Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 4 : Александр Трубников

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




ГЛАВА 4

Сердитый народ

Куреневские казаки справляли поминки по убитому разбойниками Остапу. В глубине обширной усадьбы в саду под вишнями стоял длинный, укрытый белыми скатертями стол, сплошь уставленный бутылями и богатой снедью. За столом кучно сидел слободской народ. Застолье перевалило за высшую точку — большая часть горилки, вслед за кутьей, гречишными поросятами и вареной в казане телятиной перетекла уже в бездонные казацкие животы. На подворье, ожидая объедков, перебрехивались собаки. Над садом, выворачивая душу, неслась песня, длинная и тягучая, как степная дорога:



Ой на… Ой на горi та й женьцi жнуть
Ой на… Ой на горi та й женьцi жнуть
А по-пiд горою, по-пiд зеленою
Казаки йдуть
Ге-ей! Долю-долю, гей!
Ши-ро-ко-о-о…
Казаки йдуть!

— Ох и добре спели, хлопцы! — промочив пересохшее горло, произнес кошевой. — Эту самую песню батько мой дуже любил. Рассказывал, что когда с Сагайдачным ходил на турок, пели они ее во всех походах…

Ольгерд, Сарабун и Измаил сидели как почетные гости, по правую руку от хозяина. На Куреневку они вернулись три дна назад. Раненый ошевой, у которого гнев и доброта ходили рука об руку, приказал разместить их в доме, поставил на довольствие и предоставил на время самим себе. Измаила Ольгерд отрекомендовал как спасенного из разбойничьих лап богомольца, а Сарабун к их прибытию ни в каких рекомендациях не нуждался, эскулап-недоучка взял кошевого в столь плотный лекарский оборот, что тот давно позабыл о прошлых обидах, орал на весь двор, что здоров и вообще, предпринимал титанические усилия, чтобы избавиться от опеки и вернуться к своим старшинским обязанностям.

Пару дней после неожиданной стычки казацкая слобода гудела как улей, которому в леток ткнули палку. Превым делом отправили двух гонцов — одного к полковнику, с просьбой о помощи, другого к московитскому воеводе, с жалобой на распоясавшихся брянских разбойников. В ожидании ответов чистили пищали рядили, а не пойти ли, чтоб зазря коней не гонять, на Брестский шлях и, раз уж такие дела вышли, не погромить ли по тамошним местечкам кровопийное иудино племя…

Однако до похорон, которые по христианскому обычаю проводили на третий день, никаких серьезных дел не произошло.

— Давно никто из наших в бою не гиб, пан Богдан, — покачивая длинными свисающими вниз усами отозвался один из сидящих в главе стола. — Не упомню уж, кого последний раз с саблей в гробу хоронили.

— Как же! — отозвался Молява. — а помнишь, пятерых хлопцев потеряли, когда Радзивилл в город входил?

Капюшон у Измаила чуть дернулся — такое направление разговора явно заинтересовало настырного египтянина, который все время пребывания у казаков места себе не находил, пытаясь хоть что-нибудь разузнать. Чтобы не выбить беседу из нужного русла, Ольгерд спросил:

— Так вроде бы Киев сдали тогда без боя?

— Было дело, — кивнул кошевой. — После того, как литовский гетман под Лоевом и под Черниговым наши полки разбил, Всем сотням Киевского полка, чтобы не терять людей понапрасну, приказали грузить челны и идти водой в Переяслав, чтоб гетманскую столицу защищать. Радзивила после Лоевской битвы бояться стали так, словно Ярема Вишневецкий из гроба восстал. Но мы тогда приказ не послушали, осталис, подворья свои защищать. Тогда еще Иван Лютый был кошевым. Собрал он всех нас и повел в Кирилловский монастырь, за которым наш приход числился.

— И что же?

— Ничего. Радзивилл в город вступил беспрепятственно. Въехал через золотые ворота, бургомистр, трясця цого бабе, ключи от города ему преподнес. А на третий день в монастырь пришло две роты немцев и выбили нас из монастыря. Те, кто уцелел, Чернобыль ушли. Дождались мы пока Радзивилловы войска Киев оставят, вернулись, хотели бургомистра повесить, собаку, да гетман запретил. Видишь ли он пообещал мещанам все вольности сохранить, на что Богдан и полковники крест целовали. — кошевой сплюнул в сердцах на землю. — А то, что эти безбожники церковь нашу пограбили начисто, даже мраморные гробницы княжеские из нее увезли, до того и дела нет никому…

— Как так, увезли? — удивился Ольгерд.

— А вот так. По приказу самого литовского гетмана.

— Зачем же они они ему понадобились?

— Монахи от немцев тогда слышали, что он из них ванны мраморные в своем дворце сделать решил.

— Но ведь он же христианин!?

— Какой он христианин. Игумен потом сказывал, что он лютеранскую ересь исповедует. Так что с него станется и на могильных плитах пировать… — На дальнем конце стола затянули новую песню. Кошевой уставил локоть в стол, подпер голову кулаком и стал слушать. По щеке у него покатилась скупая слеза.

Расходились по хатам за полночь, когда над дальними холмами рыжим лисом поднялся днепровский месяц. Проводив родню погибшего Остапа, в числе которой была и встреченная по приезду девушка, оказавшаяся его младшей сестрой, Ольгерд с Сарабуном отошли в глубину сада — обсудить услышанное.

— Радзивиллы, значит, — вполголоса процедил египтянин. — Знакомое семейство. Его предки во времена киевских князей были языческими жрецами в литовских землях…

— Что-то тут не складывается, — покачал головой Ольгерд. — Будь он хоть трижды язычник или кальвинист, но сделать ванны из усыпальниц, это уж слишком…

Измаил откинул капюшон и мотнул головой.

— Я уверен, что история с ваннами — это полная чепуха. Ее придумали монахи, чтобы очернить своего врага.

— Тогда зачем же ему могли понадобится саркофаги?

— Вижу здесь две причины. Или литовский князь знает о Черном Гетмане, а потому и решил забрать его вместе с гробницами. Или же он просто пожелал перенести усыпальницы в какое-то особое место.

— Зачем?

— Ну к примеру затем, чтобы показать свое родство с Ольговичами.

— Ладно, — кивнул Ольгерд. — Как ни крути, а отгадку искать придется гетманском дворе. Так что путь наш лежит в Литву.

— Но там же идет война. Где мы будем его искать?

— Завтра поедем в город, там все новости и узнаем. Гетман Литовский не иголка, где-нибудь да отыщется. Или в стольном городе Вильно, или своих Кайданах или в Несвиже, где их родовой замок.

С тем и отправились спать.

* * *

Поутру, узнав о том, что Ольгерд хочет покинуть Киев, кошевой расстроился не на шутку, однако по отходчивости своей и широте души обиды не затаил:

— Скоро в поход выступать, каждая сабля дороже золота, а уж такой как ты воин — и вовсе находка. Лекарь твой вчера объявил, что в братскую коллегию на учебу пойдет, но то ладно, Киев под боком, если понадобится, то хлопцы его в два часа доставят. С тобой другое, конечно, дело. Я-то, старый дурень, обрадовался, уж было решил тебе службу предложить да в нашей слободе поселить. Земли бы тебе нарезали — оболонь велика, на всех хватит. Всем кошем бы хату справили, новоселье закатили такое, что ляхам бы в Варшаве икалось…

— Не могу, пан Богдан, — прямо отвечал Ольгерд. — Рассказал же я тебе без утайки и о том, кто таков этот Дмитрий Душегубец, и о клятве своей. Как же мне слово свое порушить? Ведаю, что пока не найду погубителя и своей рукой на тот свет его не спроважу, не будет покою ни мне, ни близким моим, ни душам матери и отца.

— За родных отомстить — дело святое, — махнув чубом, кивнул кошевой. — Да только и мне обидно, как ни крути. Я ведь тебе и службу уже сыскал, да такую, что любому слобожанину за честь. Завтра поутру из Почайнинской гавани две барки пойдут в Запорожье: казакам, что на сечи зимуют и кордон стерегут повезут припас от Киевской сотни. С октября — то, когда распутица начнется, а степь завянет, до самой весны там войску не пройти, вот запорожцы на хутора свои зимовать и уходят, оставив выборную полусотню в караул. Вот над этим конвоем и хотел я тебе старшим поставить. Барки лошадей на борт берут, так что туда-водой, а обратно — конно. За месяц до Параскевы бы обернулись, а там и к сотнику можно было бы подходить, в реестр проситься. Еще тебе что скажу. Гануся, сестра Остапа погибшего, про тебя справлялась не раз. Батько ее казак заможный, сама она по весне заневестится, чем тебе не пара? Свадьбу сыграем на весь Киев, мигом позабудешь про лоевского гарбуза…

Нахмурился Ольгерд при последних словах. Глаза в щелки сощурил, губу нижнюю прикусил, чтобы словом злым казака не обидеть. Правду говорил один из литвинов его смоленского десятка, чтов в веру лютерову крещеный был, благими намерениями дорога в ад выстелена…

Вслух произнес как можно тверже:

— Нет, пан кошевой, прости и не уговаривай, да с пути соблазнить не пытайся. Служба твоя мне мила, мила и Ганна, и дом свой давно уже построить хочу. Да только не судьба.

— Ладно, — вздохнул Молява. — Такого как ты ни кнутом ни пряником не возьмешь, поступай как знаешь. Однако хлопцам своим, тем что на сеч пойдут, я про тебя дам приказ, чтобы если передумаешь, то на борт без расспросов взяли. Впрочем, они все тебя и так уже знают. Припаса там много, опять же казна, так что лишний пистоль в дороге не помешает.

Ольгерд как мог, поблагодарил кошевого, кликнул Измаила, взял увязавшегося проводить их до Киева Сарабуна и, не размениваясь на долгие сборы и прощания, выехал с Куреневки.

Обычно, отправляясь в дальний опасный путь Ольгерд назад не оглядывался, такая была у него примета. Сегодня же словно ткнул его кто-то в спину, обернись. Придержал коня, обернулся, вздохнул тяжело. На пригорке у тына белела тонкая девичья фигурка. Гануся махнула рукой, в которой был зажат ярко алый платок.

Отвлекся Ольгерд от грустных мыслей лишь въехав в подольный Киев. День был базарный, в город понаехала тьма торгового люда и в гомонящей толпе рассуждать было некогда: зевнуть не успеешь, как не обворуют, так затопчут.

У Гостиного двора расстались с Сарабуном. Тот готовясь к разговору с ректором по поводу своего обучения, заметно нервничал и ощупывал упрятанный под одежей подаренный лоевским сотником кошель. Уговорились, что будущий ученый медикус же после разговора непременно заглянет в корчму "У Янкеля" и расскажет как вышло дело, Ольгерд с Сарабуном отправились искать новостей.

Выяснить, где в настоящее время обретается литовский гетман, оказалось проще простого — все немалое торжище гудело от последних известий. Спешившись и ведя коней на поводу, Ольгерд с Измаилом приметели двух увлеченных беседой кераитов и, пристроившись у прилавка заезжего ювелира, сделали вид, что рассматривают товар.

— Вчера мой племянник Израэль, чтоб ему быть здоровым, вернулся из Кейдан — вещал обладатель большого мясистого носа и свисающих чуть не до плеч закрученных пейсов. — Так вот, здоровьем Рахили клянусь, он и рассказал, что Януш Радзивилл, таки сдал Вильну московскому царю, но при этом раздосадовался на польского короля Яна Казимира, доброго ему здоровьечка за то, что нас, евреев, не притесняет. Якобы сей добрый король ему войска на помощь не прислал, вы слышали про такое? Нет, я вас спрашиваю, и с чего бы это Яну Казимиру в эту нищую Литву посылать своих гусаров (крылья им в тухес, за то, что у моего двоюродного брата в Кракове лавку разгромили), когда на него наши новые паны — казаки войной собрались пойти? Ну откуда, скажите, сосед, взять польскому королю войска, если шведы по всем углам его щемят, словно вавилоняне иудеев, чтоб они были все здоровы. К тому же, вы подумайте, где Варшава а где Вильна? Да на одну дорогу туда нужно злотых потратить больше, чем есть сейчас у всех шляхтичей в коронных землях, дай им бог долгих лет, чтоб они успели вернуть евреям все долги! Но разве князь Януш послушает умного совета? И вот, что вы думали, он таки, вместо того, чтобы, как это принято у всех приличных людей, одолжить у евреев немного денег, нанять недорогих германских ландскнехтов и выиграть свою гойскую войну, собрал литовский сейм из верных магнатов, отложился от Речи Посполитой и заключил союз со шведами! И теперь он Великий литовский князь, чтоб моя Рахиль сорвала свой ангельский голос, и ему от этого легче?! Он сидит себе в Кейданах и делает таки свою унию, а что прикажете делать моему племяннику? Пока они там договариваются, вся торговля остановилась, никто не знает, по каким теперь ценам продавать и покупать!

