Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 5 : Александр Трубников

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




ГЛАВА 5

Сало и шариат

Южный ветер нес со стороны моря тяжелые льнущие к земле тучи. Не дожидаясь, пока они разрешатся злым осенним дождем, Ольгерд с компаньонами, заручившись помощью казаков, проводили кобзаря к тому месту, которое он себе выбрал для последнего успокоения. Про какой остров говорил старый Филимон растолковал, сквозь непрекращающиеся рыдания, его поводырь.

К острову пошли большим плоскодонным челном. Казаки правили шестами, хуторяне указывали дорогу, а Ольгерд, Измаил и Сарабун сидели на корме, в головах у спеленутого саваном тела, вслушиваясь в свист раздвигаемых камышей.

Островок появился внезапно. Это было совсем небольшое возвышение, саженей двадцати в поперечнике, укрытое, словно шатром, неохватной столетней вербой. Под стволом и выкопали могилу.

— Добрый старому вышел погост, — воткнув в землю лопату, высказался один из запорожцев. — В казацких селах завсегда на могилках вербу садят, а здесь, ты гляди, сама уже выросла. Будто его и ждала.

Под молитву, прочитанную одним из селян, опустили тело на дно узкой глубокой ямы. Ольгерд, исполняя данную клятву, положил на грудь умершему казацкую кобзу, а после того, как выровняли невысокий песчаный холмик, отсчитал поводырю в протянутую ладонь серебряные талеры.

— Это тебе на новый инструмент. Хватит?

— Да, — кивнул он, глотая слезы. — За эти деньги я смогу купить в Чигирине отличную кобзу. Лучше той, что была у Филимона. Только кто меня будет учить тем песням, которые знал старик?

Остров покидали в молчании. Не успела барка отчалить от берега, как над вербой с криками закружили собиратели душ, большие речные чайки.

Хуторяне и казаки любили старого кобзаря и, искренне о нем скорбя, устроили большие поминки. Пока собирали на стол, старший разъезда вызвал Ольгерда в казачий круг — делить захваченные у налетчиков трофеи.

— Другу твоему ничего не даем, — пояснил по дороге. — Он мурзу взял в полон, а с ним коня, доспех и все что было при нем в бою. Такой наш обычай: общий хабар делят те, кто пленных в поединке не взял.

На большой кошме были разложены сабли, ятаганы, пара пистолей, старая пищаль, три люльки, из которых татары курят дурманящий голову тутун и немного приличной одежды. Отдельно располагались оружие и доспехи подороже, судя по всему, взятые у Щемилы.

— Выбирай первым, ты гость, — предложил казак.

Шляхетскую саблю Ольгерд узнал сразу — это был тот самый клинок, который подарил ему при расставании смоленский воевода Обухович. Указал на нее рукой, бросил на казака вопросительный взгляд:

— Можно ли?

— Забирай, твое право, — кивнул тот.

Также как и тогда, в Смоленском лесу, Ольгерд вынул до половины клинок из ножен, поиграл на свету дамасской паутинкой и провел рукой по металлу, вспоминая о том, что было: оборону Смоленска, плен у Душегубца, Лоев, Ольгу, первую встречу с Сарабуном. "Раз уж вернулся ко мне подарок Обуховича. — подумал, он, вспоминая утренний сон, — значит принесет мне этот клинок удачу".

От дум его оторвал голос казака:

— Стало быть ты, пан компанеец, свое получил. Ну а мы теперь по казацкому обычаю устроим свой дуван.

Казаки по команде старшего споро разложили добычу на кучки по числу участвующих в дележе, стараясь делать так, чтобы ценность каждой из них была примерно равна, после чего предводитель, по праву командира, выбрал себе сам, а потом, повернувшись спиною к кошме, начал отвечать на вопрос "Кому?", который задавал ему один из казаков. Очередной казак, молча брал доставшуюся ему долю, не высказывая ни радости ни недовольства относил ее к своему вьюку, складывал и шел к поминальному столу.

— Зачем тебе польская сабля? — поинтересовался Измаил.

— Потом расскажу, — ответил Ольгерд. Какими бы казаки ни были им сейчас друзьями, но хвалиться воеводским подарком перед запорожцами — главными врагами коронной шляхты, по его мнению, не годилось…

Перед тем, как сесть за длинный сколоченный наспех стол, уставленный кувшинами с вином и всеми возможными видами сала — от свежего, до соленого, копченого и вяленого, Ольгерд с Измаилом успели перекинуться парой слов.

— Ну что, помянем кобзаря, а завтра двинем в Литву? — спросил Ольгерд.

— Успеем еще, литвин, — покачал головой египтянин. — Теперь, когда мы точно знаем, кто такой Дмитрий, самое время познакомиться с его ближайшей родней.

— Его ближайшая родня вся на том свете, — не понимая, куда клонит Измаил, буркнул Ольгерд. — Мать при родах умерла, а отцом и пушки выстрелили…

— Не вся, — ответил, улыбнувшись кончиками губ, египтянин. — Судя по тому, что рассказал нам старик, у него еще был дядя, ногаец Темир-бей.

— Так он, поди, помер давно. То, о чем кобзарь рассказал, происходило, страшно подумать, пятьдесят пять лет назад…

Измаил снова покачал головой.

— По рассказу кобзаря татарке, матери Дмитрия, было тогда лет пятнадцать, пусть даже шестнадцать, а Темир-бей приходился ей младшим братом, Со времени казни самозванца в Москве прошло без малого пятьдесят лет. Стало быть, сейчас ему примерно лет шестьдесят.

— Но как узнать, дожил ли он до сегодняшнего дня?

— Очень просто, нужно допросить пленного. Он ведь был в сговоре с Душегубцем, так что заодно и узнаем, где у них место встречи. Ведь есть же у них уговор какой-то, иначе как бы твой Щемила их так быстро в степи нашел?

— И то верно, — кивнул Ольгерд. — Если Дмитрий через его юрт свой ясырь сбывал, стало быть это верная дорожка к Душегубцу. Главное чтобы мурза запираться не стал.

— Пойдем познакомимся что ли, пока к столу не позвали, — предложил Измаил.

Пленный сидел там же где его оставили, уезжая хоронить кобзаря.

Ольгерд выдернул изо рта у татарина кляп. Тот, оскалился и, отплевывая паклю, прошипел что-то по-своему.

— Ругается, — улыбнулся Измаил. Что делать будем?

— Как что? — удивился Ольгерд. — Допросим с пристрастием, он нам все и расскажет.

— Не сейчас. — усмехнулся Измаил. — Пусть пока дозревает, а нас уже за столом ждут.

— Поднимем же чарки, — громыхнул над столом голос старшего казака, на груди которого переливалась в лучах заходящего солнца отобранная у мурзы кольчуга, — за раба божьего Филимона. Пусть земля ему будет пухом.

Сидящие за столом подняли разномастную посуду, от найденных в татарских вьюках дорогих серебряных бокалов до простых глиняных кружек и, не чокаясь, выпили.

* * *

Поминки с непременными песнями затянулись до позднего утра. Покинув застолье, Ольгерд выбрал место на солнечном пригорке, подложил под голову седло и провалился в недолгий дневной сон. И снова, как когда-то в Любецком лесу, встал перед ним волк-душегубец. Не хохотал на сей раз, а медленно, кошачьим шагом, переступая прямыми лапами, подошел вплотную, заглянул в глаза.

"Щемилу тебе не прощу, — прорычал тихо, почти ласково, — теперь за тобой должок, литвин. Только не трудись его отдавать, сам свое возьму. Баш на баш, твой соратник за моего". Желтые глаза оборотня сверкнули сатанинским блеском, Ольгерд не выдержал, отвел взгляд. Волк толкнул его пахнущим псиной боком и прошел мимо, напоследок обидно хлестнув по лицу кончиком хвоста.

Ольгерд открыл глаза, вскочил, ощущая на спине под рубахой липкий холодный пот. Пришел в себя не сразу, но отдышался, понял что это всего лишь сон успокоился. С пробуждением хмель от выпитого в немалом количестве коварного хлебного вина быстро выветрился из головы. Теперь нужно было оставить все страхи и позаботиться о ближайшем будущем.

Он оглядел понемногу возрождающийся к жизни хутор. Местные жители резали камыш и укладывали его в связки, чтобы перекрыть сожженные налетчиками крыши. Казаки крутились возле коней — закончив все дела собирались в дорогу, нести дозор. Измаил, спустившись к воде, стоял меж челнами, скинув наряд богомольца и умывался, подставляя под пригоршни бритую голову.

Ольгерд присоединился к приятелю, но одним лишь умыванием не обошелся — скинул порты и рубаху, вздымая брызги вбежал в воду, охнул, проплыл саженками взад-вперед по неширокому плесу, выскочил, сбегал до коней за сменой белья, вытерся, оделся в чистое, приладил на бок воеводину саблю и кликнул египтянина:

— Ну что, волхв-язычник, пошли мурзу допрашивать!

На полпути к остову сгоревшей хаты, внутри которого держался под караулом взятый полон, их перехватила сухонькая старушка в чистой вышитой рубашке. Начала мелко кланяться, то и дело открывая за отстающим воротом сморщенные груди и зачастила тем малоруccким ручьистым говором, в котором с непривычки едва разбирались слова.

— А вот и полудник готов, воины-заступники! Покуштуйте, чем бог послал. Век вам благодарны будем, что от татарвы злой спасли, да Филимона нашего защищали. Жалко старого, добрый был кобзарь…

На столе, к которому их оттянула радушная хозяйка, снова, как и вчера, было одно лишь сало. Но, похоже, уже из давних, последних запасов — старое и твердое как подошва. Ольгерд глотнул вишневого взвара, кромсанул хлебную краюху и впился зубами в бело-розовый шмат. Сало было старым и жилистым не только на вид — кусок оторвать он не смог, сдался, отрезал то, что надкусил и долго истово жевал, боясь обидеть хлебосольных хуторян.

Сарабун, за короткое время пребывания в селении, заслуживший славу великого лекаря обошелся без политесов. Повел носом в сторону стола, скривился, спросил у хозяйки:

— У вас что кроме сала другого ничего нет?

— Откуда ж взяться другому? — искренне удивилась старушка. — На украйне ведь живем, у самой границы. Овец, коров, да и коз тут держать нельзя: татары если не сведут, так зарежут. А свиней они не трогают, вера басурманская не позволяет, вот мы сало на всю зиму и запасаем…

Отдав должное угощению, компаньоны вернулись к намеченному допросу…

На второй день пребывания в плену мурза растерял всю свою татарскую спесь. Сидел в углу, глядя голодными глазами на брошенный ему казаками перемазанный землей и сажей шмат неизменного сала. Если верить выражению его лица, то в душе правоверного мусульманина уже не первый час шла нешуточная борьба между голодом и запретами шариата. При этом, судя по тому, как его рука невольно тянулась к единственной доступной сейчас пище, голод медленно, но верно одерживал победу.

Оголодавший татарин злобно зыркнул на дознавателей, но сразу понял, что пришли на серьезный разговор и ругаться не стал. Измаил, как выяснилось, изрядно изъяснялся на одним из татарских наречий, а Ольгерд, проживший несколько лет на Дону, тоже неплохо понимал речь ногайца.

— Ты мой пленник, — для начала объяснил мурзе Измаил. — Если ты сейчас расскажешь нам честно обо всем, что тебя спросят, то мы будем к тебе благосклонны. Если откажешься — убьем.

