене меня обвиняет. Крикуны настропалили сейм, сенаторы меня права голоса лишили, а королю направили депешу с прошением, чтобы меня под суд отдать. Так что еду я, скорее всего, прямо в тюрьму. Ты уж не обессудь, десятник, но тебе сейчас от моей службы вся прибыль — гетманская немилость. Ты уж как-нибудь пережди. А вот ежели я опалу переживу и снова буду в силе, то с радостью приму тебя на службу.

Кивнул воеводе Ольгерд в благодарность за честный ответ. Ведь мог же высокий магнат его, безземельного наемника, и вовсе беседой не удостоить. Собрался было зашагать к дереву, у которого, с толком используя время отдыха, щипал траву нерасседланный конь, но был остановлен повелительным голосом.

— Подожди, десятник!

Обухович подозвал слугу, что-то ему негромко сказал. Тот шустрой лаской метнулся ко вьюкам, достал оттуда длинный предмет, завернутый в холстину, развернул, благоговейно подал. Воевода протянул Ольгерду золоченый эфес.

— Вот, держи. Это все что сейчас могу.

Ольгерд принял саблю двумя руками. Оглядел ножны, простые и надежные. Стальные стяжки на них позолочены, сверкают дорогими камнями. Взялся за рукоять, вытянул клинок на ширину ладони, чуть наклонил и охнул. В отсвете багровеющего солнца по матовой поверхности побежали мелкие трещинки, словно кто-то облепил кованое железо тонкой паучьей сетью.

— Дамасская сталь!

— Она самая, — кивнул Обухович. — За такую саблю сможешь купить доброго коня. Только не спеши с ней расставаться. Видишь вензель на крестовине? Пока эта сабля с тобой — любой из рода Обуховичей твой друг и союзник.

Ольгерд нежно, словно лаская женский стан, провел ладонью по ножнам.

— Подарок воистину королевский. Теперь уже я, воевода, твой должник.

Обухович отмахнулся: пустое, мол, не время для церемоний.

— Ступай, десятник. Бог тебе в помощь.

Солнце уже висело в вершке от еловых верхушек. Ночевать Ольгерд решил в другом месте, куда нужно было успеть до темноты. Конь, поняв что ночной отдых откладывается на неопределенное время, недовольно заржал.

* * *

К тому времени когда Ольгерд, проскакав по лесной дороге верст шесть, выехал к пойменным лугам, уже начало смеркаться. Неширокий в верхнем течении Днепр выгибался здесь огромной сверкающей саблей, на которую темно-багровое солнце бросало кровавые отблески. Там где у сабли полагалась рукоять, пологий берег задирался крутым холмом, на котором, в лабиринте огородов гурьбились крепкие деревянные хаты.

Схоронившись за деревьями Ольгерд вдумчиво оглядел подворья, вслушиваясь в вечернюю музыку сельской жизни. Особое внимание обращал на крыши и коновязи, не курится ли где из-под соломы очажный дымок, выдавая неурочный ужин? Не постукивают ли копытами в ожидании овса крепкие боевые кони, каких у крестьян сроду не было? Не брешут ли где с надрывом собаки на непрошеных гостей? Но в селе было спокойно. Собаки лениво перебрехивались меж соседними дворами, из коней в поле зрения обнаружилась лишь одна сермяжной масти кляча, рядом с которой и его меринок показался бы арабским скакуном, а из всех деревенских изб дым курился только над венчающим макушку холма основательным полуторным пятистенком здешнего старосты.

За время службы в соколинской хоругви Ольгерд бывал здесь не раз. Село Замошье, расположенное в полудне пути от Смоленска, было оброчным владением воеводства, поэтому служивые люди, следующие по своим делам, останавливались здесь частенько. Только в этом году он побывал здесь трижды: два раза сопровождал мытников, выжимающих из крестьян недобранный оброк, а третий, перед самой войной, во главе своего десятка был послан ловить беглого вора. Но вор, дерзко, прямо посреди дня освободивший от груза в полторы тыщи талеров загулявшего в трактире главу местной купеческой гильдии, был родом из здешних мест, а потому ловиться не стал…

Убедившись окончательно, что в селении нет чужих, Ольгерд тронул поводья. Конь, почуяв скорый отдых, зачастил копытами по тропе.

Главная и единственная улица Замошья привела его к старостову подворью. Как выяснилось, Ольгерд ошибся, и чужие в селении все же были. Точнее, чужой. Староста Михай стоял у крыльца и беседовал с небогато одетым юнцом вида до чрезвычайности неопределенного. Ольгерд спешился, привязал коня и подошел к крыльцу. Оглядев стоптанные сапоги, чиненый кунтуш, давно нечищеный самострел со следами ржавчины на замке, да измотанную хромую лошадь, которую хозяин судя по всему, не жалея ни себя ни животину, гнал без роздыху целый день, про себя усмехнулся. Такого горе-воина он, как десятник, не взял бы к себе даже ездовым.

Староста Михай, кивнул приветливо и пожал, извиняясь, плечами. Мол прости, пан начальник, с человеком говорю. Ольгерд в ответ кивнул и чуть улыбнулся. Этот пожилой хитроглазый литвин, вечно жалующийся на войны с неурожаями, был позажиточнее многих шляхтичей литовского войска, и отношения заслуживал уважительного.

Путник тем временем засыпал Михая наивными до слез вопросами.

— А чем тут вообще можно заработать да славы добыть?

— Дык война же, милостивый государь, — щурясь, как кот на сметану, отвечал ему староста. — Слава да богатство нынче дело нехитрое. Можешь, к примеру, съездить да соли нам привезти. Закончилась в селе соль. Можешь к воеводе поехать, походатайствовать, чтобы он нам подати снизил. Мы тут и челобитную уже припасли. Да и разбойников в лесах стало больше, чем грибов. Ежели разгонишь их, мы тебе всем миром подарочек приготовим…

Пришелец поднял руку, задрал простую селянскую шапку и почесал затылок. Надумав, изрек:

— Не тех я чинов, чтобы с воеводой о податях говорить. Да и за солью мне, воину, бегать несообразно. А вот разбойники — дело другое.

Лицо старосты расплылось в улыбке.

— Вот и славно! Тут небольшая ватага, душ в семь у села водворилась. Как девки в лес по ягоды пойдут — так непременно норовят изобидеть их охально. Никакой уже моченьки нет терпеть…

— Шпилер не спрашивает сколько врагов, Шпилер спрашивает, где они, — подбоченясь, ответствовал пришелец, обнаружив некоторое знакомство с греческой историей (такой фразой, если верить Плутарху, любили козырять еще спартанцы). — Ты бы, староста, меня на постой до утра определил да припасу с собой дал, а утром с первым лучом, я и отправлюсь в бой.

"Стало быть, Шпилером кличут, — подумал Ольгерд, — германец что ли?"

— Рад бы, — все так же радушно ответствовал староста, — рад бы с тобой, храбрец, всем что имею поделиться, да мы, селяне, нынче беднее церковных крыс. Если отдадим тебе свой припас, то сами до весны не дотянем. Однако, толику можем продать. Но уж по таким ценам, что тебе не накладно будет. За те деньжата, за которые ты у нас все переметные сумы харчами набьешь, в городе и сухого хлеба не продадут.

Шпилер скривился и потянул из сумы тощий кошель.

— Искатели приключений, — пересчитав деньги и отпустив приезжего, пробурчал староста, — зачастили сюда, чуть не каждый день приезжают.

— Так тут радоваться нужно, — улыбнулся Ольгерд, — ты же этого Шпилера талеров на пять нагрел, не меньше. Никак корчмарей в Смоленске подговорил, чтобы они всех таких вот как он к тебе направляли?

— Корчмари за такое дело непременно мзду потребуют, — вздохнул староста. — А тут дело иное. С недавних пор на Смоленщине беглый хранцуз объявился. Клермоном кличут. Как-то по весне он к нам в Замошье забрел. Платил щедро, золотом, вот я его своим домашним бимбером, для пасхального разговения припасенным, и угостил. После того сей хранцуз воспылал любовью к нашим местам. Наутро, как в себя пришел да рассольчиком отлечился, поехал себе по-добру по-здорову, а через неделю начали такие вот, как этот Шпилер подъезжать. Оказалось, Клермон как повстречает в пути новичка, так непременно направит его ко мне, мол ежели хочешь службу сослужить да талерами разжиться, то поговори с Михаем.

— А ты что?

— Что я? У нас тут осень на носу. Скоро рыбу солить, капусту, огурцы. Опять же грибы вон со дня на день пойдут. А соли в амбарах — кот начихал. Я же их всех сперва прошу — привези, мил человек, соли хоть три мешка, заплачу так, что не пожалеешь. Так ведь нет! Никто из них в негоции не желает пускаться, всем непременно воинской славы подавай. Ну я их и посылаю в лес к разбойникам. Одолеют — слава Богу. Но чаще всего в плен попадают…

Ольгерд понимающе кивнул.

— Кстати, Михай. В Смоленск к воеводе с челобитной больше не посылай никого. Сдал Федор Обухович город русскому царю.

— Вот уж порадовал, — от души огорчился староста. — Это что же получается, нам теперь нового московского воеводу дадут? Ох, грехи мои тяжкие. Новых мытников придется хмелить. А москали, говорят, пьют сильнее чем ляхи…

— Не боись, староста. Все паны, что у Обуховича служили, присягнули царю Алексею. Так что мытники, скорее всего, те же самые и будут. Чего их менять?

— Тоже верно, десятник. Нам-то, бедным крестьянам, все равно кому оброк возить. Ну да ладно. Ты-то здесь какими судьбами?

Теперь пришла ольгердова очередь вздыхать и пожимать плечами.

— Я теперь уж и не десятник, а перекати-поле. Нету больше моей хоругви — весь повет под руку к московитам перешел. Служить царю не хочу, а воеводе, стало быть, более не могу.

— Что дальше думаешь?

— Не знаю пока. Отдохну денек, да скорее всего в Киев подамся. Там, говорят, новый полк собирают.

— И то дело, — кивнул староста. — Тут уже не поймешь, кто с кем воюет. Казаки стало быть с царем русским в союзе, а их бывшие друзья-татары теперь на стороне польского круля…

Ольгерд невесело усмехнулся.

— Ладно, Михай. Время позднее, конь устал, да и я тоже. Переночевать где тут у вас можно?

— Да вот хоть тут, в моей хате. Такому гостю мы завсегда рады. — Михай хорошо помнил, как присланный на расправу десятник, узнав что разыскиваемый вор доводится старосте двоюродным братом, в поисках усердствовать не стал, а потому обходился с ним, как с дорогим гостем…

— Сколько за фураж да припас возьмешь?

— С тебя-то? — обиделся староста. — Мы с тобой, мил человек, давно в расчете.

Ольгерд согласно кивнул. Собравшись расседлывать коня скинул кунтуш, бросил на перила.

— А что, Михай, бимбер-то у тебя, тот, которым ты своего Клермона потчевал, еще остался?

— Как не быть? — радушно осклабился тот. — Он у меня все время готовится. Вон видишь, и сейчас… — Староста кивнул на соломенную крышу, над которой вздымался в вызвездившееся ночное небо неспешный дразнящий ноздри дымок.

