Приключения : Исторические приключения : ГЛАВА 7 : Александр Трубников

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




ГЛАВА 7

Город верхнего мира

По въевшейся в плоть привычке Ольгерд вскочил было с первыми солнечными лучами — проверять караулы, но едва разлепив глаза вспомнил о вчерашнем побоище и бессильно рухнул на жесткий ногайский войлок. Так и провалялся аж до дневной смены постов. С вечера все вокруг решительно изменилось. Теперь вокруг его наскоро поставленной палатки раскинулся обширный ногайский лагерь — степняки, выиграв битву, стали на отдых.

У коновязи хлопотал Сарабун, к нему в очередь на перевязку стояли раненые татары. Фатима, воткнув в землю сколоченный из дерева щит, упражнялась в метании ножей. У входа в палатку на деревянной колоде сидел Измаил.

Не давая забыть о вчерашнем, из-за холма, от реки взметнулась в воздух воронья стая. Черное галдящее облако, мельтеша словно пчелиный рой, поползло мимо лагеря в сторону царящего над долиной замка. Сражение вернулось в мельчайших подробностях. У Ольгерда нехорошо защемило в груди.

— Хоронить погибших кто будет? — спросил он у Измаила.

— О павших можешь не беспокоиться, ответил египтянин. — Еще затемно из крепости пригнали чуть не две сотни крестьян и горожан с заступами и лопатами.

На кончике языка у Ольгерда вертелась куча вопросов, но беседу прервал посыльный-нукер. По ногайской привычке передвигаться в седле, даже если нужно преодолеть расстояние в несколько десятков шагов он, не слезая с коня и уважительно глядя на Ольгерда произнес:

— Тебя зовет к себе бей, капитан-ага. Поторопись, он ждет тебя к обеду.

Шатер Темир-бея, по походному обычаю, располагался в центре лагеря на небольшом возвышении. Старый ногаец ждал Ольгерда снаружи. Он лежал у костра на ковре с россыпью атласных подушек. Рядом, на открытом огне, издавая аппетитнейший запах, шипели нанизанные на стрелы вымоченные в сброженном молоке куски баранины. При виде Ольгерда, сопровождаемого посыльным, который провел его черед двойное кольцо охраны, Темир приподнялся на локте, кивнул и жестом пригласил гостя занять место рядом с собой на ложе.

Отдав должное мигом поднесенному слугами мясному блюду, которое так и называлось сис-лик, по-татарски "на вертеле", Ольгерд отставил в сторону пиалу с чаем и поглядел на хозяина, дав понять, что готов к разговору, ради которого был, собственно, приглашен.

— Я благодарен тебе за службу, — завершив обед, произнес с расстановкой старый бей. — Ты и твои люди спасли моих людей. Если бы казаки прорвались к лагерю московитов, многих бы положили картечью и неизвестно чем бы закончился бой.

— Мои люди погибли, — глухо ответил Ольгерд. — Почти все до единого. В первом же бою. — Я не достоин благодарности.

Бей сощурил глаза, кончики губ его, чуть дрогнув, опустились вниз.

— Понимаю тебя. Хороший командир не может не скорбеть о потерях. Но казаков было около пяти сотен, и все они были с ружьями. К тому же у них были пушки. Но вы не обратились в бегство, а приняли бой. Когда мы, сломав хребет московитам, пришли к вам на помощь, ты и твои люди уложили две сотни человек, да будет милостив Аллах к душам неверных! Вот здесь, — Темир отбросил одну из подушек, под которой обнаружилась горка крутобоких кожаных кошелей, — жалование всем твоим людям за полный месяц. Всем до единого. Думаю, что так будет справедливо. Пусть золото не воскресит погибших, но оно сможет послужить живым. Распорядись им, как сочтешь нужным. Тебе же, — бей откинул соседнюю подушку, — особая награда.

Знал старый ногаец, чем можно тронуть душу воина. Ольгерд наслышан был о двуствольных пистолях, но такого… На ковре, матово отблескивая боками с затейливой чеканкой, лежало оружие, лучше которого он в жизни не видел.

Горизонтально расположенные стволы, необычно длинные для пистоля, едва не в восемь вершков, с гладкими ребристыми выступами были покрыты тонкой поперечной насечкой. Ощущая прохладную шероховатость, Ольгерд провел рукой от вороненой мушки, расположенной меж стволами до бронзового сдвоенного замка с курками, стилизованными под головы грифонов, скользнул указательным пальцем по овальной спусковой скобе, тронул расположенные один за другим удобные, с загибом на конце, спусковые крючки. Трудно сказать кем был больше изготовивший это чудо мастер — оружейником или ювелиром. Доходящее до середины стволов ложе было выточено из из черного дерева, а щеки рукоятки и боковые накладки сделаны из тончайших пластин слоновой кости. Изогнутая рукоятка с золотым затыльником была украшена чеканным маскароном, изображающим львиную голову. Все накладные детали были сплошь золото с серебром, украшенные тончайшим, еле глазу различить, орнаментом — сложным узором из листьев и трав. И все же, несмотря на столь дорогую отделку, это было настоящее боевое оружие.

Пистоль словно прирос к руке и, чтобы отложить его в сторону, Ольгерду пришлось сделать над собой изрядное усилие.

— Благодарю тебя, бей. Но ты прав, люди дороже золота. Я бы хотел похоронить по-христиански своих воинов и павших казаков. Если это за это нужно кому-то заплатить… — Он кивнул в сторону кошелей.

Не беспокойся, — перебил его ногаец. Я знаю что такое воинская честь. Из замка прислали рабочих и могилы копали, отдельно для всех, — для правоверных, для твоих людей и для казаков. А московиты своих погибших забрали. Так что бери то, что принадлежит тебе и ступай готовиться к приему у польского короля. Ему доложили о том, что город спас от казаков некий доблестный литвин и он в свою очередь желает тебя отблагодарить. Мой торжественный въезд в крепость назначен на завтра, а орде, по договору меж королем и султаном, в город вход запрещен. Да и не нужно это моим воинам. После того как мы обменяемся с королем подарками, орда снимется и пойдет обратно, собирая по дороге ясырь. Такова плата Яна Казимира за его спасение.

Спотыкаясь на растяжках палаток, Ольгерд шел к себе через бурлящий лагерь. За ним пыхтел слуга Темира, нагруженный пожалованным серебром. Добравшись до расположения, вкратце рассказал обо всем компаньонам.

— Что же, — сказал, подумав, Измаил. — Принять от короля благодарность — дело нужное. Тем паче, что ты ее заслужил. Надеюсь, что Темир-бей счел твою службу законченной и мы сможем продолжить поиск Дмитрия Душегубца?

— Об этом я с беем еще не говорил, — ответил, нахмурившись, Ольгерд. — Вот завтра, после торжественного въезда, когда ногайцы в обратный путь соберутся, мы с ним и потолкуем.

Фатима, высмотрев за поясом господина новое оружие, попросила поглядеть и, как надлежит настоящему оруженосцу, долго благоговейно изучала пистоль, держа его в обеих руках. Сарабун так устал от бесконечных перевязок, что испросив разрешения, отправился спать в палатку.

Все свободное время Ольгерд, не без помощи Фатимы, приводил себя в порядок, чтоб не стыдно было предстать при королевском дворе. Как выяснилось, девушка оказалась ловкой не только в сражениях и на любовном ложе, но и в делах торговых. Тут же в лагере отыскала торговца, купила Ольгерду богатую шелковую рубаху, мягчайшие сафьяновые сапоги, новый с иголочки зеленый кунтуш и шапку с изумрудом и ястребиными перьями. Отыскала портных, заставила подогнать обновки по фигуре, сама же, одолжив у них ножницы, привела в порядок отросшие за поход волосы.

Солнце не доползло до полудня как из крепости за Ольгердом и его друзьями прибыл шляхтич. Вид у него был не важнецкий — щеки впалые, наряд потертый — сказывались долгие недели осады. Оглядев Ольгерда, кивнул довольно:

— Выглядишь настоящим героем, его величество будет доволен. Собирайся со всей своей свитой, магистратура тебе для постоя предоставила отдельный дом с прислугой, там немного передохнешь, а вечером, после закрытия ворот будет ужин в малом кругу. Король желает не только отблагодарить за подвиг, но и приглядеться к тебе. У его величества, скажу тебе по секрету, верных военачальников почти не осталось. Так что, если придешься ко двору, сможешь сделать такой карьер, что и не снилось.

Ничего не сказал Ольгерд. Взялся за седельную луку, взмыл в седло. Не оглядываясь назад пришпорил коня и поскакал прочь из лагеря. Заметил лишь краем глаза, что за ним, стоя у входа в шатер, внимательно смотрит Темир-бей.

До крепостных ворот от ногайского лагеря было версты три — меньше получаса езды легкой рысью. Миновав дубовую рощу, всадники обогнули холм и вышли к долгому подъему, ведущему к стенам замка. Ольгерд посмотрел на открывшуюся перед глазами картину и волосы у него встали дыбом.

— Что это!? — дернув повод, чтобы приостановить коня, спросил Ольгерд. — Кто устроил эту жуть? Неужели Темир-бей?

Сопровождавший их шляхтич удивленно хмыкнул:

— А что здесь такого? Татары в знак своей дружбы передали его величеству пленных бунтовщиков-казаков, и король приказал казнить их так, чтобы другим неповадно было.

Перед ними будто развернулась и ожила гравюра из огромной старинной книги, которую Ольгерд когда-то листал в одном из литовских замков. Там на весь разворот была изображена казнь христиан в языческом Риме: повешение вдоль дороги на столбах. Только увиденное сейчас оказалось намного страшнее. Прямая мощеная дорога, идущая к вершине холма, была истыкана по краям двухсаженными колами, на которых извивались люди в пестрых кунтушах. Облепив ближние деревья ждали своего часа перелетевшие от реки вороны, а вдоль дороги, отгоняя зевак, гарцевало с десяток всадников. Любому проезжему, чтобы добраться до Клеменецкой крепости нужно было пройти сквозь этот ужасный строй.

Вороний гвалт ненадолго затих, стало слышно как молится Сарабун.

— Человек сорок на первый взгляд, — тихо произнес из-за спины Измаил. — Все казаки, которых ногайцы не добили там, в ущелье. О чем ты думаешь, капитан?

— Думаю развернуть коня и уехать отсюда, — ответил со злостью Ольгерд. — Хорош Темир-бей! Неужто не знал, кому пленных передает?

— Скорее всего не знал, — отвечал египтянин. — Хотел бы я поглядеть на того, кто эдакое придумал. Может, ради этого и стоит проехать в крепость…

Ольгерд сжал волю в кулак, пустил шагом коня и, стараясь не оглядываться по сторонам, двинулся в сторону ворот. Больше всего он опасался встретить здесь кого-нибудь из своих знакомых, а пуще всего страшился обнаружить лоевских людей. Думал об этом все время, от боязни содрогаясь внутри. Потому, когда увидел Тараса Кочура с выходящим из спины блестящим от масла дреком, был к этому отчасти готов.

— Пан сотник! — простонал Сарабун.

Даже на колу лоевский сотник выделялся в общем ряду немалым ростом и грозным взглядом. Пробивший тело отесанный ствол доставлял ему невыносимые страдания, но в широко раскрытых глазах старого казака читалось одно лишь бешенство. Кочур, с натугой воротя шею, обернулся на голос. Взгляд его остановился на Ольгерде и в нем проявилось некоторое умиротворение.

— Нашелся все-таки! — прохрипел он, пуская кровавые пузыри.

— Как же так, отец? — подъезжая поближе, спросил Ольгерд. Руки его мелко дрожали, кровь прилила к голове и в глазах потемнело.

— В бок. Ранили. Стрелой, — собирая силы для каждого слова отвечал Тарас. — Взяли. Едва. Живым… И. На кол. Словно. Татя.

— Снимем сейчас! Сарабун здесь, со мной, он мигом вылечит. Эй, кто есть тут!!!

Клчур, морщась от боли, отрицательно мотнул головой.

— Погоди. Не нужно. Это расплата за грехи мои тяжкие. Приму смерть. Но к мукам не готов. Ты воин. Знаешь что делать.

Воля Тараса была высказана ясно. Ольгерд сделал глубокий вдох. Подчиняясь, кивнул.