— Зачем меня убивать? — искренне удивился татарин. — В любом пограничном городе польский воевода даст за меня не меньше восьмидесяти ваших денег серебром. Ему это выгодно, потому что меня можно будет обменять на вашего пленника, так что обмен обойдется дешевле, чем выкуп.

— Нам не нужны деньги, — ответил Измаил. — Нам нужны знания.

— Спрашивайте, — пожал плечами мурза. — Только, если можно, дайте вначале халильной еды: баранины или конины, в крайнем случае просто хлеба. У меня от голода мутнеет в глазах, но если я сейчас попробую хотя бы маленький кусочек этого шайтаньего угощения, — он указал на валяющееся перед ним сало, — то мне, чтобы очиститься от скверны, придется совершить долгий и разорительный хадж.

— А почему вас кормят только салом? — поинтересовался Ольгерд.

— Запорожцы не только хорошие воины, но и очень веселые люди, — скосившись на караульного, пробурчал Еникей. — Они смотрят на то, как мы, мучаясь от голода, жуем этот жуткий прогорклый жир, тем самым делая харам, и смеются как дети…

— Это лучше, чем быть посаженным на кол, — заметил Измаил. В голосе египтянина неожиданно прорезалась сталь. Мурза осекся и заерзал, словно заостренный конец уже коснулся его тощей задницы.

— Я готов рассказать все что знаю! — плаксиво выкрикнул он. — Но только прошу об одном — не глумитесь над моей верой и дайте хоть немного еды.

Ольгерд достал из наплечной сумки четвертушку хлеба, протянул татарину. Тот с ворчанием впился в нее зубами. Дождавшись, когда пленный, почти не жуя расправится с едой, они продолжили разговор.

— Зачем ты пошел в набег на бедный хутор вместе с неверным разбойником? — спросил Измаил.

— Щемил приехал ко мне в юрт и сказал, что это приказ Димир-аги.

— Ты и воины твоего юрта — служите Димир-аге?

— Ногайцы не служат никому, даже самому султану! С этими неверными мы просто торгуем.

— Торгуете людьми?

— Однажды Пророка, мир ему, спросили: "Какой заработок является наилучшим?" Он, мир ему, ответил: "Тот, что человек заработал своими руками или в результате добропорядочной торговли". Пророк, мир ему, также сказал: "Настанет время, когда человек перестанет заботиться о том, дозволенным или запретным является богатство, которое он приобретает". Так говорит Коран. Так что наше занятие дозволено Пророком и угодно Аллаху!

— Оправдываться будешь перед своими имамами, — перебил пленника Измаил. — Говори по делу.

Мурза кивнул:

— В это селение мы явились не за добычей. Здесь и в лучшие времена поживиться было нечем. На казацкие хутора нападать — все равно, что кошку стричь: шума много, шерсти мало. Просто я не рассчитался с Димиром за последний ясырь, а Щемил, тот, который убил старого музыканта, приехал к нам в стойбище и передал, что Димир простит долг, если мы ему поможем. Отказывать было глупо, я должен был много денег.

— Как Щемила нашел твое стойбище? Степь большая…

— Это для вас, копающихся в земле, степь большая. Для нас, кочевников она — родной дом. Там, где прошла орда, остается след, видимый до зимы. Любой, кто здесь вырос, его легко разберет. А кроме того, на курганах, где стоят языческие истуканы, мы оставляем тайные знаки. Тот, кто знает секрет, всегда найдет место, где кочует нужный юрт.

— И что же, вы так дружны с христианином Дмитрием, что посвящаете его в свои ногайские секреты?

— Почему нет? Война это одно, а торговля — совсем другое. Недавно крымские Гиреи были союзниками казаков, сегодня хан воюет против них вместе с ляхами. С Димир-агой еще мой отец был в союзе, и это выгодный союз. Другим ногайским юртам, чтобы взять ясырь, нужно собираться большой ордой, высылать дозоры, пробираться через деревянные заборы, которых с каждым годом становится все больше, обходить засады, рискуя жизнью идти вглубь земель и, страшась погони, гнать обратно живой товар. А мы получаем пленных прямо в степи и ведем их на продажу в Ор или Кафу. Выручаем, конечно, меньше, зато ничего не тратим. Ногайцы моего юрта не только хорошие воины но и лучшие купцы!

— Значит вот к кому Душегубец гонял ясырь, — вполголоса произнес Ольгерд, обращаясь к Измаилу. — Теперь про Темир-бея его спроси.

— Само-собой, — кивнул египтянин. — Ты знаешь Темир-бея?

Мурза усмехнулся.

— Кто же не знает второго человека в ногайской орде?

— Вот даже как, — задумчиво произнес Измаил.

— Темир-бей знает Димир-агу? — спросил Ольгерд.

— Нет! — испуганно замотал головой Еникей. — Мой юрт хранит эти дела в строжайшем секрете, иначе любой могущественный бей сам станет торговать с неверными и мы останемся без дохода.

— Верю, — улыбнулся Измаил. — Ну что же, Еникей, считай что жизнь ты себе сохранил. Теперь жди до утра, пока мы не решим, что будем делать дальше.

* * *

Ольгерд с Измаилом сидели у костра. Рядом, помешивая какой-то отвар, сопел посвященный во все дела Сарабун. После того, как лекарь стал свидетелем кобзарева рассказа, компаньоны перестали от него таиться и открыли цель поездки на сечь.

— Может и вправду нужно было из Киева сразу к Радзивиллу скакать, — не отрывая взгляда от пляшущего языка произнес Ольгерд. — Теперь все запуталось так, что голова кругом идет. Душегубец — сын самозванца, ищет Черного Гетмана, да к тому же убивает тех, кто знал его с детства.

— Мы правильно поступили, приехав сюда, — покачал головой Измаил. — Теперь мы знаем, кто такой этот Дмитрий и откуда он взялся на нашу голову.

— А что нам дает это знание, египтянин?

— Ты помнишь о чем мы говорили с тобой ночью на Днепре? — спросил Измаил.

Ольгерд кивнул:

— Про то, кто может использовать Черный Гетман.

— Вот именно. И если этот разбойник искренне считает себя внуком царя Иоанна Гордого, то…

— … это означает, что он хочет завладеть перначом, чтобы завоевать корону Московского царства. Ты это хочешь сказать, Измаил?

— Именно так. И если в его жилах течет кровь Рюрика, то ему это вполне по силам.

— Послал Господь родственничка, — скривился Ольгерд. — И что мы по-твоему можем узнать от этого Темира?

— Если бей питает к племяннику родственные чувства, мы порадуем его рассказом о том, что Дмитрий жив. Если же Темир проклинает его, то тем более станет нашим верным союзником. Я согласен с тобой, Ольгерд, Душегубец должен быть где-то рядом с правителями Речи Посполитой, но самый короткий путь к нему для нас лежит через скифскую степь. Татары сейчас воюют на стороне поляков, против казаков и московитов, так что заручившись поддержкой ногайского бея мы сможем проникнуть туда, куда иначе не будет прохода.

Ольгерд помолчал, обдумывая все сказанное, веско кивнул, встал от костра, пошел в сторону казацкого лагеря:

— Схожу со старшим потолкую. Предупредить его нужно, что завтра мы в степь уходим. Да насчет проводника поинтересуюсь.

— Зачем нам проводник? — удивился Измаил. — Чем мурза не хорош? Пообещаем его отпустить без выкупа, когда найдем Темир-бея, он землю будет носом рыть.

— Хорошо. Тогда отправляйтесь с Сарабуном спать. Завтра, как небо порозовеет, выезжаем

Узнав о решении компаньонов Еникей едва не прослезился от радости и долго нахваливал своему Аллаху благородных и щедрых джигитов, которые отказались от выкупа и тем самым не лишили последней лепешки его многочисленных жен и детей.

Для того, чтобы попасть в степь, где обычно в это время кочует юрт Темир-бея, требовалось перебраться на левый берег Днепра. Не желая рисковать лошадьми, переправляясь вплавь через широкую реку, Ольгерд выяснил у казаков, что ниже по течению в полусотне верст есть паромный перевоз и, распростившись с запорожцами, покинул затерянный в плавнях хутор.

В последний момент, когда кони уже въезжали в чуть заметный проход, побитый сквозь камыш, Ольгерду перегородила путь давешняя старушка. Одной рукой она ловко перехватила коня под уздцы, другой протянула увесистый рогожный куль, внутри которого, было не меньше пяти фунтов сала, судя запаху, заготовленного еще для воинов князя Владимира.

— Не жалко? — спросил он бабку, тща себя робкой надеждой, что сможет избежать щедрого дара.

— Бери, сынок — мотнула головой хуторянка. — В дороге любая еда сгодится. Мы-то смотреть на него уже не можем…

Связанный мурза, чей конь шел с ольгердовым стремя в стремя, скосился на куль, потянул носом и, почуяв ненавистный запах, бессильно зашипел.

* * *

Маленький отряд — четыре всадника, три заводных коня и вьючный мерин, которого Сарабун купил перед самым отъездом у хуторян за пятнадцать талеров, останавливаясь лишь на короткие ночевки, двигался к своей цели. Степь встретила путешественников серебристыми волнами трепещущей на ветру ковыли и желтеющими озерами разнотравья. Несмотря на кажущуюся безжизненность здешние просторы таили в себе завидную дичь. Страдающий от отсутствия халильного мяса Еникей выпросил у Измаила свой сагайдак и через пару часов подбил прятавшуюся в пожухлой траве дрофу. Чтобы не возиться с ощипыванием перьев, назначенный походным кашеваром Сарабун запек ее, обмазав в глине и огромную птицу ели вчетвером целых два дня.

Поначалу Ольгерд не спускал глаз с проводника, опасаясь, что тот сбежит на первом же привале, однако пленный мурза оказался на удивление хорошим попутчиком. Татарин по нескольку раз в день сотворял намаз — останавливал коня, стелил на землю коврик и что-то напевал, поминая Аллаха. При этом блюл данное слово почище иного шляхтича: бежать не пытался, дорогу не путал, в чужие дела не лез, а когда им встретился по дороге татарский разъезд, объявил, что едущие с ним неверные — это кардаш-казаки, дружественные татарам запорожцы, которые разыскивают Темир-бея, чтобы выкупать пленного родственника.

От этих же татар, которые, как выяснилось, принадлежали к юрту Темира, компаньоны узнали, что грозный дядя проклятого Душегубца сейчас находится в Ор-Кепе, крепости, охраняющей перешеек, который соединяет Крым со степью.

Три последних дневных перехода оказались особо трудными не только для Сарабуна, но и для привыкших к долгим и опасным путешествиям Ольгерда с Измаилом. Травяное поле поредело, зарябило проплешинами солончаков и в конце концов сменилось на глинистую, испещренную трещинами землю, перемежаемую мертвыми соляными озерами. Кони, подведенные на водопой, недовольно фыркали и воротили от нее морды, так что поить их приходилось из прихваченных с собой бурдюков.

К полудню четвертого дня пути по соленой пустыне, когда была доедена последняя подстреленная дрофа и Ольгерд с Сарабуном, к ужасу правоверного мурзы, экономя припасенную впрок вяленую конину, перешли на хуторское сало, маленький отряд уперся в высокий насыпной вал, перед которым блестел десятисаженный ров заполненный черной, маслянистой на вид водой…

— Вот она, граница Крыма, — сказал мурза, указывая на тянущуюся от горизонта до горизонта преграду, утыканную редкими сторожевыми вежами.