Уловив из разговора почтенных негоциантов главное: Радзивилл безвылазно сидит в Кейданах, а значит искать его по всей Литве не придется, Ольгерд перестал вслушиваться в разговор и хотел уж было предложить Измаилу отправиться на поиски расхваленной Шпилером корчмы, как вдруг поймал себя на том, что уже давно разглядывает какой-то перстень, лежащий среди других украшений, в беспорядке рассыпанных по куску тяжелого красного бархата. Кольцо — не кольцо, перстень — не перстень, был искусно отлит из золота в виде львиной головы, переходящей из гривы в хвост, чью кисточку золотой царь зверей, замыкая окружность, сжимал в зубах. Грива у льва была усыпана мелкими искрящимися алмазами, а глаза сделаны из двух кроваво-красных рубинов.

Драгоценностей Ольгерд не жаловал, не разбирался в них вовсе, но эта безделушка притягивала почище, чем пчелу медовый цветок.

"Ольге точно впору будет" — подумал он, вспоминая длинные красивые пальцы, которые он совсем недавно сжимал. Ругнулся не в голос, спросил у затаившего дыхание продавца:

— Сколько?

Услышав шепотом объявленную цену скривился.

— Венецианская работа, господин, — словно извиняясь, ответил торговец. — Этому перстню лет сто, не меньше. Так что он стоит своей цены.

Ольгерд высыпал на прилавок чуть ли не половину содержимого кошелька и, не торгуясь, выдал запрошенное, после чего получил в придачу к сокровищу изящную шкатулку, обитую внутри тяжелой парчой, а сверху тонким ярко-красным сафьяном.

Измаил, поглядев на перстень, кивнул, выражая свое одобрение:

— Редкая вещь. Такие делают лучшие ювелиры Венеции и Туниса. Как она в Киев попала, даже представить себе не могу. В любом случае, ты сделал правильный выбор. Та, которой предназначен этот царский подарок, будет счастлива. Такое украшение и любимой жене султана не зазорно носить.

— Твои бы слова, да богу в уши, — вздохнул Ольгерд, укладывая шкатулку в плечевую сумку.

* * *

Корчма "У Янкеля" обнаружилась в тихом месте между торговыми рядами и жилыми кварталами. Если бы не вывеска с большой пенящейся кружкой и крытая коновязь, то она ничем бы не отличалась от прочих мещанских хат. Поручив коней выросшему как из-под земли уличному служке, спутники вошли внутрь. Заведение польского иудея Ольгерду сразу понравилось Здесь было намного чище, чем в местечковых литовских трактирах и уж не в пример опрятнее, нежели в московитских государевых кабаках. Просыпанный красной охряной глиной пол был чисто выметен, объедками не засыпан, оттертые песком столы радовали чистотой, а на беленых стенах, перемежаясь со связками лука и чеснока, висели пучки засушенных трав. Народу было немного, так что сидящего за дальним столом Шпилера Ольгерд разглядел прямо с порога.

Завидев вновь прибывших старый приятель расплылся в улыбке и замахал руками, приглашая к себе. По всему ощущалось, что его распирает какая-то новость, которой он непременно должен сей же час поделиться. Так и вышло. Не успел Ольгерд расположиться поудобнее и заказать обед, как Шпилер отставил высокую кружку и зачастил,

— А я уж искать тебя собирался! Не поверишь, кого встретил сегодня! Иду в Верхнем городе по улице, а навстречу мне Щемила. Тот самый, подручный Душегубца. В шведском платье, без оружия, мещанином обряжен.

— Точно? Не путаешь ли чего? — мигом позабыв про обед, вскинулся Ольгерд

— Да разве рожу его жабью спутать с кем можно? Он самый, будь уверен.

— И куда же он шел, не заметил?

— Заметил, еще и как! Я, как его приметил, сразу же в переулок нырнул и прикинулся дохлым журавлем, мало ли что? Он мимо прошел, я за ним увязался, запомнил в какой дом он входил. Потом я спустился на Подол и пришел в корчму, думаю, вдруг Ольгерда там застану? Не застал, хотел нарочного к казакам отправить, а если и там тебя нет, то собрался пообедать и воеводе о воре докладывать…

— Значит дом показать сможешь? — чуть ли не на ходу уже спросил Ольгерд.

— Запросто, — кивнул Шпилер.

— Тогда поехали. Глядишь еще и застанем.

Наскоро расплатившись с хозяином, Ольгерд, Измаил и Шпилер плотным строем двинули на выход, однако не успели они сделать нескольких шагов, как широкая деревянная дверь распахнулась, обнаружив вцепившегося в косяк человека. На пороге стоял бледный как полотно Сарабун.

* * *

— Что случилось? — искренне изумился Ольгерд. — Неужто братскую коллегию разогнали?

— Деньги… — выдавил из себя Сарабун.

— Что: "Деньги?" — переспросил Измаил.

— У-украли, — глотая слезы пролепетал лекарь. — В-все у-украли на улице, в толпе. Нечем мне теперь за у-ученье платить…

Времени на разбирательства у них не было.

— Брось хныкать, — скомандовал Ольгерд. — Вора мы уже не найдем, к тому же и недосуг, дело есть поважнее. Так что бери своего коня, да поспевай за нами. В Верхний город поедем.

Обогнув по краю торжище, они миновали пряничную церковь Богородицы Пирогощи, въехали на Боричев взвоз и, обгоняя вереницу груженых подвод, помчались к вершине большого холма, над которой вздымался, сверкая золотом, купол Софийской колокольни.

Верхний город или, как издревле звали его киевляне, Гора, был со времен Рюриковичей местом княжьих хором, важных церквей и боярских теремов. С того же времени, как воеводы Речи Посполитой поставили замок в стороне, на дальнем холме, старый город превратился в тихое утопающее в зелени место вокруг монастырских подворий, где селились богатые шляхтичи, заможные горожане да знатные иноземцы.

Здесь! — кивнул Шпилер, указывая на скрытый за деревьями дом, большое строение, крытое гонтой — деревянной черепицей, которую могли позволить себе только состоятельные хозяева. Окинув взглядом неухоженный сад и заросшее бурьяном подворье Ольгерд нахмурился и увлек компаньонов за ближайшие кусты. Там, под видом путников, дающих отдых коням, они устроили военный совет.

— Кто живет там, знаешь? — спросил у Шпилера Ольгерд.

— Откуда? — ответил тот. — Я ведь сам в Киеве без году неделя…

— Ладно, — кивнул Ольгерд, — тогда мы с тобой здесь подождем, чтобы своими видом никого не спугнуть, а Измаил с Сарабуном в разведку пойдете. У вас одеяния богомольцев, вам скорее откроют. Сарабун, пойди в соседний дом, представься лекарем, что ищет работу, да расспроси, кто здесь обитает. Измаил, проскочи задами, осмотри дом со всех сторон и попробуй в окна заглянуть.

Египтянин, ни слова не говоря, вмиг скользнул вдоль забора и скрылся в зарослях. Сарабун кивнул и зашагал по улице, волоча ноги, словно усталый путник.

— Думаешь, Душегубец там? — шепотом спросил Шпилер.

Ольгерд пожал плечами.

— С него станется. После убийства в монастыре его, поди, по всем дорогам ловят. Никто не догадается в старом городе искать.

— Какое еще убийство?

Ольгерд вспомнил, что Шпилеру ничего не известно и в двух словах рассказал о событиях трех последних дней. Не успел он закончить, как из воздуха соткался Измаил.

— За домом старый сарай, на задах огороды. Грядки по склонам идут до самого низу. А внизу какое-то село. В самом же доме имеется задний вход, но он заперт наглухо. В окна я заглянул. Там темно, ничего не видно, но шевеление какое-то было. Думаю, что внутри не меньше двух человек.

— Подмогу надо бы звать, — предложил Шпилер. — Может направим кого к воеводе?

— Сами справимся, — отрезал Ольгерд. — Там их при любом раскладе вместе с хозяином человек пять от силы. Толпой после нападения на монастырь они в Верхний город прийти бы не рискнули. Опять же, коней на подворье не видно, стало быть и всадников нет. А главное, они нас не ждут.

— А если там Душегубец?

— В сарай заглядывал? — спросил Ольгерд у Измаила.

— Да, — кивнул тот. — Пусто.

— Навоз лошадиный, сено, седла, торбы из-под овса там есть?

— Нет.

— Стало быть, нет там и Душегубца, — уверенно заключил Ольгерд. — Людей спрятать в городе легче легкого, коней — невозможно. Особо тех, что я у разбойников видел.

Сарабун вернулся нескоро. Уже забеспокоились, когда лекарь, сопя и отдуваясь, вышел из соседской калитки. Махнув там кому-то рукой, он деловито прошлепал вдоль улицы и, лишь зайдя за угол, чуть не вприпрыжку рванул в укрытие, где ждали его компаньоны. Отдышавшись, рассказал:

— Это польский конец, или, как они сами его называют, "край". Тут со времен унии живут шляхтичи из незнатных. Хозяина дома не было, а хозяйка, пани Агнесса, маялась гемикранией, или, как говорят французы, мигренью. Узнав, что я лекарь, вцепилась мертвой хваткой: лечи. Озолотить обещала. Пришлось, чтобы подозрения отвести, по-скорому в огороде коренья изыскать и отвар приготовить. Как панне Агнесе полегчало, так она про свое обещание, конечно забыла. Выдала всего полталера серебром, но зато все что знала мне выложила. В этом доме, — Сарабун кивнул на здание за забором, — живет в спившийся шляхтич Черневецкий герба Абданк. Его бы уже давно отсюда турнули не казаки, так московский воевода, но к Абданкам приписан сам гетман Хмельницкий, поэтому его никто не трогает. Жену Черневецкий схоронил пять лет назад, сам же кормится доходами с небольшого поместья, где, по словам панны Агнесы, самый поганый клевер во всей округе. Из дому он почти не выходит, лишь изредка берет на постой путников, да проезжих купцов. И не ради прибытку, а чтобы была кампания для пьянства.

— Он что, родственник здешнего князя? — не уловив всех тонкостей рассказа, спросил Измаил.

— Нет, — пояснил Ольгерд. — У польской шляхты нет, как у французов и германцев, собственных гербов. Каждый, хоть родич, хоть выкрест, хоть новопожалованный дворянин, приписывается к уже существующим. Так что наш Абданк Черневецкий скорее всего Абданка Хмельницкого в жизни в глаза не видел. Ну да ладно, не в этом тело. Нужно бы к нашему шляхтичу тоже на постой попроситься…

— Сегодня видели там кого? — спросил Сарабуна Шпилер.

Лекарь отрицательно мотнул головой.

— Сегодня нет. Хозяин, как я говорил, в отъезде, хозяйка весь день на лавке провалялась с мокрым полотенцем на лбу, а слуги у них настолько забитые, что докторов боятся пуще татар — при моем появлении все попрятались.

Ольгерд поразмышлял с минуту, прикидывая диспозицию.

— Значит так. Сарабун, ты стой у калитки, приглядывай, кто по улице идет. Увидишь оружных или тех, что в дом направляются — начинай немедля кричать: "Пьявки, пьявки"! — это будет нам знак. При малейшей опасности беги и хоронись в кустах. Шпилер, ты приготовь оружие, займи позицию за домом, под сараем. Кто выскочит чужой — стреляй. Добрый человек из дому задами тикать не станет.

— А я? — спросил Измаил.

— Спрячь под свой балахон нож и иди за мной. Сейчас, чтобы в дом проникнуть, кумедию будем изображать. Главное, чтобы нам дверь отворили, а дальше-как сложится.

Ольгерд подбоченился, враскачку, по-хозяйски протопал по улице, распахнул калитку, подошел к запертой двери, и начал безжалостно молотить в нее кованым носком сапога.

За окном заметались тени. Не открывали долго. В конце концов, когда Ольгерд начал орать на всю округу, что, мол, немедля позовет стрельцов и разнесет "ляшскую избу" по бревнышку, из сеней послышался скрипучий голос, неуклюже пытающийся изобразить только что проснувшегося человека:

— Кого там черт принес, Матка Боска?