— Как Ольга? Что с ней? Нашелся ли жених, отцом ей завещанный?

Усмехнулся Тарас, словно пойманная в капкан росомаха.

— Долго говорить. В сумке бумаги. Из них все поймешь. Пожалей же, сынку. Избавь от мучений. Отправь на высший суд…

Ольгерд оглядел казака от чубатой макушки до запыленных сапог. Казнь совершали наспех, не ограбив пленных, сажали их на кол в чем есть и с плеча сотника, перехваченная поясным ремнем для боя, свисала кожаная плоская сумка. Ольгерд вынул нож, отрезал ремешки, забрал планшет к себе в переметную суму. Постоял собираясь с духом, потом решительно достал из-за пояса подаренный Темиром пистоль, быстро вытянул досыпал порох на полку, приставил дуло к тарасовой груди слева, где сердце и, глядя прямо в глаза старому казаку, резко нажал на спуск.

В небо, оглашая долину криками, взмелись всполошенные выстрелом вороны. Вздрогнул старый казак всем телом, смежил похмурые свои веки, словно заснул.

Сопровождавший их шляхтич изменился лицом. Схватился за саблю, но не успел двинуться с места дорогу ему перегородила конем Фатима.

— Не дергайся, лях. Если капитан стреляет, значит так нужно.

— Ты что, господин!!! — не удержавшись, завопил Сарабун. — Ведь это же Ольгин отец, пан Тарас, считай что тесть твой. А ты его собственною рукой…

Шляхтич, услышав эти слова, отпустил саблю и ослабил повод.

— Нет мне прощения, прав ты, лекарь, — сквозь зубы процедил Ольгерд. — Мой грех, мне с ним и жить. Да будет к сотнику милостив наш Господь и примет его таким как есть, не обрекая на адовы муки.

— Ты неправ, Сарабун, — вмешался в разговор египтянин. — Капитан поступил, как настоящий солдат. Прервать мучения обреченного на смерть товарища — угодное дело.

Сарабун, не соглашаясь, мотнул головой.

— Господь осуждает такое. Любой лекарь бьется за жизнь пациента до последнего, даже зная что тот обречен.

— Больной на смертном одре, и воин, взятый в полон — совсем не одно и то же, мой друг, — голос Измаила звучал негромко, но в нем слышалась настоящая сталь. — И то, что правильно и хорошо в мирное время, никуда не годится на войне.

— Нужно позаботиться о том, чтобы старика похоронили по-христиански, прервал их Ольгерд.

Шляхтич, разобравшись в чем дело, шум поднимать не стал. Кликнул рейтар из оцепления, приказал позвать простолюдинов, чтобы снять тело и отдать для похорон.

Уже страшась смотреть на искалеченное мертвое тело, Ольгерд развернул коня в сторону татарского лагеря.

— Поехали, — окликнул он свою свиту. — А ты, Сарабун, выполни свой лекарский долг, останься, проследи за всем до конца.

— Куда теперь? — Без малейшего удивления осведомилась Фатима.

— Обратно в лагерь.

Легкий порыв ветра до ушей слабый молящий голос:

— И меня дострели, лыцарь…

Ольгерд обернулся. Голос принадлежал казаку, посаженному на кол в в нескольких саженях от Тараса. Он снова взялся за пистоль, и двинул коня вперед.

— Езус Мария! Святым Станиславом заклинаю, не нужно делать этого, пан! — вскричал шляхтич, и в голосе его звучал неподдельный испуг. — На всех казненных пуль у тебя не хватит. Погляди на дорогу, к нам едет сам воевода со свитой, которого король для встречи твоей отрядил и все те, кому король приказал встречать тебя на въезде в крепость. Если применишь сейчас оружие — охрана разбираться не станет, тоже откроет огонь. Начнется, пся крев, такая потеха, что из нее живыми не выбраться.

Ольгерд обернулся в ту сторону, куда указывал провожатый. По дороге со стороны ворот двигалась плотная группа десятка в полтора нарядно одетых всадников. Приближающиеся определенно были теми, кого король для пущей важности отправил к воротам для торжественной встречи. Судя по всему они, разглядев что на дороге, ведущей к крепости происходит что-то выходящее из ряда вон, решили спуститься вниз и самолично выяснить в чем там дело.

До всадников оставалось не более десяти саженей, когда Ольгерд, в который раз за сегодня поразившись крутым поворотам своей судьбы, разглядел среди них знакомые лица. Едущий на полкорпуса впереди остальных старый шляхтич в позолоченном нагруднике, бархатном плаще, укрывающем конский круп и высокой енотовой шапке оказался бывшим смоленским воеводой, Федором Обуховичем. Однако не он привлек внимание Ольгерда, а держащийся чуть в стороне от прочих прямо держащийся всадник на вороном коне.

Боясь ошибиться, Ольгерд не верил своим глазам, однако с каждым ударом копыт приближающихся коней о плотную, щедро политую казацкою кровью землю, все сомнения уходили в сторону. Черный наряд, простоволосая голова с проседью, оружие, отсвечивающее серебром и, главное, волчий, насмешливый и безжалостный взгляд мог принадлежать только одному человеку. И не было никакого резона рядить о том, как и почему он вдруг очутился в числе приближенных польского короля…

Вспомнив, что второй ствол пистоля еще заряжен, Ольгерд начал медленно поднимать руку, перемещая палец на задний спусковой крючок. Но не дав даже прицелиться, на ствол легла тонкая смуглая кисть.

— И не вздумай, — прошептал Измаил. — Во-первых, нас всех тут положат, не разбираясь. Сам посуди, кому это нужно? Во-вторых, он нам нужен живым. В- третьих, из крепости он никуда не денется, и если даже он находится под защитой короля и нам не удастся взять его под арест, в любом случае разберемся, какого Иблиса его сюда занесло.

Ольгерд придержав пружину, медленно отпустил курок и убрал палец со спуска. Всадники поравнялись с компаньонами и охватили их полукругом.

* * *

— Что здесь творится? — грозно спросил Обухович. — Кто посмел? — Он указал в сторону людей, суетящихся вокруг кола, на котором висел лоевский сотник.

Сопровождающий шляхтич подъехал к воеводе и, наклонившись почти под самое его ухо, начал сбивчиво что-то объяснять. Судя по суровым, но одобрительным взглядам воеводы, брошенным по ходу рассказа на Ольгерда и на опущенный уже на землю кол, шляхтич смог убедить собеседника в том, что его, шляхтича, подопечный действовал в своем праве.

Ожидая конца разговора, Ольгерд разглядывал воеводу. С того времени когда они расстались в лесу под Смоленском, грозный отпрыск древнего литовского рода изрядно сдал — он был седым как лунь, а лицо его бороздили глубокие жесткие морщины. По всему, сдача города царской армии легла тяжким бременем на его последующую жизнь.

Дослушав шляхтича, Обухович нахмурился, кивнул в сторону охранявших место казни рейтар:

— Путь забирают тело.

Затем обернулся в сторону своего сопровождения и сказал, будто не обращаясь ни к кому особо.

— Говорил же я, что не нужно этого делать. Не простят нам этого казаки…

Судя по тому, как заелозили в седлах присланные на встречу героя королевские приближенные, Ольгерд понял, что слова воеводы предназначались в первую очередь их верховному сюзерену.

— Позволь представить тебе, пан Обухович… — шляхтич, желая разрядить обстановку, указал на Ольгерда.

— Так значит ты и есть тот самый герой, наш спаситель? — спросил Обухович, развернув коня в сторону компаньонов. Воевода присмотрелся повнимательнее, нахмурился, потом бросил короткий взгляд на рукоятку выглядывающей из-под кунтуша сабли и прояснился лицом. — Ну здравствуй, литвин. Честно скажу, не надеялся тебя встретить. И уж чего точно не ожидал, так увидеть в наемниках у татар.

"Больше никто на службу не брал" — хотел было ответить резкостью Ольгерд, но вовремя прикусил язык. Во-первых, это было не так, очень даже брали его на службу все, от московитов до литовских магнатов. Во-вторых, тогда, под Смоленском, отказавшись принять его на службу, Обухович поступил вполне честно. Ну и в-третьих, ведь не в погоне за солдатской удачей да жалованьем наемника присягнул он ногайскому бею. И присягнул, выходит, не зря. Вот он Душегубец, собственной персоной. Ольгерда явно узнал, но виду не подает, держится позади остальных. Хороших же себе польский король придворных собирает… Вслух же, не пускаясь в пространные объяснения, коротко ответил:

— Так получилось. Да и служба моя у татар, думаю, что уже закончена.

Кивнул воевода, удовлетворившись сказанным. Понял, что разговоры эти не для сторонних ушей. Проводил долгим тяжелеющим взглядом семейство покидающих город крестьян, которые протискивались по дороге меж колами и толпой конных шляхтичей, в ужасе глядя на муки казненных. Тронул поводья и, двинувшись, громко приказал:

— Ладно, нечего здесь стоять, поехали, гости дорогие!

Кавалькада, вытянувшись по дороге, поскакала в сторону городских ворот. Всю дорогу Ольгерд, чей разум после всего произошедшего пленил злой, зудящий кураж, пытался подъехать поближе к Дмитрию. Однако тот, мастерски управляя своим вороным, вроде бы ненарочито избегал сближения. Пару раз он бросил свой волчий взгляд на Ольгерда, однако в этом взгляде не было охотничьего азарта, словно Душегубец глядел на досадную неожиданную помеху, которая может отвлечь его от других, более важных дел.

Наконец добрались до города. Гулко отстучав копытами в длинном тоннеле под надвратной башней выехали на небольшую площадку, от которой по сторонам и, к лабиринту узких изломанных улиц. Над скоплением домов, цепляя шпилями острых высоких крыш низкое облачное небо, высился крепостной замок.

В отличие от деревянных городов Руси, Смоленска и Киева, польский город Клеменец внутри был сплошь из светло-серого камня. Из него были сделаны крепостные стены, дома, брусчатка на улицах и даже вздымающиеся то здесь то там церковные колокольни. Крыши у домов были из темной, коричнево-красной черепицей, так что Ольгерду сперва показалось, что он выехал на поляну, сплошь усеянную грибами-подберезовиками, которые учила его искать в ольговском лесу мать…

Дождавшись, когда последний всадник из свиты выйдет из арки ворот, воевода скомандовал:

— Королевский приказ исполнен. Герой встречен и с почестями препровожден в город. Теперь вы все отправляйтесь по своим делам. За размещением я пригляжу самолично.

Свита, не дожидаясь повторной команды, брызнула по переулкам так шустро, будто на площадь падала одна из башен. Не прошло и нескольких секунд и у ворот остались только Ольгерд с компаньонами и сам Федор Обухович.

— Саблю мою сохранил, — с удовлетворением в голосе произнес воевода.

— Моей заслуги тут мало, — ответил Ольгерд, непроизвольно тронув эфес. — Два раза уходила, первый в лесу, когда в плен к ворам попал, второй в Кафе, пока в турецком зиндане сидел. И оба раза возвращалась.

— Значит от души был мой дар, — улыбнулся воевода. — Ну да ладно, поехали, покажу, какие хоромы тебе здешний магистрат из благодарности за спасение для квартиры определил. Обухович направил коня в одну из улиц. Ольгерд с компаньонами последовали за ним.

— Так каким ветром тебя к ногайцам занесло? — едва кони нырнули в лабиринт улиц, спросил Обухович.

— Сперва к разбойникам в плен попал. Они меня раненого в лесу бросили, а выходил лоевский сотник. Тот, которого я от мучений избавил и с кола велел снять. Я у него компанейцем служил, оттуда в Киев подался. Из Киева подрядился охранять речной конвой, что вез припас в Запорожскую Сечь. Оттуда отправился в Кафу, выкупать пленников. Там к Темир-бею на службу и попал.