— Насколько я понимаю, здесь должен быть какой-то проезд, — неуверенно произнес очумевший от многодневной тряски Сарабун.

— Не проезд, — улыбнулся ему Измаил, — а целая крепость, Ор-Кепе. Ее название так и переводится: ворота во рву.

Неужели это татары сей вал протянули? — удивился Ольгерд. — Видел я в Московии пограничные засеки, но все они по сравнению с этим — что плетеный тын против кремлевской стены.

— Татары-крымчаки утверждают, что это их рук дело, — кивнул Измаил, — но записи, которые хранит наша община, свидетельствуют, что что когда татары пришли в эти земли вал уже давно был насыпан. Перед тем, как отправиться в Киев, я просматривал записи, сделанные путешественниками, побывавшими здесь в те времена, когда в Риме правил император Тиберий, там говорится, что вал возвели киммерийцы. Однако и это вызывает сомнения — кочевники никогда не занимались фортификацией.

— Однако и татары немало сил положили на этот вал, — кивнул Ольгерд. — Точнее, славянские рабы. Размышляя о главном источнике богатства крымцев, ясыре, он вспомнил о главной цели путешествия и махнул Еникею. — Куда теперь, направо или налево?

Мурза сощурил и без того узкие глаза, повертел головой и уверенно указал плетью влево, туда, где почти у самого горизонта чернели обветренные деревянные стены.

Вдоль рва бежала утоптанная дорога и, двигаясь по ней, компаньоны вскоре достигли Ор-Кепе. Грозная крепость, через которую каждый год возвращались домой из набегов крикливыми вороньими стаями татарские всадники, за которыми, увязанные куканами, шли навстречу нелегкой судьбе тысячи угнанных в рабство славян, представляла собой обычный рубленый острог. Те же земляные укрепления, раза в два выше защитного вала, а над ними горизонтальные бревна стен с мощными квадратными башнями по углам. Если бы не полное безлесье, да не выглядывающая из-за стен свеча минарета, то ворота Крыма мало чем отличались бы от того же Белгорода, в котором ему довелось побывать еще на службе у донцов.

— Вот он, Ор, — сказал Еникей. — Что же, джигиты, я выполнил свое обещание, теперь выполняйте и вы свое. Мы добрались до границ Крыма, здесь вы найдете Темир-бея, а я хочу вернуться в степь и найти свой юрт.

— А с нами в Ор заехать не хочешь, мурза? — поинтересовался Ольгерд.

— Место ногайца не за заборами, а в степи, — хмуро ответит тот. — Мой юрт не любит Гиреев…

Ольгерд скосился на Измаила. Тот согласно кивнул головой.

— Езжай, мурза, — сказал Ольгерд. — Бери припас, если нужно, и лихом нас не поминай. Но помни, Дмитрию о нашей встрече не говори ни слова…

— О чем речь, Олгирд — ага! — обрадованно закивал Еникей. — если Димир-бей прознает, что наша с ним торговля перестала быть тайной, мой юрт понесет огромные убытки…

— Думаю, что тогда в первую очередь убытки понесет твоя шея, — усмехнулся Измаил. — Твой торговый компаньон не любит, когда рассказывают о его делах и, прознай о случившемся, быстро отделит от нее голову.

Мурза втянул голову в плечи и засопел. Получив в дорогу коня, харчей на три дня пути, ятаган и снаряженный сагайдак, Еникей приложил пальцы к губам, коснулся лба, сделал рубящее движение ладонью вверх и, ударив пятками коня, поскакал от стены в степь. К тому времени когда компаньоны достигли ворот, к которым вел перекинутый через ров подъемный мост, его силуэт уже слился в чуть заиметную черную точку.

Подъехав поближе Ольгерд стал рассматривать крепость Ор глазами воина. Углядев в бойницах второго яруса башен матовый блеск орудийных стволов хмуро кивнул сам себе. Конечно, для серьезного войска с осадными пушками и инженерными отрядами татарская линия укреплений особого препятствия не представляла — ядра легко разбивали деревянные стены, а картечь, для которой бревна не особая и помеха, выметала защитников, открывая дорогу внутрь тяжелой копейной пехоте. Пикинеры — сила, с которой татарам без поддержки тяжеловооруженных турецких янычар было не потягаться. Если в пробитый пролом прорвется штурмовой отряд, сметет пеших стрелков, отобьется от бесполезной внутри крепости конницы, откроет ворота и вырежет пушкарскую прислугу, то несдобровать татарам. Как не раз уже бывало до этого, потекут в Крым сверкающей лентой суровые неразговорчивые рейтары… Ольгерд обернулся назад, поглядел на прячущегося в капюшон Измаила, улыбнулся ободряюще перепуганному вкрай Сарабуну и вздохнул. С такими вот, как эти, рейтарами дай бог ноги отсюда унести, коль что пойдет не так.

По дневному времени ворота в крепость были отворены и сейчас в них втягивался непривычного вида обоз — двуколки, которые увлекали вперед, забавно частя ногами, мелкие ослики. На двуколках громоздились серые слоистые пласты — добытая в озерах соль. Несмотря на мирный груз, охраняли обоз вооруженные всадники.

Появление незнакомцев не осталось незамеченным, стоило им приблизиться к воротам на расстояние прицельного ружейного выстрела, как из проема надвратной башни высунулся по пояс панцирный стрелок и наставил на их пищаль.

— Ну всё, — чуть шевеля побелевшими губами прошептал Сарабун. — Теперь нам точно, как Еникей говорил, кирдык пришел…

— Молчи, — оборвал лекаря Ольгерд. — Хотели бы нас перестрелять, так били бы, не высовываясь, а скорее всего выслали бы навстречу разъезд. Это они нас просто пугают.

— Не бойтесь, они нас не тронут — сказал Измаил. — Здешние народы, что ногайцы, что крымчаки — подданные турецкого султана. Египет, откуда я родом, тоже принадлежит Порте. Я знаю как разговаривать с людьми Османов.

Стрелять в них с башен никто не стал, но стражники, несущие службу в воротах дело свое знали. Пропустив соляной караван, выставили копья, заставили спешиться.

Старший подошел к Ольгерду, оглядел его с головы до ног, ткнул пальцем, спросил:

— Казак? У него это прозвучало как "хазах".

Ольгерд, пожав плечами, кивнул. Из-за его спины вывернулся Измаил, заговорил чуть надменно, махнул перед лицом у стражника небольшой деревянной табличкой с арабской вязью. Стражник глянул на фирман и махнул рукой. Его подчиненные опустили копья, но дорогу не уступили. Стражник что-то сказал.

— Спрашивает, зачем мы едем в Крым, — перевел Измаил. — Я представился цадиком из Истанбула, который сопровождает кардаш-казака, едущего выкупать своего дядю. Отвечай ему, а я буду переводить.

— Нам нужен Темир-бей, — важно произнес Ольгерд, положив руку на эфес и поигрывая на солнце драгоценными камнями.

Измаил состроил мину услужливого посредника, часто закивал и начал длинный цветистый разговор, по ходу которого из тонкой ладони египтянина в широкую лапу начальника стражи рыбкой блеснула серебряная монета. Татарин спрятал монету в рот, почесался, лениво и неразборчиво ответил. Измаил благодарно кивнул, обернулся к Ольгерду и тихо, но очень красноречиво выругался на каком-то незнакомом наречии. Судя по тому, что он вложил в ругательство душу, сквернословил он на своем родном языке.

— Что такое? — кисло поинтересовался, Ольгерд.

— Темира нет в Оре, — ответил Измаил.

Ольгерд, уже мечтавший о том, как расспросив ногайского бея он покинет эти неуютные земли и вернется к привычным лесам и надежным каменным крепостям, тихо сквозь зубы выругался по-польски. Лучшего языка для проклятий он не знал.

— Разминулись значит. Теперь ищи его по степи…

— Если бы, — вздохнул Измаил. — Он ушел три дня назад в Кафу со своим ясырем.

За спиной послышалась отборная лекарская латынь — это в свою очередь, дал волю чувствам слушавший разговор Сарабун.

— Только зря время потеряли, — буркнул Ольгерд. — Говорил же я тебе, Измаил, нехороша вся эта затея. Ну так что, заночуем здесь или же пополним припасы и сразу обратно в степь? До Вильны с этих выселок месяца полтора добираться, время не ждет…

Сарабун закивал, поддерживая Ольгерда, со страхом скосился на татарскую стражу и с надеждой поглядел на Измаила.

— И все же я думаю, что в Вильно мы не поедем, — ответил египтянин.

— Мы с тобой, конечно, компаньоны, — рыкнул, начав злиться уже всерьез, Ольгерд, — но я пока что присягу тебе, язычник не приносил, и командовать ты не станешь. Хочешь в Кафу? Твой жребий. А я в Литву пойду. Как встретились, так и расстанемся.

— Отъедем, — предложил Измаил. — Стража на нас и так уже недобро смотрит.

Ольгерд кивнул. Египтянин произнес в сторону стражников несколько успокоительных фраз. Те, подозрительно косясь на странных пришельцев, вернулись в арку надвратной башни. Компаньоны отъехали в сторону на несколько десятков шагов и расположились на краю рва у самой воды.

— Не понимаю тебя, — сказал Ольгерд. — За каким лешим нам ехать в Крым? Это же все равно что самому добровольно голову в петлю совать.

— Как ты думаешь, почему крестовые походы закончились неудачей? — спросил неожиданно египтянин.

— При чем здесь это? — Не понимая пока, куда клонит его высокоученый приятель, спросил Ольгерд.

— Потому, что султан Саллах ад-Дин, разбив крестоносцев и возвратив мусульманам Иерусалим, не запретил службу в Церкви Гроба Господня и, мало того, разрешил христианам продолжать паломничество в святые места. Так же поступали и его последователи. Крестоносцам стало не с кем и не за что воевать.

— Он что, любил христиан?

— Христиан он считал своими врагами, но ежегодный доход от паломников, желающих помолиться у Гроба Господня, превышал шестьдесят тысяч золотых динаров. Глупо упускать такую выгоду даже ради Аллаха.

— И что это означает?

— Мусульмане, конечно, воины, но прежде всего они негоцианты. И тот, кто приносит им прибыль, находится в безопасности. Нужно лишь разжиться охранной грамотой, и мы сможем спокойно добраться до Кафы.

— Может оно, конечно и так. Но лучше, раз уж проделали такой путь, нам здесь подождать, Темир на обратном пути мимо Ора никак не пройдет.

— Сюда он шел с рабами, — возразил Измаил, — а обратно будет возвращаться налегке. У волка сто дорог, у погони-только одна. Он может задержаться в Крыму, может отправиться в Турцию или отплыть морем в Аккерман. Если мы двинемся завтра, то еще сможем его застать.

— Ты все еще считаешь, что нам этот ногайский бей нужен больше, чем литовский гетман?

— Да, мой друг. Мы уже не раз говорили с тобой о том, что ключ к Дмитрию сегодняшнему упрятан в его темном прошлом. Ты знаешь, зачем твой кровный враг хочет разыскать Черного Гетмана? Чем он руководствуется в своих поступках?

— Он вор, — отрезал Ольгерд. — И поступки у него воровские.

— Вряд ли. Вору нужна лишь добыча. Дмитрий же, судя по всему, считает себя внуком последнего русского царя из рода Рюрика, а значит прежде всего стремится к власти. Встреча с кобзарем Филимоном принесла нам знание о детстве Дмитрия. Встретившись с Темиром мы сможем узнать про его юность. Мы уже здесь. Глупо вставить ключ в замок и не открыть дверь…

С доводами, которые приводил собеседник, трудно было не согласиться, но Ольгерд молчал, подыскивая новые возражения. Уж очень не хотелось ему углубляться в Крым.