— Ты, что ли, лях Черневецкий будешь? Открывай! — подпустив в голос наглости государева человека, крикнул Ольгерд. — Я пристав из воеводской сотни. Новый указ вчера вышел: чтобы, значит, вам, ляхам-еретикам, брать на постой православных богомольцев, которые в святую Софию молиться приходят. Такая вам за еретическую подлость повинность теперь положена. Вот я тебе первого божьего человека и привел. Принимай, накорми, напои, да спать уложи. Устал он с дороги…

Дверь растворилась неожиданно тихо. "Петли салом мажет, чтоб по ночам гостей без шуму впускать и выпускать" — отметил про себя Ольгерд. На пороге стоял сутулый поляк с длинным прямым носом, нечесаной головой и свисающими жидкими усами.

— Черневецкий — ты?

— Ну, так! Я!

— Тогда посунься! Хоромы твои велено осмотреть.

— Пся крев! — ругнулся Черневецкий. — Какие еще постояльцы? У меня охранная грамота от самого войта…

Ольгерд, входя в роль государева человека, как мог насупился, положил руку на сабельную рукоять:

— Вот ужо сделаю я тебе и войта и грамоту, лях поганый! А ну-ка отвянь в сторону, пока я тебя арештовать не велел…

Гонору у шляхтича поубавилось. Забегав глазами, он сделал шаг назад и непроизвольно оглянулся, выдавая притаившуюся в доме засаду. После того как Ольгерд втиснулся в сени, лях тихо и примирительно забубнил:

— Слушай, жолнер. А если ты меня не застал? Или к примеру, маеток мой оглядел, но решил, что для постоя богомольцев по бедности и убогости непригоден? — В руке у просителя сверкнул серебряный талер.

Ольгерд скосился на взятку, хмыкнул, обернулся к топчущемуся на крыльце Измаилу, подмигнул мигнул ему, мол внимателен будь, Черневецкому же ответил:

— Ладно. Дело твое решим. Воды только дай попить.

— Это с радостью, — засуетился хозяин. Неловко ткнув Ольгерду приготовленный талер, он метнулся в угол к ведру, над которым висела на гвозде деревянная кружка.

Ольгерд собрался, словно перед прыжком, сделал шаг в глубину просторных сеней, дождался, пока хозяин развернется спиной и врезал ему кулаком по стриженому затылку. Не успело грузное тело осесть на пол, как в сени влетел Измаил. Ольгерд приостановил его рукой, приложил палец к губам и нырнул уткой в дверь, которая вела в залу. Над головой бахнуло, зазвенела разбитая пулей посуда. Теперь сомнений не оставалось — в доме прячутся именно разбойники. Кто же еще, находясь в здравом уме, будет стрелять в воеводиного пристава?

Ольгерд выпрямился и развернулся к стрелявшему, успев при этом вынуть саблю из ножен. Увидев это, разбойник отшвырнул бесполезный пистоль и сделал выпад длинным прямым кинжалом. Едва успев уйти от удара, Ольгерд подался назад и ответ рубанул по руке сверху вниз. Разбойник скрючился и стал медленно оседать на почерневшие доски пола.

Пока Ольгерд управлялся с первым противником, мимо них прошелестел рясой Измаил. Он влетел в залу и огляделся по сторонам. Не обнаружив там ни души, египтянин скрылся в дальней комнате, откуда немедленно донесся звон скрещенных клинков. Чуть погодя откуда-то с задов ляшской усадьбы донесся выстрел. С момента, когда Ольгерд проник в дом, прошло не больше минуты, а все, кто имел несчастливую долю сидеть засадой внутри, враги были убиты или захвачены в плен.

Всего же в доме, как выяснилось, было четверо злоумышленников. В заднюю дверь впятился Шпилер, волоча за ногу мертвого татя. Из комнаты, приставив к горлу острый кинжал, вывел одного Измаил. Ольгерд вернулся в сени, взял за шиворот, словно напроказившего пса, и приволок, бросив посреди залы еще не пришедшего в себя Черневецкого.

Пока Шпилер с Измаилом вязали пойманных воров, Ольгерд внимательно оглядел весь дом и обнаружил под половицей лаз в тайный подпол. Чтобы не рисковать, скрутил из травы и сырого сена дымокур, распалил, забросил вовнутрь и прислушался. Дождавшись пока сквозь щели в полу полезут тонкие струйки, пошел обратно к своим. Если и были внутри живые — то все вышли. Дым едкий, в глаза лезет, дыхание забивает, никто не выдержит…

Тем временем в зале начинался допрос. То что эти люди были связаны с Душегубцем, теперь не оставаось ни малейших сомнений, В злодее, которого взял Измаил: мужичонке в дорогом, но грязном кафтане, со всколоченой бородой Ольгерд с ходу признал того самого замошенского разбойника, который в прошлом году, чтобы сохранить свою жизнь и попасть в отряд к Дмитрию, зарезал пленного крестьянина. Ни Ольгерда ни Шпилера тот со страху не узнал, сидел со скрученными за спиной руками, вжавшись в стену, и пучил глаза.

— Где Душегубец? — рявкнул, чтоб сразу ошеломить, Ольгерд.

— Не ведаю, господин, — плаксиво ответил разбойник.

— Здесь он был? Когда?

Получив от Шпилера крепкий пинок под ребра, допрашиваемый стал отвечать быстрее и подробнее.

— Третьего дня пришел, в хате отсиживался.

— Когда ушел?

— Незадолго до того, как вы появились.

— Коней где прячете?

— Внизу, под холмом, Кожемяцкая слобода, там у лошадника на подворье и оставляем. А сюда огородами поднимаемся.

— Куда Душегубец поехал? Отвечай, не то убью!

— Вот те крест святой-истинный, пан-господин, знать не знаю, ведать не ведаю. Душегубец нам никогда ничего не рассказывает! — в ужасе зачастил разбойник. — Не убивай, пан-господин, все что знаю расскажу!

— И что же ты знаешь?

— Знаю точно, куда он Щемилу отправил.

— Куда же?

— На Сечь Чертомлыцкую.

— Зачем?

— Сам в толк не возьму. Душегубец приказал ему взять пару хлопцев, найти там какого-то слепого кобзаря, да жизни его лишить. Кричал, чтоб поторопились, пока у старого бабака язык не развязался…

— Этот лях, хозяин дома, Душегубца давно знает?

— Тоже не ведаю, господин. Мы сюда вещи, что подороже, привозим, он их продает заезжим купцам.

— Награбленное в подполе хранится?

— Ага, — кивнул разбойник.

Ольгерд обернулся к товарищам.

— Если дым рассеялся, поглядите внизу. Глядишь, чего интересного и найдете. А я пока с нашим паном Абданком потолкую.

Ольгерд сходил в сени, принес оттуда ведро, и с размаху плеснул всей водой прямо в лицо Черневецкому. Шляхтич дернулся, раскрыл широко глаза, и, отплевываясь, завертел головой. Придя в себя недостойный представитель гордого и прославленного рода запричитал, словно пойманный на карманной краже базарный воришка.

— Ой, лихо! Ой, не губите меня, пан пристав! Не виноват я, как есть не виноват. Те клятые злодзеи меня запугали, обманом в свои воровские дела втянули, пся крев! Я ведь, крест готов целовать, как узнал, что эти схизматики юезвинного монаха зарезали, сей же час с докладом хотел к воеводе бежать, да не поспел, вы раньше объявились! Все скажу, все верну, только не убивайте!

— Для начала выкладывай все как есть, — скомандовал Ольгерд. — А ты, — кивнул он в сторону первого разбойника, — если хоть звук издашь, будешь висеть на ближайшем суку…

Разбойник испуганно закивал головой.

Рассказ Черневецкого, перемежаемый жалобами на тяжкую шляхетскую жизнь в казацко-московитском Киеве, в целом подтвердил то, что Ольгерд уже узнал. Перед тем как покинуть воровскую хату, оставалось сделать три дела. Завершить обыск, решить судьбу пленных татей и окончательно определиться в дальнейших действиях.

Услышав оживленные голоса из комнаты, Ольгерд, оставив связанных сидеть у стены, пошел к товарищам, отправленным на проверку схрона. Как выяснилось, в подполе обнаружилась изрядная казна и неплохой арсенал.

— Что делать будем? — спросил Шпилер, вываливая на пол из мешка груду пистолей и сабель.

— Оружие — трофей законный, выберем, что кому требуется, — решил Ольгерд. А вот остальное нужно оставить, да воеводу о пойманных ворах немедля же известить.

— Здесь не только оружие и одежда, — вмешался в разговор Измаил. — есть ларец с драгоценностями и вот это. — он бросил на стол четыре тугих кошеля.

— Золото! — крякнул, не удержавшись Шпилер. — Да тут денег хватит на то, чтоб каждому по поместью купить. Нас четверо, и золота четыре кошеля. Как нарочно. Грех не поделить. Не в казну же отдавать, все равно приставы разворуют.

— Этот кошель у меня отобрали, — Измаил кивнул на туго набитый мешочек из хорошо выделанной кожи с затейливым вензелем. — я его обратно заберу по праву.

— Мне кровавые деньги без надобности, — отрезал Ольгерд.

Шпилер глянул на Сарабуна. Толком не пришедший в себя лекарь долго переводил взгляд с с кошелей на разбойников в соседней комнате. На его лице читалось отчаянье. В конце концов он, собравшись с духом, мотнул головой:

— Лгал римский кесарь, который сказал, что деньги не пахнут. Пахнут, еще и как. Это золото мертвечиной разит. Не могу я взяьб его чтобы платить за лекарскую учебу…

— В рыцарей поиграть решили? — усмехнулся Шпилер. — Ну, как знаете. Я брезговать не будую Да только не на себя потрачу разбойничье золото. Найму отряд, пойду на службу к князю Куракину, задам жару лиходеям на их же хабар…

Ольгерд, соглашаясь, кивнул. В куче вываленного оружия нашел два пистоля получше и длинный боевой нож. Вручил их Сарабуну:

— Оружие возьми, лекарь, не отпирайся. Тебе оно пригодится. Сам же возвращайся на Куреневку, теперь мне не до тебя.

Сарабун кивнул с неохотой, но трофеи принял.

— Что дальше? — спросил Шпилер.

— Ты оставайся, — ответил Ольгерд, — зови в хату воеводиных людей, сдавай им разбойников. И почет заработаешь и награду получишь — для Куракина пойманный лях, что с ворами в одной шайке, будет что масло на сердце. А у нас дела еще есть. Поехали, Измаил.

— Куда? — поинтересовался молчавший все время египтянин.

— Как куда? — удивился Ольгерд. Сперва в Кожемяки, где разбойничьи кони, а оттуда дальше по следу Дмитрия.

— Почему же не к Радзивиллу, как раньше решили?

— Радзивилл никуда не денется, а здесь у нас след горячий.

— Но есть еще и третья ниточка…

— Какая же?

— Щемила, который скачет сейчас на Сечь.

— А толку нам с того? Сечь совсем в другой стороне, да и Щемила нам без надобности, когда Душегубец где-то рядом…

— Не верно рассуждаешь, — покачал головой Измаил. — Сам посуди: Душегубец, после неудачи в Кирилловской церкви, начал убирать всех, кто знает о Черном Гетмане. Значит этот кобзарь, за которым послан Щемила, входит в их число. Тем более, что поехал за ним главный подручный, которому, как я понял, поручаются все дела особой важности.

— А ведь верно меркуешь, — кивнул Ольгерд. — Куда отправился Душегубец, нам неведомо — у волка сто дорог, а у охотника всегда лишь одна. А вот куда сейчас скачет Щемила, мы знаем. И опередить его можем легко. Если, конечно, в гавань поспеем, пока барка не отошла…

Собрались вмиг. Отдохнувшие кони, распугивая прохожих ураганом неслись вниз по спуску, так что оказались в почайнинской гавани не успев толком опомниться. Слава богу, успели — барка, которую киевские казаки отправляли на Сечь, покачивалась у берега под настырные крики чаек, подставляя высокий борт под шлепки днепровской волны.

* * *

Барка с тихим шелестом рассекала днепровскую воду. По левому берегу, сколько мог достать взгляд, простиралась ровная как стол, заросшая лозняками равнина с болотцами, протоками и озерками, перемежавшимися кое-где заливными лугами. Справа, вырастая чуть не из воды, стеной вздымались крутые, поросшие лесом холмы с цепью сигнальных башен, передающих вглубь страны вести о татарских набегах. Устроившись на свернутом в бухту канате, Ольгерд сидел, наблюдая за тем, как широкий нос тяжело груженого судна, пуская по сторонам длинные казацкие усы, гонится за дрожащей лунной дорожкой.

Небо было чистым, а луна настолько яркой, что после Триполья, их старший, жалея время и силы гребцов, приказал при попутном ветре идти под парусом по ночам. Луна на Днепре оказалось особой — большой, круглой, выпукло-сочной и густо-оранжевой, словно редкий плод померанец, виденный им в зимнем саду у одного из литовских магнатов.