— Ясно, — кивнул Обухович. — Моя судьба после Смоленска непросто сложилась. Люто на меня обозлился литовский гетман Януш Радзивилл за то, что я город сдал. Я, представитель древнего мозырьского рода, был маршалом сейма и лично оглашал универсал про избрание королем Яна Второго, Казимира Вазы, потом посланником в Москву и Стокгольм ездил, после чего был удостоен поста писаря Великого княжества Литовского! А меня эти трусы и паникеры лишили сенаторского звания! Мало того, какой-то нищий шляхтич, Кыприан Камуняка, памфлет на меня накропал, списки с которого по всей Речи Посполитой разошлись. "сБЮКЪБЯЪ ЕЯЭ Б БЕКХЙСЧ ЯКЮБС, ЪЙ ЯБХМЪ С ЦПЮЯЭ, ЦНПЬ РН ЯЪ ЯРЮКН, ЙНКХ УРН СОЮДГЕ С МНБНЛ ЙНФСЯЕ С ЦСЯРНЕ АНКНРН, С ГКНЛ ПЮГСЛЕМЧ, С НАЛНБЮУ КЧДГЙХУ Х С ЯПЮЛНРХ ЯЕДГХЖЭ, ЪЙ ДГЪЖЕК С ДСОКХ" — прочитал он на память обидные строчки. — Этот Камуняка вроде как дальний родственник твоего бывшего хорунжего, Соколинского, что подбил в Смоленске шляхту к московитам переметнуться. Отписал он грязное, чтобы от родича гнев гетманский отвести, и добился цели своей, пся крев! Родные от меня отвернулись, прошлые друзья руки не давали, хоть бери да в петлю лезь. Но не сдался я, подал аппеляцию на оправдание, да дело до сих пор не рассмотрено. Благо, король оказался на моей стороне. От наветчиков отмахнулся, памфлет, ему принесенный, прилюдно порвал. Меня же вызвал к себе и поручил новый рейтарский полк собирать. Когда же нас здесь, в Клеменце, московиты обложили, Ян Казимир приказал мне возглавить оборону города. Я попробовал отказаться, а он в ответ: "У тебя есть шанс оправдать сдачу Смоленска не словом, но делом. Если справишься и отстоишь сей город, то поставлю тебя коронным гетманом, пусть тогда сенат попляшет". Так что ты, литвин, выходит, что честь мою спас…

Воевода погрузился в свои мысли. Ольгерд, не желая бередить едва зажившие душевные раны расспросами, чуть отстал от него и поравнялся с Измаилом, который, пытаясь привлечь внимание, давно уже подавал ему знаки.

— Ты видел, куда Душегубец поехал? — тихо спросил египтянин.

— Не углядел, — так же тихо ответил Ольгерд. — Быстро все произошло, раз и нет никого…

— Ладно, — кивнул компаньон, — город не так уж велик, отыщем. Как думаешь, узнал о тебя?

— Еще бы. Ты же видел, как хоронился.

— Что он здесь делает, хотелось бы знать…

— А вот сейчас и попробуем выяснить.

Ольгерд догнал Обуховича и, едва не задевая конским боком стены домов, снова поехал рядом.

— Скажи, пан воевода, а кто этот шляхтич, весь в черном, что в свите твоей мелькал?

— Знакомый твой что ли? — вскинув бровь, спросил воевода.

— Не то что бы… Так, лицо вроде знакомое.

— Новый фаворит и советник короля, — пробурчал Обухович. — Сам вроде бы с Брынщины, по происхождению то ли московит, то ли поляк. По тому, что я слышал в замке, вначале вроде бы служил он у царя Михаила, но не дворянином, а безродным наемником, как московиты говорят, по прибору. Потом, как Михаил помер, он с новым царем, Алексеем, что-то не поделил и подался в леса стрельцов да купцов резать. По сути обычный разбойник. Однако в глазах короля — повстанец, геройский борец с ненавистным царским ярмом. Сюда, в крепость он приехал с вестью о том, что московиты на нас идут, так что мы успели оборону наладить. После чего наш король, Ян Казимир, осыпал его милостями и приблизил к себе.

"Если Душегубец открылся королю, что он сын Дмитрия Самозванца, как сделал полвека назад его отец, приехав к Адаму Вишневецкому — то и не мудрено, — подумал Ольгерд. — Ян Казимир, поди, на седьмом небе от счастья, что при нем есть претендент на шапку Мономаха. Только не выйдет у него ничего: Смута в Московском царстве уже в далеком прошлом, казаки теперь воюют на стороне Алексея, Смоленск пал, Радзивилл оставил Вильно, а Краков и Варшава захвачены шведами… Яну Казимиру теперь бы свою корону на голове удержать, и то добро."

— Ну вот и приехали, — прервал его рассуждения воевода.

Кони остановились перед большим двухэтажным особняком, выходящим фасадом на главную городскую площадь. Дом отделяла от площади палисада из кованых металлических прутьев, решетки на окнах тоже были из кованого железа, дутые снизу, на французский манер. При виде подъезжающей группы всадников стоящий за калиткой лакей широко распахнул дверь и склонился в глубоком поклоне. Тут же откуда-то с боку выскочили слуги, готовые принять коней.

— Чьи хоромы? — поинтересовался Ольгерд.

— Ничьи, — ответил воевода. — Это отель для почетных гостей. Хозяин — городской голова. Там восемь комнат, во дворе конюшня и кухня. Слуги имеются. Предоставлен тебе по просьбе короля благодарным магистратом. Так что обживайся, а как солнце сядет провожатого за тобой пришлю.

Воевода вскинул руку к шапке, отдавая салют и двинул коня в сторону замковых шпилей.

Ольгерд соскочил с коня, прихватив с собой небогатую свою поклажу и, не обращая внимания на лакея, взбежал по ступенькам вверх. Впервые со времен службы в Смоленске ему предстояло ночевать в настоящем городском доме. Но времени, чтобы наслаждаться барским уютом, у него пока не было. Мазнув краем глаза по добротному паркету, стенам, сплошь увешанным гобеленами с пастушками и охотниками и добротной резной мебели, он поднялся на второй этаж, вошел в первую попавшуюся спальню и, скинув запыленный кунтуш, вытащил взятый у Тараса Кочура планшет.

Перед тем, как ознакомиться с бумагами, что завещал ему лоевский сотник, вышел на лестницу, предупредить чтоб не трогали, пока сам не выйдет и застал спускающегося вниз Измаила, который, сменив свой походный наряд на одеяние богомольца, явно собирался покинуть дом через черный ход.

— Куда? — поинтересовался Ольгерд.

— Пойду в город, приятеля нашего поищу.

— Так ты же слышал, что воевода рассказывал. Душегубец фаворит короля, стало быть на вечерней аудиенции будет непременно. Там и и побеседуем по душам.

— Там не выйдет. Если он фаворит, то в замке с его головы и волосу не дадут упасть. К тому же не уверен, что он вообще там появится. Сам же видел, как он тебя сторонился.

— Если так, то пожалуй что ты и прав. Где искать его думаешь?

— Поброжу по улицам, с людьми потолкую. Вид у него приметный, а город здесь не такой уж и большой. Непременно кто-то что-то и заметил. В самом деле, не для того же он сюда прискакал, чтобы польского короля спасти. Стало быть есть у него где-то здесь важное дело. Которое, чую, связано с Черным Гетманом…

— Как знаешь, — пожал плечами Ольгерд. — Резон в твоих рассуждениях есть. Ежели что обнаружишь — жди вечером у ворот цитадели.

Проводив Измаила, Ольгерд кликнул Фатиму, приказав отдать слугам на чистку запылившийся кунтуш и сапоги, распорядился не беспокоить его до вечера, вернулся в спальню и задвинул крепкий резной засов.

* * *

Перебрав пачку реестровых грамот, ведомостей на жалованье и реквизиторских квитанций — обычного набора походной канцелярии любого среднего командира — Ольгерд отложил в сторону три письма, о которых, похоже и говорил ему лоевский сотник. Два из них, судя по пометкам, сделанным разной рукой на пакетах, были получены сотником оказией в Корсуне. Третье, неотправленное было написано размашисто-угловатым почерком самого Тараса и изобиловало ошибками. Предназначалось оно старому другу Кочура, куреневскому кошевому Богдану Моляве, который, как выяснилось, входил в самую верхушку заговорщиков, намеревавшихся лишить власти новых фаворитов дряхлеющего гетмана Хмеля, корсунских Золотаренков.

"… главное же, братче мой, Богдане, тебе первому сообщить желаю. Вышел я с лоевской своей полусотней в поход на Подолию, как и уговаривались — чтобы оказаться в Корсуне, когда туда тело умершего от раны Ивана Золотаренку подвезут. Десятник мой, Олекса Попович (ты его видел, тот, что в Быхов серебряную пулю да талеры отвозил) и здесь согласился нашему делу помочь, за что ему обещано было землицы дать под Любечем. Велел я, на свою голову, дело наше тайное с Иваном-упырем до конца довести, так чтобы от их роду-племени все добрые хрестьяне шарахались и приказал Олексе во время отпевания рядом с церквушкой стожок поджечь.

Думали мы, только и всего, попугать мещан, чтобы слухи нехорошие пошли, да Господь покарал нас за гордыню и подступность. Хотели злого, а вышло страшное. Ветер вдруг поменялся, огонь со стожка на церковь перекинулся, тут она вся разом и занялась. В жизни я такого пламени не видал, словно смоляной факел запылал. Кинулись тушить — куда там… К ночи на месте церкви была одна лишь зола. Больше сотни человек сгинуло, кто сгорел, кто в дыму задохнулся, Олекса, кинувшийся первым содеянное исправлять, до смерти обгорел. И попов, службу ведущих, в той проклятой церкви аж трое преставилось. Многих, кто там был не, то что не признали — разыскать не смогли. От Золотаренка, чей гроб перед алтарем стоял, вовсе нечего хоронить оказалось. Корсунский архиерей, напуганный слухами, камень над пустой могилой освящать запретил, так и остался гетман Иван неупокоенным, словно и вправду Богом он проклят.

Добились мы своего, братче. Но больно уж жуткой ценой, платить которую я, старый грешный казак, был никак не готов. Однако как бы то ни было, дело сделано. Пополз по землям украинским слух, будто и впрямь нелюдью был Иван Золотаренко. Эх, Богдане, спасли мы вольности запорожские от власти корсунских выкрестов, но загубили навеки свои христианские души. И ведь грех наш такой, что ни сознаться в нем, ни исповедаться. Стало быть, и отпущения нам с тобою не получить. Душа моя, навеки загубленная, на спасение даже не уповает. Сразу же после пожара, глядя на угли тлеющие, что христианами были, хотел я руки на себя наложить, но убоялся нового смертного греха, ибо жизнь у человека может отнять лишь тот кто ее даровал. Потом удумал в монахи податься. да какой из меня монах, я и "Отче наш" без подсказки до конца прочесть не могу. Потому решил кровью грехи смывать идти на войну с татарвой поганой, да живота своего в бою не жалеть. Будет Бог милостив — оставит жить. Захочет наказать — даст честную воинскую смерть. Об одном лишь теперь радею, чтобы племянница моя Ольга поскорее про наследника имения своего прознала, да глупостей, которых потом не воротить, не наделала… "


"Вот, значит, о чем Тарас перед смертью своей говорил, — думал Ольгерд, сжимая в руках письмо. — да уж, расплатился старый за грехи так, что врагу не пожелаешь. Лютую смерть ему Бог послал — от раны мучиться, в плен к неверным попасть, потом по приказу христианского короля на колу висеть, а в конце от близкого человека пулю принять… Однако здесь написано о том, что Тарас разузнал о наследнике Ольгиного имения…" Ольгерд взял в руки письмо которое, судя по заголовку, было написано деревенским писцом со слов человека, посланного сотником на розыски сына старых хозяев.


"… главное, пан сотник, что удалось узнать у селян, так это то, что раньше сими землями по старинному вотчему праву владел некий литвинский шляхтич, которому земли эти достались по наследству по принадлежности к древнему княжескому роду Рюриковичей. Род тот был захудал, московскому царству, которое окружило их земли, словно река в половодье отрезает от суши малый островок, присяги не давал, оттого в местах меж пограничным Рыльском и казенным городком Курском был он для государей московитских сущим бельмом на глазу. Дело тем кончилось, что старого помещика со всей семьей извела одна из разбойничьих шаек, коих до постройки засечной черты было не счесть в лесах у диких полей, и земли эти брату твоему единоутробому, Ивану-стрельцу, государевой милостью достались. Судьба же сына старого хозяина, о котором ты разузнать велел, тамошним жителям не ведома. Одно молва передает, что величали его, как и отца, древним литвинским языческим именем — Ольгерд, от какого имени и селение их исстари звалось Ольгов…"


Дочитав до этого места, Ольгерд вначале оцепенел, после хлопнул в сердцах по столу ни в чем не повинным письмом. Начал вспоминать о всех разговорах с Ольгой и Тарасом и чуть не стал от досады волосы на голове рвать. Словно пелена спала вдруг с глаз. Стукнул он в сердцах о добротный деревянный стол кулаком, так что тот прогнулся и захрустел. Обронил бы хоть кто-то слово "Ольгов" в разговоре, и не нужно было бы покидать старого сотника и тихий полесский Лоев. Для него, потомка литвинского рода, привычно было говорить о родных местах по-старому, как о Брынщине. Казакам же и стрельцам, которые местность определяли по новым московитским городам, Ольгов, расположенный на берегу Сейма, меж Курском и пограничным Рыльском, был "городком, что на Курщине". Выходит, что по-разному об одном говорили, а он, Ольгерд, и есть тот самый наследник, что девушке отцом Иваном в мужья завещан!.