— А если он в Турцию уйдет, мы тоже за ним?

— Нет, — звонким мальчишеским смехом рассмеялся египтянин. Он скинул капюшон и замотал бритой головой, так что по ней заметались солнечные блики. — В Турцию мы не поедем. К тому же учти, что Темир пошел не просто в Крым, а в Кафу.

— Ну так и что с того?

— А то, что Кафа — это крепость, которой управляет не крымский хан, а турецкий паша.

— Какая разница?

— Примерно такая как между запорожской сечью и великопольской крепостью. У турок везде порядок и жестокая дисциплина, а у меня надежный фирман подписанный великим визирем. С османскими чиновниками я смогу договориться намного быстрее, чем с татарами. Темир в Кафе такой же чужак, как и мы, найти с ним общий язык там будет намного легче.

— Убеждать ты умеешь, — пробурчал Ольгерд. — Ну что же, давай тогда так поступим: коль сумеешь получить пропуск в Крым — верховодь, пока мы в русские земли не вернемся. Не сможешь, я командую, и мы уходим в Литву.

— По рукам, — улыбнулся загадочный компаньон. — Только не забывай, что теперь нас трое.

Они одновременно обернулись к Сарабуну. Лекарь сидел чуть в сторонке с выражением лица подсудимого, которому вот вот должны прочитать приговор.

— А что я? — спросил он, обреченно почесывая в затылке. — Как решите, так оно и будет. Пока все целы и здоровы, мое дело сторона. Но ежели, не приведи Господи, что случится и кому понадобится лечение, тут уж будете меня слушать…

Измаил вызвал на мост начальника стражи, и задал ему несколько вопросов. Тот начал в ответ что-то долго объяснять, частя словами, однако, когда рука египтянина снова потянулась к кошелю, отрицательно замотал головой и махнул рукой в сторону крепости.

— Что опять не так? — пробурчал Ольгерд.

— Сейчас нас проводят к местному коменданту. С ним и будем говорить.

Сдав оружие они въехали в крепость. В сопровождении двух стражников миновали несколько извилистых узких улиц с глухими заборами и быстро добрались до отдельно стоящего двухэтажного дома, обмазанного сверху донизу белой глиной и расписанного причудливыми цветными орнаментами.

Комендант принял путешественников на крытой матерчатым пологом террасе. Несмотря на то что на улице было совсем тепло он, видимо для того, чтобы подчеркнуть свое высокое положение, был выряжен в лисью шубу до пят, надетую прямо на голое тело. Выслушав рассказ Измаила татарин, чуя бакшиш, сально сверкнул глазами:

— Значит вы кардаш-казаки и ищете этого дикого степняка Темира? Деньги на выкуп у вас, конечно, имеются, — при последних словах глаза аги превратились в тонкие щелочки.

— Кто же берет с собой в дорогу столько золота? — нарочито наивно спросил Измаил. — Мы имеем кредитное письмо венецианского банка, которое с удовольствием примет любой купец в Кафе. — Письмо именное, — добавил он, чем окончательно расстроил хитрого мусульманина. — Однако прямо перед входом в твои покои мы вдруг обнаружили вот это, — египтянин ловко извлек из висящего на поясе кошелька и аккуратно выстроил перед агой стопку увесистых золотых монет. — Думаю. что это ты обронил, когда шел сюда, ага…

Татарин сделал рукой неуловимое движение, как кошка ловит на столе ползущую муху, мелькнула отброшенная лисья пола и стопка мигом исчезла в недрах необъятных шаровар.

— Твой честный поступок угоден Аллаху! — управившись с золотом, кивнул комендант. — С вами приятно иметь дело и люди вы честные. Потому волею нашего досточтимого хана, который дал мне право от его имени выписывать подорожные пропуска, я дозволяю вам въезд в нашу благословенную страну. Но только все нужно сделать строго по закону! Прежде всего вы должны заплатить проездной налог и харадж, налог на неверных. Конечно придется еще заплатить и писцу, тому, которого порекомендую я, ибо сей важный документ должен быть исполнен грамотно и без малейших помарок….

— Насколько мне известно по тем благословенным дням, когда я работал секретарем у аги Александрийского порта, — вежливо, но твердо возразил египтянин, — работа писца включается в сумму пошлины…

Комендант выпучил глаза набрал побольше воздуха в легкие и начал торговаться так, что ему, на взгляд Ольгерда могли позавидовать даже славящиеся своим скопидомством краковские евреи. Измаил, человек восточный, тоже не ударил лицом в грязь. Через полчаса сговорились на том, что путешественники заплатят лишь половину причитающихся писцу денег.

— Может высокочтимый бей выделит нам несколько своих джигитов для защиты от дорожного разбоя? — спросил напоследок египтянин.

— Это будет стоить по одной серебряной монете за человека в день, — зевая во весь рот, объявил комендант. — И они проведут вас только до деревни Джанкой — дальше моим джигитам нельзя, чужие земли. Там наймете себе проводника до Кафы, а охрана не понадобится, в нашей стране царит покой и порядок.

Пропуск ждали до позднего вечера. Дождавшись посыльного, который торжественно вручил Измаилу свернутый в трубку фирман, с которого свисала большая сургучная печать, отправились искать место для ночлега. Единственным заведением для пуников, которое согласилось их принять, оказался большой и очень грязный постоялый двор, называвшийся здесь на восточный манер караван-сараем, в котором прямо за стенами спальных комнат располагались загоны для приведенного в Ор ясыря.

Ольгерд, слушая крики детей и восклицания женщин, смог заснуть лишь поутру. Хмурый и невыспавшийся, он сел на коня и поскакал вслед за двумя присланными комендантом охранниками — грязными как черти "джигитами" в бараньих тулупах, все вооружение которых составляли деревянные копья с костяными наконечниками. "Вернусь еще сюда, — подумал он, оглядываясь на татарскую крепость, — но только вместе с армией и во главе сотни отборных рейтар. Тогда и поглядим, кто кому здесь будет подорожные выправлять"…

* * *

В первый день пути крымская земля мало чем отличалась от оставленных по ту сторону рва таврийских солончаков. Та же, вся в трещинах, глинистая земля, по которой бежала почти без изгибов в камень укатанная дорога, потом такая же выжженная степь, с козьими и овечьими отарами. Пару раз конные пастухи, завидев путников, с гортанными криками бросались им наперерез, но разглядев сопровождающих, сразу же заворачивали обратно.

Джанкой оказался небольшой деревушкой с единственным в округе глубоким колодцем, откуда местный кадий, невзирая ни на уговоры, ни на предложенные и немалые деньги разрешил им вычерпать всего лишь два ведра мутной желтоватой воды.

— Неделю была сушь, — внимательно изучив османский фирман Измаила и выданную в Ор-Кепе подорожную, пояснил он путникам. — Наша земля суха, и если вы заберете всю воду, то колодец будет наполняться два дня. Человека можно оставить без воды, скотину и коней-нельзя. Берите что дают и ступайте во имя Аллаха!

Дав в проводники неразговорчивого старика на шелудивом муле, кадий отказался от мзды и выделил им на ночь стоящий на отшибе сарай, настрого предупредив, чтобы они не выходили наружу во время намаза — несмотря на малый размер селения мечеть в деревне имелась — не интересовались женщинами и ни в коем случае не сотворяли харам, как любят это делать проезжие казаки. Сарабун со страху упаковал оставшееся сало и горилку в двойной мешок и затолкал их на самое дно вьючной сумы. Ужинали татарским блюдом — кусочками мелко нарезанной острой баранины, обжаренной с овощами, которое называлось азу.

После Джанкоя в селах не останавливались. При посредничестве проводника, старого Айнура, покупали у крестьян овечий сыр, козье молоко, вкусные ароматные лепешки и свежее мясо. Пользуясь теплой погодой, ночевали в степи под открытым небом. С каждым днем пути места становились все более обжитыми, а степная высохшая трава стала понемногу уступать место сочным зеленым лугам. На четвертый день перед их глазами выросли далекие горы.

— Где Кафа, за горами? — спросил Ольгерд проводника.

— Да, джигит, — выдержав приличествующую паузу важно ответствовал тот. — Город Кафа вот там, за Кара-Дагом, — он указал рукоятью плети на синеющий отрог. — Но наш путь лежит в обход, по равнине. Мы же не архары, чтоб по скалам прыгать.

Вблизи крымские предгорья казались настоящим земным раем. Сочные травы, на которых паслись холеные тучные стада, утопающие в садах богатые селения, с неизменными мечетями на мощеных площадях с нарядно украшенными фонтанами. Здешние татары ничем не напоминали степняков — одевались в свободные рубахи до пят с красивыми вышивками, бороды брили, редко носили оружие. Головы многих мужчин украшала большая чалма зеленого шелка, как объяснил Измаил, свидетельство о том, что ее обладатель совершил паломничество в Мекку, Медину или Иерусалим.

— Заможные места, — цокал языком Сарабун. — У нас в Бердичеве земли тоже родючие, но такого изобилия не бывает даже в самые урожайные годы. И чего этой татарве дома не сидится? Зачем им людьми торговать?

— Эти и не торгуют, — усмехнулся Ольгерд. — За ясырем ходят те, кто кочует в степи, а здешние землевладельцы у них покупают невольников и строят свое благоденствие на нашей беде. Все эти земли возделаны руками славян, так что неизвестно, кто на этих землях настоящий хозяин.

— Земля принадлежит не тому, кто на ней работает, а тому, кто ей правит, возразил египтянин. — Твои предки, если помнишь, тоже пришли на Русь завоевателями. К тому же рабство далеко не всегда абсолютное зло. Путешествуя по вашей стране я видел шляхетских и казацких холопов, которым, поверь, живется намного хуже. Впрочем, если заглянуть в суть вещей, — вздохнув, философски завершил Измаил, — все мы так или иначе чьи-то рабы.

— И мы трое тоже? — усмехнулся Ольгерд.

— Конечно. Разве мы едем в Кафу от скуки или для развлечения? Каждого из нас ведет туда чужая воля. Я исполняю то, что приказано моими старейшинами. Ты — раб кровавой клятвы. Сарабун — раб своего происхождения, он должен следовать за нами потому, что иначе просто погибнет…

— Еще скажи, что все мы в конечном счете рабы божьи, — не сдержался Ольгерд.

— Ты понял, — улыбнулся в ответ египтянин. — Свобода, — это всего лишь призрак, за которым легче всего повести отчаявшихся людей…

Ольгерд слегка пришпорил сбившегося с рыси коня.

— Я не силен в философии и не столь образован, как ты, чтобы спорить о высоких материях, но свою несвободу воина на сытую свободу раба не сменяю!

— Здесь нет высоких материй, — мотнул головой египтянин. — Все просто. Попробуй освободить раба, и ты увидишь, что он будет несчастен, ибо разорвав пусть и ненавистную цепь, он потеряет и кров и хлеб, которые не приучен добывать без хозяйского присмотра…

На следующем дневном переходе стало не до ученых бесед. Ровная как стол степь начала бугриться крутеющими с каждой пройденной верстой каменистыми холмами, меж которых приходилось петлять, выбирая дорогу дну ложбин, чтобы не изматывать лошадей бесконечными спусками и подъемами. Казалось, что дороге не будет конца, когда неожиданно для всех в одной из дальних расселин сверкнула лазурь. Кони заржали, раньше людей учуяв влажный соленый воздух.