За спиной раздался шорох. Ольгерд обернулся. Из трюма высунулась знакомая голова. В свою очередь узнав Ольгерда, Сарабун тут же нырнул обратно. Даже на третий день пути лекарь не рисковал попадаться Ольгерду на глаза. Почти сразу после отплытия Ольгерд обнаружил своего невольного спутника чудом просочившимся на борт и разозлился настолько, что едва не выбросил его в сердцах прямо в Почайну. Отговорил Измаил. Сослался на то, что уроженец Бердичева вряд ли умеет плавать, без денег пропадет, а даже если не пропадет и вернется на Куреневку, то по неуемности собственного нрава и вспыльчивости куреневского кошевого, долго при Моляве в лекарях не продержится.

Из трюма, где прятался Сарабун, послышались встревоженные голоса: один что-то просил, другой вроде бы от чего-то отговаривал. Вскоре на палубу поднялся Измаил. Египтянин сел прямо на доски, откинулся спиной к фальшборту, сбросил капюшон и, откровенно наслаждаясь, подставил безволосый череп прохладным струям ночного ветра.

— Если бы вместо елей и дубов здесь росли бы пальмы, — сказал он, подняв глаза к луне, — то эти места ничем бы не отличались от долины моего Нила. Такая же широкая, медленная река, большое небесное светило, яркие, бессчетные звезды. Только вот Млечный путь у нас не висит над самой головой.

— Здесь его называют Чумацкий шлях, — ответил Ольгерд.

— У каждого народа для созвездий свои названия, — кивнул Измаил.

— Самое время тебе рассказать, кто вы такие и зачем вам казацкая реликвия, — ответил чуть резко Ольгерд. Отдохнув и придя в себя после безумной гонки последних дней, он хотел получить, наконец, ответ на отложенные в спешке вопросы. — Не знаю. что там у вас за община такая, но за все время, начиная с того дня, когда мы встретились, я не разу не замечал, чтобы ты не то, что молитву прочел, — просто на церковь перекрестился…

— В наблюдательности тебе не откажешь, — не смутившись, улыбнулся Измаил. — Ты прав. Я, как и мои братья — не христианин. Мы служим богу столь древнему, что в сравнении с ним ваш Христос — неразумное дитя, иудейский Моисей — нерадивый школяр, нахватавшийся верхушек тайных знаний, а пророк Мухаммед и вовсе одержимый видениями вождь разбойников-пастухов.

— Что же это за бог такой? — спросил Ольгерд. — Сам он, хоть и был крещен в православии, право других исповедовать веру иную уважал, считая что каждый должен блюсти обычай своего народа и своих отцов.

— У нас не один бог, — ответил египтянин.

— Язычники что ли? — изумился Ольгерд.

— Если хочешь, то называй нас так. Но мы уже возносили молитвы в Карнаке, когда иудейский царь Соломон еще не построил храм в Иерусалиме, а великие фараоны не возвели свои усыпальницы. В те времена жрецы каждого живущего на земле племени были вправе выбирать себе в покровители любых богов. Многие боги были общими, потому верования и обряды у всех жрецов — от Египта до далеких северных земель были близки и понятны посвященным. Шли времена, рождались, восходили и рушились империи. Появлялись новые пророки и царства. А мы все так же продолжали жить в Карнаке. Вначале мы были жрецами фараонов. Затем, когда Египтом стали править эллины-македоняне, мы стали зваться понтификами. Жрецами древних мистерий, к которым приезжали со всего света, мы назывались до тех пор, пока потомки императора Константина, перенеся столицу ромейской империи в городок Византий, не объявили Христа единым государственным богом и не начали воевать с иноверием. Тогда мы влились в Александрийскую церковь и даже стали занимать в новой иерархии заметные посты. С приходом в Египет воинственных потомков аравийских бедуинов мы приняли их обряды. Пророки и обряды изменяются, но это никак не влияет на суть.

— Так значит вы и есть та самая тайная власть, о которой так много всякого говорят?

Измаил в ответ весело, по-мальчишески рассмеялся.

— Нет. На самом деле нас почти не беспокоит происходящее в мире. Тем более, что тайной власти в мире не существует. На самом деле все священники и пророки, впрочем, как и все великие правители, всего лишь плывут по течению жизни, умело подставляя парус изменчивым ветрам перемен. Мы всего лишь храним свои реликвии, одна из которых — Черный Четман.

— Расскажи подробнее, если можешь — попросил Ольгерд.

— Могу, — улыбнулся Измаил. — В те времена, когда обитатели здешних урочищ носили звериные шкуры, а на лугах еще встречались огромные мохнатые слоны, по всей земле, от Нубии до Ледяных островов с неба упали странные камни. Один из них врезался в землю неподалеку от Фив. Мы нашли его и принесли в Храм. Камень оказался самородком неизвестного черного металла, столь упорного, что его не удавалось расплавить даже в печах, в которых варят железо. Нам понадобилось более двухсот лет, чтобы открыть тайну его литья, и тогда из нашего слитка был выкован жезл для одного из великих фараонов, который согласился участвовать в мистерии и пожертвовать для нее свою кровь. Правление этой династии было блистательным до тех пор, пока отдаленные потомки первого фараона не решили нести свет своего царствования в другие страны на кончиках копий боевых колесниц. Тогда же и выяснилось, что выкованные из небесных камней реликвии не любят покидать места своего падения с неба. Однако многие правители, особенно их отдаленные потомки, посвященные проникшие в тайну, отказываются в это верить.

— Значит наш Черный Гетман из таких вот реликвий? Не многим же он, судя по всему, принес удачу…

— Камень защищает только свою землю. Но все правители непременно пытались с его помощью победить соседей. Первым владельцем реликвии был русский князь Святослав. Прознав о камне, не перекованном тогда еще в пернач, он отобрал его у волхвов-хранителей и пошел в завоевательные походы. Сперва отправился в царство хазар и разгромил его. Затем пошел в Болгарию и учинил там такое опустошение, что после его ухода целое государство стало малолюдной ромейской фемой.

— И погиб от рук убийц.

— Совершенно верно. Мы не желали повторения тех событий, потому-то, познакомившись с князем Олегом Святославичем, предложили ему договор. Реликвию в обмен на его покровительство.

— Однако, если мне не изменяет память Ольговичи, мои предки так и не стали великокняжеским родом…

— Черный Гетман отнюдь не волшебный талисман из старых сказок. Он не делает своего владельца неуязвимым ни для железа, ни для лжи и предательства. Получив пернач, сын Олега, Всеволод Ольгович захватил киевский стол. Однако он и его потомки, уверовав в свою безнаказанность, наделал множество ошибок. Монголы, как я уже говорил, оставили реликвию в покое, но незадолго до их прихода ей пытался овладеть князь из северных земель, Андрей по прозвищу Боголюбский.

— Так ведь он был убит своими же приближенными!

— После того, как ограбил киев и вывез из него все святыни.

— И Черного Гетмана?

— И Черного Гетмана. Тогда одному из моих предшественников, также как и мне теперь, пришлось приехать на Русь, чтобы вернуть реликвию в монастырь.

— Стало быть, пернач хранился в одном из саркофагов. Но если Радзивилл каким-то образом прознал про реликвию и решил ею завладеть, то зачем ему понадобилось забирать все гробницы?

— Здесь могут быть два объяснения. Литовский гетман мог и не знать о перначе и ему по каким-то непонятным пока соображениям нужны были именно саркофаги. Вполне может быть и так, что он просто побоялся открывать саркофаги, а в каком именно спрятан пернач не знал. Вот и забрал их все.

— Чего же он мог бояться? Радзивилл — кальвинист, а их церковь не столь строга, как римская…

— К какой бы он не принадлежал конфессии, он прежде всего представитель жреческого рода, в котором есть свои поверья и предания. И он знает, что вскрывать гробницы без исполнения очистительного обряда нельзя.

— Иначе что?

— В лучшем случае — смерть.

— Если Радзивилл столь серьезно относится к реликвии, значит верит в ее силу?

— Да, похоже что так. Если он знает о ней, то не иначе, как с ее помощью он надеется завоевать корону.

— Так вот значит, зачем нашему Душегубцу понадобился этот пернач! Разбойник, стало быть, в государи метит. Выходит, что он прознал о казацких легендах, кому-то пытками развязал язык, отыскал в монастыре вашего человека и решил завладеть реликвией.

— Да. Определенно он жаждет власти. Но следует также учесть и то, что он может использовать Черный Гетман лишь при одном условии.

— При каком же?

— Если этот Дмитрий уверен, что в его жилах течет княжья кровь.

* * *

Перед самым рассветом барка стала у каневской пристани. Небольшой казацкий городок стелился под днепровскими кручами на месте древней днепровской переправы, которой на протяжении сотен лет пользовались все путешественники, идущие из Европы в монгольские земли. Об этом месте Ольгерд знал по книгам посланников- францисканцев, именно здесь они пересекали великую украинскую реку. направляясь кратчайшей дорогой в низовья Дона, откуда путь их лежал на загадочный Восток.

Сам Канев оказался небольшим укрепленным селением с богатым мещанским посадом, вытянувшимся вдоль подошвы похожего на курган холма. Чтобы размять коня и немного отдохнуть от качки, Ольгерд решил проехаться по улицам, заодно заехать в какое-нибудь питейное заведение, а заодно и справиться о последних новостях. Оставив попутчиков на борту, он выехал из гавани, рысью прошелся взад-вперед по единственной прямой улице, приметил корчму, зашел выбрал незанятый стол, спросил пива с закуской, отхлебнул из мигом поставленной перед ним пенящейся деревянной кружки, накромсал ножом круг испускающей головокружительный чесночный аромат рубленой колбасы и начал неспешно наслаждаться мирной жизнью, всерьез размышляя, а не заказать ли еще и наваристой мясной похлебки, запах которой, щекоча ноздри, тянулся из кухни.

Новости, за которыми он, собственно, и заехал в корчму, не заставили себя ждать. Два мещанина, морщась от крепкого хлебного вина, пили его чарками столь часто, словно за ними гнались татары, налегали на жареную курицу и наперебой обменивались тем, что знали:

— Говорят, что ему осиновый кол в спину вбили!

— Да нет же, все врут, сосед. Я слышал, что гетмана Золотаренка серебряной пулей со свету сжили!

— То есть так-таки и серебряной?

При этих словах Ольгерд позабыв о пиве, колбасе и похлебке, превратился в слух. Мещане, не обращая особого внимания на заезжего компанейца, продолжали судачить:

— Точно так, сосед! Разговор по городу ходит, что ксендзы быховские тайком обратились к горожанам, чтобы освященное серебро собрать. Из крестиков и цепочек, что люди нанесли, приказали пулю отлить, а потом отдали ее своему служке, что на органе в костеле играл. Вот тот музЫка пистоль серебряной пулей-то зарядил, отправился в стан к казакам, которые Быхов обложили, да Ивана Золотаренко и подстрелил…

— И что, сразу же наповал? Меткие же в Литве музыканты.

— В том то и дело, что ранил он гетмана совсем легко — попал в ногу ниже коленки. Казаки, получив такие раны, на третий день в седло уж садятся, а Иван Золотаренко в сей же день в страшных муках скончался. Казаки до смерти, бают, убийцу того запытали, вот он им про ксендзов все и рассказал.

— Ох и нечисто тут дело, сосед!

— Еще и как нечисто. Так слушай и дальше: хоронить-то убитого из Быхова в Корсунь, привезли!

— Вот это новость! Казаки своих обычно кладут в землю в том месте, где те голову сложили. А этого, стало быть, на родной погост?

— Истинный крест! Кто бы другой рассказал, я бы не поверил, но вчера кум из Корсуня вернулся, полотно на продажу возил, так вот, он сказывал, что привезли покойника хоронить на родину. Только и тут молва нехорошее бает. Мол привезди его на Ураину не от большой любви, а потому что там, на Полесье, Золотаренка по черной его славе оборотня, ни один поп православный отпевать не согласился. Мало того, местные жители, которым он много обид учинил, грозились, ежели тело его положат хоть на каком беларусском кладбище, как только казаки уйдут — то выкопают его непременно и сожгут, как любого мертвого колдуна. Золотаренко — свояк самому Хмелю, старшина и порешила от греха подальше отвезти тело в Корсунь и достойно отпеть, чтобы поменьше грехов ему пришлось на том свете в геенне огненной искупать.

— Ох, сосед, до чего же страшна молва людская. Если оборотнем прослывешь — то хоть сам в себя осиновый кол втыкай…

— Может оно и так, однако, согласись, что для того, чтоб славу упыря в народе заиметь, кровушки нужно пролить немало.