Дрожащей рукой развернул он третье письмо, написанное тонким девичьим почерком.


"… а случилось, дядюшка, со мной такое, что теперь, даже если бы и нашли мы с тобой ольговского наследника, то клятву, данную батюшке, исполнить и выйти за него замуж я никак бы уже не могла. Чтобы слухов постыдных избежать, придется мне с небольшой охраной вернуться в Ольгов, дождаться там урочного часа, а после идти на постриг, чтоб черницей влачить назначенные мне Господом дни. Встретишь Ольгерда, передай от него мой земной поклон да скажи, что я люблю одного его и более ничьей не буду…"


Ольгерд долго сидел, глядя в противоположную стену, украшенную гобеленом, изображающим, словно ему назло, охоту на зубров.

В комнату осторожно постучали. Не дождавшись ответа, несколько раз дернули дверь. В конце-концов сквозь плотно пригнанные буковые доски двери разался встревоженный голос Фатимы:

— Все ли с тобой в порядке, господин? Солнце уже садится и в дом пришел тот нукер, который нас провожал. Он говорит, что тебя ждут во дворце.

Скрипнул Ольгерд зубами, крикнул, что скоро будет и начал нехотя собираться. По хорошему нужно было бы сейчас все бросать, да мчаться, коней не жалея, в Ольгов. Но оставить нынешние свои дела он не мог. Бог с ней, королевской милостью, от нее у подданных больше забот чем прибытку, но нужно было непременно освободиться от клятвы, данной Темиру и, исполняя обещанное Измаилу, покончить сегодня же с так кстати подвернувшимся Душегубцем. Тогда и Ольге в ноги упасть не грех…

Ольгерд привычно поискал в комнате красный угол, но в католическом доме икон не держали, и ему пришлось креститься, глядя в окно, где в чернеющем небе проглядывался увенчанный крестом острый костельный шпиль. Впервые в жизни он перекрестился истово, не по въевшейся с детства в кровь бездумной привычке, и сразу же ощутил облегчение, словно кто-то далекий, но всесильный, наблюдая за ним, одобрил его дела…

Очень скоро все сторонние, не относящиеся к делу мысли от него отстали. Давно, в прошлой жизни, в доме одной вдовой шляхтянки, он, отлеживаясь после очередного ранения, читал от скуки переведенную на польский язык книгу какого-то римского патриция, в которой были слова:

 "Делай что должно, а будет что суждено"…

* * *

Цитадель — старый крепостной замок, построенный за много лет до того, как разросшийся под ее защитой город был опоясан внешней стеной, высилась на длинной узкой скале с нависающим над рекой острым мысом и всем своим внешним видом напоминала корабль.

Въезд в корабль размещался в корме, отделенной от горы узкой и глубокой расселиной. Разглядывая угрюмые, почерневшие от времени башни, Ольгерд сделал однозначный вывод, что даже если бы московиты и взяли город, то из цитадели короля вряд ли выцарапали даже с казацкими пушками и сидели бы в Клеменце до морковкиного заговения, поплевывая с обрыва в пропасть, разглядывая затейливые узоры на створках наглухо закрытых ворот и ожидая, когда король и защитники крепости начнут голодать. Но стрельцы князя Бутурлина были уже далеко, где-то на подходе ко Львову, под стенами которого, если верить разрозненным и противоречивым рассказам беженцев, стояла московитско-запорожская армия, потому крепостной мост был опущен, ворота раскрыты, а запирающая арку решетка, напротив, поднята.

Вооруженные пиками стражники, несущие службу в воротах, отдали Ольгерду приветственный салют. Во дворе, тесном и сумрачном, словно дно высохшего колодца, несли службу королевские гвардейцы, те самые крылатые гусары, что решились вчера пойти на отчаянную вылазку в полном своем парадном облачении. Правда сейчас они все были в повседневном доспехе и выглядели как любые другие тяжеловооруженные рейтары.

Вновь прибывших препроводили в приемный зал с длинным, накрытым столом где, в ожидании начала праздничного ужина, расхаживали приглашенные, среди которых Ольгерд сразу высмотрел Обуховича. Воевода шагнул ему навстречу и показал глазами на дальнее стрельчатое окно. Нужно, мол, поговорить без лишних ушей.

— Король тебе службу предлагать будет, — с места в карьер начал разговор воевода. — Но есть у меня и свое предложение. Германские князья, которых страшит усиление Швеции, собрали деньги чтобы поляки смогли нанять новую армию и Ян Казимир объявил Посполитое рушение. Будем отбивать у Шведов коронные земли. Мне доверено войско, которое пойдет на Краков и Варшаву. Это но ополчение, что было у меня в Смоленске, а регулярные войска. Теперь у меня под рукой два рейтарских полка, гусары, артиллерия, пикинеры. Завтра я выезжаю на место сбора. Тебе же могу дать лучшую роту рейтар. Если согласишься, то сегодня же будешь пожалован в шляхту, а я дам тебе свой герб "Раздвоенный ключ". Закончится война — землей разживешься: много будет свободных поместий, конфискованных у предателей, а король верных слуг не забывает своей милостью, в этом я убедился неоднократно. Магнатом, конечно не станешь, но богатым владетелем и хозяином собственного замка будешь точно. Если, конечно, останешься жив…

Ольгерд молчал. То, что предложил ему Обухович, было сказочной, немыслимой удачей, за которую любой наемник перекати-поле ухватился бы не то что руками и ногами, зубами бы вцепился. Но перед глазами у бывшего десятника бывшей соколинской хоругви стоял не патент ротмистра, не шляхетский универсал и даже не обещанный замок. Он видел сейчас бегущую вверх дорогу, а по краям ее посаженных на кол казаков. Не отвечая на предложенное, спросил навстречу:

— Что то не вижу я тут этого Дмитрия. Не скажешь, куда королевский фаворит подевался?

Воевода удивился, не таких слов ждал от Ольгерда. Но разговор поддержал.

— Сам не ведаю. С тех пор как расстались с ним у ворот, он в замке не появлялся. Да что за дело тебе до него? И верно ли говоришь, что он твой случайный знакомый? Припомнил я, что смотрел этот брянский волк на тебя по пути так, словно вас что-то связывает. Говори как есть, литвин. На твоей я стороне, это ведь он, Дмитрий, короля подбил казаков на колы пересажать.

— Долг есть за ним, — ответил коротко Ольгерд. — И не только за казаков. Он, ведь, еще когда по польной украйне во главе разбойников гулял, отца и мать моих умучил. Для меня его голова — наилучшая награда. Если стребовать соберусь, помешаешь?

— Я-то нет. Была бы воля, я бы этого вора своими руками удавил, как по мне, он и железа не достоин. Только вот король его ни за что не выдаст, нужен он для чего-то Яну Казимиру.

— Ну а ежели он из окна в пропасть случайно выпадет или поскользнется, да на саблю чью-то наткнется?

— Если с Дмитрием что случится, все придворные станут искать виновных спустя рукава. Интриганы будут рады избавиться от нового фаворита, а рыцари — от разбойника, что по милостям чуть не к шляхте приравнен. Того, кто совершит над ним суд, всегда спасут от королевского гнева и помогут уйти из города. Задумал что?

— Мысли есть, кивнул Ольгерд. — Найти бы его для начала.

— К ужину непременно объявится, — уверенно произнес воевода. — Только дров не ломай, литвин. В королевском замке оружия не обнажай, иначе торчать тебе на дороге в одном ряду с бывшими друзьями.

— Бывших друзей не бывает, — ответил Ольгерд. — Даже если они воюют на разных сторонах.

Обухович тяжко вздохнул. Кивнул с пониманием.

— Мои — то друзья когда я в опалу попал, почитай что все в бывшие перешли. Видать ты прав, не друзья это были. Ну да ладно, поговорили о том, о сем, теперь время пришло решать. Сейчас король появится. Принимаешь ли роту?

— Благодарен тебе, воевода, — без радости ответил Ольгерд. — Но сам посуди. Человека, что едва отцом мне не стал, твой король на кол приказал посадить. А убийцу моих родителей напротив, в придворные к себе вознес. Могу ли я с чистой совестью ему на верность присягать? Да и шляхетство новоданное мне, не в обиду тебе сказано, вроде как ни к чему. Во мне кровь Ольгердовичей и Гедиминовичей течет, для которой нынешние регалии — что девичьи цацки для старого солдата.

Хотел ответить ему Обухович и, судя по тому, как круто он вскинул брови, ответить резко, но не успел. Грузно осаживая деревянные ступени, из верхних покоев к гостям спускался король

— Ян Казимир, милостью Божьей король Польши, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Самогитский, Ливонский, Смоленский, Северский, Черниговский, а также наследный король Шведов, Готов и Вендов!!! — Торжественно объявил, стукнув об пол жезлом мажордом.

Монарх династии Ваза, что больше ста лет правила двумя выборными королевствами, Речью Посполитой и Швецией, был крепко сложенным человеком лет сорока пяти на вид, бритый наголо, словно Измаил но, в отличие от египтянина, носил усы. Глаза у него были чуть на выкате, взгляд чуть быковатый, но проницательный. По чертам лица был он, конечно, никакой не поляк, а чистый швед. Ольгерд припомнил, что слышал о нем от шляхты и из разговоров магнатов. Воспитанный иезуитами, он душой и телом принадлежал этому ордену а по характеру своему, доставшемуся от отца, грозного Сигизмунда Третьего, был склонен в решении государственных дел к действиям крутым и насильственным. Собравшись в одном человеке, возвышенном в королевское достоинство, свойства эти привели к результатам плачевным и во многом определили участь едва не павшей шляхетской республики. Уже в день коронации он дал обет не предоставлять ни одного места в сенате, ни одной должности, ни одного повета не католику. Да с Войском Запорожским король, по наущению своих духовных отцов, воевал прежде всего как с православными схизматиками, так что старый лис Хмельницкий со своей казацкой старшиной не от хорошей жизни ринулся из католического капкана в медвежьи объятия Московского царства.

Полуофициальный прием, который давал король, был, по военному времени и откровенно бедственному положению полуопального величества, скромен, насколько это возможно. Без трюфелей, жареных фазанов и французских вин, ждущих своего часа на столе, опекаемом дюжиной поваров и подносчиков, конечно не обошлось, но наряды собравшихся отличала армейская строгость. Даже сам хозяин застолья, задавая общий тон, был в форме рейтара.

К спустившемуся в зал королю подошли с неотложными делами несколько придворных, среди которых оказался и Обухович. Выслушав всех по очереди, король отдал ответные распоряжения и, как бы объявляя начало ужина, занял место во главе стола. Мажордом засновал меж новыми людьми, шепотом указывая каждому место, приличествующее его положению. Ольгерд был усажен четвертым или пятым справа от короля. Дождавшись, пока слуги разольют всем вино, король, принял от пробовальщика свой бокал и поднял его на уровень глаз. Ужин начался.

Позволив подданным утолить голод и насладиться букетом напитка, доставленного из славящейся своими лозами Бургундии, Ян Казимир, поздравив присутствующих с тем, что волею божию они избавились от подлой осады проклятых схизматиков, начал отдавать должное и тем, кто помогал Господу в этом деле.