* * *

Легкий речной ветерок выдувал из головы остатки бимбера, который у Михая оказался и впрямь на редкость хорош. Из отборной сброженной ржи, трижды воскуренный в большом чугунке, не меньше пяти раз процеженный сквозь березовые угли, он растекался по жилам хмельным теплом и был выпит под хрустящие соленые грузди, уху из свежевыловленной стерляди да извлеченный из дальнего схрона окорок в таком количестве, что Ольгерд начал собираться в дорогу только глубоко за полдень.

Проехав вдоль берега добрался до брода, искупав коня, перебрался на другую сторону реки, посидел с полчаса на коряге, подставляя лицо жгучему солнышку и, радуясь негаданно обретенной свободе, двинул по набитой тропе, вьющейся среди деревьев. По ней, миновав пару затерявшихся в лесу сел, можно было выбраться на Могилевский тракт и ехать на Оршу, где, по последним полученным в Смоленске известиям, стояли войска литовского гетмана Радзивилла.

Планов на будущее у него особых не было. Про Киев он говорил старосте скорее для красного словца. По словам Михая купеческая община Могилева, получив от русского царя обещание, что им сохранят Магдебургское право, была готова со дня на день открыть ворота и присягнуть присланным боярам. Расположенный ближе к Киеву Овруч принадлежал казакам. Еще пять лет назад Богдан Хмельницкий выгнал оттуда польского старосту, а вместо него поставил своего полковника. Связываться с запорожцами Ольгерд не хотел, с московитами и подавно. Стало быть ловить ему ни в Овруче ни в Могилеве было нечего. Разве что наняться к торговцу каком-нибудь, в дороге его охранять.

Размышляя всерьез о том, не вернуться ли, пока не поздно в Вильно он, углубившись в лес, проскакал версты три и вдруг услышал доносящиеся из-за деревьев резкие тревожные голоса. Не медля съехал с тропы, приметил густые папоротники в пояс, спешился. Пошел, пригнувшись, на звук.

На просторной лесной поляне шло вдумчивое толковище. Выехавший затемно из Замошья Шпилер, которому бимбер был не положен по чину, стоял, прижавшись спиной к толстому сосновому стволу, одной рукой держась за ушибленный лоб, другой же выставив перед собой немощную шпажонку. Собеседники — хмурые замурзанные мужики, оцепили его полукругом и что-то выспрашивали, размахивая дубинками. Конь Шпилера, лишившись седока, особо не огорчился — спокойно пасся неподалеку под присмотром еще одного разбойника. "Стянули, стало быть, героя с седла, — подумал Ольгерд, — а теперь хотят взять живым. Сколько же их, интересно, здесь всего?"

Разбойников на поляне было семеро. Четверо держали путника в осаде, уговаривая его сдаться по-хорошему, а если не согласится, то готовые пустить в ход дубины, один стерег захваченного конька, да двое стояли на стреме, высматривая, не приближается ли кто со стороны ближайшего села, которым была расположенная у тракта Архиповка. Поэтому окрик, раздавшийся за их спинами прозвучал громом средь ясного неба:

— Всем стоять!

Голос был спокойный, чуть насмешливый и явно принадлежал человеку, привыкшему отдавать команды. Главарь шайки опустил дубину и медленно осторожно оглянулся.

Под деревьями, незамеченным выехав на поляну, стоял простоволосый всадник наставив на честную компанию стволы двух пистолей. Поперек седла у него лежал явно заряженный, карабин, а на боку висела, поигрывая каменьями, дорогая шляхетская сабля.

Один из разбойников осторожно потянул руку за спину, но главарь запрещая, чуть заметно мотнул головой. С этим-то они пожалуй что справятся всемером, да как бы за деревьями не ждали слуги или, того хуже, сидящие в засаде жолнеры.

— Ехал бы ты мимо, уважаемый, — чуть не просительно протянул главарь. — Мы тут в своем праве. Этот малец на нас первый напал.

— Да ты не боись, — добавил другой разбойник. — Мы что, звери какие? Христианскую душу губить не будем. Выкуп возьмем, али татарам в полон продадим.

— Ты согласен выкуп платить? — осведомился у пленника всадник.

— Мне н-нечем, — заикаясь от страха ответил тот.

— А к татарам хочешь?

Прижатый к стволу полохливо замотал головой.

— Он не хочет, — спокойно сказал всадник. — Так что сейчас вы вернете ему лошадь и исчезнете отсюда.

— Не прав ты, уважаемый, — мирным голосом, поддав деланной дрожи, ответил главарь, подмигнув при этом подручному. — Наш это лес…

Всадник, хмурясь, молчал.

— Да что с ним говорить? Бей!!! — Завопил дальний разбойник, отвлекая к себе внимание. Главарь рыскнул в сторону, пытаясь укрыться меж деревьев, его помощник вытянул из-за пазухи сделанный из самопала обрез, а тот, что стоял в дозоре, поднял из травы незамеченное раньше копье из косы и, ринулся вперед. Он явно намеревался уйти от пули, поднырнув под коня, а потом резануть острым лезвием по жилам, чтобы спешить противника, но Ольгерд его опередил.

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Главаря, словно куклу, швырнуло в бок и он, расплескивая мозги из треснувшего черепа, врезался головой в толстый сосновый ствол. Его подручный выронил обрез, постоял, отупевшим взором разглядывая свой живот, по которому медленно расползалось кровяное пятно, и скуля, словно подбитая собака, осел на землю. Разбойник с косой смог уйти с линии выстрела, но коня задеть не успел. "Хороша воеводина сабля. Остра и в руке лежит как родная", — подумал Ольгерд отслеживая краем глаза как катится, приминая траву, отрубленная одним махом голова.

Второй дозорный и тот, что стерег коня, улепетывали со всего духу, а двое из тех, что щемили у дерева Шпилера, застыли, оцепенев. Ольгерд не любил пустого кровопролития, а пуще того жалел пули и порох, потому убивать сверх меры не собирался. Забросил саблю в ножны, выставил вперед карабин.

— Цел? — просил у Шпилера.

Тот молча кивнул.

— Забери обрез, садись на коня и поехали. А вы, — Ольгерд повел стволом в сторону ошалевших разбойников, — ежели дернитесь, то без причастия к святому Петру пойдете вслед за дружками. Не люблю я, когда на меня оружие наставляют, пугливым становлюсь, суетиться начинаю…

Шпилер, не выпуска из рук шпажонку, бочком подобрался к раненому в живот, схватил обрез и затрусил в сторону своей лошади. Та, почуяв приближение хозяина, подняла голову и заржала раз, потом другой. По разумению Ольгерда для такого недбалого лошадника, каким был Шпилер, со стороны хитрой животины чести было с избытком и общаться она пыталась с кем-то другим. Так оно и оказалось. В ответ на протянутую к поводьям руку, лошадка недовольно взбрыкнула, и снова заржала повернув морду к опушке. Ей в ответ из глубины леса донеслось ответное ржание, перешедшее в короткий храп, словно кто-то, приказывая коню замолчать, резко дернул узду.

Из лесу, навстречу убегающим разбойникам вывалил отряд человек в тридцать конников. Их можно было бы принять за рейтар — все как один на сытых откормленных боевых конях, с доспехами в тяжелых надежных шлемах. Если бы не разношерстные наряды, красноречиво свидетельствующие о том, что перед ним отнюдь не передовой дозор или армейские фуражиры…

Разбираться кто приближается к поляне, свои или чужие, не было ни малейшего резону, к тому же намерения незнакомцев тут же определились. Не останавливаясь и не разбираясь ни в чем, они жестко расправились с бегущими навстречу разбойниками и начали рассыпаться в линию для атаки. "Уж точно не дорогу спрашивать собрались" — подумал Ольгерд. Бой принимать было глупо. Он развернул своего мерина и врезал ему пятками в бока. Тот обиженно заржал и припустил к лесу широкой рысью.

— Скорей! — рявкнул он в сторону Шпилера, который все не мог поймать неслушную лошадь. — беги в лес, в чащу! Убьют!

Когда до деревьев оставалось совсем чуть-чуть, Ольгерд оглянулся. Преследователи, догоняя, пустили своих коней в галоп, но большой опасности они уже не представляли, в лесу такой аллюр держать не получится, кони переломают ноги об сучья и корни, стоит нырнуть в чащу и поминай как звали. Гораздо больше его волновал один, остановивший коня и целивший в его сторону длинным ружейным стволом.

Из ствола полыхнуло, спустя мгновение над головой свистнула пуля. Ольгерд вжался в конскую шею и со всей силы врезал коню в бока. Уйти бы за деревья, да свернуть в давешний папоротник. Пусть потом рыскают по всему лесу. Он успел уже разглядеть в бешеной скачке уходящую в глубь чащи спасительную тропинку, как в ногу будто ударили раскаленным железным прутом и его обожгла сильная, путающая мысли боль. Конь запнулся, подломил передние ноги и Ольгерда выбросило из седла. Перед глазами мелькнуло синее-синее, с мелкими кучерявыми облачками небо, верхушки сосен, оранжевые корабельные стволы. Последнее, что он увидел был зеленый травяной ковер с пятнами сиреневых и желтых цветов. Земля вздыбилась и с размаху ударила по лицу.

* * *

Первое что он ощутил после долгого обморока, был острый угол, впившийся в спину. Поняв, что лежит навзничь на чем-то твердом, Ольгерд открыл глаза. Над ним нависало белесое утреннее небо, окаймленное кронами деревьев. Было не разобрать, то ли это кружится голова и мелькающие над головой ветки плывут перед глазами, то ли его куда-то везут. Загнав поглубже стоящий в горле вязкий тошнотворный ком, Ольгерд попробовал оглядеться. Картина немного прояснилась. Он лежал на трясущейся телеге поверх уложенных на нее мешков, один из которых и причинял беспокойство спине. Попробовал сдвинуться, но как только шевельнул ногой та, от колена до бедра, отозвалась нестерпимой болью. Ольгерд сжал зубы, но не вытерпел, застонал. Над ухом глухо, словно сквозь вату, зазвучал чей-то голос:

— Ну слава богу, очнулся!

Голос был обрадованный и смутно знакомый. Ольгерд, кряхтя, сдвинулся на бок. Проклятый угол перестал жать на ребро и в поле зрения вплыло молодое лицо. Напрягся, вспомнил.

— Шпилер?

— Я самый, — откликнулся случайный товарищ. — Уж думал, что не выживешь, ан нет. Оклемался!

— Мы где?

— В плену.

— У кого?

— Себя называют охотными стрельцами, — понизив голос, рассказал собеседник. — . На самом деле обычные разбойники. Гуляют здесь, пользуясь тем что война и не до них. Ходили по деревням за живым товаром. Нас вот по пути прихватили. Сейчас хабар в свой острожек везут, куда-то на Брянщину, а полон — к татарам.

— Разбойники — московиты?

— Да кого здесь только нет. Русские, поляки татары. Даже швед затесался. Он у главаря в подручных.

— Главарь у них кто?

— Да бес его разберет, — глаза у Шпилера расширились и он перешел на шепот. — По имени вроде русский, кличут господином Димитрием, а кто он на самом деле — неведомо. Страшный на самом деле человек. Ему душу христианскую загубить — что муху прихлопнуть…

Ольгерд напрягся и смог, наконец, оглядеться по сторонам. Они ехали в середине обоза по неширокой, поросшей травой лесной дороге. Обоз составляли разнотычные телеги, доверху полные скарбом. Впереди и сзади телеги сопровождали давешние тяжеловооруженные всадники, а за последним возом, который тянули два сильных откормленных вола, словно бычки на кукане, семенили на веревке люди, среди которых он распознал и встреченных в лесу разбойников… На возу жалась кучка связанных девушек.