Заметив наконец внимательно прислушивающегося к ним оружного соседа, мещане испуганно замолкли и налегли на недоеденную курицу. Но Ольгерду и услышанного было вполне достаточно.

"Сделал все-таки дело Олекса Попович, — подумал он. — Отомстил его брат за поруганную гетманом жену. Ох, лиха беда начало. Чует мое сердце, выжгут теперь черниговские старшины весь род Золотаренков каленым железом. Далеко глядит Тарас Кочур. Мало ему было своего притеснителя жизни лишить чужими руками, так он еще и оборотнем его прославил. Ей, богу, быть ему полковником, а то и гетманом…". Припомнилось тут же, что и он к этому делу руку свою приложил, а начав думать о Лоеве и вовсе про Ольгу вспомнил. Затосковал Ольгерд, допил вставшее в горле пиво, расплатился и покинул корчму, позабыв про колбасу на радость забившемуся в углу пьянчужке.

* * *

Утром ветер изменил направление, и барка продолжила путь на веслах. По мере продвижения к низовому руслу воспетого еще греками Борисфенва однообразная местность стала быстро меняться. Сразу за Чигириным идущие вдоль реки холмы расступились, отодвинулись от речных берегов и помалу сошли на нет, леса поредели, а заливные луга и лозняки чащи сменились на рощи и перелески. На следующий день пути из всей растительности по обе стороны Днепра остались лишь одиноко стоящие дубы, но и их хватило не надолго. По оба борта, куда ни кинь глаз, простиралась голая безлюдная степь. За все время только раз или два вдали, поднимая пыль, пронеслись отряды каких-то всадников, скорее всего татар.

Неспокойные крымчаки и и кочующие по Таврии ногайцы держали и без того немногочисленное население протянувшихся от Буга до Волги польных украин в постоянной угрозе набегов. Воеводы пограничных уездов, получив известия о кочевниках, собирали окрестных жителей в осаду, заставляя их покидать поля и селения, угонять скот в густые леса, а хлеб зарывать в ямы. Каждый год, от мая до сентября, пока степные дороги не расквасит распутица, татары то здесь, то там беспокоили границы, иногда забираясь далеко в глубину освоенных земель, и не было на них никакой управы, кроме сабли и доброго ружья. Даже мирный договор с турецким султаном или крымским ханом Гиреем мог обеспечивать только одно — что на украину не пойдет вся орда. Защитой от нападения отдельных, порой многочисленных татарских отрядов, служила цепочка нечастых сторожевых застав, которые у здешних казаков исстари назывались сечами. Для главной из них, Чертомлынской сечи, и был предназначен отправленный куреневцами припас.

Глухой рев зажатой в гранит реки они заслышали еще за полдня до того, как барка подошла к знаменитым порогам. Днепр, медленный и важный под Киевом, здесь, бурля на бесчисленных каменных гребенках и перекатываясь через торчащие из воды валуны, больше напоминал горную реку.

— Сколько от сюда до сечи? — спросил у старшего Измаил.

— Верст с пятьдесят, — ответил тот. — Но барка наша вниз не пойдет, казаки из Александровской слободы припас перегрузят, да сами все до низу челнами и сплавят. Вон, видишь, уже встречают.

На желтой полосе песка у большого, раскинувшегося по левому берегу селения, к которому приближалась барка, Ольгерд разглядел несколько десятков длинных челнов, вокруг которых суетились во множестве люди.

Заметил лодки и Измаил.

— И что же, — снова спросил египтянин, — эти люди рискнут плыть через пороги на долбленых лодчонках?

— Здешние казаки с того и живут. — усмехнулся старший. — Сызмальства все камни отсюда и до реки Чертомлыны знают, как свой огород. Вон там, у берега, есть казачий переход, через который и проскакивают, если, конечно рулевой опытный да удачливый. Только ты, чужеземец, при местных казацкие байдаки "лодчонками" не зови, иначе побьют. На худой конец уж по-московитски, стругами…

Ольгерд вслушивался в разговор, но сейчас его больше волновало другое:

— А как же мы дальше пойдем? — спросил он у казака. — Тоже по воде? Но у нас ведь кони…

— Ежели хотите на-конь до сечи пойти, то вам тогда треба взять в слободе проводника и степью чесать напрямки. Тут верст сорок, не больше, если с первым солнцем отправитесь, то к вечеру налегке доберетесь. Сегодня разгрузимся, а завтра с утра пораньше на правый берег вас перекинем…

— А сразу нас на тот берег никак нельзя? Спешим мы, казаче.

— Почему же, — почесав затылок, ответил тот. — Можно и сразу. Только заблудитесь вы в степи без провожатого.

— За это не бойся, — вступил в разговор Измаил. — Я по звездам путь найду, а если что, то у местных расспросим.

— Поищешь ты "местных" в диком поле! — хохотнул казак. — Ну, да мое дело предупредить. Кошевой приказал взять вас с собой, я и взял. А дальше хозяин-барин.

Казак отдал громкий приказ, двое кормчих толкнули рулевое весло и барка, под изумленные крики, доносившиеся со спущенных уже на воду байдаков, начала заворачивать к правому берегу.

Степь встретила маленький отряд дурманящим медовым ароматом, словно бесчисленные цветы и травы, готовясь к наступающей осени, весь свой нерастраченный летом пыл спеша управиться до холодов, отдавали сухому теплому воздуху.

Ольгерду, воевавшему в донских степях, не понадобилось много времени, чтобы обнаружить среди буйного разнотравья торную дорогу. Отдохнувшие кони несли путников ровной широкой рысью, так что к тому времени как над степью рассыпались звезды, они проделали больше половины пути. Сделав привал, огня не разводили, чтобы не привлекать чужих. Поели прихваченной с собой снедью, поспали по очереди и, дождавшись рассвета продолжили путь.

Ближе к обеду встретили казачий разъезд. Завидев чужих, сечевики, несущие дальний дозор, спешились и наставили на пришельцев ружья. Однако услышав имя Богдана Молявы, отставили в сторону подозрения и даже предложили проводить до самой Чертомлынской сечи, до которой оставалось пара часов пути.

— Что братче, — поинтересовался Ольгерд у одного из провожатых, — остался кто из хлопцев на сечи?

— Не! — отвечал тот. — Тильки наша застава с полсотни сабель, за татарвой присматривать, чтоб курени не попалили, поганцы.

— А остальные?

— Хто як. Одни по хуторам на зимовье разошлись, другие до Хмеля подались, с ляхом воевать. Говорят, что круля ихнего наши с московитами в Подолье добре пощемили…

— А про кобзаря слепого, что на сечи живет, ты ничего не слыхал?

— Как не слыхать? Слыхал. Филимоном кличут. Песни казацкие поет так, что душа разрывается.

— А где он сейчас? Остался на сечи зимовать?

— Чего не знаю, того не знаю. Когда выезжали в дозор, вроде бы был еще на сечи.

— А когда это было?

— Третьего дня. Ну а вот и наша сечь!

Поднявшись на небольшую возвышенность всадники увидели наконец знаменитую Чертомлыцкую, которая пряталась в просторном урочище, за грядой невысоких холмов, над которыми высились сторожевые башни. Указав Измаилу с Сарабуном на большое, в несколько миль, пространство, ограниченное справа и слева плавнями и днепровскими протоками, Ольгерд пояснил:

— Вот это и есть Запорожская сеч. То самое место, где собирается казацкое войско. По весне, как вода спадет, дороги просохнут и в степи начнет расти трава, сюда со всех окрестных земель стекаются во множестве искатели военной поживы. Сами организовываются в походные сотни и полки, избирают себе кошевых, полковников и гетманов и решают, куда идти воевать.

— С кем же они воюют? — спросил Измаил.

— Спроси лучше, с кем они не не воюют. Раньше с Вишневецкими не воевали — те использовали казаков, как защиту от татар и поставляли им оружие и зерно, как московский царь сейчас поставляет донцам. С недавних пор не воюют они с московитами, так как гетман Хмельницкий им присягнул в вечной дружбе. А так — где война идет, где пограбить можно, туда и идут. То на турок, то на ляхов. Но чаще на земли Московского царства. Бывает еще, нанимаются к западным государям на службу.

— И сколько же их сюда собирается?

— Бывает тысяч и десять, и двадцать, как когда.

— Целая армия.

— Бери выше — войско.

Ольгерд поглядел на вытоптанную площадь, окруженную невысоким тыном и несколькими сторожевыми вежами и вдруг представил себе все это пространство заполненное рядами полотняных шатров, окруженных бесконечными коновязями, вдоль которых перебирают крепкими ногами добрые походные кони. Словно наяву он увидел, как вокруг бурлящих на огне казанов с варящимся обедом расхаживают ждущие сигнала к выступлению едва ли не лучшие во всей Европе бойцы — сухопутные флибустьеры, которым платят жалованье большее, даже чем швейцарским вольным копейщикам. А потом ему привиделся поставленный посреди лагеря большой богатый шатер, а в шатре старшинский совет, который возглавляют неудавшийся его тесть лоевский сотник Тарас Кочур и его единомышленники. Ольгерд, потомок славных княжеских родов, представил себе, какую державу смогли бы сотворить эти люди, способные в борьбе за власть подослать к тому, кто встал у них на пути, наемного убийцу и ошельмовать противника оборотнем, и ему стало страшно. Он тряхнул головой, разгоняя ненужные мысли. О будущем нужно думать тогда, когда оно наступит, сейчас же есть другая задача, ради которой они мчались сюда много дней…

— Где слепой кобзарь? — развернув коня перед первым же вышедшим навстречу караульным, крикнул Ольгерд

— Так пишов до себе на хутор, — удивленно ответил тот. — А шо?

— Что за хутор, далеко отсюда?

— Та ни, верст з двадцать. Он туда с кашеварами завсегда зимовать уходит. Живут себе в плавнях, птицу бьют, рыбу ловят. Татары их не трогают — что взять, на хутор одни старухи да старики. Только вы же не первые, кто сегодня про кобзаря пытает…

Волосы у Ольгерда стали дыбом.

— Давно?!

— Шо, "давно"? — не понял караульный.

— Давно про кобзаря спрашивали?

— Та ни, недавно. Тильки вчора.

— Много их было?

— Трое москалей, с татарвой какой-то залетной. У всех от самого Выговского грамоты проездные, вроде как посольство из Переяслава едет, да кони добрые, дорогие. Нам-то шо? Це люди гетьмановы, у них свои дела. Нас спросили, мы ответили.

— Знаете, где этот хутор? — спросил Ольгерд у подтянувшихся к разговору дозорных.

— Знаем, — кивнул начальник.

— Показывайте дорогу.

— А дело-то в чем?

— Это не послы, а, подосланные убийцы. Остановить нужно, пока беды не натворили.

Не задавая больше вопросов, казаки развернули коней, Ольгерд, Измаил и Сарабун устремились за ними вслед.

Скакали без отдыху до самого заката. Когда солнце уже почти скрылось, казаки, выехав по приметам к берегу в нужном месте, начали рыскать вдоль стены камышей, пытаясь найти дорогу.

— И как мы на ночь глядя найдем этот проклятый хутор? — пробурчал один из дозорных. — Сплошной очерет кругом, дороги не видно… Проводника нужно было брать из здешних.

— Думаю, что нам это не понадобится, — ответил Измаил, указывая туда, где над плавнями, взметая искры в чернеющее небо, поднимались языки разгорающегося пожара.

* * *

До хутора добрались едва ли не вмиг — поднятое пожаром зарево осветило плавни, указав уходящий к реке проезд. Ольгерд подъехал к казакам:

— Сколько там хат?

— Не больше десятка. Хутор.

— А народу много живет?

— Какой народ? Старики да старухи. Десятка три едва наберется.

У Ольгерда немного отлегло от сердца. Если нападавшим нужен был именно слепой кобзарь, стало быть, не нашли они его с ходу, вот и начали хаты жечь, чтобы народ на двор выгнать. Подскакав поближе, он приостановил и огляделся. Похоже, дела обстояли именно так, как он и предполагал. Дома — глинобитные мазанки, разбросанные вокруг небольшой ровной площадки, по-здешнему майдана, окруженные стенами высокого очерета, гудя, полыхали прогоревшими крышами. Меж домами метались тени, в которых по шапкам можно было без ошибки признать татар. Спешившиеся, чтобы не пугать огнем коней, налетчики, размахивая оружием, метались взад-вперед в поисках хуторян. Двое, вероятно предводители шайки, оставшись в седлах, стояли на безопасном отдалении, и ждали окончания дела.