Первым, и вполне заслуженно, был осыпан милостями командир гусарской роты дворянской хоругви — личной церемониальной гвардии короля, возглавивший безумную вылазку, которая переломила ход сражения. Необычные крылатые всадники, невзирая на малое свое число, обратили в бегство суеверных московитов — как выяснилось от пленных, их командиру в пылу боя почудилось, что сверху на них движется небесное воинство во главе с архангелом Гавриилом. Ротмистру, урожденному гасконцу, столь удачно использовавшему непригодное в бою парадное украшение, помимо изрядного кошеля и огромной тигровой шкуры, монаршей милостью досталось изрядное имение на границе коронных и литовских земель, конфискованное у присягнувшего шведам магната.

Вторым был капитан, возглавивший оборону на городской стене. Московиты прицельно обстреливали Клеменец из мушкетов на протяжении всей осады, так что сборная хоругвь, стоящая на бойницах, потеряла едва не треть своих жолнеров, а сам капитан, старый мазур, получил два пулевых ранения. Королевская благодарность за пролитую кровь выразилась двумя увесистыми мешочками серебряных талеров.

Следующим по важности заслуг оказался Ольгерд. Объявив застолью о том, что сей благородный литвин не дал прорваться к стенам крепости везущим пушки казакам, король поднял очередной кубок в его честь, дождавшись когда все выпьют, скосился на Обуховича и, уловив почти незаметный кивок, произнес:

— Твой подвиг достоин высокой награды. Чего ты хотел бы просить?

Ольгерд поднялся на ноги. Нахмурился, помолчал. Глядя на него, начал хмуриться и Обухович, скосившись на Обуховича набычился и король.

— Спасибо вашему величеству за высокую честь, коей я, Ольгерд из Ольгова, чей род не значится в шляхетских грамотах, вовсе и не достоин. Знаю, что вы готовы дать мне то, о чем и думать я не мог. Но позвольте просить не за себя, а за других. Вас, как истинного христианина молю о том, чему всех нас учит Иисус Христос., быть милосердным к врагам своим. Прикажите прекратить мучения казаков и поснимать их с колов. Если и уготована им смерть, то пусть она будет быстрая и не стыдная!

За столом установилась такая тишина, что стало слышно как внизу под обрывом шумит река, на берегу которой бранно, словно две московитки, переругиваются прачки, не поделившие какого-то Анджея. Лицо короля побагровело. Ян Казимир грохнул ножкой бокала об стол, выплеснув на бархатную скатерть остатки вина и рявкнул голосом потомка грозных нурманнов:

— Неисполнима твоя просьба, литвин! Они казнены по закону. На кол сажают бунтовщиков, клятвопреступников и грабителей, а казаки войска запорожского, после того, как они, нарушив присягу, переметнулись к московитам, все сплошь и есть истинные нехристи и клятвопреступники!

Король обвел глазами собравшихся за столом, ища поддержки своим словам, но увидел лишь опущенные вниз взгляды.

Единственным из присутствующих, кто посмел возразить королю оказался гасконец-ротмистр:

— Они воины. Их можно было расстрелять, — произнес он тихо, но твердо.

— Это ты воин, — ответил король, — а они бандиты. Казнь бандитов должна быть страшной. Чтобы остальные боялись.

Упрямый гасконец вскинул свой длинный с горбинкой нос.

— За последние годы казаки навидались такого, что испугать их мудрено. Да и сами они народ жестокий и мстительный. Там, на дороге, сейчас умирает в мучениях более сорока человек…

— Сорок два, — тихо добавил Обухович.

— … И почитай у каждого из казненных есть дети, братья, отцы. Близкие друзья, наконец. Все они, узнав о том как умерли их родные, станут не просто недругами Вашего Величества, но кровными врагами. Много ли у нас нынче сил, чтобы плодить врагов сверх меры?

Король опустил голову. Придворные одобрительно загудели.

— Об этом я не подумал, — пробормотал под нос Ян Казимир. — К тому же Дмитрий говорил что…

— Я предупреждал, Ваше Величество, — снова вмешался в разговор Обухович. — Что этого человеку нельзя доверять. Вот и Ольгерд, его знает. Он рассказал о том, что это жестокий разбойник, много лет служивший под рукой царя Михаила.

Король покрутил головой, словно ища поддержки. Не нашел, кивнул соглашаясь.

— Что же, королевское слово твердо. Я обещал награду герою, и он ее получит. Распорядитесь, чтобы к утру всех казаков сняли с колов и расстреляли. Но и награду тебе все же выдам, литвин. Жалую полное гусарское снаряжение, какое носит моя знаменная рота, пусть будет памятью тебе о милости короля!

Ольгерд склонился в глубоком поклоне и пир покатился дальше по накатанной колее. По случаю осады из подвалов были подняты самые неприкосновенные запасы, стол ломился от яств и оголодавшая за месяцы вынужденного поста придворная свита налегала на выпивку и закуску похлеще, чем разговляющиеся на Пасху казачьи полковники.

Через некоторое время король, выслушав в свою честь последнюю здравицу, покинул застолье и поднялся в свои покои. Вслед за ним стали собираться те, кто хотел покинуть цитадель до закрытия ворот. Убедившись, что Душегубец в замке так и не объявился, поспешил откланяться и Ольгерд.

Вышел на двор, вдохнул полной грудью холодный воздух, кликнул слуг, чтобы вывели коня. Вместе со слугами к нему вышли трое рейтар. Старший, представившийся гусарским поручиком, крепко пожал ему руку

— От нас, крылатых гусар, тебе особая благодарность. Ты спас короля, а значит отстоял и нашу честь. Вместо золота и титулов потребовал прекратить позорную казнь, а значит спас нашу и королевскую честь дважды. Король пожаловал тебе доспех, так что ты теперь почетный рейтар нашей роты. Но рейтару дворянской хоругви положен и достойный доспеха конь. Мы дарим тебе его, это лучший жеребец из наших конюшен!

По знаку поручика вышел из темноты слуга, ведя на поводу мышастого кряжистого коня. Мышцы, бугрящиеся под лопатками, выдавали в нем настоящего боевого тяжеловоза, способного перейти в боевой галоп, неся на спине запакованного в железо всадника. Конь, явно избалованный человеческим вниманием, бил копытом и недовольно храпел. Причина недовольства была налицо — его благородную спину вместо привычного седока отягощали сейчас тюки с поклажей, в которой Ольгерд без труда распознал полное облачение гусара: панцирь, нагрудник, шлем с наушниками, наносниками и пластинчатой бармицей, длинную пику, чекан, позолоченные шпоры, непременную леопардовую шкуру и сложенные вместе знаменитые крылья.

По доспеху Ольгерд скользнул глазами без интереса. Проку от него было немного. Нацепи перья да пятнистые шкуры в бою, и начнешь притягивать все пули к себе, словно течная кобыла диких тарпанов. Что московиту, что казаку, что тому же татарину такой трофей — слава и застольный рассказ до третьего колена, о побежденном крылатом ляхе. А вот добрый конь был ему очень кстати. Ольгерд положил руку на холку, улыбнулся в ответ на капризный всхрап, протянул к благородной морде припасенный в кармане сухарь. Конь снова всхрапнул, но уже без возмущения, взял подачу одними губами, захрустел.

— Как звать? — спросил Ольгерд поручика.

— Генриком кличут, — ответил тот, одобрительно глядя на то, как Ольгерд знакомится с новым боевым другом. — Конь добрый, хотя и норовистый, в бою иногда его заносит, и еще московитов не любит шибко. По запаху что ли их различает?

* * *

Едва Ольгерд пересек крепостной мост, как за спиной, опускаясь, заскрежетала решетка — обитатели замка наивностью не грешили, несмотря на снятую осаду на ночь запирали ворота и выставляли сильные караулы.

На улицах, по вечернему времени, было пусто, лишь пару раз, явно испугавшись от оружного двуконного всадника скользнули вдоль стен неясные тени, то ли ранние воры, то ли припозднившиеся горожане. Ведя на поводу недовольного Генрика, Ольгерд спустился к ратушной площади и постучал в кольцо. Дверь ему открыла Фатима.

Глаза татарки радостно сверкали.

— Измаил объявился? — с порога спросил Ольгерд.

— Еще нет.

— А Сарабун?

— Лекарь прислал гонца с запиской. Сообщает, что тело старого бея подготовлено к погребению по вашему христианскому обычаю, но к закрытию ворот он не успеет и заночует в ногайском лагере.

Отвечая на вопросы, девушка мечтательно улыбалась. У Ольгерда поводов для веселья не было.

— Чему радуешься? — поинтересовался он, только сейчас осознав, что Фатима встречает его не в привычном костюме казачка, а в узком, подчеркивающем стройность фигуры черно-красном шелковом платье.

— Тому, что мы с тобой сейчас одни во всем доме, — ответила девушка, запирая за Ольгердом дверь.

— А где же слуги?

— Слуги живут в пристройке на заднем дворе. Пока тебя не было, я велела приготовить ужин, налить ванну для омовения и до рассвета из своих комнат носа никому не казать.

Девушка сделала попытку прильнуть к Ольгерду, но остановилась, упершись в выставленные руки.

— Ужинать не буду, я же только с королевского пира, сыт. А вот помыться бы не помешало. Так здесь, ты говоришь, и ванна имеется?

Фатима коварно прищурилась и кивнула.

— Я, чтобы хоть чем-то себя занять и проверить, насколько безопасно это место, решила осмотреть весь дом, от подвалов до чердака. Обнаружила в амбаре большой деревянный чан. Велела перетащить его в одну из свободных спален, разжечь там камин, да кипятку наносить. Потом погнала служанку в лавку за лучшим сирийским мылом. Конечно, лучше стамбульских терм ничего нет на свете, но для города неверных, что не приучены к телесной чистоте, и такое сойдет. Ты с дороги, после походов и боев будешь косточки свои греть, а твой верный казачок спину тебе потрет… Шторы у здешних хозяев плотные, запоры крепкие, а стены толстые. Любиться можно вволю, без оглядки. Не так, как в лагере, где не скрипнешь, не вскрикнешь…

Ольгерд, отягощенный свалившимися на него горестями и заботами, о девичьей любви позабыл напрочь, а потому сразу и не понял, о чем она говорит. Когда понял, сам себе устыдился. Он представил себе, как опускается он в горячий дымящийся чан, благоухающий изысканными восточными ароматами, а вслед за ним туда забирается Фатима… От этих мыслей его воинское естество возжелало насладиться девичьим телом так остро, что, не собери он остатки воли в кулак, до ванны дело могло бы и не дойти. Однако взял он себя в руки, сказал себе, что сластолюбие — тяжкий грех и ответил, приглушая объявившуюся вдруг в голосе хрипотцу:

— Прости. Устал страшно. Не до того мне сейчас. За ванну спасибо, окунусь разок, чтобы пыль с тела смыть, а потом на отдых пойду. Завтра день будет тяжкий — Тараса хоронить, Душегубца искать, с Темир-беем непростой разговор вести. И ты тоже отдохни. Да не затворничай, слуг в дом позови, чтоб было кому у дверей караулить, мало ли что еще этой ночью произойдет. И переоденься в мужское платье. Чую я, что у здешних стен могут быть не только уши, но и глаза…

Девушка, явно не ожидавшая, что все ее чары окажут на Ольгерда действие не большее, чем комариный писк, поменялась в лице. С трудом удержавшись от обидных слов, фыркнула, крутанулась на месте, хлестнув его по ногам взметнувшимся подолом и вылетела из прихожей залы, словно на нее плеснули горячей смолы.

Видать большие надежды она на эту ночь возлагала, вздохнув от обиды подумал Ольгерд. Обижать Фатиму не хотелось, не заслужила она такого обращения и зла никому не желала, как ни крути. Но услаждать свою плоть, зная что тело Тараса еще не предано земле, он не мог.

Обещанную ванну Ольгерд отыскал по струящемуся из-за открытой двери пару. Скинул одежду, погрузился в обжигающую воду, застонал от удовольствия. При походной своей и не особо заможной жизни в такой роскоши мылся едва ли не в первый раз. Сидел поливая голову из ковша, пока вода не начала остывать. Чувствуя что вот-вот заснет, вылез, вытерся приготовленным полотенцем, накинул от греха подальше огромную, словно нераскроенный льняной холст, банную простыню и перешел в свою спальню.

Ощущая, как на плечи и голову тяжелой истомой наваливается сон, опустил голову на мягкую непривычно подушку, подтянул воздушное пуховое одеяло, закрыл глаза.