— Если ты пленный, то почему со мной на телеге? — спросил у Шпилера.

— За тобой приглядывать посадили.

— Я-то им зачем понадобился?

— Как тебя подстрелили, то хотели сперва добить, но приметили дорогую саблю взяли с собой. Решили, что ты из знатного рода, собираются, если выживешь, выкуп взять.

"Вот и сгодился воеводин подарок, — усмехнулся про себя Ольгерд, — и недели не прошло, как он жизнь мне спас". Вслух же произнес:

— Давно едем?

— Третий день уже. Крепко тебя об пенек приложило, у кого другого голова бы треснула. Да еще нога прострелена. К счастью, пуля навылет прошла. Я перевязал как мог, подорожник и мох приложил…

— А ты что, лекарь?

— Да какой там. Так, научился в странствиях раны обиходить.

К телеге подъезжало два всадника. Шпилер оглянулся и вжал голову в плечи. Первый, судя по наряду, был тем самым прибившимся к разбойникам шведом. Возраста среднего, в плечах кряжист, с короткой всклоченной бородой и мясистым неприятным лицом. Пальцы, что держат повод — длинные, узловатые, ухватистые словно клещи. В седле ездить подолгу не приучен — сутулится, елозит. Смотрит на пленников, как закольщик на рождественских поросят: прищурился, а глаза бегают вверх-винз, словно ищут, куда заколку вонзить. Таких обычно с радостью берут в пытошных дел мастера. Второй ехал позади и виден был только наполовину, но к ворожке не ходи, главарем здесь был именно он.

Этот человек выделялся среди своего пестрого отряда как ворон, затесавшийся в галочью стаю. Конь сильный, вороной, из тех, какими похваляются друг перед другом магнаты. Всадник коню под стать. Ему бы на парадах гарцевать да паненок с ума сводить. В черненой кирасе, из-под которой выглядывает рукав опять же черного бархатного камзола. В седельной кобуре точит рукоятка пистоля с серебряными чеканными накладками. Хоть годов далеко не юных, верхом держится прямо, легко, словно в седле родился. Без шапки, волосы коротко стрижены, с проседью. Про таких говорят "перец с солью".

Всадники поравнялись с телегой. Оба глядели на Ольгерда, выжидательно молчали. Он, не зная о чем пойдет речь, тоже не спешил начинать разговор.

— Очухалсь? — спросил швед, обращаясь к Шпилеру. Голос у него был под стать лицу: злой, утробный.

— Жить будет, — тихо ответил добровольный лекарь.

— Фот и славн. Тафай ты тепер ф общий строй, — швед, коверкая слова, рассмеялся, словно заквакал. — Лошати не люти — их беречь нужн…

По его знаку разбойник рангом пониже заставил Шпилера спрыгнуть с телеги, хлестнув по спине нагайкой и подогнал к веренице людей. Не останавливая обоз, спешился, споро прикуканил бедолагу в общую связку, заскочил на коня, снова хлестнул.

Швед понаблюдал за Шпилером, обернулся к Ольгерду.

— Рас жифой, теперь гофори, кто такоф? Шляхтиш? Сколько земля у ротственникофф? Сколько тенег за тепья тадут?

— Безземельный, — угрюмо ответил Ольгерд, про всяк случай подпустив к голосу слабины, что сделать, положа руку на сердце, было совсем несложно. — Был десятником у смоленского воеводы, а как как город сдали, ушел на вольные хлеба.

— Фидиш, Тмитрий! — произнес швед, обернувшись в сторону главаря. — Коворил я тебе, что толку с него не пудет. Нато было срасу заресать.

— Позабыл твой совет спросить, Щемила! — голос у главаря был сочный, чуть с хрипотцой и, на удивление, отдаленно знакомый.

Главарь подъехал к самому тележному борту, наставил на Ольгерда нехороший взгляд. Он оказался гораздо старше, чем выглядел издалека. Лет, наверное, пятидесяти. Лицо тяжелое, складки на лбу. Глаза карие, некрасивые. Взгляд не просто нехороший, — страшный.

— Что же делать с тобой, служивый? — после долгой паузы задал вопрос.

Ольгерд неопределенно пожал плечами. Пытаясь вспомнить, где видел этого человека раньше, он отчаянно тянул время.

Не дождавшись ответа главарь еще раз оценивающе оглядел лежащего Ольгерда с макушки до пят и ровным голосом произнес:

— Хочешь под мою руку? Жалованья я своим людям не плачу, но долю даю в добыче согласно заслугам. Ты воин опытный, будешь с нами — саблю верну, лошадь дам боевую вместо твоего одра. За рану не сетуй — время военное, а мы не смиренные богомольцы.

Главарь снова замолчал, теперь уже ожидая ответа.

— Подумать могу? — спросил Ольгерд, откидываясь на мешки.

— До вечернего привала, — коротко ответил главарь. — Дела предстоят большие, люди толковые мне нужны. Но и таскать с собой лишний груз нет резону.

Ольгерд кивнул. Главарь и его подручный Щемила, разом потеряв к нему интерес, вернулись в строй.

* * *

Но на следующем привале Ольгерд ответ дать не смог — рану на ноге растрясло так сильно, что он до утра метался в бреду. Ненадолго очнувшись уже неведомо каким по счету днем, увидел перед собой лицо Шпилера. Товарища по плену отцепили от кукана и приставили ухаживать за раненым, однако всех его лекарских познаний хватало лишь на то, чтобы менять повязки да помогать добраться до кустов на привалах, чтоб справить нужду.

День за днем странные разбойники двигались к неведомой цели по безлюдным лесным дорогам, обходя селения и высылая вперед летучие дозоры. По словам Шпилера шли они вторую неделю и, вроде бы на юг, в сторону степей. Приметив встречных, кто бы те ни были, в бой не лезли, прятались в чаще. Всего вернее — торопились на условленную встречу с татарами, чтобы продать ясырь. Об ольгердовом существовании словно позабыли, но он не обольщался на этот счет — не тот был человек главарь, чтобы запамятовать о своем предложении.

Наконец этот час наступил. Отряд двигался всю ночь, под утро стали на привал. Не успели Ольгерд со Шпилером сгрызть розданные на завтрак сухари и запить их водой, как к ним подошел Щемила. Выглядел подручный главаря празднично. На плечах у него алел красный короткий плащ, делавший хозяина еще больше похожим на палача, а на боку поигрывала чеканкой и каменьями отобранная у Ольгерда воеводская сабля. Посмотрел на пленных своим мясницким взглядом, корявя слова произнес:

— Тавайте-ка оба к костру.

— Нашто? — не желая безропотно подчинятся, сквозь зубы протянул Ольгерд.

— Ништо! — передразнил тот. — Тепе время дафали думат? Тафали. Тепер, конетц концоф, пора свой слофо сказат.

Щемила развернулся и пошел, огибая кусты, со спрятанными на день телегами. Опираясь на подставленное Шпилером плечо Ольгерд поковылял вслед за ним…

На тесной поляне, окруженной узловатыми приземистыми дубами, незнамо как выросшими посреди соснового бора, у кострища, сложенного из бездымного лиственного сухостоя, назревало необычное. Под деревьями выстроились конно-оружные разбойники. Напротив них гурьбился пеший полон. Заморенные многодневным маршем селяне напоминали стадо приведенных на бойню овец.

Не успел Ольгерд дохромать до середины поляны, как вперед выехал главарь. Словно полководец перед боем, он проскакал вдоль разбойничьего строя, остановился перед полоном, окинул вконец перепуганных людей долгим брезгливым взглядом. Заговорил.

— Ну что, волчья сыть. Прозвище мое уже все знают? Вижу что нет. Ну так вот. Душегубцем меня кличут. Тому, от кого я это услышу, конечно не жить. Однако ведать о этом имени моем все должны. Чтобы бояться и глупостей не творить. Уяснили?

Полон безмолвствовал.

— Фас спросили, уроты! — квакнул Щемила, оглаживая нагайкой конский круп.

Ответом ему был нестройный испуганный хор:

— Уяснили, вельможный пан!

Главарь недовольно поморщился и кивнул. Ольгерд изо всех сил напрягал память. То, что он уже видел этого человека, сомнений не вызывало. Только вот где и когда? Впрочем, это можно было выяснить и потом. Сейчас нужно было не оплошать, ведь от того, какой ответ он даст Душегубцу, зависела жизнь. Дать согласие решил почти сразу, но в разбойники он идти не хотел. Рассчитывал потянуть время, вылечиться, а как только сможет сесть в седло, дождаться оказии и уйти.

— Сегодня мы будем разделяться, — продолжал тем временем Душегубец. — Я пойду с ребятами в свой острог — отдыхать, да к следующему походу готовиться. Вы же, — он ткнул нагайкой в толпу, — к моим друзьям-татарам. На истамбульской верфи заложены новые большие галеры, и в Кафе за гребцов дают хорошую цену. Однако у некоторых из вас есть шанс послужить под моим началом. Вот ты! — он указал на всколоченного мужичонку, в котором Ольгерд с трудом признал давешнего разбойника. — Мне донесли, что в бойцы просишься?

— Как есть прошусь, пан Димирий, — закивал, тряся нечесаной, бородой разбойник.

— Чем на жизнь промышлял? Нам ведь гречкосеи без надобности.

— С путников в лесу брал мзду за проезд вместе с робятами.

— Лихоимствовал, значит?

— Ну можно и так сказать, пан Димитрий

— Саблей, копьем владеешь?

— Не обучены мы, ясновельможный пан. Все больше ножом…

— И скольких же ты "ножом"? — передразнивая испуганно-заплетающуюся речь разбойника спросил Душегубец.

— Та покамест никого, — смутился разбойник. — Так, разве что попугать…

— А у меня служить, стало быть хочешь? — голос Душегубца зазвучал вкрадчиво, почти ласково.

— В том готов крест целовать, ваше ясновельможество, — не замечая подвоха отвечал разбойник, подпустив в голос столько искренности, что даже Витебский настоятель, славящийся своей непреклонностью к прегрешениям вверенной паствы, немедленно отпустил бы ему все грехи.

— Вот и славно, — голос Душегубца чуть не сочился елеем. — Только крест-то мне целовать без надобности. У нас ведь другая клятва в ходу. Кровавая. А подойди-ка сюда, родимый…

Разбойник, еще ничего не понимая, сделал несколько шагов. Душегубец вытянул короткий нож, небрежно швырнул в траву. Вновь обернулся к полону, указал на дрожащего крестьянина:

— Вот этого. Он последние два дня на обе ноги спотыкается, с собой тащить-только время зря тратить.

Из строя выехали двое разбойников. Оттерли от толпы выбранную главарем жертву, подогнали к костру, сами стали осторонь, следя чтоб не пустился наутек.

— Ну? — почти ласково поинтересовался Душегубец.

— Чего яновельможный пан желает? — пролепетал разбойник. Судя по всему, он уже догадался, какое ему предстоит испытание, а дурачком прикидывался больше по холопской привычке.