— Море! — облегченно вздохнул Измаил.

Через пару часов они вышли на проторенную дорогу, ведущую в Кафу и, пройдя по ней не больше десяти верст, стали лагерем, чтобы отдохнуть перед важным днем. По словам проводника, выехав в ночь, к рассвету они должны были добраться до цели…

— Красота-то какая! — чуть не застонал от восхищения Сарабун, когда отряд поднялся на последний, спускающейся к прибрежной долине холм.

Было ранее утро и морскую гладь белой полупрозрачной шалью скрадывая горизонт, укрывала легкая туманная дымка, так что казалось что перед ними стоит сплошная светло-голубая стена. Лежащая внизу береговая черта выгибалась кошачьей спиной, образуя большой открытый залив. Выдающийся далеко в море насыпной мол с маячной башней отгораживал от большой воды просторную гавань в которой, словно нерестящиеся рыбы, теснились десятки разновеликих судов. Над гаванью вырисовывались зубчатые стены большой цитадели, от которой в стороны и вверх, к подошвам подступающих к морю гор, расходились лучами прямые мощеные белым камнем улицы. Улицы упирались в линию внешних городских стен, за которыми теснились городские кварталы, разбавленные то здесь, то там неизменными стрелами вонзающихся в небо минаретов.

Полюбовавшись на город с вершины холма, путники двинулись вниз.

— Кафа, — рассказывал по дороге Измаил, — была в давние времена греческим торговым полисом. С приходом татар она пришла в запустение, но во времена крестовых походов город выкупили у мусульман генуэзцы. Они и построили эту крепость. Последние двести лет Кафой владеют османы. Если верить легенде, именно отсюда в христианский мир пришла чума, опустошившая в четырнадцатом веке Европу. Кафу тогда осаждал монгольский хан Джанибек, в чье войско принесло эту страшную болезнь. Монголы начали обстреливать город зараженными трупами, и его обитатели почти все целиком стали спасаться на кораблях, развозя болезнь по всем портам Черного и Средиземного моря…

— Чума — страшная напасть, — покачал головой Сарабун. — Читал я в одном трактате, что вроде бы излечивает ее снадобье из из патоки десятилетней выдержки, мелко изрубленных змей, вина и еще нескольких десятков ингридиентов, но правда то или нет не знаю…

За внешней крепостной стеной раскинулись, занимая места не меньше, а пожалуй что и больше, чем внутренняя часть города, ремесленные и торговые кварталы — бесчисленные лавки, мастерские и духаны.

— Где нам искать искать Темир-бея, Айнур? — спросил Ольгерд.

— Зачем искать? — удивился тот. — Ногайцы не любят каменных стен. Когда ясырь приводят на продажу, то останавливаются за городом. Да вот же они! — Старик указал на холм, вершину которого венчал большой войлочный шатер окруженный десятком обычных юрт.

В подтверждение того, что на возвышенности расположился не простой кочевник, а важный мурза, над шатром на длинном шесте колыхался под легкими порывами ветра бейский бунчук. Вокруг лагеря во множестве паслись стреноженные кони.

— Мы пришли туда, куда вы хотели, — сказал проводник. — Могу я идти, ага? Мой брат держит в Кафе сапожную мастерскую, мы не виделись много лет.

— Ступай, старик, да хранит тебя Аллах!

Щедро вознаградив проводника, компаньоны двинулись к лагерю Темир-бея.

* * *

Служба у ногайцев была поставлена образцово. В самом начале подъема к лагерю им перегородили дорогу двое всадников внешней охраны.

— Что вам нужно? — спросил молодой татарин.

— Нам нужен Темир-бей, — спокойно произнес Измаил. — Мы к нему с важным делом.

Татарин хрипло рассмеялся в ответ:

— Вы неверные. А Темир-бей разговаривает только с теми неверными, чьи головы насажены на копье. Ступайте отсюда, пока целы или я вызову подкрепление.

— Уж не хочешь ли ты в местах, находящихся под рукой самого султана, да славится Его имя во веки веков, напасть на путников, имеющих фирман от самого великого визиря? — добавив в голос надменности, спросил Измаил.

— Пугай своим фирманом здешних крыс, — караульный махнул саблей в сторону ближайшей городской башни. — Ногайцы живут своей жизнью и не подчиняются никому.

— И все же доложи о нас бею, — теперь уже ровным голосом то ли попросил, то ли потребовал египтянин. — Мы имеем весть об одном его потерянном родственнике.

— Бей стар и потерял множество близких. О ком именно ты говоришь?

— Это мы скажем только ему.

Поколебавшись немного, татарин отдал короткий приказ своему напарнику, вложил саблю в ножны и, бросив ожидающим путникам:

— Ждите здесь, и если вы двинетесь вперед хоть на аршын, стрелки превратят вас в подушки для иголок.

Ударив пятками коня, ногайский всадник понесся, вздымая пыль к реющему бунчуку.

— Похоже, Темир-бей не спешит принять нас с распростертыми объятиями, — произнес Ольгерд, наблюдая за тем, как караульный спрыгивает с коня и скрывается в шатре.

— Главное, чтобы он стал слушать, — ответил Измаил. — Я думаю, что мои доводы смогут его убедить.

Караульный быстро покинул шатер и придерживая коня, чтобы тот не оступился на склоне, спустился к ожидающим компаньонам.

— Бей приказал доставить к нему только одного. Это будешь… — татарин поднял плеть, водя рукоятью от Измаила к Сарабуну, — Ты! Рукоять плети едва не уперлась в Ольгерда.

Никак не ожидавший такого исхода Ольгерд попытался отказаться.

— Я плохо говорю по-татарски.

— Наш бей говорит на языках неверных. То что ему нужно, он поймет. Оставь оружие и следуй за мной.

Ольгерд перебросил через голову перевязь с саблей, вытянул из седельных кобур пистоли, достал из-за пояса нож, передал все Сарабуну. Подумав немного, извлек из голенища припрятанный там кинжал.

Опасения оказались не напрасны. Наверху, у входа в шатер, он был передан в руки двум угрюмым молодцам в стальных шлемах и кольчугахи эти, вооруженные почище шведских кирасиров ногайцы учинили ему серьезный обыск. Припрятанный в голенище стилет нашли бы непременно, и не будь Ольгерд настолько предусмотрителен, не иначе как исполнили угрозу караульного и доставили своему господину голову подосланного убийцы нанизанной на копье.

Завершив обыск, охранник что-то прокричал в сторону шатра. Через пару минут оттуда, запахивая на ходу наброшенный на плечи халат, вышел невысокий широкоплечий старик. Черты лица его были словно высечены из камня — жесткий треугольный подбородок, тонкие, сжатые узкой полоской губы, высокие, чуть выдающиеся скулы и прямой нос выдавали в нем не турка или вольного сына степей, чья кровь за многие поколения смешалась с иными племенами, но потомка грозных монгол, какими их изображали на старинных гравюрах.

Бей прищурился, привыкая к свету, и наставил взгляд на Ольгерда. Если и были еще какие-то сомнения в правдивости рассказа, услышанного от покойного кобзаря, то теперь они рассеялись, словно туман на летнем пекучем солнце: это был тот самый волчий взгляд Дмитрия Душегубца, хотя и без его безумной жестокости.

Бей и литвин молча смотрели друг на друга. В глазах Темира зажегся некоторый интерес, но быстро погас. Он опустил вниз кончики губ, покачал головой, что-то тихо сказал охранникам и исчез в темном проеме. Из глубины шатра донесся звонкий девичий смех.

— Мой господин не желает с тобой говорить, — отозвался один из охранников. — Ступай, откуда пришел.

Мрачный как туча Ольгерд в сопровождении того же конного охранника спустился вниз. В ответ на невысказанный вопрос Измаила отрицательно мотнул головой и начал распределять по местам отданное Сарабуну оружие.

Под бдительными взглядами ногайцев они шагом двинули в сторону городского предместья.

— Ты хоть слово сказать успел? — спросил египтянин.

— Даже слушать не стал.

— Плохо, но не смертельно. Не вышло в лоб, значит придется действовать иначе.

— Старик — кремень. Не представляю, как можно к нему пробиться.

— Не так сложно, как ты думаешь. Не сегодня так завтра он непременно отправится на невольничий рынок. Если сам прибыл в Кафу, значит и сам будет следить за продажей ясыря — для степняков это важно. При этом он будет общаться с османскими чиновниками, так как рынок — собственность султана. И если кто-то из окружения здешнего наместника-паши попросит принять и выслушать единоверца, прибывшего из далеких египетских земель, он вряд ли сможет ему отказать.

— Попробуй, — пожал плечами Ольгерд. — Однако, кажется мне, что мы сюда приехали зря.

— Дай мне еще один день, и если мы не сможем переговорить с этим гордым и неприступным ногайцем, ты поведешь нас в Литву. Надеюсь, что к Радзивиллу нам удастся пробиться с меньшим трудом.

Кафа встретила компаньонов гомоном и суетой восточного торгового города, по сравнению с которым даже Киев с его Подолом выглядел дальней глухой деревней. Больше всего Ольгерда с Сарабуном поразили не пестрые одежды представителей всех наций и народов, какие только можно было себе вообразить и даже не многочисленные мечети и богатые подворья с глухими заборами из-за которых, как тесто из передержанной квашни, выплескивалась наружу буйная зелень, а здесь и там встречающиеся фонтаны с бассейнами, наполненными чистой родниковой водой, устроенные для всеобщего блага.

Напившись всласть и напоив коней, компаньоны, расспросив прохожих, быстро нашли армянский постоялый двор, где дозволялось останавливаться прибывшим в Кафу христианам. Перепоручив коней расторопным слугам и отдав должное здешней кухне, Ольгерд с Сарабуном решили, пользуясь случаем, устроить себе дневной отдых, а Измаил, переодевшись в мусульманское платье и нацепив на голый череп турецкую феску, отправился в цитадель, где располагалась резиденция кафского паши.

Вернулся он к вечеру, бросил на стол изрядно отощавший кошель.

— Ногайский ясырь будут торговать завтра утром. В этот день выставляют самых ценных рабов — мастеров, красавиц для гаремов, благородных пленников, с которых можно взять выкуп. Темир-бей обязательно будет там, и я подойду к нему вместе с распорядителем торгов. Мне удалось с ним договориться, но более алчного человека мне встречать не довелось, да покарает его Дагон!

Настала ночь и над далекими горами повисла желтая луна. Неутихающий уличный шум слился с плеском моря, но для путников, которые много недель провели в голой степи, эти звуки казались баюкающей колыбельной. Впервые с тех пор как он покинул Лоев, Ольгерд спал как убитый.

* * *

На встречу с Темиром Измаил стал собираться чуть свет, еще до первой мусульманской молитвы. Оделся на сей раз в свой обычный наряд путника — накидку с капюшоном, повздыхав, оставил оружие на попечение компаньонов.

— Ждите пока здесь, — сказал он Ольгерду с Сарабуном. — Пока есть время набирайтесь сил. Мало ли как дальше дела повернутся.