Сколько спал — неведомо, но выспаться определенно успел — голова была ясной, словно хрустальная вода из чистого горного ручья, а тело нежилось в сладкой истоме. Очнувшись, сообразил, что его разбудило. Шорох за дверью.

Дверь тихо скрипнула. Ольгерд сунул руку под матрац, где по въевшейся в кровь привычке был припрятан пистоль. Но оружие ему не понадобилось, в комнату ящеркой скользнула Фатима. Девушка, упорная, как английская собака-ищейка, похоже, справилась с обидой и, несмотря ни на что, решила довести задуманное до конца. Выполнив ольгердов приказ, она теперь была в наряде парубка, который, в свете заглянувшей в окно полной ярко-желтой луны делал ее еще привлекательнее и желаннее…

Не говоря ни слова, Фатима задвинула за собой засов, споро расшнуровала завязки на шароварах и, взявшись за край, стала стягивать через голову рубаху. Взгляду Ольгерда открылись мосластые мальчишечьи бедра, которые скрывали в себе больше сладострастия, чем пышные фигуры многих красавиц, а вслед за ними и круглые высокие груди с отвердевшими, возбужденными сосками.

Девушка, обладавшая лисьей хитростью и настоящим звериным чутьем, точно угадала самый выгодный для себя момент. Распаренный и отдохнувший, Ольгерд уже набрался сил, чтобы ее хотеть, но недостаточно для того, чтобы сопротивляться.

Обнаженная девушка уселась прямо на одеяло. Тонкие пальцы легли на голову, разгоняя остатки сна начали играть волосами, шаловливо опустились к плечам. Ноготки царапнули по груди. Фатима потянула за край одеяла и чуть привстала, чтобы вытянуть его из-под себя.

— Нет, — сдерживаясь изо всех сил, чтобы не закричать, из последних сил прохрипел Ольгерд.

Девушка, не оставляя своего занятия, склонилась над ним так, что кончики их носов коснулись друг друга.

— Что же так? — спросила она. Ольгерд ощутил в ее дыхании запах мяты и душистых степных трав.

— Прошу тебя, уходи. — он взялся рукой за одеяло, пытаясь вернуть его на место. — Смерть кругом, до утех ли сейчас?

— Любовь и смерть всегда рядом ходят, — ответила девушка. — Кто-то погиб, кисмет, но мы ведь живы остались, и слава Аллаху. Отчего бы сейчас не порадовать свою бренную плоть? Может завтра уже будет поздно?

Девушка решительно вырвала одеяло из ольгердовой руки, стянула его, отшвырнула на другой конец спальни и, опустившись, начала укрощать своего избранника, словно опытная наездница строптивого жеребца.

После того, как между двумя разгоряченными телами не осталось даже столь призрачного препятствия, как тонкое пуховое одеяло, руки Ольгерда сжали бедра девушки так, что она громко застонала. Массивная кровать из крепкого дуба содрогнулась раз, потом другой. Высокая резная все сильнее и сильнее билась об стену, пока с гвоздя не сорвался и не упал с грохотом на пол портрет какой-то важной и хмурой дамы. Но этого никто заметил.

К тому времени как они, обессиленные, отдыхали — Ольгерд откинувшись на подушку, Фатима — сладко посапывая у него на груди, луна давно уже перестала бесстыдно пялиться на происходящее в спальне и проделала более трех четвертей своего обычного ночного пути.

Ольгерд как можно тише постарался подвинуться, чтобы размять затекшую руку. Девушка мигом открыла глаза и забегала руками по телу, явно намереваясь продолжить утехи. Ольгерд не возражал. Но не успели они вновь слиться, как из-за двери раздался осторожный, но настойчивый стук.

— Пан полковник! Это я, Йозеф! — Ольгерд узнал голос привратника. — Там у дверей жебрак вас спрашивает. Говорит, что он с вестью от какого-то пана Эйшмайла. Я его гнать хотел, да он ругается и грозит. Говорит что бардзо плина справа. Перепрошу пана, что дело очень срочное. Что прикажете делать?

— Скажи пусть ждет, я сейчас спущусь!

По коридору зачастили удаляющиеся шаги. Ольгерд осторожно поднял девушку, пересадил рядом с собой на кровать и потянулся к стулу, на спинке которого белела свежевыстиранная рубаха.

— Я с тобой! — категорично заявила Фатима, натягивая на стройные ноги брошенные на пол шаровары.

* * *

Посланцем Измаила оказался оборванец со впалыми голодными глазами, на сажень вокруг себя источавший густой липкий запах городской помойки. Место, к которому он повел Ольгерда с Фатимой, оказалось на другом конце города. Коней, чтобы не на делать лишнего шума, они не брали, шли долго и добрались до цели уже к концу ночи, когда скупое на звезды небо Подолии начало помалу светлеть.

Как выяснилось, целью их путешествия было массивное, раскинувшееся на целый квартал двухэтажное здание с двускатной крышей и пристроенной колокольней. Окруженное множеством пристроек, оно одновременно напоминало церковь, ратушу и академию. Такое совмещение жилого, присутственного и духовного мест Ольгерду было хорошо знакомо — в землях Речи Посполитой едва ли не каждый большой город имел миссию одного из самых влиятельных орденов Римской церкви…

— Иезуитская коллегия, — тихо произнес Ольгерд. — Но что, черт возьми, здесь делает Душегубец?

— Что за коллегия? — переспросила Фатима.

Ольгерд прижал палец к губам, молчи мол, все объясню потом, и потянулся к поясу за ножом. Из узкого переулка, чернеющего напротив главного входа, вынырнул человек в остроконечном капюшоне — Измаил. Египтянин заметил Ольгерда, махнул рукой: "Не маячьте на виду" и подозвал к себе провожатого. Оборванец сливаясь со стеной соседнего дома, ринулся на зов. Поравнявшись с зашептал на ухо, в ответ получил монету и, рассыпавшись в неслышных благодарностях, шустро растворился в предрассветной дымке.

Совет проводили в тесной нише, под возбужденное сопение Фатимы, не пришедшей еще в себя после бурной ночи. Измаил в двух словах рассказал о своих поисках:

— Вначале пошел на здешний рынок. У торговцев глаз острый, нового человека всегда запомнят. Они направили меня к здешним ювелирам. А те рассказали про Дмитрия. Оказывается, наш Робин Гуд предлагал им купить драгоценности, несколько цепей и колец. Золото, по словам почтенного Шимуна, было явно награбленное, сообразная была предложена и цена. Робин Гуда предложение столь возмутило, что он сперва за саблю схватился, но скрипнул зубами и согласился, видать деньги были очень нужны. Опасаясь разбойного незнакомца, ювелир Шимун отправил вслед за ним одного из своих многочисленных племянников, который и отследил его путь от самой цитадели до заброшенной часовни, откуда тот вышел уже без сабли и в платье горожанина. Выкупив у ювелира нужные сведения, я отправился к указанному месту, где едва не столкнулся с Душегубцем нос к носу. Доведя его до этого вот места и убедившись что Дмитрий зашел в иезуитскую коллегию, я послал за вами гонца (простите, но среди ночи в на улицах никого приличнее не нашлось), а сам остался следить за зданием.

— Он еще там? — спросил Ольгерд.

— Судя по всему, да. Входы и выходы в коллегию имеются только с этой стороны, сзади глухая стена.

Ольгерд потрогал рукой усы.

— Ты что-то понимаешь, Измаил?

— По крайней мере догадываюсь. Во времена Смуты за его отцом, Дмитрием Самозванцем, стояли именно иезуиты. А наш Душегубец, похоже, твердо вознамерился идти по стопам родителя. Вижу во всем происходящем только одно — он готовится объявить себя внуком царя Иоанна Васильевича.

— Да по мне хоть дочерью Римского папы. Что будем делать, ждать?

— Время сейчас против нас, — покачал головой египтянин. — Он королевский фаворит. Взять его днем будет гораздо сложнее.

— Тогда делаем так. Ты остаешься на улице, следишь чтобы не сбежал. Я с Фатимой грохочу в двери, представляюсь посланцем от короля, говорю что Ян Казимир велел немедля Дмитрию к нему прибыть. Выманим на улицу, а там уж по обстоятельствам.

— Согласен, — кивнул египтянин. — А если не захочет идти?

— Захочет, — усмехнулся Ольгерд. — Нас с Фатимом двое будет, у обоих оружие. Не отобьется в одиночку. Не думаю, что у братьев ордена Иисуса имеется собственная вооруженная охрана. Ну а если сбежать попытается — тогда он твой.

Измаил кивнул и попробовал на прочность свой посох.

Определившись с порядком действий, времени тратить не стали. Египтянин вжался в стену. Ольгерд, увлекая за собой "казачка" обежал квартал, подошел к обозначенному небольшой колоннадой главному входу коллегии и, припомнив, как называли Душегубца на пиру, грохнул кулаком в дверь и рявкнул по-польски:

— По приказу Его Величества! Имею срочное донесение для пана Деметриуса!!!

Не успел он договорить, как дверь вдруг распахнулась так споро, будто бы их давно уже ждали. За дверью стоял слуга в черной рясе, более напоминающей наглухо застегнутый длиннополый сюртук. В руке он держал фонарь:

— Скорее! Господин професс велел немедля препроводить вас к себе без малейшего промедления.

Стараясь не удивляться столь неожиданному приему, Ольгерд сановно кивнул, будто иного и не ожидал и, кивнув Фатиме: "За мной", уверенно затопал вслед за слугой по длинному коридору.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в богато обставленном кабинете с огромной картой на всю стену, где их ожидал настоятель коллегии или, по-иезуитски, професс — пухлый шустряк с приплюснутым носом, двойным подбородком и отвислыми щеками, над которыми сально посверкивали маленькие поросячьи глазки. Обтягивающая приталенная сутана в подробностях подчеркивала все недостатки бесформенной оплывшей фигуры, которая служила наглядным примером того, до чего может довести праздный образ жизни и всяческие излишества.

— Где он? Вы его привели? — с дрожью в голосе спросил професс и короткими семенящими шажками бросился навстречу прибывшим.

Не зная, что говорить, Ольгерд застыл на месте.

— Отвечайте же! — Взвизгнул резаным поросенком толстяк, глядя на Ольгерда снизу вверх. Кто вы такие? Это он вас прислал?

Твердо намереваясь доиграть взятую роль до конца Ольгерд по-солдафонски шевельнул усами и повторил:

— По приказу короля я должен доставить к Его Величеству некоего Диметриуса, находящегося сейчас в здесь, в коллегии. Дело срочное, скажите где он сейчас находится, и я сам к нему подойду.

Теперь настала очередь професса удивленно хлопать глазами.

— Так значит это не он вас послал? — после долгой паузы спросил толстяк, свергнув россыпью надетых на пальцы бриллиантовых колец, по сравнению с которыми купленный на подоле венецианский перстень показался бы медной безделушкой.

— Как же он мог нас послать, святой отец, если это мы прибыли за ним? — рявкнул Ольгерд.

Щеки и подбородки професса затряслись мелкой дрожью.

— Значит он меня все таки обманул… И я никогда не увижу больше своего ангелочка!

Толстяк захлюпал носом, определенно намереваясь предаться горестным рыданиям, но Ольгерд остановил его, встряхнув за плечо так, что перстни професса застучали на руках в такт зубам.

— А ну-ка, отче, давай выкладывай все как есть! Времени нет реветь, король гневается, а я службу терять не хочу. Ты, Фатим, пока оглядись тут вокруг, а мы с паном настоятелем побеседуем по душам.

"Казачок" понятливо кивнул, не удержавшись бросил на Ольгерда кокетливый взгляд и исчез за дверью.