— Подними нож, пореши эту падаль, — терпеливо, словно учитель, повторяющий бестолковому школяру урок, произнес Душегубец. — Как закопаешь его — пойдешь для начала в обоз возницей. Откажешься, или кишка тонка — вернешься обратно в ясырь. Нам ведь чистоплюи не нужны.

По лицу разбойника пробежала недолгая тень сомнения. Он пустыми глазами поглядел на обреченного крестьянина, поднял глаза на Душегубца, коротко забито кивнул и пал на колени, рыская руками в траве. Отыскал нож, выставил его перед собой и пошел, раскачиваясь, вперед. Крестьянин, осознав свою участь, обреченно завыл, попробовал отскочить в сторону, но удерживаемый путами нелепо упал. Вжался в землю лицом, зарыдал, сотрясая плечами. Бандиты загоготали.

Разбойник не соврал — к смертоубийству привычки не имел. Однако старался, как мог. Подскочил, резким движением перевернул мужика, сел жертве на грудь, не давая вырваться, прижмурившись, сунул нож под ребро. Попал, к счастью ловко — крестьянин оборвал крик, охнул, выгнулся, чуть посучил ногами и затих. Полон замер, оцепенев от страха. Над поляной поплыла нехорошая тишина. Шевеля макушки деревьев, прошумел ветерок. Конь Душегубца переступил на месте и уронил в траву несколько яблок. Разбойник поднялся на ноги, вырвал пучок травы, хозяйственно вытер лезвие и протянул нож Душегубцу.

— Ну что же, испытание ты прошел, — кивнул тот, небрежно принимая оружие. — Теперь тащи этого в овраг, землей там прикинь, чтоб не нашли случайно и возвращайся. Скоро в путь.

Разбойник обрадованно кивнул, вцепился в ноги убитого, поволок по траве, оставляя след. Душегубец, мигом потеряв интерес к происходящему, тронул поводья, направляя коня в сторону Ольгерда. Подъехал, улыбнулся. Молча вытянул нож и кинул его в траву.

Молчал и Ольгерд.

— Сам выберешь или помочь?

— Выбирать не из чего, — спокойно ответил Ольгерд

— Что так? Боишься оплошать?

— Я воин, а не палач. На безоружных руку не подниму.

Строй разбойников отозвался угрюмым роптанием. Шпилер тихо охнул и зашептал что-то, очень напоминающее молитву.

Главарь взмахом руки оборвал разговоры. Немного подумал, снова нахмурился. Объявил решение:

— Ну что же. Ты слово сказал. Кровью не повязанный, ты мне без надобности. Ясырь из раненого тоже никакой, только припас на тебя тратить.

— Утафить? — спокойно, будто речь идет о чем-то обыденном, поинтересовался Щемила.

— А зачем? — махнул рукой главарь. — Тут на три дня пути в окрест ни единого селения. Он к завтрему и сам собой сдохнет…

Строй разбойников рассыпался, и на поляне началась суета.

Через полчаса, выстроив пленных и поменяв тягловых лошадей, разбойники продолжили путь. Ольгерд, позабытый всеми, сидел, опершись спиной о ствол необъятного дуба. Обернулись к нему напоследок только двое. Принятый в банду разбойник — с откровенным страхом, да Шпилер, словно прося прощения за то, что ничем не может помочь. Первого Ольгерд не удостоил внимания, второму ободряюще кивнул.

Поляна опустела. Стих за деревьями гул копыт, чуть погодя растворился в шуме листвы и скрип тележных колес.

* * *

Привыкая к одиночеству, он примерно с час посидел под деревом. Самого по себе леса Ольгерд особо не боялся. Ольгов, в котором он родился и вырос, окружали точно такие же чащи и перелески. Будь под рукой завалящая пищаль, не о чем было бы беспокоиться вовсе, но разбойники, уезжая, не оставили даже деревянной ложки-баклуши. Душегубец не зря свое прозвище заслужил — запретив добивать раненого, знал на что обрекает его, бросив в лесу. Не отпускающая боль в простреленной ноге держала страшнее любого плена и делала Ольгерда легкой добычей для хищного зверья.

Дело тем временем шло к полудню. Солнце выглянуло из-за веток, ударило в глаза. Ольгерд подвинулся, прячась в тень, краем глаза углядел, как что-то блеснуло в траве. В его положении и полушка-клад. Собрался с силами, терпя боль, захромал по поляне. Разглядев, улыбнулся с облегчением. Не оставил его Господь своей милостью, дал надежду уцелеть. Под желтыми цветочками медуницы валялся позабытый главарем нож.

Заостренный кусок кованого железа в руках человека умудренного будет пострашнее рысьих когтей, кабаньих клыков да медвежьих зубов. Потому что заменяет и то и другое и третье. Повертев головой по сторонам, Ольгерд выбрал молодое деревце с развилкой на конце, добрался до него, срезал, обрубил лишние ветки, подогнал по длине. Получился вполне удобный костыль, с помощью которого можно было передвигаться без упора на больную ногу. Попробовал ходить — под мышкой давило. Ольгерд отрезал подол у рубахи, намотал на рогатину. Навалился всем телом, сделал шаг-другой. Хмыкнул довольно — без упора на раненую ногу, хоть и черепашьим шагом, но можно было двигаться вперед. Не день и не два, пусть неделя — но выйдет если не на тропу, так к реке, что приведет его к людям. За пропитание не боялся — в лесу с голоду и слепой не помрет.

Вторым делом, чуть отдохнув, вырезал и заточил две крепкие дубовые остроги. Теперь, случись по пути речушка, можно и рыбы набить. Огнем бы еще разжиться и совсем хорошо. Но разбойники, взяв в плен, отобрали все что было при нем — в том числе и надежное походное кресало.

Уголек бы завалящий, подумал он, разглядывая чернеющее посреди поляны кострище, которое осторожные тати, уезжая, залили водой. Хотя, с чем черт не шутит… Ольгерд опустился на колени и начал ковырять ножом мокрые угольки. Расчистив площадку, те угли что посуше да покрупнее, разложил на солнышке. Пристроился сбоку, тихонько подул, подождал, подул еще. На двух угольках посерели пепельные бока, а по кромке засветило желто-красным. Подкинул сухой травы, снова подул. Над травой закурилась тонкая струйка дыма и через некоторое время заплясал огненный язычок. Огонь — это и тепло и свет, и защита от зверья. Но главное — горячая пища.

Оставив ненадолго бесценный костерок, Ольгерд привыкая заодно к костылю, допрыгал до деревьев, осмотрел стволы, нашел на одном нарост, ковырнул ножом, срезал, заглянул вовнутрь, довольно кивнул. Гриб-трутовик будет тлеть, сохраняя огонь, два а то и три дня, имея его при себе за огонь можно не опасаться. Кряхтя, обошел вкруг поляны, выдернул из мха с десяток белых грибов, вернулся к огню, поджарил на прутиках, пообедал. На сладкое обобрал примеченный еще с утра ежевичник и отправился в путь.

О месте своего нахождения Ольгерд не имел ни малейшего представления, потому решил двигаться по следу разбойничьего отряда. Не будут же они, в самом деле, до белых мух по лесам кружить, да от людей хорониться, рано или поздно выйдут в обитаемые места.

Шел, точнее скакал с длинными передыхами до самого заката. Как только солнышко собралось на покой, сделал шалашик из еловых ветвей, развел костер, поужинал снова грибами и ягодами. Уснул сразу же, как коснулся головой пахучего елового ложа. Снов не видел. Проснулся после рассвета. Нашел росистую ложбинку, кое-как утолил жажду, продолжил путь.

Вроде бы шел сторожко, высматривая на деревьях следы от когтей, каким лесные хозяева метят свои угодья, но зверя все-таки проглядел. Вынырнув словно из-под земли, перед ним, загораживая проход меж двух сосновых стволов, расставив широкие лапы, возник волк. И не просто волк, а умудренный жизнью матерый волчище. Волк глядел на Ольгерда. Ольгерд в ответ, разглядывал возможного противника. А посмотреть было на что. Густой, словно зимний, черный вверху мех. Крепко сбитое тулово, широкая грудь, пальцы на комлистых лапах плотно сжаты. Лобастая голова с маленькими ушами и темными полосами вокруг белых щек. Хвост недлинный, в меру пушистый. В отличие от собачьего, волчий хвост не виляет и не топорщится, а потому намерений зверя не выдает. Пойди его пойми, чего задумал — то ли кинется, метя в горло, то ли, не желая рисковать, уступит дорогу и в один прыжок исчезнет в чаще…

Испуга особого Ольгерд не испытал. Волки в эту сытную пору в стаи не сбиваются. Делают это лишь зимой, когда голодно. Сейчас на дворе сентябрь, в лесу мелкой дичи с избытком, зачем ему человек? Но показать зверю зубы следовало в любом случае. Он медленно поднял и выставил вперед острогу. Волк в ответ прищурился, вздыбил загривок, но с места не сдвинулся ни на шаг. Ольгерд, набычился, сам сделал шаг вперед. Волк густо взлаял, словно пытаясь что-то сказать. В ответ ему из глубины леса донеслось разноголосое тявканье и подскуливание. Ольгерд вздохул облегченно и опустил острогу.

Теперь понятно в чем дело. Волки не охотятся близ своего семейного гнезда. Он собственными глазами несколько раз наблюдал на охотах, как серые полугодки мирно играют вместе с молодыми косулями. Но потомство свое лесные разбойники защищают отчаянно и жестоко, так что теперь нужно было дать понять главе семейства, что он не собирается обидеть щенков.

Ольгерд свернул с пути и двинулся в обход по широкой дуге. Волк постоял еще немного, словно убеждаясь в том, что от его единственного врага — человека не нужно ждать подвоха, и растворился меж деревьев так же неуловимо, как и возник.

Желая уйти как можно дальше от волчьего логова, Ольгерд двигался без привала до вторых звезд. Устал несказанно, разбередил больную ногу, но на земле ночевать не рискнул. К счастью, на пути подвернулся раскидистый дуб с низкими ветками. Забрался кое-как, выбрал место, устроился на ночлег.

Когда проснулся, подивился, как не грохнулся вниз. Тело ныло от неудобной позы, нога разболелась пуще прежнего. Сперва решил устроиться на долгий дневной отдых, но передумал. Похоже, что от раны началась горячка, а потому нужно идти, пока есть силы. Иначе погибель верная.

Шел долго, все медленнее и медленнее. Вначале от рощи к роще, позже от дерева к дереву. Не хотелось уже ни есть ни пить. Боль от ноги разбежалась по всему телу, а к вечеру его начал колотить озноб. Ночь хотел опять провести на дереве но и тут удача повернулась к нему спиной — пошел чистый, почти без подлеска сосняк, где нижние ветки начинались выше его роста.

На рассвете охвативший его морок ненадолго отступил. Но только для того, чтобы показать всю тщету дальнейших усилий. На толстом сосновом стволе, вершках в десяти от земли он разглядел ободранный участок. На следах процарапанных мощными когтями, застыли капли золотистой стволы. Такими метами волки отмечают свои охотничьи угодья.