— Ну уж нет, — возразил ему Ольгерд. — Вместе пойдем. Я так понимаю, что встречаться будете вы в Кафе, на невольничьем рынке? Хочу сам поглядеть…

Египтянин грустно покачал головой:

— Может не нужно? Там ведь твоих единоверцев продают, словно скот. Ты воин горячий, неровен час начнешь за справедливость в драку лезть…

— Пойдем, — упрямо повторил Ольгерд. — Мне нужно видеть это место. Когда-нибудь, даст Бог с войском сюда придем, чтобы знать, как сподручнее город брать. А насчет горячности моей не волнуйся. Слово даю, что глупостей не наделаю.

— Хорошо, — пожал плечами в ответ компаньон. — Есть желание, значит пошли. Только вот объясни, а то в толк никак не возьму, с чьим же войском ты Кафу освобождать надумал? Польским, литовским, запорожским или московитским? Или же может со шведским?

— С христианским, — огрызнулся Ольгерд, вешая на перевязь подаренную воеводой саблю.

Квадратные увенчанные зубцами башни, ворота с мощными барбиканами и широкие рвы, обложенные камнем, делали крепость настоящим чудом фортификации и не шли ни в какое сравнение с деревянным острогом, какой представлял из себя пограничный Ор-Кепе. Ольгерд завертел головой, оценивая вражескую твердыню, но взгляд его, едва ли не с каждым шагом становился все кислее и кислее: эта крепость уступала тому же Смоленску разве только по толщине стен, которые в отличие от всех кремлей московского царства были сложены не из кирпича, а ломаного камня. Неровные желтоватые глыбы, положенные на известковый раствор, на опытный взгляд Ольгерда легко могли выдержать даже удары десятифунтовых ядер, которыми, по словам бывавших в Москве шляхтичей, стреляла знаменитая Царь-пушка.

Для того, чтобы попасть вовнутрь, Измаилу, Ольгерду и репьем прилипшему к ним Сарабуну, который наотрез отказался сидеть один на постоялом дворе, потребовалось трижды предъявить подорожную, дважды выдержать допрос караула, а также уплатить пошлину и дать бакшиш носатому армянину в турецкой феске, который оказался здешним таможенным чиновником. При этом на саблю, которую Ольгерд отказался оставлять на хранение явно вороватым привратникам, потребовалось отдельное разрешение и, соответственно, дополнительная мзда.

Оказавшись внутри они двинулись вперед по широкой улице, ведущей к гавани, рядом с которой, по объяснению хозяина постоялого двора, находился невольничий рынок. Все пространство слева от них, от моря до цитадели представляло собой нагромождение бедных лачуг. Справа от цитадели, у подошвы горы вольготно раскинулись дворы побогаче, с двух, а то и трехэтажными особняками, перемежающимися рядами высоких кипарисов.

Нависающая над кварталами бывшая генуэзская цитадель была построена на несколько сот лет раньше — ее кладка была намного темнее. Раскинувшийся под ней печально знаменитый невольничий рынок Кафы занимал большую треугольную площадь меж стеной и огораживающим порт забором. Ольгерду он напомнил одновременно конную ярмарку и скомороший балаган. Почти все свободное пространство, оставляя лишь тесные проходы для покупателей и зевак, занимали огороженные жердями длинные загоны, соединенные с постройками, напоминающими стойла. Загоны перемежались с возведенными в беспорядке помостами, поднятыми на высоту половины человеческого роста. Однако обитателями загонов были не кони, а лицедеями на помостах выступали не скоморохи…

Приведенные на продажу рабы держались вдоль стен в дальних концах загонов и лишь по приказу надсмотрщиков выходили поближе к ограждению, чтобы их могли рассмотреть заинтересовавшиеся покупатели. Мужчины, женщины, дети, старики в рваных одеждах, многие в одних лишь набедренных повязках да прикрывающих головы от солнца тряпицах сидели на земле вперемешку.

Здешние торговцы и их подручные знали толк в своем гнусном деле. Сильные мужчины сидели на земле, забитые в колодки — распиленные посередине и стянутые клиньями доски с отверстиями для ног, позволявшие передвигаться неуклюжими медленными шагами. У некоторых, видимо самых опасных с точки зрения их хозяев, в колодки были забиты не только ноги, но и головы с руками. Прочие, те кто не был в состоянии оказать сопротивление, были привязаны к торчащим из стен кольцам — кто за пояс, кто за шею веревочной петлей, при этом у некоторых невольников имелись железные, чаще кожаные ошейники. "Это наверное те, кто уже побывал в рабстве и перепродается хозяевами" — подумал Ольгерд.

— Начинаются главные торги! — произнес Измаил. — Ну что же, пока будьте здесь, притворяйтесь приезжими, которые ищут взятого в плен родича, гуляйте по рынку и наблюдайте за мной. И пожелайте мне удачи.

— С Богом! — тихо произнес в ответ Ольгерд, кивнув компаньону.

Измаил зашагал в дальний конец площади, где на самый большой из помостов, расположенный у самой крепостной стены, ногайцы в бараньих полушубках без рукавов, плетьми загоняли несколько десятков догола раздетых и взятых в колодки мужчин.

— Знатный ясырь! — произнес кто-то рядом по-гречески. Этот язык Ольгерд понимал, учил его в монастырской школе. — Воины и крестьяне. После красавиц и богатых заложников самый ходовой и, главное, дорогой товар. Ведь галерные рабы нужны всем, не только флоту светлейшего султана, но и венецианцам и даже богобоязненным франкам, будь благословен их новый интендант Кольбер, приказавший построить триста кораблей!

— А вот и главные покупатели! — прервал грека его собеседник.

После того, как все невольники были заведены наверх и рассажены на грязных досках, в нависающий над помостом крытый матерчатым навесом павильон, устеленный коврами и заваленный подушками, из калитки, проделанной прямо в стене, зашли четверо — ногайский мурза и трое сановных турок в ярких шелках, чьи пальцы были унизаны сверкающими на солнце перстнями, так что скромно одетый Темир-бей смотрелся рядом с ними вороном, посаженным в клетку с пестрыми заморскими птицами-попугаями.

Измаил протолкался к помосту, добрался до ближайшего стражника и что-то прошептал ему на ухо. Тот кивнул, скрылся за деревянным выступом но вскоре вернулся в сопровождении длинного и тощего, словно жердь, турка — по всей вероятности того самого чиновника, на чью алчность сетовал компаньон. Турок и египтянин стали спорить о чем-то, по очереди размахивая руками, наконец договорились и исчезли в ведущем к стене проходе.

Ожидая, чем закончится дело, чтобы отвлечь себя от грызущих душу сомнений в успехе затеянного предприятия, Ольгерд с интересом оглядывался по сторонам. Оказалось что Измаил оставил их у той части рынка, где торговали рабами для плотских утех. Девушки, зрелые женщины и миловидные юноши располагались под навесами, защищающими их от злого крымского солнца и вид имели, по сравнению с своими товарищами по несчастью, вполне ухоженный.

Бродя рассеянным взором по непривычно открытым женским лицам, — все, кого он встречал на улицах, отгораживались от посторонних плотными масками из конского волоса, — он вдруг поймал себя на том, что внимательно рассматривает стоящую в одиночестве под одним из навесов рабыню.

Вначале и не понял, что в ней не так, потом сообразил: татарка! Лет двадцати пяти, лицом не страшна, но и не красавица писаная — черты угловатые, скулы резкие, киргизские. Да и по здешним меркам тоже, поди, не гурия. Стан такой, что восточным людям не по нраву — талия не осиная, бедра скорее мальчишеские чем девичьи, грудь едва оттопыривает давно нестираную черную рубаху. Волосы короткие, явно обрезаны, чтобы не пугать покупателей нечесаными колтунами.

В общем, смотреть-то особо и не на что, если бы не глаза. Девушка стояла полуприкрыв веки, изредка постреливая по сторонам густой пронзительной зеленью, в которой не было и тени страха и надлома. Присмотревшись внимательнее Ольгерд увидел, что даже под полуприкрытыми веками таилась какая-то странная, лениво-отчаянная злость, словно выставленная на продажу рабыня в тайне веселилась, наблюдая за всем происходящим вокруг. Его внимание не осталось незамеченным — взгляд девушки выстрелил вдруг прямо в Ольгерда. Мигом вспомнив, зачем пришел, он отвернулся к ногайскому помосту.

Торги были в разгаре. Важные турки, развалившись на подушках и потягивая какой-то напиток из маленьких, чуть не с наперсток, фарфоровых чашечек, наблюдали за тем, как слуги осматривают невольников, словно скот, бесцеремонно заглядывая им в зубы, раздвигая ягодицы щупая мышцы на руках и ногах и отгоняя в сторону тех, кто им понравился. Отобрав примерно треть выведенных в загон мужчин, турецкие слуги завершили осмотр. Старший пересчитал отобранных по головам и помчался наверх с докладом. Турецкие сановники сразу же заспорили с Темир-беем — начался торг.

— Право первого выбора имеет сам кафский паша, — пояснил своему приятелю стоящий рядом грек. — Сейчас они сговорятся с этим дикарем и будущих гребцов поведут на оскопление.

— А что, разве оскопляют не только евнухов?

— В Румском султанате в старые времена оскопляли всех до единого невольников. В наше время мужского достоинства, к счастью, лишают не всех подряд. Мастеров, знатных пленников, за которых можно получить выкуп, мальчиков, из которых воспитывают воинов, оставляют нетронутыми. Но домашних слуг, работников и гребцов кастрируют непременно — такие рабы намного спокойнее, они не интересуются женщинами, да и друг другом и не дают потомства… Впрочем, Коста, я вынужден тебя оставить, сейчас на торги допустят и прочих покупателей, а я хотел бы прикупить… — С этими словами грек, оставив собеседника, рванул в сторону помоста.

Измаил все еще не объявлялся, наверное ждал когда Темир закончит торги. Чтобы отвлечься от только что услышанного, — не приведи Господи, на галеры попасть, — Ольгерд снова повернулся к навесам с рабынями и немедленно встретился взглядом с давешней татаркой.

Отследив его интерес, из глубины расположенного за навесом строения выскочил хозяин — стриженый ежиком армянин в длинной льняной рубахе и надетой поверх нее вышитой безрукавке. Хозяин спросил о чем-то Ольгерда и, не дождавшись ответа, сам себе засмеялся. Потом протянул руку к поддерживающему навес столбу и потянул за незамеченный раньше длинный кожаный поводок. Девушка дернулась и содрогнулась всем телом. Ее лицо, мигом потерявшее всю былую насмешливость исказила гримаса такой безысходной ненависти, что Ольгерду стало не по себе. Отрицательно мотнув головой хозяину он вновь отвернулся к помосту.

Оказалось что сделал это вовремя. Присутствующие на торгах сановники уже поднялись на ноги, собираясь покинуть павильон, и на ковер в сопровождении долговязого турка, вступил, наконец, Измаил. Несколько раз поклонившись по очереди всем присутствующим он что-то произнес, обращаясь к Темиру. Тот недовольно кивнул. Измаил начал говорить.

Ольгерд стоял далеко и не мог разобрать слов, однако по всему выходило что его всезнающий компаньон повел разговор в неправильном русле — бей с каждой секундой терял интерес к беседе: вначале нахмурился, затем прищурил глаза, а после того, как египтянин лихорадочно зашевелил губами, пытаясь поскорее добраться до конца своего рассказа, Темир махнул в его сторону рукой и отвернулся. Подчиняясь жесту ногайского бея, к Измаилу рванулись сразу трое охраняющих павильон янычар, однако, дело, похоже, обошлось без кровопролития. Вытолкав посетителя в дверь, охранники спокойно вернулись на прежние места.

— Ничего не вышло, — тяжко вздохнул за спиной наблюдавший за разговором Сарабун. — Стало быть, прав ты был, господин. Зря мы в это логово неверных сунулись.

— Уж лучше бы я ошибся, — процедил сквозь зубы Ольгерд.

Все что он делал дальше происходило так, будто его кто-то большой и невидимый двигал и заставлял говорить, будто куклу на веревочке. Повинуясь непреодолимому порыву он развернулся к навесу и поманил к себе пальцем все еще ждущего армянина и показал пальцем на странную татарку:

— Эй хозяин, сколько?

Тот три раза выбросил перед лицом Ольгерда десять коротких волосатых пальцев.

— Триста? В талерах подойдет? — Ольгерд вытянул из наплечной сумы кошель, вытряхнул на ладонь десятиталеровую монету, протянул продавцу. Тот ее внимательно оглядел, и что-то прокричал в сторону своей будки. Оттуда мигом выскочил шустрый мальчишка, который, как выяснилось, неплохо справлялся с обязанностями толмача.

— Мой хозяин, Гайк, говорит что нужно еще половину от десяти. Столько возьмет меняла за монеты неверных. В эту цену входит также верхняя одежда и башмаки.

Ольгерд, соглашаясь, кивнул.

— Хозяин сейчас ее оденет и выведет. А ты пока готовь деньги! — армянин, мальчишка и девушка скрылись в будке.

Ольгерд так увлекся, что не заметил как к нему и потерявшему дар речи от изумления Сарабуну присоединился расклеившийся от неудачи от Измаил

— Вы видели друзья, — мрачно выговорил он, ни на кого не глядя. — Ничего не вышло, он даже не дослушал до конца. А когда понял что мы те самые путники, что пытались попасть к нему вчера, и вовсе велел прогнать, так что… — Речь египтянина оборвалась на полуслове, когда из будки вышел торговец, ведя, словно лошадь на поводу девушку, фигуру которой теперь скрывал с макушки до пят серый хиджаб из грубой холстины и, если бы не протянутый в разрез ремешок, который хозяин, приняв и пересчитав деньги, передал в руки Ольгерда, она ничем бы не отличалась от свободных мусульманских женщин, которых они во множестве встречали на улицах Кафы.

— Она твоя, — перевел слова армянина подоспевший толмач-мальчишка. — Только будь осторожен, она очень строптива. Дерется и никого не подпускает к своему телу, даже хозяину не удалось узнать, девственница она или нет. Тебе повезло, иностранец! Если бы эта фурия была сговорчивее, то хозяин оставил бы ее себе или же продал мурзе не меньше чем за пятьсот монет.

— Что здесь происходит? — Выйдя из ступора, поинтересовался Измаил.

— Ничего особенного, — нарочито-небрежно ответил Ольгерд. — Просто пользуясь случаем, хочу разрешить наш спор по поводу рабства.

— И каким же образом, друг? Ты решил обзавестись в походе наложницей?

При этих словах Измаила лицо Сарабуна перекосилось, словно ему прищемили причинное место. Он бросил испепеляющий взгляд на купленную рабыню, затем глянул на Ольгерда с откровенным осуждением:

— Господин, скажи мне, зачем ты это делаешь? Ты что, решил отказаться от госпожи Ольги?

При чем тут Ольга? — искренне удивился бывший лоевский компанеец. — Да уж, приятели, такого вы значит обо мне мнения, чуть что готовы обвинить во всех смертных грехах. Для начала дождитесь конца представления, потом уж судить будете. — Ольгерд с ненавистью поглядел на сжатый в кулаке поводок и, наклонившись, стал шарить рукой за голенищем.

Не дав ему завершить задуманное из базарного проулка вдруг вынырнул хорошо одетый человек в сопровождении двух здоровенных амбалов. Судя по тому как он с места в карьер начал ругаться с Гайком, пришедший тоже был представителем вездесущего армянского племени.

Два армянина долго препирались, при этом работорговец несколько раз указывал пришедшему на солнце и тряс у него перед носом кошель с полученными от Ольгерда деньгами.

— О чем они говорят? — поинтересовался Ольгерд.

— Рабыню, которую ты купил, хозяин пообещал этому человеку, — перевел мальчишка. — Он ушел за деньгами вчера, но вернулся только сегодня. Хозяин говорит, что он сожалеет, но торговля есть торговля.

— И что говорит этот?

— Он говорит, что вчера пришла из Трапезунда его галера и он принимал товар, потому не мог подойти. Это очень богатый человек, его боится вся Кафа, потому что он отличается особыми пристрастиями. Выбирает на рынке самых строптивых рабов и находит себе развлечение в том, чтобы их укрощать, до такой меры, что потом они готовы выполнить любой его каприз. Правда, говорят, что многие при этом умирают в страшных муках…

Не добившись ничего от Гайка и обложив его по-армянски на чем свет стоит, истязатель-судовладелец обернулся к Ольгерду. Оглядел его с головы до ног, как рассматривают худосочный скот, процедил что-то сквозь зубы.

— Он предлагает тебе триста пятьдесят серебряных венецианских дукатов за эту рабыню, если ты уступишь ее ему, — прошептал толмач.

— Скажи ему что это невозможно, — спокойно ответил Ольгерд.

— Триста семьдесят, — перевел мальчишка ответ, чуть не плача. Видно ему было очень жаль обреченную девушку, но он был уверен, как и судовладелец, что перед такой огромной суммой неверный не устоит.

Ничего не отвечая, Ольгерд вытащил, наконец, из сапога свой кинжал, подошел к девушке и раздвинул у нее на шее хиджаб, обнаружив перетягивающий девичью шею кожаный ошейник. Гайк с мальчишкой тихо охнули хором. Ольгерд

взялся рукой за ошейник, потянул на себя, поднял нож. При этом, в отличие от окружающих, в глазах у рабыни не мелькнуло и тени страха. Он всунул нож меж тонкой шеей с пульсирующей жилкой и грубой кожей ошейника и рванул его к себе. Освободив татарку от рабского поводка, удостоил армянина ответом:

— Скажи ему еще раз, томач. Купить эту девушку невозможно, потому что я только что даровал ей свободу.

Из армянина, после того как он услышал перевод и понял в чем дело, словно из пробитого золотарского бурдюка, полился поток площадной брани, Гайк вытаращил глаза, мальчишка заметно повеселел, Сарабун вздохнул с облегчением. Один лишь Измаил обреченно покачал головой и осторожно проверил на крепость свой неизменный посох.

— Ты совершил благородный поступок, — сказал египтянин. — . Только смысла в нем ни на грош. Еще до того как мы покинем этот город ее схватят и снова посадят на привязь

— Я приготовлю ей вольную. Как это сделать по местным законам?

— Нужно составить грамоту и заверить ее у местного кадия, — .смирившись с прихотью компаньона объяснил Измаил. — После этого ей ничего не грозит.

— Тогда пошли искать кадия.

Швырнув в сторону будки ошейник и поводок, Ольгерд поманил девушку за собой. Оставив ругающихся на чем свет стоит армян выяснять отношения они отправились искать базарных писцов.

Кадия они отыскали в квартале примыкающем к базарной мечети. Поняв, что от него нужно, раскормленный важный старик недовольно затряс необъятным животом:

— Пророк не одобрял освобождения рабов! Жена Магомета, Маймуна Аль-Хариз в день, когда наступила ее очередь быть с Пророком, сказала: "O Апостол Аллаха, я освободила девочку-рабыню!", он сказал: "Вы были бы вознаграждены больше, если бы подарили рабыню одному из братьев вашей матери!" — я не могу ее освободить!

— Это высказывание пророка не подходит к данному случаю, — возразил Измаил. — Хозяин рабыни не мусульманин, рабыня же, напротив, правоверная. К тому же, понимая сложность этого дела с точки зрения Шариата, хозяин готов уплатить достойную пошлину.

Выслушав египтянина, кадий заметно оживился и, закатив глаза к небу, изрек:

— Какой бы мусульманин ни освободил мусульманина, будет он ему освобождением от огня, ни освободил двух мусульманок, будут они ему освобождением от огня… Скажи своему гяуру, что если он надумает обратиться в истинную веру, то этот поступок спасет его от половины адских мук…

Текст вольной грамоты, не обращая ни малейшего внимания на громкие возражения писца, диктовал Измаил.

— Как тебя зовут и откуда ты родом.? — спросил он освобожденную рабыню.

Девушка впервые раскрыла рот и чуть с хрипотцой произнесла:

— Фатима. Из Буджака.

Получив несколько монет, кадий оставил на подготовленной грамоте росчерк и приложил к ней, накапав воск, большой перстень с арабской вязью

— Держи! — Сказал Ольгерд протягивая Фатиме вольную грамоту. Та склонилась в безмолвном поклоне. На секунду из разреза выглянула ее рука и грамота исчезла под хиджабом.

— И что будем делать теперь? — спросил Измаил.

— Дадим денег, которых ей хватит, чтобы добраться до дому, и пусть идет с миром. Есть же у нее какие-то родственники, знакомые. Вот пусть и возвращается туда, где ее примут. Иди, иди, милая… — Ольгерд махнул рукой, указывая в сторону дальних крепостных башен.

Измаил повторил его слова по-татарски, вынул кошель и вручил особожденной рабыне несколько серебряных монет. Девушка приняла дар, но, словно не расслышав сказанного, недвижно стояла на месте.

— Ладно, — сказал Ольгерд. — Дело у нас не выгорело, стало быть теперь по уговору я командир. Так что слушай приказ. Возвращаемся на постоялый двор, сегодня отдыхаем и готовим лошадей, а завтра в путь, через Ор в Киев и дальше в Литву…

Трое компаньонов переговариваясь двинули в сторону городских ворот. Девушка несколько секунд постояла, словно решая что делать дальше, и тенью скользнула за ними вслед.

* * *

Шли по улице молча. Обсуждать было нечего ровным счетом — все их планы рухнули в одночасье, а поездка в Крым оказалась пустой тратой времени. Ольгерда не радовала победа в споре с Измаилом, как и то, что он теперь стал по уговору командиром их маленького отряда. Ведь в глубине души он до последнего верил, что хитромудрому египтянину все же удастся завоевать доверие непробиваемого ногайца. Однако сердце старого бея, похоже, было вытесано из камня.

У крепостных ворот их ожидал неприятный сюрприз — решетка в арке надвратной башни была опущена, а несущие службу стражники отгоняли желающих покинуть город, оставляя проезд свободным.

— Вот напасть, — ругнулся Ольгерд. — Что там еще такое?

— Сейчас разузнаем. — Измаил, оставив компаньонов скользнул вперед, высмотрел начальника стражи с которым договаривался поутру, и вступил с ним в короткий разговор.

— Смотри, господин Ольгерд, — удивленно произнес Сарабун, — этот басурманин даже мзду брать не хочет. Видано ли это, чтобы в торговом городе посреди дня проезд перекрывали?

— Вот и мне все это не очень нравится, — кивнул Ольгерд. — Так что ты, лекарь, держи ухо востро…

— Ворота закрыты по приказу капитана башни, — объяснил, вернувшись, египтянин. — Стража и сама ничего толком не знает, то ли ждут какую-то важную персону, то ли ловят кого — то в городе.

— И когда они откроют проход?

— Кто же скажет, мой друг? Мы на Востоке, так что может через минуту, а может быть только завтра утром. А может и никогда, — подумав, философски добавил Измаил.

— Типун тебе на язык, — сплюнул Ольгерд. — Нет у меня ни малейшего желания здесь торчать.

— И что ты предлагаешь делать?

— Поехали к другим воротам. Не могут же они весь город перекрыть. Вон, гляди, местные находят себе пути. — Он указал на старого татарина, который вел на поводу ишака. После того как ему преградил дорогу стражник, почтенный горожанин, не говоря ни слова и не проявляя ни малейших признаков возмущения, потянул за уздцы своего строптивого спутника и исчез в ближайшем переулке.

— Они наверное калитку какую-то знают, — произнес, провожая старика взглядом, Сарабун. — Или к другим воротам напрямик пробираются.

— Так и есть, — кивнул Измаил, — ведь чтобы попасть к соседним воротам, двигаясь по улице, нам нужно вернуться обратно к цитадели, куда сходятся все городские пути. Впрочем ты теперь командуешь, Ольгерд, ты и решай.

Ольгерд не размышлял и не колебался:

— Если давать крюк по улице, то придется проезжать мимо невольничьего рынка, а делать нам там нечего. Неровен час опять этот армянин-истязатель встретится и цепляться начнет. Так что идем вдоль стены, по переулкам. Авось не заблудимся. — Компаньоны двинули в сторону переулка, в котором скрылся старик с ишаком.

Половину жизни Ольгерд провел в больших городах и по своему опыту знал, что все городские задворки чем-то неуловимо похожи друг на друга. И пусть здесь их окружали не деревянные срубы, как в Киеве или Смоленске, и не кирпичные дома, как в Вильно, а разнотычные мазанки, выглядывающие из-за глухих глинобитных заборов-дувалов, вокруг была такая же сонная тревожная пустота, скрывающая невольное ощущение незримой опасности, словно из-за безмолвных окон и дверей за ними наблюдают сотни далеко не дружеских взглядов.

— Тебе что-то не нравится? — Заметив тревогу Ольгерда, спросил Сарабун.

— А что мне может понравится, если мы уже четверть часа идем, а вокруг одни лишь дувалы и навстречу — ни души?

— В восточных городах так всегда, — пожал плечами египтянин. — Здесь люди живут не напоказ, отгораживать от улицы то, что происходит в доме — обычное дело…

— А громилы среди дороги тоже дело обычное? — прервал его Ольгерд, завернув за который по счету угол.

Перед ними, целиком перегораживая узкий проход, стояло четверо здоровенных татар, чьи намерения были понятны, как "Отче наш…" — трое держали обитые железом дубинки, а четвертый, самый дюжий на вид, поигрывал аршинной цепью, на конце которой было закреплено небольшое чугунное ядро.

— Не пугайтесь, справимся, — засмеялся Ольгерд, вытягивая из ножен саблю. — Пистолей и ружей у них нет, а со своими разбойничьими инструментами им против нас не тягаться. В крайнем случае-убежим.

— Боюсь, что все не так просто, — спокойно произнес, прижимаясь спиной к спине Ольгерда Измаил. — Сбежать, во всяком случае, не удастся. Сзади подходят еще трое, причем двоих я уже видел сегодня. Это охранники того армянина, который хотел купить твою девушку.

Ольгерд коротко обернулся назад и присвистнул — враги сзади были намного опаснее: двое держали, выставив перед собой длинные ножи.

— Засада!!! — тонким дрожащим голосом завопил вдруг Сарабун. На рот ему мигом легла ладонь египтянина. Лекарь еще что-то коротко промычал и затих.

— Их семеро, нас двое, — скороговоркой произнес Ольгерд. — Лекарь не в счет. Измаил, ты хоть что то колющее или режущее с собой в город пронес?

— Кинжал и два метательных ножа, — спокойно ответит тот.

— Возьми вот еще мой, я в этих забавах не мастер, — Ольгерд резким движением выдернул из голенища и передал боевому товарищу нож. — А ты, Сарабун, — прошептал он дрожащему лекарю, наблюдая как враги начинают сходиться, опасливо глядя на его саблю, — нам сейчас только обуза. Времени не теряй, сигай через ближайший забор. Выбирайся отсюда как хош, зови местную городскую стражу. Если прорвемся, то встречаемся на постоялом дворе.

Сарабун стоял без движения, глядя на Ольгерда круглыми как плошки глазами.

— Давай!!! — рявкнул что было сил Ольгерд, выводя компаньона из ступора.

Лекарь кивнул, рванул с места, словно ему выстрелили в зад солью и с проворством садового воришки скрылся за высоким, чуть не в два его роста, забором.

Ольгерд принял боевую стойку, выставив перед собой саблю и поигрывая острием на уровне глаз:

— Измаил, попробуй кинжалом достать того, что с кистенем. Он самый опасный. Потом, когда справишься, бей тех что с дубинками. А я пока поиграюсь в ножички… — Не успел он закончить фразу как из за плеча, крутясь в воздухе сверкнуло начищенное лезвие метательного ножа. Громила с кистенем, начавший уже раскручивать цепь над головой, охнул, переломился пополам, упал и засучил по земле ногами.

Второй и третий бросок египтянина были не столь удачным — один из нападавших со страху отскочил назад и нож ударился в него боком. Кинжал Ольгерда не был приспособлен для бросков, но все же нашел свою цель — второй громила выронил дубинку и завизжал голосом рождественского поросенка, хватаясь за торчащую из плеча рукоять.

"Осталось пятеро" — подумал Ольгерд и двинулся навстречу вооруженным ножами. Фехтовальщики из грозных с виду подручных злокозненного армянина, оказались что из крестьян канониры. Ольгерд сдвинулся влево, сделал ложный выпад и, дождавшись когда один из противников, неуклюже пытаясь защититься, взмахнул ножом, рубанул ему по предплечью. Подарок смоленского воеводы с честью выдержал боевое крещение — дамасская сталь без видимых усилий перерубила бугрящиеся мышцы до самой кости. Громила завыл, как пес на луну, метнулся в сторону, ударился в забор и упал.

Ольгерд почуял как в жилах, до мурашек в кончиках пальцев, быстро побежала с ходу разогнавшаяся в боевом азарте кровь. Третий налетчик прочитал у него в глазах свой приговор, закусил до крови губу и попятился.

"Ну уж проверять клинок, так по-полной" — подумал Ольгерд и, сделав широкий мощный замах, всем телом ударил врага наискось в основание ключицы. Прекрасно сбалансированая сабля попала именно туда, куда он целил. Клинок, вобрав в себя скорость замаха и немалый вес своего хозяина, вошел как в масло в плечо и, развалив грудину, почти отделил голову от тела. Не обращая внимания на брызнувшую фонтанами кровь, Ольгерд с силой втянул воздух ноздрями, наскоро оценил обстановку и, убедившись, что с его противниками покончено, обернулся к оставленному на короткое время схватки компаньону.

Нападавшие, надо отдать им должное, дубинками владели отлично. На рожон не лезли, двигались грамотно, умело используя свое численное превосходство. Пока Ольгерд сражался со своими противниками, они отжали египтянина к стене, окружили его с трех сторон и медленно сжимали кольцо, ожидая, с какой стороны откроется противник, чтобы нанести ему сокрушительный удар. Расстояние между Измаилом и налетчиками неуклонно сокращалось.

Ольгерд громко крикнул, отвлекая внимание на себя, но было уже поздно. Стоящий слева бандит, верно выбрав момент, взмахнул дубинкой, направив ее прямо в голову Измаилу.

— Нет!!! — закричал Ольгерд, представляя, как железное навершие крушит бритый череп и в стороны разлетаются окровавленные осколки… Он ринулся вперед что есть мочи, осознавая что ничего уже не сможет успеть, но вдруг наперерез ему метнулась серая безмолвная тень. Сбрасывая на ходу хиджаб, в громилу с разгону врезалась оставленная выкупленная из рабства девушка. Кажется, она назвала себя Фатимой из Буджака, припомнил Ольгерд, наблюдая за тем, как гибкая фигурка в легчайших шароварах из ярко-синего шелка и желтой короткой тунике, открывающей полоску смуглой кожи на животе, словно фурия подлетела к противнику и нанесла ему хорошо поставленный удар, который, без сомнения, сделал бы честь любому кулачному бойцу. Громила крякнул, громко выпустил газы и, нелепо взмахнув руками, грянулся оземь.

Благодаря неожиданной помощи удар, предназначенный египтянину, прошел мимо, дубинка лишь чиркнула по выбритой голове, однако и этого хватило с лихвой. Измаила отбросило к стене, он опустился на землю и затих, не проявляя признаков жизни. Дав нападавшему подняться на четвереньки, Ольгерд, подскочив, с размаху рубанул его по затылку.

Неожиданная подмога переломила ход схватки. Увидев, какая участь постигла их товарищей, оставшиеся налетчики, уже не помышляя о нападении, ринулись в разные стороны. Ольгерд заступил дорогу тому, что пытался проскочить мимо и безо всяких вывертов сунул острием сабли ему под бок. Дамасский клинок не подвел и тут, без помех вошел в тело, насколько хватило вытянутой руки. Громила испустил дух еще до того как его тело коснулось земли. Единственный уцелевший скрылся за углом.

Ольгерд пошарил глазами по сторонам, ища, чем бы вытереть покрасневшую липкую саблю. Короткий переулок теперь напоминал бойню в разгаре дня — кровью было забрызгано все вокруг: лежащие вразброс порубленные тела, битая пылью усыпанная камушками земля и даже стены соседних дувалов.

Бывшая рабыня склонилась над Измаилом, тронула его голову, приложила пальцы к жилке на шее и, убедившись что египтянин жив, обрадованно кивнула Ольгерду.

Со стороны ворот донесся нарастающий топот множества сапог, часто перемежаемый звоном приготовленного к бою оружия и через несколько секунд из-за угла вывалило не меньше трех десятков вооруженных до зубов турок. Девушка вскочила, накинула сброшенный хиджаб, мигом превратившись из неукротимой фурии в обычную забитую женщину-мусульманку и в деланном испуге всем телом прижалась к стволу соседнего кипариса. Не обратив на нее ни малейшего внимания, блюстители городского порядка завопили все разом и ринулись на Ольгерда. Не дожидаясь когда его порубят на татарское азу, Ольгерд бросил на землю саблю и выставил вперед руки. Он дал себя связать и в окружении плотного кольца стражников был доставлен в генуэзскую цитадель.

Свидетелей того, что они защищались от подосланных убийц было достаточно, и местного суда он особо не опасался, выжил бы Измаил. Однако по прибытию сразу же выяснилось, что турецкая Фемида не отличается расторопностью. Никакого дознания не было и в помине: его завели в глухой угол крепостного двора, где в каменном полу чернела небольшая, в ширину плеч, дыра, укрытая железной решеткой. Сняв с пленника путы, стражники подняли решетку и, держа Ольгерда за руки, опустили его в черный провал.



Содержание:
 0  Черный Гетман : Александр Трубников  1  ГЛАВА 1 : Александр Трубников
 2  ГЛАВА 2 : Александр Трубников  3  ГЛАВА 3 : Александр Трубников
 4  ГЛАВА 4 : Александр Трубников  5  вы читаете: ГЛАВА 5 : Александр Трубников
 6  ГЛАВА 6 : Александр Трубников  7  ГЛАВА 7 : Александр Трубников
 8  ГЛАВА 8 : Александр Трубников  9  ГЛАВА 9 : Александр Трубников
 10  ГЛАВА 10 : Александр Трубников    



 




sitemap