Професс, несмотря на свое расстройство, переглядку своих посетителей не прозевал. Посмотрел внимательно вначале на уходящую Фатиму, причем взор его был явно нацелен ниже пояса, затем оценивающе окинул сверху донизу самого Ольгерда. Осмотр этот его удовлетворил. Вытерев рукавом глаза и последним хлюпом загнав в нос повисшие сопли, толстяк начал говорить:

— Мой… то есть наш новиций, Анджей. Талантливый юноша, гордость коллегии. Его поймали на улице и взяли в заложники. Этот ваш Дмитрий и поймал. Он появился позавчера, вскоре после того как по городу разнеслась весть, что московиты наконец-то сняли осаду и ушли. Этот страшный человек сказал, что мой… наш Анджей спрятан в надежном месте и потребовал от меня рекомендательное письмо профессу рижского коллегиума. Думая, что это нелепый розыгрыш, я отказал ему. Он рассмеялся, предупредил, что если обнаружит за собой слежку то тут же снесет мальчику голову и дал мне два дня на размышление. А сегодня ночью объявился вновь. Это были самые страшные два дня в моей жизни. Анджей не объявлялся и я теперь был готов на все! Этот бессердечный разбойник получил от меня то, что хотел, и сказал, что вскоре прибудет гонец, который расскажет, где находится Анджей. Я ждал гонца, а пришли почему-то вы…

Ольгерд еще раз тряхнул професса, пресекая рыдания и спросил:

— И чем же так ценен этот ваш новиций, что ты пренебрег вашей знаменитой иезуитской дисциплиной и согласился выдать документ, который определенно не должен послужить вящей славе ордена?

Професс-настоятель схватил руку Ольгерда своими пухлыми лапками и мерзко поскреб средним пальцем по внутренней стороне ладони. При этом глазки святого отца сощурившись, превратились в совершеннейшие бусинки, а второй подбородок снова задрожал.

— Неужели ты не понял, сын мой? Когда вы обменялись взглядами с этим милым мальчиком, которого ты послал осматривать коллегию, я сразу догадался, что ты из наших. Поверь, мне, этот юноша искренне в тебя влюблен, не то что мой капризный Анджей. Мальчишка вьет из меня веревки, но я не могу без него…

Ольгерд освободился от сального рукопожатия и снова хотел встряхнуть професса так, чтобы из него посыпались кости. Мужеложцев он на дух не переносил.

— И ты отдал ему письмо, не увидев заложника?

— А что мне было делать? Но я в свою очередь принял определенные меры для того, чтобы обезопасить себя даже если он… Если мой Анджей… У братьев есть система тайных знаков, по которым в Риге поймут, что податель письма не имеет нужных полномочий. Он не получит того, что хотел и вынужден будет вернуться ко мне…

— Ты не представляешь с кем связался, — усмехнулся Ольгерд. — Все ваши хитрости для этого человека все равно, что паучьи сети для шершня. Если он вернется, не получив своего, то будет пытать тебя до тех пор, пока ты не сделаешь все как надо. Или, что скорее всего, будет нарезать твоего Анджея на ломти, словно колбасу, прямо у тебя на глазах… Ну да ладно, Это мы сможем обсудить позже. Сейчас отведи меня к нему.

Професс выпучил глаза и пролепетал, парализованный страхом:

— Но его уже нет в коллегии.

— Как нет? — остолбенел Ольгерд. — Никто не видел его выходящим из здания.

Професс замялся.

— Из наших подвалов проложен подземный ход. Он выводит в один из неприметных домов, где живет наш мирской брат, чья связь с орденом… не очевидна. Димитрий сказал, что хочет избежать слежки, и я лично проводил его в подземелье.

— И где же этот дом, в который ведет подземный ход?

— У городских ворот. Второй справа по улице, ведущей к ратуше.

Вмиг позабыв о погрязшем во грехе собеседнике, Ольгерд пулей выскочил из кабинета, кликнул Фатиму, и вихрем пронесся по коридору. Оказавшись на улице махнул Измаилу и, вытягивая на бегу пистоль, ринулся в направлении возвышающейся над крышами надвратной башни.

Оружная группа, целеустремленно несущаяся по улице, выглядела столь грозно, что ранние прохожие испуганно жались к стенам. Рискуя сбить дыхание, Ольгерд на бегу рассказал обо всем Измаилу, так что к тому времени когда они добрались до цели, египтянин уже владел ситуацией. Дом, указанный настоятелям искать не стали, помчались сразу к воротам. Стража стояла вчерашняя и Ольгерда срезу узнали. На оклик часового к компаньонам, вышел из караульного помещения капитан. Судя по округлившимся глазам, он никак не мог взять в толк, что делает обласканный королем герой спозаранку у ворот, к тому же пеший, с саблей наголо и в сопровождении двух колоритных спутников — казачка-татарчонка и странного лысого богомольца.

— Пан Дмитрий выезжал? — не вдаваясь в объяснения спросил Ольгерд.

— Был, — кивнул капитан. Сигнал на подъем решетки дали с полчаса назад, так он еще раньше прибыл.

— Пеший? на коне?

— О двуконь, с поклажей и при всем оружии. Похоже, собрался в дальний путь и торопился так, словно за ним погоня…

Ольгерд сплюнул и с силой вогнал в ножны ни в чем не повинную саблю.

Капитан завистливо покосившись на сверкающее в рассветном солнце золото эфеса и стяжек, осторожно поинтересовался:

— А что, очень был нужен?

— Просто до смерти, — хмуро ответил Ольгерд и позвал компаньонов с сторонку, снова держать совет.

— Ну, что теперь предлагаешь делать? — спросил Измаил.

— Непонятно что ли? Возвращаемся в свой дом, готовим коней — и в погоню. Куда он отправился, нам известно…

— А вот в этом я бы не был так уверен. Этот любитель мальчиков, професс, был, конечно, до смерти перепуган, но говоря про Ригу, мог ведь и обмануть…

— Не мог, обманул! — хлопнул себя по лбу Ольгерд. — А я то все думаю, что мне в его рассказе не понравилось. Тогда делаем так. Фатима — домой, бери лошадей и приезжай к иезуитом. Хватит ноги мозолить, пешим ходом мы и до утра всего не успеем. А мы с Измаилом, чтоб времени не терять, сразу пойдем в коллегию, да поговорим с жирдяем по душам.

Открыли им уже не так поспешно, как в первый раз. Однако препятствий чинить не стали и проводили в давешний кабинет, правда уже с докладом.

Професс сидел у камина вжавшись в высокое кресло и растрепанным своим видом напоминал взъерошенного сыча.

— Обманул ты меня отче! — не дав ему опомниться рыкнул Ольгерд. — Сказал что выдал письмо к настоятелю Рижской коллегии. Но ведь Рига уже лет тридцать как шведский город. И вашего брата иезуита король Густав-Адольф погнал оттуда поганой метлой. Литвины-кальвинисты об этом часто рассказывали. Так что нет там никакой вашей коллегии.

— Ну нет, так и что, — безразличным голосом ответил професс. — Вам-то что до этого? Анджея моего не вернешь…

— С чего ты это взял? — вступил в разговор Измаил. — Мы вполне можем вернуть тебе юношу. Но только если ты честно расскажешь о том, что на самом деле хотел от тебя этот бандит.

В поросячьих глазках професса вспыхнула тоскливая надежда.

— Вы знаете, где он?

— По крайней мере догадываемся. И можем тебе помочь. Но для того, чтобы мы захотели это сделать, ты должен хоть немного пойти нам навстречу.

— Толстяк спрыгнул с кресла, погрел руки у камина, помотал головой и, словно решив, будь что будет, заговорил:

— Ты прав, воин. Письмо, которое я выдал этому страшному человеку, предназначалось не для професса рижской коллегии, а для смотрителей тайного архива.

— Какого еще архива?

— Еще с тех времен, когда Ригой владели построившие там крепость тевтонцы, в городе находится спрятанная в подземелье библиотека. Дело вообще-то темное, говорят что там хранятся архивы тамплиеров, которые братья-рыцари втайне привезли с Кипра после разгрома ордена. С четырнадцатого века библиотека пополнялась важными документами — хранители не скупясь приобретали семейные архивы дворян, путевые записки и прочее. Ходят слухи, что именно они купили у царя Василия Шуйского библиотеку Иоанна Гордого. А еще говорят, что там хранятся уничтоженные летописи времен первых князей-Рюриковичей, подлинные протоколы допросов Орлеанской Девственницы и много иного. Деньги у хранителей есть, потому что доступ в архивы стоит целого состояния. Письмо, которое я выдал Дмитрию, было адресовано именно к к ним. Братья ордена Иисуса являются посредниками между хранителями и внешним миром…

— И что же нужно было Дмитрию в этих архивах?

— Это не мое дело. Все что мне известно — он просил указать в письме, что хочет ознакомиться с домашними бумагами какого-то сиротки.

— Как же по-твоему он тебя нашел?

— Да он и не скрывал, что насмерть запытал одного из наших братьев, частично посвященного в тайну. Тот несчастный не имел полномочий выдавать подобные письма и открыл безбожнику мое имя.

— Вот что, — немного поразмышляв, сказал Ольгерд. — Давай так уговоримся, святой отец. Если мы возвратим твоего новиция в целости и сохранности, то ты нам выдашь точно такое же письмо, какое написал Дмитрию. Только уже безо всяких подвохов. Клятвы у тебя не прошу, знаю, что у ваших братьев цель важнее чем средство и ложь ради дела за грех не считается. Но помни, что мы — единственные, кто может спасти тебя от мести этого человека.

Измаил, слушая Ольгерда, одобрительно кивал.

Професс вздохнул и сжал пальцы так, что перстни на них застучали будто гишпанские кастаньеты.

— Я дам вам все что хотите. Только верните его…

На улице их ждал Фатим с конями.

— Ты и вправду думаешь, что мальчишка еще жив? — спросил Ольгерд у Измаила. — Я-то, пообещав возвратить маленького развратника, просто тебе подыграл.

— Задачка не из сложных, — фыркнул, заскакивая в седло, египтянин. — Я же говорил, что перед тем как отправиться в коллегию, Дмитрий посетил старую заброшенную часовню. Как ты думаешь, что там он делал?

— Не иначе как там мальца и держал. Только живым ли?

— Если бы умертвил, то не стал бы никуда заходить. Незачем. Дмитрий не дурак и на слово верить старому греховоднику бы не стал. Значит заложника в тайнике под охраной. Место безлюдное, в купол попала молния с тех пор службы там не ведутся, а горожане, считая часовню дьявольским местом, обходят ее стороной. Лучшего места для тайника не придумать.

Двинули в сторону часовни. По дороге пытались разобраться в происходящем.

— По всему выходит, что я ошибался, — рассуждал Измаил. Не иезуиты и король нужны были Душегубцу в Клеменце, а именно пропуск в рижские архивы. Он его получил помчался на север. А это в свою очередь означает, что Черным Гетманом он еще не завладел.

— А если он его все же разыскал реликвию и приехал к польскому королю договариваться о совместных действиях? — выразил сомнения Ольгерд.

— Ну уж нет, — дернул головой Измаил. — Будь у него в суме заветный пернач, Дмитрий первым делом отправился бы не к полякам, а запорожцам. Ян Казимир ведь кто? Католик, иезуитский воспитанник. Для него языческая реликвия не более чем вредное суеверие. Потом, конечно, духовные отцы ордена сообразили бы, какую пользу может принести подобный предмет и объявили его например "оружием Георгия Победоносца". Но это позже. А вот старшина запорожцев встретит человека с Черным Гетманом как Мессию. Судя по тому, что я слышал от тебя, правлением Хмельницкого очень многие недовольны.

— Казаки любым правлением недовольны, — пробурчал Ольгерд. — Им только тот хорош, кто привилегии даст, да службу сильно не спросит. В остальном же ты прав, друже. Будь у него Черный Гетман, он бы уже действовал, а не искал какие-то бумаги. И уж ни в коем случае не ездил бы в одиночку, рискуя бесценной вещью. А вот если предположить, что Черного Гетмана у него пока нет, тогда все становится на свои места.

— Из Киева он отправился скорее всего в Литву к Радзивиллу, — продолжил размышлять вслух Измаил. — Но там ничего не смог узнать. Во всяком случае поиски привели его в этот странный тамплиерский архив. А вот здесь какая-то неувязка.

— Неувязки нет, — встряла в разговор Фатима. — Вчера в доме слуги говорили меж собою о том, что гетман литовский Януш Радзивилл скончался от болезни. Жаловались друг другу, что умер последний магнат, которого бунтовщики-казаки боялись похлеще Иеремии Вишневецкого.

— Вот значит, как, — протянул Измаил. — Ну тогда все понятно. Скорее всего наш приятель то ли не успел переговорить с самим князем, то ли разговор их завершился раньше, чем этого хотелось обоим. Но он все же получил какую-то зацепку, которая потребовала пропуска в Ригу. А раз так, то мы можем его опередить.