Зверя, вынырнувшего из чащи он уже ждал. Поглядев серому в глаза, прочитал себе приговор. На самом-то деле волки больше не охотники, а падальщики. Главная для них добыча — больная дичь. То, что хромающий человек — не жилец, волку стало ясно гораздо раньше, чем понял это сам Ольгерд. Несмотря на паморочное состояние, а может, именно благодаря ему, он читал волчьи мысли, словно с листа. Хозяин здешних чащ соблюл лесной закон, дождался пока Ольгерд не удалится от гнезда и не выйдет в охотничьи угодья, и теперь намеревался идти до конца. Но еще Ольгерд понял, что серый, явно умудренный жизнью и знающий что почем, все же не собирался за здорово живешь нападать на бредущего человека. Понимая, что он жив, пока стоит на ногах, Ольгерд собрал остатки сил и двинулся вперед.

Сколько продолжалась эта тягучая погоня он не знал. Волк следовал шагах в десяти, иногда ненадолго исчезал, но неизменно возвращался. Пару раз забегал вперед, заглядывал в глаза, словно оценивал — можно уже напасть или стоит повременить.

В какой-то миг, когда в голове снова ненадолго прояснилось, Ольгерду показалось, что деревья стали расти реже. Он обернулся. Волк, уже ничего не опасаясь, шел за ним в двух шагах. Ольгерд из последних сил ругнулся, переставил костыль, двинулся дальше, думая лишь об одном — не упасть. Но с каждым шагом удерживать собственное тело становилось все труднее и труднее. Наконец, сбившись с шага, он сделал упор на больную ногу и охнул от боли.

Все понявший волк, всерьез готовясь к завершению загона, обежал вокруг, и перегородил дорогу. Теряя сознание, Ольгерд глянул серому прямо в глаза. В выражении изготовившегося к броску хищника не было привычного хитровато-простецкого прищура. Он смотрел на добычу хмуро, оценивающе, видя в ней уже не живое существо, а набивающее брюхо горячее мясо. И это выражение было точь-в-точь таким, каким смотрел на Ольгерда главарь — Душегубец. По спине у Ольгерда пробежал мороз. Он вспомнил наконец, где видел раньше этого человека и он на время позабыл про боль и усталость.

По глазам полоснула вспышкой череда оживших воспоминаний. Тяжелые ворота отцовского городца словно сносит половодьем, и внутрь врывается озверевшая конно-пешая лава. Со всех сторон грохочут пищали. От факелов, заброшенных на крышу дома, вверх вздымается дымный столб.

Он, мальчишка, приехавший к родителям на лето из монастыря, где обучался чтению и письму, прячется в заросшем лебедой узком простенке меж баней и сараем. Неравный суетливый и заполошный бой мелькает перед ним криками и беготней. Он не сразу понимает, что валяющиеся то здесь то там бесформенные кули — это убитые люди.

Бой закончен, победители весело переговариваются друг с дружкой. Окровавленного отца подводят под руки к лошади. В седле — Душегубец, только моложе и злее, чем тот, с которым Ольгерд расстался несколько дней назад. Смотрит, ухмыляется. Бросает коротко:

— Удавить.

Дальше прикушенная губа, вкус крови, тело отца, извивающееся в приметанной к воротам петле. Мать, бросившаяся на обидчиков с охотничьим ножом. Выстрел и расплывающееся на сарафане пятно…

Покидая разоренный горящий двор, главарь оглядывается и смотрит прямо туда, где прячется Ольгерд. До смерти испуганный мальчик вжимается в лебеду, но не может сдержаться и поднимает глаз, перехватывая точно такой же взгляд, каким смотрит на него сейчас волк.

Волк отворачивается, недовольно рычит. Он удивлен и растерян. Потому что во взгляде у Ольгерда нет больше готовности умереть. Ольгерд знает, что должен выжить любой ценой. Для того, чтобы найти погубителя и отплатить ему кровь за кровь, смерть за смерть.

Ольгерд глубоко дышит, чтобы набраться сил и движется прямо на волка. Тот ворчит, еще не решив, уступать ли дорогу. Но здоровая нога цепляется за спрятавшийся в траве корень. Пытаясь удержаться на ногах, Ольгерд переступает. В ногу снова стреляет, теперь уже острой и нетерпимой болью. Он опускается на здоровое колено, одновременно с этим читая в глазах у волка принятое решение. Ощущая лицом движение воздуха от распластавшегося в прыжке зверя, Ольгерд, почти не надеясь на спасение, выставил перед собой сжатую в руке острогу.

Волк, налетев плечом на заточенный конец, взвизгнул и отскочил. Сверкнул желтыми глазами, поднял верхнюю губу, показал клыки, припал на передние лапы и снова мягко, по-кошачьи прыгнул, метя прямо в горло.

В ноздри резко ударило мокрой псиной. Ольгерд, оттолкнувшись сдвинулся в сторону, но от удара уйти не смог. Острые зубы впились в предплечье. Волк рванул клок мяса, отпрыгнул. Боль была такая, что мир съежился до одних лишь желтых, осатаневших от крови звериных глаз.

Волк, прихрамывая, шаг-за шагом, подбирался к нему полукругом, готовясь к третьему прыжку, который теперь уж точно обещал стать последним. Ольгерд лежал, намертво сжав в руке последнюю свою надежду — найденный на поляне нож.

Потом случилось чудо. Зверь, напрягшийся уже для броска, прислушался вдруг к чему-то, рассержено заворчал, развернулся и, не оглядываясь, шустро запетлял меж деревьев. Едва серый хвост растворился в чаще, до Ольгерда донеслись неразборчивые голоса. Он смог, теряя сознание, разглядеть приближающиеся фигуры, но разобрать кто это — друзья или враги уже не сумел.

Над ним склонились, потом его, кажется, куда-то несли, но отличить где явь, где болезненный морок он уже не сумел. Деревья выстроились в две стены, кроны их соединились аркой и теперь перед ним тянулся длинный шепчущий тоннель, в дальнем конце которого, пробиваясь лучами сквозь ветки, бил яркий свет

Прошел может миг, а может вечность, в которые он чуть не зримо ощущал себя в самой близости от смертельной черты. Очнувшись на короткое время, увидел, что над ним склонился прекрасный ангел. "Стало быть, все-таки в рай" — разрешил он для себя давно назревший вопрос. И погрузился в черноту.


ГЛАВА 2

Пуще неволи

Ольгерд очнулся от споривших голосов и понял что жив. Голоса эти навряд ли принадлежали обитателям небесных сфер, и уж не ангелам — точно. Один — надменно-грубый, обращавшийся к собеседнику свысока, другой — тонкий, требовательный, пытающийся что-то доказать но, скорее всего, безуспешно:

— Рана с Антоновым огнем лечению не подлежит. И, ежели она расположена на конечности, то конечность сию полагается скорейшим делом отъять! — вещал надменный.

— Но ведь отъятие ноги, то бишь, ампутасион, в данном случае приведет к летальному исходу! — возражал тонкий. — На плече пациента рваная рана, он потерял много крови. Пациент изрядно ослаб и не выдержит операции.

Надменный фыркнул от возмущения:

— И что же наш знахарь предлагает в данном случае предпринять?

— Здесь помогут геруды, пан лекарь. Геруды, травяные притирки и укрепляющее питье!

В разговоре возникла пауза. Ольгерд было решил, что надменный, названный лекарем, обдумывает предложение тонкоголосого знахаря, однако ошибся. Лекарь просто набирал побольше воздуха в грудь:

— Если бы ты, шарлатан-недоучка, любимцем нашего сотника, то лежать бы тебе уж давно на лавке под батогами за этот спор! Так что иди отсюда подобру-поздорову. Сейчас вот мой слуга принесет инструмент, слуги сотника разобьют во дворе палатку, чтобы горницу кровью не пачкать, кликнем мужиков покрепче, чтоб раненого держали, зальем ему в рот горилки полштофа и приступим, во имя Христа…

Ольгерд, наконец, осознал, что речь идет не о ком-то а именно о нем. Перспектива остаться безногим калекой вызвала немедленный прилив сил и, он тут же раскрыл глаза.

Как выяснилось, надменный голос принадлежал носатому господину в шляпе с высокой тульей и запыленном с дороги цивильном платье. Обладателем тонкого голоса был невысокий круглолицый человечек на вид лет за тридцать, с широким приплюснутым носом и пухлыми губами. Человечек был облачен в подобие монашеской рясы, поверх которой была накинута перетянутая поясом свитка.

— Где я? — прошептал Ольгерд. — От слабости у него мутнело в глазах.

Тонкоголосый знахарь-шарлатан отреагировал на вопрос с неожиданной шустростью. Он округлил глаза и, не дав опомниться собеседнику, метнувшись к дверям, закричал с порога как резаный:

— Пан сотник, пани Ольга! Очнулся ваш найденыш!

Не успел возмущенный обладатель щегольской шляпы обернуться и раскрыть рот, как со двора в горницу зашли двое. Первым, наклонившись, чтоб не зацепить притолоку, через порог шагнул хмурый пожилой казак, чью могучую фигуру не скрывали даже свободные дорогие одежды. Вслед за ним впорхнула совсем молодая девушка с золотистой косой, спускающейся на грудь из-под наспех повязанного платка.

Хмурый казак угрюмо глянул сперва на лекаря, потом, чуть смягчившись, перевел взгляд на знахаря. Оба целителя, словно по команде, раздвинулись по сторонам.

— Кто таков? — подойдя к лавке, спросил казак.

— Наемный десятник соколинской хоругви Смоленского воеводства, — пересохшими губами ответил Ольгерд. Чуть помолчал и добавил. — Бывший.

— От Смоленска до места, где тебя подобрали верст пятьсот. Каким же ветром тебя на Черкасщину занесло?

— После сдачи Смоленска я не стал царю присягать, ушел со службы, ехал лесами в Киев. Попал в плен к разбойникам. Те, как узнали, что выкуп платить мне нечем, бросили в лесу…

— Ясно, — кивнул казак. — А как ты вот это мне объяснишь…

— Пан Тарас! — решительно вмешался знахарь. — Раненый в тяжелом состоянии. Ему не допрос сейчас чинить нужно, а немедля определить порядок лечения…

— Так определяйте! — громыхнул казак, названный паном Тарасом. — Вас тут аж двое лекарей, вам и карты в руки…

В разговор вступил, наконец, обладатель шляпы. Лицо у него оказалось одутловатым, нос крючком, глазки поросячьи. Ольгерд загодя решил, что бы не предлагал этот живодер — не соглашаться с ним нипочем.

— Как я уже говорил вашему протеже, — поджав губы произнес лекарь, — рана с гангреной смертельно опасна. Чтобы сохранить пациенту жизнь, требуется срочный ампутасьон, проще говоря, отъятие раненой конечности. Но мещанин Сарабун, зовущийся лекарем но, при этом никакого ученого звания не имеющий, утверждает, что сможет вылечить сего человека при помощи геруд, то есть пиявиц, притираний, да зелий непонятного происхождения…

— Этот самый Сарабун под Берестечком, где татары переметнулись к ляхам да разбили нас начисто, меня, израненного на себе с поля вынес, и выходил безо всяких ножей! — ответил казак. — Так что ему я верю я ему поболе, чем вам, армейским коновалам, хоть у вас лекарскими патентами все стены увешаны. — Лекарь вскинулся в непритворном возмущении, на что казак, сбавив тон, примирительно добавил. — Однако и ты, пан Стрембицкий, взят на кошт ко мне в сотню, не за красивые бумаги, а за то, что славишься твердой рукой да острым глазом. Многим казакам жизнь сумел сохранить. Получается и один прав, и другой. Так что не знаю, что уж тут и решить…

Казак, снова нахмурившись, замолчал, и тут же в разговор вмешалась притихшая поначалу девушка.