Ольгерд наскоро прикинул порядок действий. Казаков с ними было шестеро, вместе с ним и Измаилом, стало быть, восемь сабель, Сарабун не в счет. На хуторе он насчитал не меньше полутора десятков нападавших. С учетом внезапности, силы равные. Конечно, бандиты, устроив пожар, не могли не понимать, что завидев огонь, оставшиеся на сечи казаки непременно отправят дозорных. Но столь быстрого нападения ждать они не могли, чем и следовало не мешкая воспользоваться.

Если бы им нужно было просто отбить нападение, дело было бы проще пареной репы, но отряду предстояло не просто вступить в схватку, а посреди ночи в горящем селении обнаружить и спасти слепого беспомощного старика. И это изрядно усложняло задачу.

Ольгерд поднял руку, привлекая к себе внимание спутников.

— Двое твоих, — обратился он к старшему разъезда, — пусть спешатся, да засаду устроят на выезде. Как разбойники побегут, пусть стреляют по ним из ружей, словно на загонной охоте. Остальные — давай за мной. Пойдем в обход, потом рассыпаемся по селу. Как начнется пляска, рубите всех, кто под руку попадется, но без шума. Только после первого выстрела, хоть своего, хоть вражеского, учиняйте такой гам, будто нас тут не меньше сотни. Пусть решат, что казаки с сечи подошли. Если запаникуют, то побегут они в плавни, там потом и отловим. А от огня сторонитесь, чтобы кони не понесли.

— А я? — спросил Сарабун.

— Ты не воин, а лекарь, твое дело людей спасать. Спешься, да тихо пробирайся к домам задами. Пока мы будем внимание отвлекать, твоя задача не лезть в бой, а попробовать разыскать старика. Если он жив, конечно.

Сарабун охнул, перекрестился а потом, скосив глаза на казаков, осторожно плюнул через левое плечо.

Под покровом пляшущих теней, которые отбрасывали освещенные пожаром камыши, всадники, огибая хутор, потекли вслед за Ольгердом. После того как меж ними и главарями налетчиков оказались горящие дома, конники, не дожидаясь команды, пришпорили коней, споро пошли вперед, развернулись вслед за командиром и, на ходу рассыпаясь веером, пошли на село. Взметнулись вверх клинки, побежали по ухоженной стали отблески пожаров кровавыми пятнами.

Первым, на кого вылетел распаленный предчувствием боя ольгердов жеребец, оказался вооруженный луком татарин. Завидев взявшегося словно ниоткуда казака, вольный сын степей взвизгнул, натянул тетиву, успел пустить короткую злую стрелу — но поздно. Стрела ушла куда-то вбок, а татарин, получив удар с оттяжкой точно между плечом и шеей, всхрипнул и, подергивая руками, упал навзничь. Не думая уже о поверженном противнике Ольгерд вылетел на хуторской майдан.

Огляделся, увидел как казаки гоняют, словно ястребы цыплят, ошалевших разбойников, вбился клином меж двумя бегущими татарами, махнул саблей вправо, попал, переклонился на другую сторону, ударил влево — сталь со звоном наскочила на подставленный ятаган. Татарин скривил лицо, сощурился, показал неровные зубы и попытался пырнуть коня острием под брюхо. Ольгерд, предугадав удар, поднял жеребца на дыбы, пнул басурманина в лоб ногой и, не желая тратить времени на пустое фехтование, вытянул левой рукой пистоль. Направил ствол в середину груди, моля бога, чтобы у того не оказалось под кунтушем стальной кирасы, нажал на спуск. Выстрел в упор оказался удачным — разбойника швырнуло в сторону, словно кость при игре в бабки. Не успел развеяться пороховой дым, как со всех сторон понеслись грозные голоса:

— Давай, хлопцы, навались!

— Правый десяток, перекрывай цепью, живыми всех брать!

— Гарматы, гарматы выкатывай! Да картечью по басурманам!

Казаки, несмотря на боевой запал, строго выполнили приказ. Хотя, насчет пушек было, наверное, зря, подумал Ольгерд. Хватило бы и просто криков — как он и предполагал, уцелевшие разбойники, пытаясь спрятаться в спасительных зарослях, брызнули по сторонам, словно крысы с горящего корабля. Кинулся Ольгерд в погоню, да вовремя опомнился — не до рубки сейчас. Развернул коня, кликнул казаков, да двинул обратно к пожарищу, старика искать.

За хатами, где-то напротив выезда, бахнуло раз, потом другой — похоже часть разбойников пыталась прорваться тем же путем, как и пришли. Схоронившись от шальной стрелы под крышей колодезного теремка, чудом уцелевшего от огня (вдруг татарин какой не успев сбежать, в темноте затаился), Ольгерд направил казаков с Измаилом на выстрелы, сам же взял наизготовку заряженный карабин и замер, всматриваясь в чернеющие просветы между домами.

Однако прикрывать тылы не понадобилось — суматошный ночной бой завершился полной и сокрушительной победой. Вскоре из темноты появились двое казаков, стоявших в засаде, каждый толкал перед собой по пленному. За ними вслед, ведя на поводу казацких лошадей, ехал Измаил.

— Чисто, пан лоевский компанеец! — весело прокричал казак. — Все, как ты и говорил: человек пять по плавням разбежались, переловим их засветло. Там одна татарва, а без коней они что без ног, далеко не сбегут. А эти вот двое чкурнуть попробовали, да хлопцы, что в засаде, коней у них подстрелили.

— И что, они после этого, сами в плен сдались?

— Пытались сопротивляться, — пояснил египтянин. — Казаки хотели их зарубить, но я решил, что они понадобятся нам живыми.

— Ох и крут твой богомолец, — с нескрываемым восхищением добавил один из казаков. — Налетел из темноты коршуном, с коня спрыгнул, да давай ногами махать, словно гопак пляшет. Лиходеи и сабли достать не успели, как он обоих оглушил да скрутил в бараний рог. Нам осталось только связать и пригнать сюда, как телков.

К разговору присоединился старший дозора.

— С тех пор, как батька Хмель с московитами побратался, совсем разбойники обнаглели. Виданное ли дело, казацкий хутор под самой сечью разорять! Да был бы хутор еще, а так, инвалидская команда, с которой и взять-то нечего.

— Не грабить они пришли, казак, — ответил старшему Ольгерд. — Убийцы это подосланные. Кобзаря вашего извести хотели.

Глаза казака сузились в две злые щелки.

— Кобзаря нашего? Деда Филимона, говоришь, убить собрались? Да я же на его песнях с мальчишества вырос. Пусть молятся богу своему, чтобы жив он был, иначе гнить им на колу заживо не меньше недели…

— Тогда уж не богу, а богам, — уточнил Измаил. Не знаю, кто из них первый, а второй точно мусульманин.

— Первый это швед, — ответил Ольгерд. — Хотя, конечно, вполне мог принять ислам.

Пленный вскинул голову и сверкнул недобрым жабьим взглядом. Перед ними, прищурив глаз, под которым набухал на полщеки свежий кровоподтек, стоял Щемила.

— Зачем на хутор напали? Где кобзарь? — спросил его Ольгерд.

Подручный Душегубца, не признал бывшего пленника. Бросил на всех злой взгляд, пробормотал какое-то шведское проклятие, плюнул под себя и умолк.

Взоры присутствующих обратились к его подельнику — круглощекому бритому татарину в шароварах, овчинной безрукавке, надетой прямо на голое тело и откинутом назад войлочном баслыке.

Татарин, не дожидаясь вопросов, выпятил нижнюю губу и произнес:

— Я мурза из Еникев!

Имя это не говорило Ольгерду ровным счетом ничего, но стоящий рядом казак вскинул в удивлении брови:

— Еникеи — ногайская знать. Повезло твоему богомольцу, однако, с пленником: за мурзу большой выкуп дадут.

— Где старик? — спросил Ольгерд у мурзы.

— Тот, хоть и понял суть вопроса, на разговор не пошел — начал в ответ браниться на лающем татарском наречии.

Ольгерд повторил вопрос. Брань усилилась.

Стоящий рядом казах пару раз тяжело вздохнул, поморщился, крякнул, отодвинул Ольгерда в сторону, и врезал пленному с размаху кулаком под дых. Дождавшись, когда тот восстановит дыхание, казак что-то коротко спросил по-татарски. Мурза тихо застонал в ответ и, уже без намека на браваду, так же коротко, одной фразой, ответил.

— Они не нашли старика, — перевел казак.

— Спроси, как он здесь оказался, — продолжил допрос Ольгерд. — А этого, — он указал на Щемилу, — отволоките подальше, чтоб он разговор наш не слышал, да берегите пуще глазу. Я его знаю, опасен как змея.

— Мы ждали в условленном месте людей Димитри-бека, — поведал через переводчика татарин, — чтобы забрать ясырь. Но приехал его главный нукер, — мурза дернул подбородком в ту сторону, куда увели Щемилу, — и сказал что даст двести талеров, если мы поможем ему напасть на это селение. Мы очень боялись мести казаков, но двести талеров — большие деньги. Впереди зима, и нашим женам и детям нужны теплые одежды и новые юрты.

— Ну а старик?

— Мы никого не нашли, господин. Селение словно вымерло. Нукер Димитри-бека велел поджигать вначале дома, потом камыши, чтобы спугнуть хашар. Но никто так и не появился. А потом пришли вы…

— Вот, значит, почему разбойники оказались здесь незадолго до нас, — произнес Ольгерд, обращаясь к Измаилу. — делали крюк, чтобы татар с собой прихватить, и смертоубийство на них свалить. Хитер Душегубец, нечего тут сказать…

— Здесь, похоже, все ясно, — ответил, нахмурившись, Измаил. — Теперь неплохо было бы выяснить, где же все таки этот самый кобзарь…

* * *

Прятаться обитатели хутора умели почище, чем зайцы-русаки, каких в поле наступишь — не заметишь, и в темноте себя проявить не спешили. Благо рассвет был не за горами, и с первыми лучами солнца на майдане, словно гриб, вырос как из-под земли, помятый грязный как черт дедок. Разглядев казаков, свистнул, крикнул по-особому, после чего из неприметных схронов, расположенных прямо между домами, словно словно кроты, стали кряхтя выбираться люди.

— Ты что ли тут главный? — спросил дедок Ольгерда, безошибочно признав в нем командира.

— Пока что я, — кивнул тот. — Ты мне, батьку, скажи, как это они вас врасплох не застали?

— Тоже мне, тихушники, — хмыкнул дедок. — Ломили сквозь плавни громче кабаньего стада. Да они еще за полверсты были, когда мы узнали. Птиц да зверей не обманешь. А схроны у нас надежные, знаем с кем соседствуем. Ну, да спасибо вам, казаки-молодцы, за спасение! Сейчас вот немного кости разомнем, да обед сгоношим. Старые мы уже, быстро шевелиться не можем…

— А где Филимон? — оглядывая собирающихся на майдане хуторян, ответил с тревогой Ольгерд. — Не могли эти воры его достать?

— Не боись, — ухмыльнулся дедок. — Филимон — то как раз первым их приближение и услышал. Негоже кобзарю под землей дрожать, мы его сразу же в надежный тайник в плавнях вместе с поводырем и отправили. Да вот же и он!

Опираясь на Сарабуна, к колодцу ковылял высокий, костлявый, седой, как лунь старик с бельмами на глазах. За ними шел мальчишка, за спиной у которого болталась на спине кобза.

— Гости к тебе, Филимон! — окрикнул кобзаря дедок. — Вы тут поговорите, а я пока насчет обеда подсуечусь.

— Значит ты и есть знаменитый сечевой кобзарь? — спросил Ольгерд у подошедшего старика.

— А ты значит с самой Литвы прискакал, чтобы мои думы послушать? — голос у Филимон оказался на удивление ясный и чистый, словно у совсем молодого.

— Откуда знаешь, что я литвин? — изумился Ольгерд.

— Незрячие слышат то, что зрячим порой и видеть не дано. По тому, как человек говорит, можно много о нем узнать…

— Ладно, раз так. Прав ты, отец, я литвин. Прибыл сюда из Киева, да только не песни слушать. Хочу, чтобы ты мне бывальщину рассказал.

— Бывальщину? Какую же?

— Про вора одного. Душегубцем кличут.

— Вздрогнул старик при этих словах всем телом, но взял себя в руки. Поднял бельма горе, подставляя лицо восходящему солнышку, вздохнул, словно что-то себе решая. Медленно, словно взвешивая каждый звук, ответил:

— Не знаю я никакого Душегубца, литвин. И бывальщины рассказывать не умею. Хочешь песен — потерпи. К вечеру, как хуторские люди оклемаются, да казаки твои отдохнут да отобедают, так уж и быть спою. А потом каждый из нас пойдет своей дорогой…

— Дорога у нас теперь одна, отец. Люди, что напали на хутор, присланы Дмитрием, чтобы тебя убить.