Часовня, черное покосившееся здание с обрушенным куполом, стояла в дальнем конце пустыря и, подобно зачарованному замку из сказки про спящую красавицу, чуть не доверху заросло густым ползучим кустарником. Спешились, осмотрелись.

— Место, конечно, глухое. Тут хоть из пушек пали, кроме ворон никто и не всполошится, — оценивая подходы, проговорил Ольгерд. — Однако незамеченным подойти засветло не удастся. Без сторожей Дмитрий мальчишку вряд ли оставил. И скорее всего дал приказ при любой опасности заложника прикончить. Впрочем, если это обычные его люди, то и без него догадаются. Так что придется нам до ночи это место скрадывать.

— Зачем? — удивленно спросила Фатима. — Их там двое, от силы трое. Чтобы справиться с ними мне и вы не нужны. Позволишь, господин?

Ольгерд пожал плечами и согласно кивнул. Девушка, мигом обратившись в змею, соструилась с коня на землю и споро поползла к закопченным стенам. Со стороны было лишь видно, как то здесь, то там шевельнулась зимняя сухая трава. Не прошло и четверти часа как со стороны часовни раздался звонкий веселый голос:

— Можно идти! Он здесь!

Ольгерд и Измаил не сговариваясь припустили вперед.

Как выяснилось, сторожей при заложнике было двое. Теперь же оба они лежали на каменном полу, истекая кровью. Один с перерезанным горлом, другой с кинжалом, загнанным по самую рукоять в глазницу.

— Где мальчишка?! — громыхнул Ольгерд так, что по часовне загуляло частое эхо. — Зачем ты сразу их убила? Нужно было вначале порасспросить.

— Я и расспросила, — обиделась Фатима. — Сперва этого, — она указала на разбойника с разрезанным горлом, — но он вел себя невежливо, так что разговаривать пришлось со вторым…

— А убила зачем?

— Он руку из пут вывернул, попробовал напасть. Ну да дело не в этом. Как ты и предполагал, их было всего двое. Городская голытьба, Дмитрий их нанял три дня назад, показал мальчишку, велел держать в подвале, дал денег на питание из расчета на две недели, сказал, что если не вернется, чтоб придушили по-тихому пленника и здесь же и закопали.

— Где он?

— Тут же, в подвале, — Фатима указала пальцем на чернеющую в дальнем углу дыру.

Наспех соорудив из хвороста факелы, Ольгерд с Измаилом спустились в тесное помещение в котором обнаружилась сжавшаяся фигурка с мешком на голове.

— Как зовут? — спросил по-польски пленника Ольгерд.

Из мешка донеслось сдавленное мычание. Измаил вынул нож, срезал путы, стянул мешок и вытащил изо рта у пленника кляп.

— Н-новиций Анд-джей, школ-ляр К-клеменецкой к-коллегии, — заплетаясь, ответил тот. Компаньоны облегченно вздохнули.

Похищенный, даже чумазый, со слипшимися волосами и в разорванной грязной сутане, столь разительно напоминал красавчика-херувима, как их обычно изображают в церковных росписях, что Ольгерду отчасти стало понятно горе греховного професса.

Прочее было делом рутинным. Мальчишку, непривычного к верховой езде усадили на круп за спиной у Ольгерда и отправились в коллегию, кликнув по дороге городскую стражу, чтоб прибрали тела разбойников, осмелившихся напасть на героя.

Сцены встречи двух влюбленных Ольгерд хотел избежать, но не мог: нужно было дожимать иезуита по горячим следам. Дав толстяку немного порыдать на груди у мальчишки который, капризно поджав губы, выговаривал своему покровителю за то, что тот так долго не мог его освободить, он брезгливо, двумя пальцами оттянул новиция в сторону и красноречивым жестом указал профессу на письменный стол. Тот тяжко вздохнул, уже жалея о данном обещании и прищурил глаза, явно что-то замышляя. Ольгерд, не мудрствуя лукаво, показал старому мужеложцу кулак. Тот испуганно, но вместе с тем и как-то ностальгически кивнул, не беспокойтесь мол, ясновельможный пан, все понимаю, окунул перо в чернильницу и склонился над чистым листом. Анджей поглядел на Ольгерда и нахмурился.

— На кого делать послание? — спросил, оторвавшись от листа, професс.

— На нас обоих. — Ольгерд показал на себя и на Измаила. — Его зовут…

— К сожалению, так не выйдет, сын мой. — перебил его иезуит. — Правила у хранителей строгие и пропуск в библиотеку может получить лишь кто-то один.

Ольгерд переглянулся с египтянином.

— Я, конечно, быстрее смогу разобраться в бумагах, — немного подумав, сказал Измаил. — Но все же уступлю это право тебе.

— Почему? — спросил Ольгерд.

— В твоих жилах течет кровь древних князей. А это сейчас намного важнее любых знаний. Кровь отпирает замки. То, что я буду искать месяцами, тебе может открыться всего за день.

— Как найти хранителей в Риге? — спросил Измаил, после того как професс, передал ему присыпанное песком послание.

Толстяк встал на цыпочки и зашептал египтянину в ухо. Тот выслушал, еще раз пробежал глазами письмо и кивнул Ольгерду: "Порядок!"

Под ликующим взглядом професса и хмуро-подозрительным его фаворита, компаньоны покинули кабинет.

— Куда теперь? — спросила Фатима.

— Едем в Ригу! — решительно сказал Ольгерд. — Но прежде нужно отдать все здешние долги.

* * *

Город покидали после обеда. Сменившийся караул у ворот Ольгерда и его друзей не признал, но наемники — алебардисты, усмотрев на спине у вьючного коня королевский подарок, сложенные гусарские крылья, выпустили компаньонов из города без расспросов.

Выехав на подъемный мост, Ольгерд сперва страшился глядеть вперед. Проехать дважды сквозь страшный казацкий строй могло и не хватить духу. К счастью дорога была свободна. То ли Ян Казимир, оставшись без фаворита-советчика, прислушался к просьбе Ольгерда на пиру, внял здравому смыслу и одумался сам, то ли своего добился Обухович, но это было уже и не важно. Теперь за стенами крепости о казни напоминали только чернеющие в земле дыры, оставленные колами, да придорожные, кое-где политые запекшейся кровью.

Ногайский лагерь бурлил. Татары гасили костры, сворачивали палатки и разминали лошадей — собирались сниматься и уходить. Темир-бея Ольгерд застал на возвышенности, где еще недавно стояла его большая белая юрта. Ногаец, не слезая с коня держал совет с мурзами — командирами отрядов, у татар это было принято перед началом походного марша.

Дождавшись когда завершится совет, Ольгерд махнул бею рукой и подъехал ближе.

— Уходишь? — задал вопрос Ольгерд.

— Король не хочет пятнать свои руки кровью, — ответил бей. — Он уклонился от встречи со мной, чтобы не давать личного согласия на ясырь. Но ему больше нечем мне заплатить, поэтому мы пройдем по этим землям и заберем все, что захотим.

Ольгерд сдавил в кулаке уздечку и скрежетнул зубами. Что такое татарские набеги, было ему известно не с чужих слов…

— Ну что, получил свою награду? — спросил, прищурившись, старый ногаец.

— Получил, — кивнул Ольгерд. — Только награда эта из тех, что держат в родовых поместьях и показывают одним лишь друзьям.

— Наслышан, — ухмыльнулся Темир. — Выгодную службу ты променял на легкую смерть пленных врагов.

— Не врагов, а противников, — поправил Ольгерд. — С противниками встречаешься оружно только на поле боя. Врагов же преследуешь, пока не убьешь или же не погибнешь сам.

Может и так, — согласился старый бей. — Ну да ладно, когда мы встретимся с тобой в мирное время у меня в юрте, тогда и поговорим о добре и зле. Сейчас же, как я понимаю, ты приехал для того, чтобы я освободил тебя от данной клятвы?

— Именно так, — кивнул Ольгерд.

Темир-бей окинул взглядом строящихся в колонну конников. Помолчал. Начал медленно говорить.

— Мы привыкли к тому, что неверные зовут нас ногайцами. Но наш народ зовется мангыт. Мы потомки завоевателей, которых привел в эти земли внук хана Джучи, Ногай. Степь от Днепра до Волги обильно полита нашей кровью и щедро усеяна могилами наших предков. Это наша степь. Но ее пытаются у нас отнять. Московиты и польские магнаты возводят на границах деревянные укрепления. Казацкий гетман теперь платит дань не королю Яну, а царю Алексею. Этот король без королевства, попавший в капкан, словно амбарная крыса, предаст нас при первой же возможности. Если так будет и дальше, то не успеет в степи сто раз зазеленеть трава, как в ногайские степи придут воины с пушками и ружьями, возведут на месте деревянных каменные стены и захватят Крым. И нам, ногайцам больше негде будет кочевать…

— Если бы народ мангыт мирно жил, разводя овец и коней, а не богател набегами на Русь, не было бы против вас никакой войны, — ответил Ольгерд.

Старый бей лишь пожал плечами.

— Аллах определил предназначение не только каждому человеку, но и каждому народу. Из нас не сделать мирных скотоводов, как не сделать из волков пастушьих собак…

Пожал плечами в ответ и Ольгерд.

— Тот, кто строит свое благосостояние на несчастье соседа, не должен уповать на Аллаха, когда сосед становится сильнее и более не желает сносить обид. Но какое это имеет отношение к моей просьбе?

Бей улыбнулся.

— Ты со своим другом ищешь Черный Гетман. Но мне и моему народу он нужен тоже. Я освобожу тебя от клятвы взамен на новую. Ты пообещаешь мне, что как только узнаешь о судьбе этой реликвии, то дашь мне об этом знать. Дмитрий — мой племянник, и я имею на это полное право.

С точки зрения христианских законов, от клятвы, данной мусульманину, Ольгерда мог освободить первый же встретившийся по дороге священник. Но его связывало с Темиром нечто гораздо большее — общая тайна и воинское братство, для которого все боги равны, а благородство определяется не вероисповеданием и цветом кожи, но доблестью. "Я не обещал Измаилу, что никому не буду рассказывать о наших поисках", подумал он, и решительно произнес:

— Я готов тебе в этом поклясться, Темир! Только как разыскать твое кочевье в степи?

— У любого степняка спросишь, где ногайский курган. Туда каждую новую луну приезжает гонец из моего стойбища. Он и доставит весть.

Ольгерд с Темиром соскочили с коней, вынули из ножен кинжалы и, вытянув руки над тлеющими углями незатушенного костра, скрепили данное слово кровью.

К тому времени когда друзья выехали на высокий берег Буга, к месту, которое Сарабун выбрал для того, чтобы похоронить казненных, легкие на подъем татары удалились от лагеря на две версты. Снятых с колов казаков похоронили в братской могиле, но сотника Тараса Кочура, стараниями неутешного лекаря, положили наособицу, над самым обрывом, вздыбив над холмиком свежевыкопанной земли высокий, в два человеческих роста, черно-красный гранитный обломок, на котором городской резчик заканчивал высекать православный крест.

Измаил и Фатима остались в сторонке — Кочура им знать не довелось, да и были они не христианской веры. Ольгерд же помолился вместе с Сарабуном за упокой грешной сотниковой души, постоял, вдыхая холодный воздух, и осторожно потянул спутника за рукав. Нужно было продолжать путь. Рассказывать о последних кочуровских делах Ольгерд Сарабуну не стал. Решил, пусть лучше останется он в глазах верного слуги не неудачливым заговорщиком, а истинным запорожским лыцарем. Да и знать о мрачных тайнах казацкой старшины лекарю в общем не полагалось.

До Риги, куда теперь лежал их путь, было три недели пути.



Содержание:
 0  Черный Гетман : Александр Трубников  1  ГЛАВА 1 : Александр Трубников
 2  ГЛАВА 2 : Александр Трубников  3  ГЛАВА 3 : Александр Трубников
 4  ГЛАВА 4 : Александр Трубников  5  ГЛАВА 5 : Александр Трубников
 6  ГЛАВА 6 : Александр Трубников  7  вы читаете: ГЛАВА 7 : Александр Трубников
 8  ГЛАВА 8 : Александр Трубников  9  ГЛАВА 9 : Александр Трубников
 10  ГЛАВА 10 : Александр Трубников    



 




sitemap