— Но ведь не кукла же перед нами бессловесная, дядюшка! Может самого его и спросим?

Голос у нее был звонкий, чистый, взгляд живой, чуть тревожный. Ольгерд тут же догадался, что это и есть тот самый ангел, которого он встретил в лесу.

— И то правда, — кивнул казак. — Ты, десятник, раз в чувство пришел, стало быть, значит сам и решай.

Решать-то Ольгерду особо было и нечего. Из спора двух лекарей он уже понял, что шансы на выздоровление: что с "ампутасьоном", что без, у него примерно равны. Точнее, почти никаких. А куда ему без ноги? В лучшем случае на паперть, где после многолетних кровопролитных войн от калек уже давно не протолкнуться… Он обернулся в сторону Сарабуна ткнул в него пальцем и едва шевелящимся языком вытолкнул в его сторону короткий хрип:

— Лечи!

Букли у сотенного лекаря Стрембицкого недовольно дернулись:

— Ну что же, как знаете, панове! Но помните, что я был против и сделал все, чтобы его спасти!

Ольгерд закрыл глаза. Его несло наваливающейся волнами болью, словно лодку в бурной воде. Кто-то приподнял голову и приставил к губам теплый глиняный край. Он потянул в себя горячее, с натугой глотнул. Отвар был со вкусом меда и терпких духмяных трав. Вскоре боль стала отступать и его окутала мягкая бархатистая дрема.

* * *

Полюбовавшись на затейливые морозные узоры, выросшие за ночь на оконном стекле, Ольгерд накинул полушубок и вышел на двор. Выздоравливал он до белых ноябрьских мух. Сперва и впрямь едва богу душу не отдал, однако хлопоты Сарабуна, взявшего на себя добровольную повинность по уходу за израненным десятником и, не в последнюю очередь, крепкое здоровье, помогли ему выкарабкаться из когтистых лап смерти. Пиявки, которых лекарь-самоучка отлавливал в приднепровских болотцах, несмотря на угрозы отстраненного от лечения сотенного лекаря, сделали свое дело. Вытянули из тела черную ядовитую кровь, не дали гангрене-антонову огню умертвить простреленную ногу. Но гораздо больше хлопот, как самозваному врачевателю, так и его нежданному пациенту доставило порванное волком плечо. Зашив рваную рану, Сарабун ежедневно менял повязки, густо умащивая их пахучими мазями и бальзамами, пока наконец, на месте следов от волчьих зубов не осталось лишь несколько бледных шрамов. Рука теперь чуть побаливала на смену погоды, но серьезных неудобств не доставляла.

Волею судьбы и черным помыслом Дмитрия Душегубца умирать его выбросили в Полесье, в дне пути от Лоева, селения бывшего Речинского повета Смоленского воеводства, захваченного у Литвы мятежными запорожцами. После недавней Переяславской рады это пограничное местечко, расположенное у места слияния Днепра и Сожа, приписали к Черниговскому полку, в котором и состоял сотником здешний царь, бог и воинский начальник — сотник Тарас Кочур.

Недели через две после того, как Ольгерд был привезен на хутор, убедившись, что спасенный выжил и поправляется, сотник удостоил его визитом. Зашел в комнату без стука, хмуро кивнул в благодарность за шустро поставленный Сарабуном табурет, после чего зыркнул на доморощенного целителя так, что тот пулей вылетел за порог. Присел, подобрав длинную саблю, чтоб не стукнула об дощатый пол. Спросил коротко, словно продолжая только что прерванный разговор:

— Значит литвин, говоришь?

— Литвин.

— Из шляхты?

— Безземельный.

— Что так? Младший сын?

— Старший и единственный.

— Московиты с вотчины согнали?

— В корень зришь, пан сотник. Я мальчишкой был, когда воры отца убили. Спрашивать никто не стал, прислали стрельца какого-то, отдали ему поместье.

Крякнул при этих словах старый сотник. Подумал о чем-то своем. Кивнул печально. Продолжил допрос:

— В Смоленске ты воевал, знаю. Мог ведь там к московитам пойти на службу. Царь Алексей всех к себе звал. Что не пошел?

— Просили уж больно лихо. С пушками да пищалями. А меня на испуг не уговоришь…

Ольгерд снова, уже подробнее, пересказал свою историю от ссоры с хорунжим и до последних лесных скитаний. Правда о том, что признал в главаре разбойников, Душегубце, кровного своего врага, он промолчал.

Сотник слушал внимательно, что-то молча прикидывал. Наконец, убедившись что его ненарочный гость именно тот, за кого себя выдает, хмуро кивнул:

— Про Душегубца от Белгорода до Риги только глухой не слыхивал. Ходит он с малым отрядом отборных лихоимцев, грабит села, бьет малые отряды, не разбирая где московиты, где литвины, а где казаки. На купцов нападает, полон берет хлеще татар. Живых оставляет редко, оттого и усомнился я сперва в твоем рассказе. Да все выходит по-твоему.

— Он и меня в живых оставить не собирался. Я ведь тогда уж ранен был и еле ноги переставлял, так что ждала меня смерть пострашнее петли и пули…

Сотник Тарас вновь задумался. Помолчал. Спросил, наконец, про то, зачем и пришел.

— Лекарь говорит, на поправку идешь. Что дальше себе думаешь делать?

— Мне бы оклематься немного, а там уж буду глядеть. Добро, что зашел, давно тебя за спасение поблагодарить хотел, — Ольгерд попробовал приподняться. Не смог, застонал от боли, откинулся на припасенную Сарабуном подушку.

— Не мне, племяннице моей спасибо говори. Это она тебя в лесу высмотрела.

О том, каким образом он попал на лоевский хутор, Ольгерд вызнал у словоохотливого Сарабуна. История его спасения оказалась проста и незатейлива. Ольга, племянница сотника Тараса, дочь служивого помещика, чьи земли находились где-то в в пограничных московских землях, похоронив отца, заложила имение и ехала на жительство к дяде. Верстах в двадцати от хутора остроглазая девушка высмотрела в лесу меж деревьев волка который, как ей показалось, терзает полуживого путника. Знакомство было до сей поры у них шапочное. Спасительница заглядывала в выделенную больному светлицу по несколько раз на дню, справлялась о том, как дела и, словно страшась разговора, мигом исчезала.

— Так чем же могу вас обоих отблагодарить за приют и спасение? — снова спросил Ольгерд.

— А что ты можешь? — усмехнулся сотник.

— Воевать. На коне или пешим. В поле и крепости. Стреляю вот хорошо. С недавних пор и минному делу обучен. Мало?

— В самый раз. Вот службой и отблагодаришь. У меня сейчас каждая сабля на счету.

— Рад бы, сотник, только слаб я еще для боя. Опять же, коня и оружие разбойники отобрали.

— Ништо. Ты мне в другом деле сгодишься — рекрутов натаскивать. Саблю тебе выделю из своих запасов. Еще дам пищаль, старую, но прикладистую. Она у меня счастливая, я с ней, когда на Сечи по молодости гулял, ходил в турецкий город Трапезунд, много трофеев привез… А коня для поездок можешь брать из моей конюшни, я холопов озабочу. Ну а дальше — как дело пойдет.

Дело пошло неплохо. Едва встав на ноги, Ольгерд выбрал из новобранцев два десятка парней потолковее, и вот уж пятую неделю вдалбливал в упрямые крестьянские головы непростую воинскую науку.

Ольгерд постоял на крыльце, оглянулся на добротный, выстроенный этим летом двухклетный рубленый дом, крытый отборным камышом — на славу поработали лоевские плотники для нового казацкого пана — и провел взглядом вдоль крепкого частокола, к воротам, у которых нес службу укутанный в тулуп охранник. За воротами, на огороженный жердями выгон, простирающийся вдоль заснеженного днепровского берега, поеживаясь, цепочкой тянулись врученные его попечению новобранцы. Ольгерд усмехнулся в усы. Нескладные парубки, нахватанные новыми панами по окрестным селам, мало напоминали его бывший, вышколенный не хуже шведских пикинеров, смоленский десяток.

Он возвратился в сени, подпоясал полушубок ремнем, повесил на бок саблю, забросил пищаль на плечо. Пройдя мимо охранника, спустился на выгон. На подходе к своему воинству расправил плечи, перешел на командирский шаг. При виде десятника хлопцы споро построились и теперь стояли в ряд, уперев в снег длинные жерди.

— Сегодня новый урок, — объявил с ходу Ольгерд. — Будем учиться, как пикой управиться против конных.

— Все пикой да пикой. А когда уже фузею дадуть? — прогнусавил из строя поповский сын Олекса. — Долго ли дрекольем будем друг другу по головам стучать?

— Если вот к этой самой жердине прикрепить лезвие от косы, — ответил Ольгерд. — то будет у тебя альшпис, который в бою для врага опаснее бердыша. Вся хитрость в том, чтобы уметь строй держать да правильно с древком управляться. А фузею, тебе, попович, рано еще давать. Слухи ходят, что ты к плотниковой девке по вечерам шастаешь, а она тебя отшивает день за днем. Так что пока на палках тренируйся…

Нехитрая шутка Ольгерда утонула в громком смехе, больше напоминающем гогот гусей.

— Слушай! — оборвал он веселье, настраивая свою маленькую армию на предстоящие занятия. — Сегодня будем учить, как нужно пику в землю уставлять. Кто все делать научится правильно, тот скорее в бою уцелеет.

Приданые ему мальчишки в жизни не видели сражений, кровопролитнее деревенских драк, поэтому он не стал рассказывать, как страшен бывает удар тяжелых рейтар. Когда даже опытные воины, при виде несущейся на них сверкающей доспехами живой, изрыгающей ружейное пламя стены, бросают строй и бегут кто куда. Пойдут в бой, еще насмотрятся.

Впрочем, может уже и видели настоящий кровавый бой. Им всем здесь по семнадцать годков примерно, а шесть лет назад именно здесь, у Лоевской переправы князь Януш Радзивилл с малым, но отлично подготовленным войском, наголову разгромил посланную ему навстречу армию запорожцев. Казачий гетман тогда был взят в плен и умер от ран, а Радзивилл, имея склонность к красивым жестам, вернувшись с триумфом в Вашаву, бросил к ногам сенаторов и новоизбранного короля Яна Казимира, пятьдесят захваченных казацких хоругвей…

Учение началось. Хлопцы в учебных сшибках стенка на стенку уже смогли оценить важность плотного строя и относились к делу серьезно. Новобранцы перестроились по команде в два ряда. Первые опустились на колено, сомкнулись плечами, выставили жерди вперед. Вторые выложили свои "пики" первым поверх плеч. Получилась живая двухрядная ощетиненная стена. Чтобы такую снести, нужна рейтарская рота, либо кинжальный залп мушкетеров. Оттачивая навык, Ольгерд раз десять распускал и собирал строй, добиваясь, чтобы пики крепко упирались в землю и были склонены под одним углом.