— Ошибся ты, — совсем уж спокойно ответил старик. — Кому нужен слепой кобзарь?

— А вот это мы сейчас и узнаем, — усмехнулся молчавший до сей поры Измаил. — Давайте — ка сюда этого сумасшедшего шведа.

Казаки подвели к колодцу упирающегося Щемилу.

— Ну, теперь говори, зачем тебя Дмитрий Душегубец на сечь послал? — рявкнул, пытаясь ошеломить пленника, Ольгерд. — Да запираться не смей, нам ваш пан Черневецкий, что в старом городе хабарем торгует, все рассказал, как на духу…

— Ешли фсе снаеш, почему топрос? — шепелявя выбитым зубом, поинтересовался Щемила. Прищурился, оглядел внимательно Ольгерда и вздрогнул всем телом — узнал.

— Потому что нам нужно знать, почему твоему главарю понадобилось вдруг убивать простого кобзаря.

— Ф том, что телает косподин, нет ничего простофо! — проквакал в ответ Щемила. — Толко он никокда не рассвасыфвает что и почему…

— Ты тут не гоношись! — прикрикнул на шведа казак. — Пытать начнем — расскажешь все как на духу. Не то что про приказы полученные доложишь, вспомнишь, как мальцом за девками в бане подглядывал…

— У нас ф банях тефки моются фместе с мушиками, — ухмыльнулся Щемила. — Но не нато меня пытать, я сам фсе расскшу. Ты праф, фезунчик, — Произнес он, глядя прямо в глаза Ольгерду. — Мой косподин отпрафил меня сюта, чтобы нафскгда завязать ясык этому фот калеке…

Разбойник резким движением выпростал из-за спины руку. В воздухе сверкнуло, крутясь, короткое тяжелое лезвие. Охранявший Щемилу казак тут же вскинул пистоль и разрядил прямо в голову шведа. Щемила рухнул на землю, лицом вниз брызнув кровью и обломками костей из развороченного затылка.

— Отвязался незаметно, злодей, — извиняясь произнес казак. — И нож в рукаве припрятал. Как это он ухитрился, понять не могу, наш Онисим так обыскивать умеет — булавку не спрячешь, а уж вязать пленных — первый мастер в сотне.

Ольгерд развернулся к колодцу. Старый кобзарь стоял, качаясь взад-вперед, словно на сильном ветру, держась ладонью за бок, из которого торчала короткая черная рукоятка. Из раны бежала, пропитывая рубаху, тонкая струйка темной крови.

— Помогите же! Скорее! — крикнул стоящий рядом Сарабун.

Ольгерд с Измаилом ринулись вперед и осторожно опустили старого кобзаря на траву. Лекарь требовательным жестом заставил всех отойти и поднял рубаху и начал ощупывать рану. Кобзарь утробно застонал.

— Что? — спросил Ольгерд, едва дождавшись завершения осмотра.

Лекарь отрицательно покачал головой.

— Нож застрял в печени. Если его вынуть, то умрет едва ли не сразу. Если оставить — умрет через день-два в страшных муках.

— Подойди сюда, литвин, — прохрипел старик, устремив узловатый палец прямо в грудь Ольгерду. — А все остальные уйдите. Буду с ним говорить.

Ольгерд дернул головой: выполняйте! Измаил и Сарабун понятливо кивнули и пошли в дальний край майдана, где хуторяне приступили к приготовлению обещанного дедом обеда. Дождавшись, когда казаки отволокут подальше тело Щемилы, кобзарь с усилием, негромко спросил:

— Имя Душегубца тебе ведомо?

— Дмитрием вроде велел себя кликать.

— Дмитрием говоришь? Ты его видел? Каков он из себя?

Ольгерд коротко описал главаря разбойников.

Старик снова поднял незрячие глаза к небесам, погрел на солнце лицо.

— Объявился все-таки. Я уж думал, что не услышу о нем боле, а вот, значит, как оно вышло…

Ольгерд нахмурился

— Ты бы не говорил загадками, отец, а растолковал, все что знаешь. Время дорого.

— Ты ли будешь мне о времени говорить? — горько усмехнулся кобзарь. — Все, сколько его осталось, теперь мое. Лучше другое мне ответь. Тебе-то, литвин, зачем все это нужно?

— У меня к этому разбойнику особый счет, — ответил, не чинясь, Ольгерд. — Он отца и мать жизни лишил, меня без имени и наследства оставил, да еще так получается, что разлучил с любимой, без которой мне свет не мил.

— Не все говоришь, — покачал головой старик. — Что еще за душой? Не ответишь мне, как на исповеди, не услышишь и от меня ни слова.

— Мой друг, египтянин, хочет возвратить пропавший из Киева Черный Гетман. Для этого ему нужно найти Димитрия. Что тебе известно, старик?

— Про пернач я узнал уже тогда, когда взял в руки кобзу и был посвящен в наше тайное братство. С тех пор и пел про него думы на тайных казачьих сходах. А Дмитрия знаю едва не с детских лет.

— Расскажи, — попросил Ольгерд.

Старик кивнул, попробовал повернуться, но не смог — застонал от невыносимой боли, откинулся на стенку колодца. Заслышав стон, к ним тут же подскочил Сарабун.

— Вот, отец, попей отвар из трав. Легче станет.

Слепой кобзарь сделал несколько натужных глотков, полежал немного и, чуть оживившись, проговорил:

— Воля моя такая. Зови своего египтянина, да и лекаря оставь. По голосу слышу, что он за тебя готов жизнь отдать, — при этих словах Сарабун густо, до ушей, покраснел. — Расскажу я вам то, о чем больше никто не ведает. Переложу груз тяжкий, неподъемный на ваши плечи, а вы уж поступайте с ним, как сердце подскажет. Только перед этим поклянитесь все трое, что когда я рассказ свой завершу, дадите мне помереть быстро и без мук и схороните по-христиански на островке, что в плавнях неподалеку от хутора, да кобзу мою в могилу со мной положите, а хлопчику, поводырю моему, денег дадите, чтоб хватило новую купить, обещал я ему такое наследство.

— Христом-богом клянусь, сделаем все как скажешь, — кивнул Ольгерд. — Ведь сделаем, Сарабун?

— Любой лекарь дает клятву, бороться за жизнь больного до последней возможности, — ответил тот, глотая слезы. — Но здесь случай особый, и сократить страдания неизлечимо больного — мой прямой долг.

— Зови Измаила, — тихо приказал Ольгерд.

Старик провел открытой ладонью над лицами склонившихся над ним людей, словно пытаясь ощупать их через воздух, кивнул и начал медленно говорить.

* * *

Я родился здесь, на запорожской украйне, в год смерти славного короля Степана Батория. Отец мой, казак, служил в отряде Герасима Евангелика, промышлявшего в здешних плавнях. Когда мне исполнилось девять лет, он погиб в стычке с ногайцами, а матушка моя к тому времени уже отдала богу душу, так что остался я на свете один. Герасим, как друг отца, взял меня в услужение и поселил на тайном зимовье, что хоронилось среди проток ниже порогов.

Два года прошло и вот, как-то раз на Маслену, когда еще стоял лед на протоках, давая дорогу коням, добрались до нас вместе с проводником трое шляхтичей — двое постарше один помоложе. Одеты были просто, но по повадкам не спутаешь — все трое высокого полета птицы. Я тогда за столом прислуживал, видел, как один из приехавших, старший видать, дал Герасиму тугой кошель и приказал чтобы третьего, молодого, приняли в отряд и обучали ратному делу. Мол, ему сейчас ни в Московии, ни в Речи Посполитой объявляться нельзя, а в страны латынской веры ехать не годится, потому что нужно среди своих, православных побыть. До самого утра они о чем-то шептались, о чем мне неведомо, потому что выставили из хаты всех слуг. На следующий день двое покинули зимовье, а молодой остался.

Больше чем полвека прошло, у многих из тех, кто тогда в отряде у Герасима был, внуки повзрослели, а я помню все, будто вчера это было.

Сперва шляхтич приехавший всего дичился. Хуторян сторонился, по вечерам на сходки не ходил, горилки не пил, а как прознал, что в хатах все едят из одной миски деревянными ложками, так чуть обратно не сбежал. Однако свыкся помаленьку, правда посуду себе отдельную завел. Знал я его получше многих, потому что Герасим Евангелик меня к нему казачком с первого дня приставил. Это тогда мне, мальцу, он казался взрослым мужем, а ведь было ему едва за двадцать. Назвался Дмитрием, лицом был пригож, приветлив, умом скор. Богат, да не прижимист — тех, кто ему по нраву пришелся, озолотить был готов. Говорить умел как по-писаному, на коне держался, будто родился в седле и охоту обожал пуще других забав. До девок был охоч, однако откуда на казацком хуторе девки, да еще такие, чтобы шляхтичу угодили? Все рвался в Чертомлын к маркитанткам, однако Герасим наш стеной стал — не пущу мол, никуда, не время пока себя открывать…

Скоро снег сошел, и начали казаки к походам готовиться. Дмитрию сам Евангелик наставничал. Пороха не жалея, учил его стрелять из ружья и пистоля, бить саблей пешим и на скаку. Хвалил его атаман: "Не будь этому хлопцу иная судьба уготована, — не раз говорил, — знатный бы из него получился гетман для Войска Запорожского"

Вот, как дороги просохли после распутицы, а в степи зазеленела трава, прознали казаки, что в двух днях пути от зимовья кочует богатый ногайский юрт и решили татар пощипать для разминки. Дмитрий с ними тогда напросился, меня же по малолетству дома оставили. Хоть и удачным был набег, много взяли оружия, драгоценностей, денег и полона, атаман Герасим не смог себе простить его до самой своей смерти. Потому что привез Дмитрий на зимовье, перекинув через седло, взятую в ясырь татарку, взятую из шатра убитого в стычке бея. При разделе добычи Дмитрий девушку. Казаки было зароптали, многим татарочка та приглянулась: на вид не старше меня тогдашнего, глаза большие, зеленые, что у кошки камышовой, в поясе что твоя оса — двумя пальцами можно обхватить, а грудь большая, высокая, но Герасим прикрикнул, велел сделать так, как заезжий шляхтич желает.

Поселил ее Дмитрий в своей хате, в выгородке. Сперва дичилась, словно пойманная ласка. Два раза бежать даже пыталась. Потом смирилась, к пану моему стала льнуть, татарскому языку его учила, сама же по-русски стала понемногу лопотать. Узнали мы, что звать ее Агли, и оказалась она дочерью того самого ногайского бея, что выехал по весне на соколиную охоту. Так или иначе, а вскоре приглянулись они друг другу. Оба молодые, пригожие, грамоте ученые, в столицах бывавшие. И такая случилась у них любовь, что к Ивана Купала уже вместе шляхтич беглый и пленная татарская панночка спали, не хоронясь, да души друг в друге не чаяли. А ближе к зиме даже мне, несмышленышу, видно стало, что татарка наша ребеночка ждет.

Дмитрия тогда словно подменили. С татарки он чуть пылинки не сдувал, двух хуторских старух нанял, чтобы за ней ухаживали, любой каприз её исполнял. А как срок ей подошел, сам о три-конь помчался за повивальной бабкой, да все время пока она рожала, за дверью простоял. Но видать не было на роду ему написано даже толики счастья. Что там произошло, не ведомо, да только померла Агли при родах. Черен стал Дмитрий лицом, когда бабка из хаты вышла. Ребеночка у нее принял, зубами скрипнул, но слезы сдержал. Похоронил татарку, приказал кормилицу на хутор привезти, но улыбаться совсем перестал с тех пор.

Дальше покатилась жизнь, словно под гору снежный ком. Не успели мы сороковины отгоревать, как приехал в зимовье один из тех шляхтичей, что Дмитрия к нам привез. При мне ему сказал: "Пора, Ваше Величество, ехать к Вишневецкому. Все готово для начала дела". Стал Дмитрий собираться, долго прощался с сыном, а перед тем как в седло вскочить подошел ко мне и сказал: "Дмитрия моего, — Дмитрием он сына назвал, — береги пуще глаза, Филимон". Изменишь, и на том свете достану, сбережешь наследника — озолочу и большим человеком сделаю"… С тем и уехал. А вскоре дошел до нас слух, что объявился в польских землях чудом уцелевший царевич, Дмитрий Иоаннович, сын самого царя Иоанна Васильевича Четвертого, которого ливонцы и шляхта не иначе, как "Тираннусом" называла…

Вот так и оказалось, что я почти два года, сам того не ведая, был первым слугою и воспитателем его сына у будущего московского царя.

Знаю, что спросить хотите. Был ли Дмитрий самозванцем, или настоящим царевичем? Да только ответа у меня как не было, так и нет. Со мной, как со слугой своим, он, понятное дело, не откровенничал. Но, если верить тому, что мне сердце подсказывает, то был он царского роду, не иначе! Это сейчас сказывают, будто был он некрасив, криворук и кривоног. На самом же деле был он на вид настоящим великим князем, а те, кто удосужился знаться с царем Иоанном Васильевичем, признавали, что был он похож на царя более, чем старший его сын, убиенный Иоанн… Был этот юноша по-царски храбр, но беспечен и высокомерен. Если его не слушались или пытались обмануть, приходил в ярость. Смеялся над моим простонародным украинским говором, грамоте учить пробовал. Что и говорить, блистало в нем какое-то величие, которое и словами не выразить. Герасим наш Евангелик, который ни бога ни чёрта не боялся, кошевого на Сечи мог прилюдно послать по матушке, короля польского клопом обзывал и султана турецкого ни во что ни ставил, и тот с Дмитрием держался почтительно.

Через год после его отъезда прибыли гонцы от Вишневецкого, и все наши казаки под рукой Герасима Евангелика пошли воевать в Путивль, где стояло войско законного русского царя Дмитрия Иоанновича идущего на Москву свергать узурпатора Годунова. Целых пять лет мы с Дмитрием Дмитриевичем слухами о войне и прожили — то Годунов разобьет Дмитрия, то Дмитрий снова, словно птица-феникс из пепла восстает и силы собирает. А сынишка у царевича шустрый рос. Волосами и глазами в мать, а статью и умом весь в отца. Говорить рано начал да и умом был цепок. К тому времени, как Дмитрий добыл Москву, ему уже седьмой годок шел. Моими стараниями отца он любил и, как мог, по-ребячески им гордился.

Пришел, наконец, день, когда воротился в хутор десяток казаков из той сотни, что с Герасимом на Путивль когда-то отбыла. Все на конях отборных, ножны у сабель с серебряными чеканными накладами, ружья германские, под кунтушами доспехи из доброй германской стали — бояре, а не казаки. Старший десятник не передохнув с дороги прямо в наш дом побежал, упал мальцу в ноги, великим князем его величал, да докладывал, что Дмитрий Иоаннович в Москве помазан на царствие и велит немедля доставить к нему сына под отчую руку. А их царь-батюшка, прислал, чтобы в Москву доставить, где жить нам, Дмитрию Дмитриевичу да наставнику его Филимону, мне то есть, в Кремле, в царских палатах.

Дальше все пошло как в сказке. Дмитрия в шляхетские одежи нарядили, мне тоже зброю да новое платье выдали. Скакали мы под охраной, в городах и крепостях меняли лошадей. Говорить, кто мы такие, было не велено, чтобы врагов не привлечь. Еще одна причина тому была, это мне казаки в пути рассказали, — не желал до времени царь Дмитрий сына от татарки признавать, потому что сватался к шляхтянке Марине Мнишек. Долго я удивлялся, с чего это мой бывший пан пошел против бояр и взял польскую невесту. Понял позже, когда портрет ее увидел — была эта самая Марина на Агли-покойницу, мать Дмитрия Дмитриевича, похожа как две капли воды…

Вот на вторую неделю добрались мы до московских околиц и оказался у той сказки конец — страшнее не бывает.

Прознали у ворот, что в городе беспорядки пошли — ночью бояре во главе с Васькой Шуйским взбунтовали людей, перерезали всех поляков, ворвались в царские хоромы и низложили Дмитрия. Казаки — люди служивые: получили приказ в кремль доставить мальца, стало быть бунт не бунт, а выполнить нужно. Спросить-то некого, вся шляхта перебита, служивые люди по норам прячутся, ждут, чем дело закончится. Переоделись попроще, оружие спрятали под одежду, коней оставили в надежном дворе, да пошли.

Добрались до китая-города, где толпа зверствовала. Двое казаков пошли обходом в кремль, разузнать что и как, мы же в торговые ряды повернули. Там Дмитрия и увидели. Лежал он на мясном прилавке, таком коротком, что голова и ноги свешивались по бокам. В худом грязном армяке, какой он и в худшие свои времена надеть бы побрезговал, с исколотым боком, калеченой рукой, с дудкой скоморошьей в рот вставленной, но живой. Узнал я его тогда, потянул мальца за собой, чтобы подальше отвести, но тут, как назло из толпы глумящейся черни выскочила немытая пьяная бабища и давай костерить царя во все горло. Мол, никакой он не царевич убиенный, Дмитрий Иоаннович, а вовсе Гришка Отрепьев, монах-расстрига, который ее, девицу — послушницу невинную, чести лишил да к блудному делу приставил. Услышал малец, вцепился мне в руку, потянул назад. Тут какие-то злодеи в кафтанах Дмитрия к Лобному месту поволокли, где уже мортира заряженная стояла, мы за ними. Пока они низложенного царя к дулу привязывали, пробились сквозь толпу. Малец крикнул что-то, Дмитрий из последних сил поднял глаза, да так и застыл. Признал, видать сына. Потом на меня скосился, подбородком дернул, уходите, мол…

Тут пушкарь начал фитиль подносить. Толпа охнула, назад подалась. Я Дмитрию младшему хотел хоть глаза закрыть, но он мне так в ладонь зубами вцепился, что шрам на всю жизнь остался. Я вскрикнул, руку отдернул, тут мортира и выстрелила.

Как нас казаки нашли, как из города вывезли, как обратно на зимовье привезли и не помню почти — всю дорогу передо мной стояли кровавые клочья, по площади разметанные, да пустые стеклянные глаза, какими мальчишка на все смотрел.

С тех пор у Дмитрия и взгляд застыл, словно у мертвого. Прожили мы в плавнях худо-бедно еще год, а потом как-то ночью предатель-казак к нам татар привел. Татары те были страшные. Не грабили, не насиловали. Согнали всех на майдан, хаты пожгли. Потом, словно турки поганые, не дожидаясь утра стали вбивать в ряд вдоль дороги колы, а на них сажать всех хуторян — от казаков до последней слепой старухи. Распоряжался у них совсем молодой ногаец. Жестокий был: глазами сверкал, когда нового человека на кол поднимали смеялся радостно, как ребенок. Когда же очередь до Дмитрия дошла, остановил вдруг криком своих нукеров, схватил мальца за плечо, развернул к огню, всмотрелся в лицо, прекратил сразу казни и давай уцелевших расспрашивать. Узнал, что Дмитрий сын татарки-полонянки, лицом поменялся, стал его обнимать да целовать.

Оказалось что Агли была дочерью бея всей ногайской орды, а налетчик — ее братом, Темир-беем. Он жил десять лет у султана в Стамбуле, вернувшись в степь, узнал смерти отца, выяснил, что юрт побили люди Герасима Евангелика, подкупил проводника. Пришел на зимовье мстить, а нашел родную кровь. Дмитрия, как родного племянника, он с собой забрал, а остальных, во исполнение клятвы, приказал казнить. Однако Дмитрий меня тут спас. Уперся, потребовал у Темира, чтобы я и дальше при нем состоял. Темир-бей так обрадовался тому, что нашел сына Агли, что готов был выполнить любую его прихоть. Но и клятву, данную Аллаху, он, как правоверный мусульманин, не мог нарушить. Поэтому приказал меня ослепить и с собой забрал.

Дом Темир-бея находился в крепости Ор, которая запирает перешеек, соединяющий Крым со степью. Туда нас с Дмирием ногайцы и привезли. Мальца — в бейские палаты, а меня к домашним слугам, в сарай. Кому нужен слепец, хоть и молодой? Погиб бы я там от тоски, если бы не раб-кобзарь, который вместе с турецкими и татарскими музыкантами услаждал Темир-бея и его жен с наложницами, взялся меня своему делу учить.

Шли годы. Мальчик, взяв новое татарское имя, рос при дяде и совсем меня позабыл. Только сказывали все домашние, что был он жесток сверх меры. Сам провинившихся слуг сек, да так, что двоих до смерти уходил. В походах, куда бей его начал брать едва тот лук смог держать в руках, неистовствовал так, что у татарских джигитов, всякого навидавшихся, волосы дыбом стояли. Дядя уже и сам поди не рад был, что племянника такого признал. В серале стали шептаться, что хочет Темир от него избавиться. Да вскоре он сам от ногайцев ушел.

Когда запорожцы с крымчаками мириться начали, гостил у Темира в доме казачий полковник. Я им тогда всю ночь играл. Темир дурман-траву тутун курил, а полковник на танцовщиц языком цокал, да горилку хлестал. Рассказал ему про племянника своего Темир, предложил, возьми мол с собой на сечь, а то он у меня всю орду в ужасе держит. Посмеялся полковник и говорит вдруг — вот, мол, кому нужно Черный Гетман вручить — этот твой сродственник Украине свободу завоюет, не боясь по трупам пойдет. Темир ну его расспрашивать, а полковник мигом язык прикусил, будто лишку сказал по пьяни. Тут Темир своим слугам моргнул, те в горилку опия подмешали, полковник выпил и рассказал все, что знал про пернач, который неведомо где волхвы сохраняют до тех пор, пока не явится человек с княжьей кровью в жилах, что воинов соберет и Киевскую Русь возродит. Только потом узнали мы, что Дмитрий за ковром прятался, да весь этот рассказ от слова до слова слышал.

На третий день после того, как покинули нас казаки, Дмитрий уволок из сокровищницы кошель, свел лучших лошадей, набрал в арсенале оружия и ушел в степь. Говорили, что разбойничал, вроде бы, да скоро и сгинул. Меня же тот самый полковник через два года у Темир-бея выкупил да на Сечь забрал. Больно ему мои песни пришлись по душе. С тех пор так я и жил: летом на Сечи с казаками, зимой на этом вот хуторе. До самого сегодняшнего дня.

* * *

Когда раненый завершил свой рассказ, над плавнями стояла ночь. Где-то в темноте не переставая надсадно и дергано вскрикивала выпь. Старик сделал несколько хриплых тяжелых вздохов и облизал пересохшие губы. Ольгерд, Измаил и Сарабун ошарашено молчали.

— Я выполнил свое обещание, — спокойно сказал кобзарь. — Теперь выполняйте и вы свое.

Измаил поглядел на Ольгерда и покачал головой.

— Моя вера не позволяет мне убивать беззащитного.

— Выньте нож из раны, — совершенно спокойно, словно речь шла о чем-то будничном, сказал кобзарь. — Если ваш лекарь не врет, то скоро мои страдания прекратятся.

— Прости, Господи, если ты это слышишь, — сбивчиво зачастил Сарабун. — Но я могу дать этому человеку выпить отвар, от которого он крепко уснет…

— Да, — кивнул старик. — Только тогда я не смогу вытащить нож из раны.

— Я сделаю это, — сказал Ольгерд. — Ведь я дал слово.

Пока Сарабун колдовал над котелком, смешивая в нем какие-то корешки и выливая жидкость из маленького глиняного сосуда, никто из присутствующих не произнес ни слова. Наконец лекарь закончил приготовления, снял котелок с огня, перелил густую коричневую жидкость в деревянную плошку, остудил и поднес ее к губам умирающего.

— Старик благодарно кивнул и сделал несколько длинных глотков.

Прошло немного времени и грудь его начала ровно вздыматься, а руки безвольно легли вдоль тела.

— Отвар ускорит дело, — прошептал Сарабун. — он уйдет быстро и без боли.

— Отойдите, — сказал Ольгерд. — Негоже вам здесь стоять.

Дождавшись, когда Измаил с Сарабуном скроются в темноте, он сел рядом со спящим, собрался с духом, осторожно вытянул нож из раны. Старик чуть вздрогнул и медленно выдохнул. Черты лица его обострились, а кожа стала словно восковой.

Ольгерд опустился перед кобзарем на колени, перекрестился, шепча первую пришедшую на ум молитву, встал и пошел прочь из хутора на голос выпи, туда, где отблески большого костра высвечивали непролазную камышовую стену.



Содержание:
 0  Черный Гетман : Александр Трубников  1  ГЛАВА 1 : Александр Трубников
 2  ГЛАВА 2 : Александр Трубников  3  ГЛАВА 3 : Александр Трубников
 4  вы читаете: ГЛАВА 4 : Александр Трубников  5  ГЛАВА 5 : Александр Трубников
 6  ГЛАВА 6 : Александр Трубников  7  ГЛАВА 7 : Александр Трубников
 8  ГЛАВА 8 : Александр Трубников  9  ГЛАВА 9 : Александр Трубников
 10  ГЛАВА 10 : Александр Трубников    



 




sitemap