Занятия подходили к концу, когда со сторожевой вежи раздался истошный крик.

— Едут!!! По черниговской дороге всадники движутся, с десяток человек!

Десяток — не рота, и уж тем более не маршевый полк. Даже если бы и появились здесь коронные войска, то шли бы они с другой стороны — от Мозыря, где сейчас литовский гетман с казаками воюет. Для разбойников тож не пора — зимой в лесу не заночуешь. Скорее всего свои, но ожидать можно всякого — война на пороге. Ольгерд мигом прекратил муштру, прогнал мальчишек в местечко, сам же вернулся на хутор, кликнул в ружье дворовых и зарядил пищаль.

Из дому выскочила встревоженная Ольга. В ее голубых бездонных глазах, плескался тревожный вопрос. Ольгерд мотнул головой, отгоняя сторонние мысли, рявкнул на нее нарочно-сердито:

— Сиди в доме! Если насядут — кликай девок с собой и немедля прячься в схрон!

Девушка понятливо кивнула и скрылась за дверью.

Ольгерд расставил стрелков, сам поднялся на вежу, сдвинул наблюдателя и до рези в глазах вгляделся в белизну заледеневшей реки, очерченную кромкой заречного леса. Высмотрел, что хотел, улыбнулся, махнул вниз рукой.

— Открывай ворота, отбой тревоги. Это пан Кочур домой возвращается!

Три недели назад, дождавшись, когда станут реки, лоевский сотник на свой страх и риск отъехал в далекий Чигирин, где держал свою ставку Богдан Хмельницкий. Тарас Кочур в свое время храбро сражался под рукой мятежного гетмана начиная со дня, когда тот, прибыв в Запорожье, вздыбил казачество кровью возвращать отобранные королем привилеи. Сотник прошел всю войну без царапины, но был тяжко ранен под Берестечком, после чего за храбрость и пролитую кровь пожалован землями в только что отъятом от Литвы Полесье. Приехав в Лоев, Тарас первым делом поставил крепкий хутор и кликнул к себе охочих до земли запорожцев. Охочих оказалось в достатке, он набрал себе курень, потом другой. Усадив казаков на земле, скликал поместную раду и, как самый поважный казак, был выкликан поначалу в куренные атаманы, а вскоре избран лоевским сотником. В этом звании вместе со всей казачьей старшиной и присягал в Переяславе московскому царю.

Все бы ладно, но была в его нынешнем положении досадная неопределенность, вызванная в первую очередь неразберихой в устройстве земель Войска Запорожского. Старый сечевик, лично знакомый с Богданом Хмельницким, хоть и считался сотником Черниговского полка, однако в реестр казачьего войска внесен еще не был, и потому опасался, что сидя в лоевской глуши прозевает важные для себя дела и потеряет пост, которым он по праву гордился. Поэтому, не спросясь у недавно поставленного полковника, то бишь через голову своего прямого начальства, поехал "пошептаться" с давним другом, генеральным писарем Иваном Выговским. Чем закончилась тайная поездка, которой Тарас придавал очень большое значение, предстояло узнать в самое ближайшее время.

Под разнобойный собачий гвалт сани, сопровождаемые десятком гайдуков, въехали на просторный двор и остановились в десяти шагах от крыльца. Гайдуки спешились и повели лошадей в конюшню, а Тарас, как обычно, хмурый, откинул медвежью полость, встал, размялся, пожал руку подошедшему Ольгерду, засопел и молча протопал в дом. Кинул с уже с порога:

— Отдохну с дороги, уж не обессудь. А на обед заходи, будет у нас разговор… — Не успел он захлопнуть за собой дверь, как из сеней донеслись радостные ольгины крики.

* * *

Ольгерд пошел в пристройку — переодеться к столу. Скинул пропахшую потом рубаху, развернул свежую льняную вышиванку. Не успел надеть, как в комнату, отолкнув дверь животом, пыхтя и отдуваясь вошел Сарабун. В двух руках он держал большой горшок, над которым курился пар.

— Что, пан десятник, опять про лечение позабыл? — сказал лекарь, бухнув на стол посудину. — Эдак дело у нас не пойдет. Раз уж позволил, чтобы я тебя целил, так изволь все предписанное в точности исполнять!

— Надоел ты мне, хуже горькой редьки, — буркнул Ольгерд в ответ. — Слыхал же, что сотник прибыл, к обеду меня зовет. Недосуг, друже…

— Еще и какой досуг! — упрямо произнес лекарь. — Времени много не заберу. Пиявки по зимнему времени все закончились, так что остаются у нас для пользы телесной одни только притирания. Ложись на лавку, да разденься сперва. Ногу тебе разотру, плечо разомну с мороза. Али хочешь криворуким хромцом на старости лет остаться?

— Ты похуже Серка будешь, у которого я в казачках начинал, — Ольгерд, ворча больше для виду, стал стягивать только что надетую вышиванку. На самом деле на Сарабуна он не сердился. Понимал, что лекарь о пользе его печется. — Тот, как и ты, отговорок не терпел. Чуть что не так — за плетку хватался.

— Ну что ты, пан Ольгерд, какая плетка, — округлил глаза Сарабун, умащивая пахучей притиркой свежую выстиранную холстину. — Я и вилку-то в руках держать не обучен. А уж плеть или оружье какое…

— Ври больше, ты в бурсе школярствовал. Неужто не наловчился хоть палкой махать? Все бурсаки — драчуны отчаянные…

— Не был я в школярах, я в коллегию киевскую поступал, — обиженно засопел лекарь. — Не приняли по бедности и худородию, пришлось у коновала куреневского в подручных ходить, там и премудрости врачевания постигал. Так что бурсацкому ратному делу уж прости, десятник, не обучен. Зато книг лекарских прочитал поболе, чем многие коллежские братчики трактирных счетов изучили…

Шутливо препираясь с пациентом, Сарабун споро втер ему в раненые места свое пекучее зелье, о составе которого отказывался говорить даже под угрозой отрезания ушей, насухо вытер порозовевшую ольгердову кожу, помог надеть вышиванку, подал кунтуш. Лекаря на хуторе все любили. Несмотря на отсутсвие медицинского патента, был он мастер непревзойденный, при том не заносчив и характером незлобив. А постоянное желание услужить шло у него не от холопской угодливости, но из потребности быть полезным для всех.

Избавившись, наконец, от прилипчивого медика, Ольгерд прошел в горницу. Тарас Кочур, вольготно раскинувшись за столом, грелся с дороги медовым настоем. Кивнул на пустую кружку, плеснул в нее из кувшина, двинул к Ольгерду:

— Выпей, рассказ будет некороткий.

Новости, что привез сотник из войсковой канцелярии, оказались неутешительны.

— Хмель и в молодости легким нравом не отличался, а сейчас, когда седьмой десяток разменял, и вовсе стал тяжел, как секач-двадцатилеток, — поведал он, двумя глотками опустошив кружку, вмещавшую добрых полштофа. — А тут еще жена его новая, Ганна Пилипиха. Пилипиха-то она по первому мужу, добрый был полковник, царство ему небесное, а в девичестве она звалась Золотаренко. Оворожила она старого лиса. Рассказал бы мне кто, плюнул бы в глаза, а так сам видел, что слушает Богдан Ганну, словно конь седока. А уж она рада стараться, братьев своих в люди выводит. Так что теперь у нас, куда ни плюнь, одни Золотаренки да их свойственники. Старший брат Ганны, Иван, наказным атаманом поставлен, в Литве воюет.

— Знаю, кивнул Ольгерд. — Самого не встречал, но слышал. А вот хлопцев его мы с литвинами бивали раз-другой…

— Да господь с ним, — отмахнулся досадливо Кочур. — Не в нем самом дело, а в том, что новым Черниговским полковником он тестя пристроил. Теперь Ванька Выбельской, которого я как облупленного знаю, спит и видит как бы на Лоев вместо меня своего человечка посадить. Иван-то Выговский, мой должник, я его после Желтых Вод ездил из татарского плена забирать по приказу Хмеля. Он по старой дружбе стал мне помогать, подготовил грамоту с назначением, понес на подпись, да похоже что батьке Хмелю Пилипиха уже нашептать успела. Как прочел он про "Лоевскую сотню", лицом посерел: "Там, — кричит, — под Лоевым, когда я Збараж осаждал, лучшие казацкие полки полегли. А вы, шмарогузы ободранные, хотите чтоб этим позорным именем казацкая сотня звалась!" — с такими словами порвал он в сердцах бумагу и клочки растоптал. Такие вот, Ольгерд, дела.

Ольгерду нравился старый казак и он ему искренне сочувствовал.

— Так что же, сотни теперь не будет?

— Да будет, как не быть. Если есть земля, то должен на ней быть начальник, это и гетман понимает. Остыл батька Хмель и подписал на другой день Выговский мое назначение. Только вот зваться будет сотня теперь не Лоевской, а Любецкой.

— Ну так поздравляю, пан Тарас!

Они чокнулись и снова опрокинули кружки.

— Пока что не с чем. Говорю же, что у Выбельского на мое место свой человек припасен. Так что главная драка еще впереди.

— Что же, придется теперь в Любеч перебираться?

Лицо у старого казака скривилось так, словно он раскусил червивую грушу-дичку.

— Пустой это городок, нищий, как костельная мышь. Земель у меня там нет и делать там нечего. Лоев и покрепче и побогаче. Пока что здесь посидим, а потом, ближе к осени, видно будет. Многие из казаков Золотаренками недовольны — уж больно прытко детки выкреста-ювелира в казацкий род обратились. А кто шустро вверх взметается, тому и падать больнее. Поглядим еще, как дело повернется.

Разговор прервали дворовые девки. Испуганно поглядывая на сурового сотника, начали хустко заставлять большой стол блюдами и глечиками.

Закусили кручениками, квашеной капустой, запеченным в глине восьмифунтовым глухарем да добрым шматом соленого сала. Выпили еще по одной. Старый сотник ощутив домашний уют, оттаял, позабыл на время о делах, кликнул к столу захлопотавшуюся племяницу.

— Посиди с нами, Оленька.

Та, смущенно косясь на Ольгерда, примостилась на дальнем конце.

— Ну что, доченька, я ведь и о тебе не забыл. Заехал в Киев справил там все бумаги. Закладную в Киеве приняли, вексель написали. Так что приданое твое никуда не денется.

Девушка покраснела до корней волос.

— Мне ли о приданном думать, дядюшка?

— Кому, как не тебе, — рассмеялся сотник. — Вот закончится война, вернешься домой — к тебе самые знатные женихи со всей округи сбегутся. Будет из кого выбирать…

— Не нужно мне выбирать никого, — еще больше смутилась девушка. Стрельнула сторожко глазами в Ольгерда, вскочила и тут же, сказавшись на пригорающую стряпню, сбежала. Вскоре из-за стены донеслись смешливые девичьи голоса.

Ольгерд, послужив в свое время в торговой Ливонии, знал толк в бумажных делах. Услышав о закладной и векселе, покачал головой.

— Зачем же имение заложили? Обдерут ведь купцы-банкиры…

— А что с ним делать? — нахмурился сотник. — В тех местах житье опасное, воров полно по лесам, что на Дон бегут, да и татары за Засечную черту все еще просачиваются, по ясырь. Ну а как брат-то мой помер и вовсе житья не стало. Земли те под московской рукой, кругом стрелецкие поместья, холостых да вдовых не счесть. Украли бы племянницу, да обвенчали насильно.

Они опорожнили кувшин, подтянули поближе новый. Пышущая жаром раскаленная печь и духмяная медовуха расположили к душевному разговору.

— Ты, пан сотник все же объясни, — решился спросить Ольгерд. — Как так получилось, что сам ты запорожец, а твой брат покойный — московский стрелец?

— Не родным мне братом был покойный Иван, а единоутробным. Мать у нас одна, а отцы разные. Мы в Сумах жили, батько казачил на Сечи, погиб в турецком походе. Мать хороша была собой, долго не вдовствовала, вышла замуж за проезжего стрельца. Он нас забрал к себе в Тверь, там Иван и родился. Мамке хорошо там было, любил ее отчим, да и хозяйство справное держал. Я же у московитов не прижился, как четырнадцать годков стукнуло, ушел, не спросясь, на Сечь — батьковой славы добывать. Так и закрутилось. То в Порту с набегом, то татарам брюхо пощупать, то польскую шляхту жечь. Потом, много позже, решил родню навестить. Приехал в Тверь, да не застал никого. Отчима под Брянском убили, мать померла, а брат Иван стал разбойником, в воровской шайке по лесам гулял. Где его искать? Только после ранения, когда хутор здесь получил, проведал я случайно о нем в Чернигове. Оказалось Иван мой давно уж с прошлым порвал, покаялся, в стрельцы попросился, получил землицы там, где раньше разбойничал, осел, женился на местной красавице, Ольга у них родилась. Да только, поговаривают, земля досталась ему несчастливая. Съездил я к ним в гости, а Иван, когда я его увидел, был уже не жилец. Ела его черная хворь, да больше душевная тоска. Все каялся он за прошлое, кровь убиенных с души своей грешной смывал. Похоже, так и не смыл. Мать Ольги при родах померла, сам он жил без счастья, умирал тяжко. Я не видел, но племянница рассказала говорила — долго, в мучениях отходил. Дело было в грозу, кричал он страшно, пока глаза не закрыл. Ну да Бог ему судья…

Оба надолго замолчали, думая каждый о своем. Ольгерд вспомнил о девушке, про себя подивился. Досталось ей, стало быть в жизни немало. Матери не знала, отец, бывший тать, помер на руках. Вот почему на хуторе так легко все хозяйство потянула — дело привычное.

— Ладно, это все дела наши, домашние, — справившись с чувствами, продолжил Тарас. — Для тебя новости неплохие. Вместе с патентом на сотню получил я казенный кошт на десяток конных полчан, чтоб гарнизоном при мне стояли и порядок держали по селам и местечкам. На всех дают лошадей, оружие, фураж да боеприпас, к рождеству в Чернигов забирать поеду. Так что давай, записывайся в сотню. Поначалу будет жалование, конь да ружье. Позже, как начнем здешние земли к рукам прибирать, поставим тебя в реестр. Хутор свой заведешь, соседом станешь…

Вскинулся Ольгерд от этих слов, будто плетью его ожег старый сотник.

— Мне поместье с гетманского плеча без надобности. Есть у меня своя вотчина!

Тарас сочувственно вздохнул, заговорил рассудительно, словно с дитем неразумным.

— Вотчина твоя где, говоришь — на Курщине? Так там ведь уже давно на нее царев человек посажен. Тебе, литвину, чтоб отчие земли вернуть, нужно дождаться чтобы Речь Посполитая снова, как при Смуте, Москву повоевала. А пока что, сам видишь, оглобля в другую сторону смотрит. Воюет царь Алексей Литву, навсегда воюет. Сказывали в Чигирине, Шереметев взял Витебск и Могилев, а сам кесарь русский на Вильно двинулся и со дна на день город возьмет. Поверь старому казаку, после того, как примет под руку русский царь всю литовскую шляхту, не видать тебе отчих земель, как ушей без зерцала. Так что смирись, обиду поглубже в себя загони и бери, что дают. Это сейчас тебе новые поместья кажутся с гетманского плеча подачкой. Жизнь пролетит — глазом моргнуть не успеешь, и станут земли эти детям твоим и внукам родовой уже вотчиной. Так что соглашайся, сынок.

Помолчал Ольгерд перед тем как сотника обидеть. Спасителю своему отказывать не хотел, но давно уже принял решение: как первых новобранцев вышколит — уйдет из Лоева. Мысль у него была одна — сходить на войну, талерами разжиться, да успеть выследить Душегубца, пока того не изловили стрельцы из разбойного приказа. Каждый вечер, закрывая глаза, он видел родной Ольгов, отчий двор и кол, в землю вбитый на том самом месте, где стоял тогда конь погубителя, а на колу Душегубца, умирающего в страшных муках…

Он вдохнул, чтобы вымолвить слово отказа, после которого останется лишь собрать пожитки, но осекся от нежданной помехи.

— Дядюшка! Ольгерд! — в дверь залетела с Ольга. Улыбнулась, как жемчуга показала. — Морс клюквенный горячий поспел. Велеть чтоб подали?

— Вели, дочка, — растаял сотник. Глянул на Ольгерда со значением, усмехнулся себе в усы. — Наш Сарабун глаголит, что напиток сей для здоровья весьма полезен. А уж после тяжких ран — особо. Мы тут сейчас уж совет свой закончим, так что давай, к столу приходи. Подарки, что в Киеве взял, буду тебе показывать.

Девушка всплеснула руками, зарделась и кинулась обратно хлопотать. Совсем было ушла, но вдруг обернулась и бросила на Ольгерда озорной быстрый взгляд. Перехватил его Ольгерд. В стол потупил глаза. Приготовленный отказ застрял вдруг комом в горле. Он нахмурился, глотнул из кружки медовухи и, сам себе удивляясь, словно мыслей иных не держал, выговорил рассудливо:

— Что же, пан сотник. Прав ты, как ни крути. Нечего за журавлем гоняться, коли синица в руки сама летит. Пойду я к тебе на службу.

Разгладились морщины на лбу у старого казака: чуял, видать, что может и отворот получить. Крякнул Тарас довольно и потянул саженную руку в дальний конец стола где, в окружении копченостей и солений, дожидалась своего часа бутыль доброй горилки.

* * *

С тех дней, когда Ольгерд ушел из Смоленска, прошел без малого год. Проскочила бегом зима, пришла весна, вздыбила воды Днепра и Сожа, понесла хрустящие льдины к далекому Запорожью, выплеснула речные воды на заливные луга. Потешив рыбаков, сошла полая вода и поднялись на выгонах густые сочные травы. С купальскими забавами пришло мягкое полесское лето.

С кочуровского хутора, не желая стеснять хозяев, Ольгерд съехал еще весной. Выискал в городишке мещан с просторным домом и доброй стряпухой, определился на постой. Квартирантом он был спокойным. Жил тихо, безобразий не чинил, уезжал часто, платил щедро, благо жалованье в три сотни талеров, — в нищем Полесье деньги громадные, — позволяло не скопидомничать. Жизнью нынешней был он вполне доволен, единственное, чего не хватало, так это ольгиных разносолов. Да, положа руку на сердце, и самой девушки, к которой он за время жизни на хуторе прикипел душой. Потому, хоть до стрельбы по дичи был равнодушен, прознав, что сечевики-ветераны со всей округи задумали большую многодневную охоту под Любечем и берут с собой жен да детей, сам напросился в сотникову свиту.

Раны у Ольгерда давно прошли и он с головой ушел в войсковые заботы. А дел наемника-компанейца было невпроворот. Вышколив первый свой десяток и передав его новому казаку лоевского коша, Ольгерд отобрал самолично очередных новобранцев, и снова гонял их семью потами, перемежая наставнические дела с гарнизонной и волостной службой. Возглавляя охранников-гайдуков ездил с сотником Тарасом то в Любеч, то в Чернигов то в Нежин. Мотался по приписанным к сотне селениям, грамоты старостам развозил, подати собирал. Два раза раз ходил на объявившихся по лесам разбойников. Была это сугубая мелочь: беглые холопы всех мастей, да дезертиры, от голода да с отчаяния нападавшие на запуганных полесских крестьян. Разговор с пленными был коротким — опушка леса вблизи села, чтоб видели холопы, как новая казацкая власть про них печется, сук потолще, да веревка покрепче. Все надеялся повстречаться с Душегубцем, да не пришлось. Пропал загадочный Димитрий, словно в воду канул — то ли затаился после большой добычи, то ли погиб.

Добравшись до поляны, где раскинулся охотничий лагерь, Ольгерд спрыгнул с коня, бросил повод недавно заведенному джуре, огляделся. В дальнем конце под присмотром казачков пасся целый табун скакунов, один другого краше — собравшиеся казаки не бедствовали и в лошадях толк знали. Чуть в сторонке, выложенные в два ряда, проветривались седла — простые невзрачные и богатые, расшитые золотом и серебром. Ближе к нему, под деревьями вразнотык стояли телеги, на одной из которых сидела, болтая алыми сафьяновыми сапожками, Ольга.

Первый загон еще на рассвете провели хозяева, любецкие казаки. Подняли с болотца загодя присмотренное кабанье стадо, положили свинью и двух секачей, так что приехавших к полудню у гостей ждали вывешенные на суку освежеванные туши, под которыми, приготавливая обильный обед, суетились дворовые люди. Ольгердовы копейщики, сменив пики на окованные железом рогатины, были отправлены в загон под руководством Олексы Поповича, давно уж ставшего правой рукой бывшего десятника. Самого же Ольгерда Тарас, углядев, немедля вытребовал к столу.

Одобрительно поглядев на бурлящий пятиведерный казан, от которого шел кружащий голову аромат сдобренной травами отварной дичины, Ольгерд направился к персидскому ковру, уставленному бутылями да блюдами, вокруг которого, ожидая начала пира, расположились казаки. Все это были зрелые мужи, с властными мясистыми носами и шрамами на суровых обветренных лицах. Сечевики, с малых лет не знавшие другого промысла, кроме войны, имевшие собственные владения, но считавшие дни до весны, когда сойдет распутица, чтобы оседлав коня, отправиться в Запорожье, где ожидает их новый поход.

Многих из тех, кто сейчас, развалившись у походного стола пил вино, горилку или посасывал на турецкий манер, редкую, но помалу входящую в обиход люльку с кислым табачным листом, он уже знал. Из Черниговского полка — седневский сотник Яков Полежай и слабинский, Иван Тризна, Семен Герасименко из Ични, бывший борзнянский полковник Самойла Курбацкий, да Савва Мишуренко из Батурина. Были еще кошевые атаманы из разных мест, и простые реестровые казаки, знакомые и незнак


Содержание:
 0  вы читаете: Черный Гетман : Александр Трубников  1  ГЛАВА 1 : Александр Трубников
 2  ГЛАВА 2 : Александр Трубников  3  ГЛАВА 3 : Александр Трубников
 4  ГЛАВА 4 : Александр Трубников  5  ГЛАВА 5 : Александр Трубников
 6  ГЛАВА 6 : Александр Трубников  7  ГЛАВА 7 : Александр Трубников
 8  ГЛАВА 8 : Александр Трубников  9  ГЛАВА 9 : Александр Трубников
 10  ГЛАВА 10 : Александр Трубников    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap