Приключения : Исторические приключения : VII. КРЕЩЕНДО – МАРДИ-ГРА! : Аждар Улдуз

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56

вы читаете книгу




VII. КРЕЩЕНДО – МАРДИ-ГРА!


Точкой!
Как черной звездой по ясному небу.
Болью —
Сладострастием связи любовной меж смертью
и жизнью.
Маслом,
Что течет по вселенской сковороде, прежде чем жарить
блины.
Горькой
Граппой, налитой в кубок из глины необожженной,
в руке крестьянина...
Солью —
Обильно посыпанной на кровоточащий бок поросенка,
что пляшет на вертеле...
Праздником
Жирным, как поп приходской, кардинал иль святоша
иной – этот день отмечают шуты...

Странные стихи показались шевалье Де Бурдейлю страшными. Вообще всё вокруг казалось страшным. А ведь это еще не сам праздник, а только подготовка к нему. Трубадуры и шуты забрали в свое распоряжение весь двор небольшой римской траттории и готовились к завтрашнему празднику. Гасконец и крестоносец, он вовсе не был ханжой, но в родной Франции этот праздник был... попроще, что ли? Не было той злобы, которую он замечал во всем Риме, словно город жаждал праздника... и ненавидел его. Потому что город был – разный. Рим был болен! Город хворал шутами, читающими крамольные или сумасшедшие стихи, и смертельно болел святошами и шпионами, бравшими на заметку как сочинителей подобных виршей, так и их слушателей. Говорят, после прошлогоднего Марди-Гра было арестовано более тысячи человек, из которых почти треть осудили как еретиков.

Шевалье стоял во дворе, ему уже вывели коня, он лишь ждал свою спутницу. И вот она появилась. Рыжие, как огонь, волосы, были убраны под сетку, вуаль скрывала лицо и зелень глаз, роскошное же платье, купленное в лавке венецианского торговца и самолично подогнанное британкой под свои выдающиеся формы, казалось, не скрывало, но рассказывало языком узоров, кружев и даже вышивки, облегающей линии тела, о том, КАКАЯ женщина носит его! Один из арлекинов, вот уже почти час упражнявшийся на высоких ходулях, то ли от усталости, то ли от внезапного появления столь соблазнительной особы, рухнул вниз, и возникла мгновенная суматоха. Пользуясь ею, шевалье вывел свою спутницу за ворота, где у входа во двор траттории их ожидал специально нанятый паланкин с носильщиками. Конюший при траттории вывел коня шевалье вслед, и как только британка уселась в паланкин, вскочил в седло сам и кивком головы велел носильщикам следовать за ним.

Рука шевалье в латной рукавице покоилась на крестовине боевого меча, плащ же был расшит крестом, коий полагался лишь тем, кто проливал кровь на Святой Земле. Образ воина и крестоносца, столь нарочито подчеркиваемый, был необходим вовсе не тщеславия ради, но для безопасности. Ибо Рим нынче был вовсе небезопасен. В первую очередь – из-за шпионов, которые неустанно трудились во благо Церкви, коей полагалось указом Римского Императора изымать в свою пользу весь конфискат у еретиков, уничтожаемых безжалостно к вящей славе, et cetera... А еще Рим был опасен наводнившими город бандами разбойников – терять им было нечего, наказывать их было некому. Ибо в основе своей состояли эти банды из бывших крестоносцев, что в изобилии возвращались нынче из Святой Земли, будучи прогнаны оттуда войсками Саладина. Судить крестоносца в нынешние времена не рискнул бы никакой префект. На «своих» же бывшие крестоносцы нападать не торопились – памятны были еще времена, когда всем вместе пришлось идти через Синайские Пустыни, пробиваясь до христианских земель, когда из-за каждого холма могли вылететь отряды бедави, стремящиеся отомстить да и просто ограбить или взять в рабство христиан из каравана беженцев, которым Саладин дозволил покинуть Иерусалим. Настоящие крестоносцы, бывшие в том страшном походе, шевалье Де Бурдейля помнили, и многие из них почитали молодого и отважного рыцаря, которому были обязаны жизнью. Не одно нападение кочевников удалось отбить благодаря именно его храбрости и хладнокровию, ибо мало было в том караване рыцарей, еще меньше – военачальников, солдаты же простые без мудрости полководцев и командиров, опытных в боях против бедави, были воистину беззащитны.

Однако были и те, кто лишь выдавал себя за бывших крестоносцев. Впрочем, таких шевалье не очень опасался, поскольку те сами не рисковали связываться с закаленными в войнах рыцарями. А вот сицилианцы... эти пришли в Рим недавно, воспользовавшись тем, что прежних, коренных римских воров и бандитто уничтожили крестоносцы, пользующиеся своей безнаказанностью. Настоящие головорезы, эти южане были хитрыми, умными, но при этом по-настоящему бесстрашными. Пока что они орудовали лишь в пригородах, и в самом Риме особо зверствовать не смели, тем паче при свете дня. И всё же, шевалье был осторожен.

Война закалила не только его тело, но и разум. Медленным шагом идя в авангарде своей небольшой процессии, шевалье Де Бурдейль замечал всё – и мелькнувшую, чтобы пропасть в переулке, фигуру в драном плаще с капюшоном – мелкий воришка или наводчик бандитто покрупнее, и другую фигуру в плаще с капюшоном – плащ богатый, хоть и внешне простой, а владелец и вовсе не таится, но с видом уверенным стоит на углу улочки, выходящей на проспетто. Шпион церковников! За почти что месяц пребывания в Риме французский шевалье научился хорошо отличать их от монахов, просто церковников или же просто шпионов. Он отличал их по наглости.

Он отличал ругань крикливых римлянок, доносившуюся с патио вокруг, различал бормотание нищего, сличал запахи стряпни, невольно, по солдатской привычке оценивать пищу по запаху полевой кухни, отмечая, в каком доме готовят богатый стол к завтрашнему празднику Марди-Гра, а в каком – постятся круглый год, хоть посту и полагается начинаться лишь после... Всё это рыцарь-крестоносец делал, даже не задумываясь, потому что думал он вовсе о другом.

Его миссия в Риме потерпела неудачу. Папа отказался принимать посланника матери наследника французского трона, дозволив лишь передать на словах предложение Изольды через своего секретаря, немного похожего на сарацина. Или испанца. Судя по выговору, всё же испанец. Святая Земля научила и выговоры распознавать четче, подумалось шевалье, и он грустно улыбнулся своим воспоминаниям, страшным, но незабываемым, о том времени. Однако сейчас думать следует о времени нынешнем, в котором есть задание Изольды. Пока что не выполненное. Папа даже не удосужился сообщить о своем отношении к этому предложению. Словно правительница Франции de factum даже не стоила его святейшего внимания! Британка считала, что подобное поведение уже указывает на ответ... ответ отрицательный. Однако шевалье должен был убедиться в том, что иной надежды нет.

Вчера, благодаря небольшой галантности Шалуньи Рыжей, отправившейся на исповедь не куда-нибудь, а прямо в Собор Святого Петра, и притащившей исповедника аж к ним в тратторию, ему удалось встретиться с одним из кардиналов, входящих в священную курию. У шевалье было золото – много золота, выданного ему Изольдой для расходов на эту миссию, и он почти всё, что было, предложил кардиналу за одну только встречу с Папой. Кардинал золото взять согласился, однако британка воспротивилась тому, чтобы отдать «Его Высокопреосвященству» всю сумму сразу, как тот требовал. Она даже отказала исповеднику-кардиналу в «невинном воистину услаждении плоти», пообещав «всё и сразу, золото и ласку»... но только после встречи с Папой! Помог и кувшин с вином – недорогое, купленное тут же в траттории и выданное Шалуньей Рыжей за «вино с солнечных виноградников нашей Шампани». Вино развязало язык «Его Высокопреосвященству». Правда, язык этот изрядно уже заплетался, когда кардинал, между очередной чашей и неудачной попыткой облобызать обнаженное плечо Шалуньи, рассказал о том, что Папа, в приступе недовольства своим секретарем-любимчиком, вызвал на него Кару Господню. «А знаете, ик... знаете, как наш Папа Кару вызывает? У него, ик... колечко на пальце... священное такое... дураки говорят – с мощами святыми, врезанными в камень на вершине кольца... а там, ик... иголочка такая... и камень – полый... я сам видел, как наш... всесвятейший... в камень тот мышьяк заправлял... А потом ласково так... ик!.. По-отечески ручку пожмет... и не больно вроде совсем... а Кара... вот она и случилась... и не проснется грешный наутро... Так вот дня уж как четыре тому назад... осерчал на секретаря... да и приласкал колечком...»

Выходило так, что секретарь тот отныне не сможет помешать почтенным посланцам франкской правительницы встретиться с Папой, да и вообще никому не сможет помешать, потому как мешать ему кому-нибудь теперь разве что на небесах. А вот новый секретарь Папы – родной племянник нашего кардинала, который и есмь истинный слуга Божий, чему свидетельством рвение его и исполнение таких обязанностей священнослужителя, как принятие исповеди у простых рабов Божьих, коими прочие святые отцы, вознесясь до вершин власти в Латеране, зачастую пренебрегают. О том, что соблазнительную иностранку его святейшество и член курии заприметил, когда она лишь вошла в собор, и настоящего отца-исповедника в прямом смысле слова за рясу вытолкал из исповедальни, в которую вошла та, что ввергла слугу Божьего в греховное желание, он говорить посланникам Изольды, конечно же, не стал. Зато сказал, что самому ему золото не нужно, но вот племянник-секретарь, хоть и родственник, однако мздоимец жестокий еще с самых «ик!.. Клянусь Господом!..» младых ногтей и без злата «... будь, ик... оно проклято!..» никогда и ничего даже для родного дяди не сделает. А самому дяде-кардиналу предложения Изольды очень даже по душе, и если бы Папа с ним согласился, то дядя-кардинал с превеликим удовольствием и к вящей славе Господней отправился бы во Францию, ко двору Валуа, дабы стать тем самым... кардиналом-посланцем Ватикана... тем паче, что он на всё готов, если будет знать, что при том дворе служит столь очаровательный ангел небесный... «ик!.. плечо ваше, о Белла Донна, прекраснее лилии... уж поверьте, мы, выходцы из местечка Мазарини... это под Падуей... мы знаем толк в доннах и лилиях...».

Шевалье лично доставил кардинала из славного местечка Мазарини в его римскую резиденцию, по пути раскроив ударом меча череп одному и прогнав двух других бандитто, пытавшихся напасть на них. Впрочем, пьяный вдрызг кардинал ничего этого не заметил, поскольку храпел в паланкине, так что домой его вносили спящего. Однако еще в траттории, прежде чем нализаться «этого белиссимо шампанского вина» до беспамятства, он пообещал, что завтра, сразу после вечерней службы, Папа примет шевалье. «Только донну с собой не приводите! Папа – старый греховодник, поверьте мне, но об этом – тс-с-с-с... Никому!.. ик!..»

«Донна» дождалась возвращения шевалье с проводов доблестного выходца из Мазарини, обработала небольшие царапины, полученные в стычке с римскими бандитто, и между первым и вторым act de amore заявила своему рыцарю, что одного его она в «это логово скорпионов» не отпустит. Зная упрямый нрав своей вельшской возлюбленной – а возлюбленными они стали уже в Риме, в первую же неделю пребывания здесь, – шевалье не стал с ней спорить. Он по-настоящему любил эту странную и невероятную женщину, которая удивительно напоминала ему мать, но была не менее удивительным образом чище, а главное, честнее ее. Он не просто доверял ей – он привык уже ей верить во всем. До сих пор она почти никогда не ошибалась. То, как она рассталась с сыном, доказывало, какой же на самом деле сильной женщиной она была. И всю ту нежность, что она не успела дать родному дитяти, теперь Шалунья Рыжая обращала на своего молодого рыцаря, которого иногда величала «мой монах Брантом», иногда же – «мой гасконец».

А началось всё в ночь, которую она называла Бельтайн. Тогда она сама явилась в его комнату, разделила с ним ложе, подарила свою любовь... А наутро заявила, что хочет креститься. Он еще очень удивился ее решению, но объяснение еще более запутало его. «Я по-прежнему не хочу иметь никакого отношения к тому, что вы называете церковью, мой милый Брантом, но если я хочу и дальше любить тебя, то мне необходимо кое-что усмирить в себе. От своих прабабок я слышала, что таинство крещения усмиряет нашу силу, укрощает ее, а порой и вовсе уничтожает. Но ради тебя... чтобы с тобой ничего не случилось... я должна!..» И она крестилась – в небольшой римской часовенке, прошла полностью обряд Таинства и даже надела простой деревянный нательный крестик. Впрочем, шевалье не замечал никаких перемен, разве что... ночами, когда они занимались любовью, она отчего-то радостно смеялась и часто-часто целовала его лицо, пришептывая: «С тобой ничего не случится! Мой суженый!..»

Обо всем этом думал шевалье, ведя свою процессию слуг, несших паланкин с его возлюбленной и, как он уже твердо решил вчера, будущей женой, вот только выполним задание Изольды! – в Латеранскую резиденцию Папы. Колокола собора на площади звенели к вечерне...


Точкой опоры – коль потеряю я веру
Станешь, любимая! Тем я восполню потерю.
Болью ли сладкою – или лишь жизни химерой
Станет мне страсть – только она наша мера...

Вирши брата Сейд прежде находил скучными. В них было слишком много чувственных иллюзий для бывшего суфия и слишком мало для молодожена, коим он стал лишь недавно во дворце их общего отца-эмира. К тому же брата своего он хоть и сумел полюбить – потому что другого у него и не было, а кого-то еще, кроме жены и отца, он очень хотел любить! – уважать по-настоящему еще не научился. Считал трусом. Потому что брат в своих стихах признавался – лишь из страха потерять любимую женщину он отринул свою веру, свою Родину и стал слугой того, кого боялся и ненавидел. Сейд считал, что любовь сломала в брате мужчину.

Он нашел его сразу, потому что знал, кого и где искать. Отец обо всем рассказал Египтянину, а тот уже в пути передал Сейду историю его сводного брата – предателя Веры, того, кто ради женщины отринул учение Пророка, мир Ему, и принял христианство, дабы оставаться с этой женщиной. То, что не женщина, но мужчина ради жены меняет Веру, для пустынного бедави, коим был воспитан Сейд, это было дико! Бедави может похитить христианку, и та, чтобы стать полноправной женой, не наложницей, может принять ислам, но НАОБОРОТ... Такого Сейду встречать еще не приходилось, и тут – собственный брат... пусть – у них лишь общий отец, но... Впрочем, Сейд был учеником Джаллада-Джаани и знал, что люди по-разному могут бояться. Страх – одна из движущих сил во Вселенной, страх Потери порой сильнее страха перед Смертью. И потому с братом нужно было встретиться. И использовать всё, что он знал, чтобы добраться до Папы. Потому что брат был секретарем Папы.

Рим показался Сейду чудесным. Грязным, зловонным и даже злым, но, несомненно, чудесным. Сейд умел отстраниться от зла и грязи, и потому смог УВИДЕТЬ Вечный Город таким, каким он был без налета скверны – воистину Вечным! Только в таком городе могли родиться Правосудие – говорили строгие колонны древней Республики! Только здесь Человек брал в руки Власть, не ради нее самой, но потому что жил Идеей государственности как высшим смыслом жизни – пели триумфальные арки цезарей. И только здесь могло существовать Искусство ради самого Искусства, Красота ради Красоты, без смысла и цели! Так говорил каждый камень в этом Вечном Городе. И в это верилось.

Он всё еще оставался лучшим учеником Старца, тем, кого сам Муаллим называл «айдын» – просветленный. Язык, на котором говорили италийцы, обретавшиеся в Вечном Городе, он выучил по пути – по книгам, взятым из библиотеки эмира, авторами большей части которых были стихотворцы. Латинский он учил еще при Магистре, в Иерусалиме. И умел объясняться на обоих языках так, словно с рождения говорил, подобно Пилату и Вергилию. Благодаря безупречному италийскому он сразу же стал жертвой внимания церковных шпионов. Из-за этого Железному Копту пришлось убить одного, слишком любопытного, другого же Сейд оглушил прямо в траттории римского пригорода. Правильный латинский оказался мечом обоюдоострым – вызывав подозрение шпионов церкви, у хозяина траттории он, напротив, стал причиной трепета к столь юному и при этом образованному странствующему послушнику. А шпиона старый римлянин и сам не любил и велел сицилийскому головорезу-охраннику утопить того в притоке Тибра.

Кстати, о сицилийцах. Еще на подступах к Риму случилась оказия, когда Сейд, не любивший нечестного боя и решивший немного размять мышцы, бросился в драку, где четверо воинов в драных кольчугах, отдаленно напоминавших ненавистных крестоносцев, пытались зарезать одного парня. Тот был без доспехов и вооружен лишь ножом, но достаточно ловок, чтобы не дать убить себя сразу. А уж с вмешательством Сейда убийства и вовсе не получилось – бывший гашишшин, словно маленький ураган, влетел в драку и точными ударами рук и ног лишил сознания всех четверых. Правда, пришлось потом обездвижить и пятого – парень попытался прирезать своих противников, оказавшихся в результате нежданного вмешательства беззащитными. Сейд не мог этого позволить. Парень воспринял это как урок чести и зауважал Сейда не только как своего спасителя, но и как человека поистине отважного и справедливого. Увязавшись с Сейдом и Коптом до самого Рима, он был поистине невыносим, поскольку то и дело хвалился своим сицилийским происхождением, сицилийской честью и сицилийской отвагой. Когда дело дошло до похвальбы сицилийской кухней, проголодавшийся Египтянин, который молчал всё время, наконец, выговорил одну фразу: «Лучше накорми!» Сказано было на таком отвратительном италийском, что даже Сейд не сразу понял, что же сказал его спутник. А вот сицилиец, напротив, понял сразу. Осклабился и заявил: «Уно моменто, синьоре!» Они уже входили в Рим и находились на какой-то просторной улице, где пропасть даже в толпе было сложно. Однако сицилиец умудрился исчезнуть так, словно его никогда и не было. Сейд укоризненно посмотрел на Копта. Тот пожал плечами. И вдруг парень снова появился, щерясь большим ртом, в котором не хватало большей части зубов, выбитых в честных схватках, и кивнул, приглашая следовать за ним.

Так Сейд и Египтянин оказались в сицилийской траттории «У дороги». Заведение и в самом деле находилось у самого начала Аппиевой Дороги и было сердцем сицилийских «familia», недавно начавших освоение теневого мира Вечного Города. Сами выходцы из Сицилии называли это место своим «мафиа» – местом спасения. Копту и бывшему гашишшину это было понятно – корень слова был арабским. Оказалось, что многие коренные обитатели острова носят в себе частичку арабской крови, и это родство путники почувствовали во всем. Даже Сейд, не самый большой любитель мяса, смог оценить нежное «omelette» из тестикул ягненка, запеченных на углях, Железный же Копт словно дорвался наконец до «настоящей мужской пищи» – он в одиночку слопал целого барашка, на десерт попробовав почки того же ягненка, которые съел «по-сицилийски», сырыми, лишь присыпав крупной солью. Сицилийы были в восторге от нового товарища, объявили его своим «бруддеро», Сейда же уважали за спасение парня, оказавшегося родным племянником их «патроно», но называли не иначе как «санта-пикколо». Сейд не обижался. Ему было всё равно. Он хотел, чтобы ему помогли найти брата.

Сицилианцы могли найти в Риме кого угодно и что угодно. Племянник патроно, не устававший хвастаться, как-то заявил: «Однажды мы сможем даже убивать кого угодно и когда угодно в этом городе... Когда справимся с крестоносцами, конечно!» Крестоносцев, как понял Сейд, в Риме не любил никто. В том числе и сами римляне. Несмотря на то, что в Египте ни одному крестоносцу так и не удалось побывать, с легкой руки сицилийцев, первыми употребивших это словечко по отношению к «святым воителям», их называли не иначе, как «фараонами» и относились соответственно – как и положено христианам относиться к фараонам после всех библейских историй. Сейд тоже не любил этих... «фараонов». Но связываться с ними не спешил. У него и Копта была своя цель, и добраться до этой цели мог помочь его сводный брат.

Брат жил в центре Рима, неподалеку от Латеранской Площади, вместе со своей женой, испанкой и католичкой, через которую сицилийцы и выследили папского секретаря. О чем сразу доложили «санта-пикколо». Тот сказал «грациа» – и исчез на несколько дней. Поскольку «большой бруддеро» не волновался, то и сицилийцы не стали проявлять удивления. Кто его знает, зачем двое честных бродяг пришли в Рим, причем один из них ищет папского секретаря, а найдя, вдруг исчезает?!

Несколько дней Сейд провел, наблюдая за братом. Гашишшины умеют быть невидимыми везде. Он проходил незамеченным даже в исповедальню маленькой часовни, где обычно молилась Деве Марии жена брата, мечтавшая стать матерью. Никак не получалось. После того как они уехали из Испании в Рим, супруг словно охладел к своей любимой жене. Еще там, дома, она понесла от него, но по пути на Апеннины случился выкидыш. Теперь у нее не получалось вновь забеременеть, любимый же муж, словно одержимый, занимался лишь своей таинственной работой да не менее секретными поручениями своего покровителя, самого Папы, и всё это сделало его настолько раздражительным и даже пугливым, что нежная, но внутренне сильная супруга порой удивлялась – куда же делся тот неистовый сарацин, сумевший похитить ее сердце, и ради ее любви покинувший отчий дом, и даже принявший христианство?! Может, какая коварная римлянка сумела соблазнить любимого, и стать ему милее жены?!

Неизвестный доселе брат жил, казалось, лишь своей работой. Он действительно каждое утро покидал дом лишь для работы. Выходя, кстати, довольно поздно, из папской резиденции, шел лишь домой. Никакой римлянки не обнаружилось. Впрочем, Сейд уже знал, что многие святые отцы принимали «путана» даже в стенах Священного Собора, и потому не отрицал возможности харама в личной жизни своего сводного брата. Он холодно, словно гашишшин на задании Старца, обдумывал каждое событие, каждую составляющую в жизни своего брата, пытаясь понять его как можно полнее. Даже как-то ночью, когда тот слишком надолго задержался у Папы, проник в его покои и читал его стихи, написанные, но так и не прочитанные для любимой жены. Не понравились! Когда сам влюблен – трудно понять любовь чужую. Даже если это твой брат. Но именно благодаря стихам пришло озарение – понять брата можно, лишь полюбив его.

Сейд честно пытался полюбить своего брата, но уважение к мужеству, воспитанное в пустынях бедави и закрепленное в Орлином Гнезде, оказывалось сильнее. Сейд презирал своего брата за его трусость. Запутавшись в собственных чувствах, он, наконец, вернулся в тратторию «У дороги», где, не выдержав напряжения прошедших дней, впервые в жизни напился вина. Молодой перебродивший сок италийского винограда вызвал в нем откровенность... Хорошо, что рядом был лишь Железный Копт, которому он всё говорил и говорил, пока не почувствовал, что уже засыпает. И тогда, уже сквозь сон, услышал хриплый голос молчавшего весь вечер Египтянина:

– Хотел бы я посмотреть на тебя, каким ты мог стать, если бы твой отец не принял тебя-христианина, и твою любимую-христианку.

Вино в крови превратилось в воду. Сон слетел, как сброшенное шерстяное одеяло, набитое клопами сомнений и мыслей предыдущих дней. А Железный Копт продолжал безжалостно:

– Тебе повезло, потому что за тебя всё сделал твой брат. Если бы твой отец уже не потерял одного сына, он никогда не принял бы тебя. Ты же смеешь осуждать его...

– Он сделал это из-за женщины! – Голос Сейда прозвучал неестественно высоко. Впервые в своей жизни он ощущал чувство, которое называлось «гнев».

– Когда мужчина что-то делает из-за женщины – это еще можно понять. А ты чего ради сменил свою веру? Из-за мужчины? Своего Магистра?

Сейд смотрел на Железного Копта с ненавистью и понимал, что очень хочет ударить того. Причем очень больно. Египтянин вдруг обнаружил себя необычайно разговорчивым. Потому что он на самом деле умел быть таким. Потому что его великий учитель Джаллад научил его тому, что слово порой бывает не меньшим инструментом в руках служителя Матери Истины, нежели самая острая сталь.

– Из-за чего ты предал веру своих отцов и стал христианином, гашишшин? Ради мужчины? Твою мать изнасиловали и убили христиане, ты помнишь об этом?

И тогда вдруг Сейд взорвался. В нем взорвался тот, кто никак не мог умереть все эти годы и жил, подобно гнойнику на душе, отравляя болью сознание, не позволяя чувствовать и понимать чувствующих. Тот, кто жил ненавистью. Взрыв был бесшумным... почти. Он отозвался шепотом из побелевших губ того, кто лишь недавно начал становиться человеком, но уже был убийцей. А еще в нем жила душа орла...

– Я сделал это ради моей матери!..

– А он – ради матери того, кто должен был у них родиться, но умер по пути сюда. Подумай, что бы ты сделал ради матери своего ребенка. – Железный Копт сказал эти слова настолько спокойно, что Сейду захотелось вообще ни о чем не думать. Потому что он оставил мать своего ребенка там, вдали, где идет война, и... захотелось спать.

– Ложись спать, – сказал Египтянин. И сам же подал пример.

Египтянин храпел громко. Но Сейд всё равно заснул. И видел во сне, как он бежит от всех, отринутый Муаллимом: «Ты предал Веру!», отвергнутый Магистром: «Увел монашку у Христа?! Шел бы ты к францисканцам... грязный араб!»... В руках своих он вдруг обнаружил ребенка... тот плакал... был голоден... его надо было отнести к орлам, но те могли склевать его мясо, потому что он уже разорил их гнездо. Он кричал, пытаясь позвать мать своего ребенка, но в ответ слышал глумливый голос Де Сабри: «Она уже подарила ему жизнь... а ты, отец, сможешь подарить ему защиту?» Появился Магистр, снова добрый и понимающий, и пронзил голос Сабельника своим удивительным, тонким и гибким клинком... Сейд споткнулся и чуть не уронил ребенка, но увидел, что того поймал Муаллим и протягивает ему: «Возьми, и береги его!» Впереди себя он увидел отца – старый эмир стоял с распущенными волосами, посыпанными пеплом, как тогда, у пристани, и протягивал руки, а за его спиной стояла... Нет, не бывшая монашка! Это была испанка – жена брата! И тогда Сейд посмотрел себе под ноги и увидел, что бежит по зеркалу, в котором отражается лицо... не его, но того, кто так похож на него... но одет в одежды папского секретаря... Он увидел так похожие на его собственные, но усталые, полные страха глаза своего брата... и понял... Он понял, что любит его!

И тогда наутро он отправился к брату. Отправился, чтобы всё рассказать, во всем признаться. Дома никого не было. Набожная испанка с самой зари молилась в часовне неподалеку, затем шла в приют для сирот при монастыре Святой Марии-Магдалины, где некоторое время проводила в душеспасительных беседах с сестрой-настоятельницей. После обедни, как правило, возвращалась домой. Весь распорядок семьи брата Сейд знал наизусть, и сам не мог объяснить себе этого нетерпения. Зачем он пришел? Знает ведь, что сейчас дома никого нет. И проникнуть в дом, как раньше, он теперь не посмеет – только открыто, заявив о себе и попросив прощения у брата за мысли, о которых тот даже не догадывается, как не догадывается вообще о том, что у него есть брат.

Умеющий быть незаметным в любом месте – от гор и до городов, Сейд решил пройтись до Латеранской Площади, чтобы... чтобы? Причины не было. Просто – на месте не сиделось, и он пошел. Перед собором бродячий проповедник из францисканцев призывал народ отказаться от предстоящего празднования Марди-Гра. Бродячим он лишь казался – дешевая, грязная ряса была явно с чужого плеча, а вот жиры наверняка собственными. Не францисканец, но засланец церковников, безнадежно пытающихся управлять всем на свете и теперь вот взявшихся и за праздники. Скоро – Марди-Гра, жирный праздник, смысл которого когда-то объяснил ему Магистр. Бывший шут знал, ЗАЧЕМ нужны такие праздники. Однажды он даже сказал, что родоначальником истинных шутов и трубадуров является ни кто иной, как сам Спаситель. Фарисеи и язычники смеются над тем, чего боятся или не понимают, и потому Спасителя многократно высмеивали за его Учение. Настоящие шуты, говорил Магистр, знают, что только через смех можно донести скрытую правду, как это получалось у Спасителя. Ибо главная цель шута, смысл его жизни и миссия – нести правду туда, где люди боятся ее услышать. Правда, приходящая через смех, перестает быть страшной, и тогда людям легче принять ее. Приняв же, легче бороться против лжи. Марди-Гра нужен, говорил Магистр. Сейд всё еще верил словам Магистра...

До самого вечера бродил он по Риму, наблюдая подготовку к предстоящему празднику. Готовились шуты. Готовились и церковники. Первые – репетировали у постоялых дворов да за городом, вторые – читали проповеди в церквях и даже стращали люд уличными проповедями, не удовлетворяясь паствой церковной. Колокола обозначили вечерню. Толпы входили в храмы и выходили из них. Сейд не умел и не хотел молиться в храмах – к этому его Магистр так и не смог приучить. Свою веру в Христа Спасителя бывший убийца считал слишком личным делом, чтобы допускать к ней чужих. Особенно попов! Когда Магистр был жив – он еще мог молиться вместе с ним. После его смерти – с бывшей монашкой, а ныне – женой... С Железным Коптом молились в пути вместе – и каждый словно сам по себе. Египтянину было важно соблюдение ритуалов первохристиан, с которыми он сблизился в Иерусалиме, Сейд же вообще не видел смысла в ритуалах. Даже в христианстве своем он оставался суфием, отрицающим посредников между собой и Богом...

Секретарь главного посредника между Богом и католиками покинул стены папской резиденции, как всегда, поздно. Его появление в воротах не ускользнуло от внимания Сейда, как не ускользнуло и то, что брат явно нездоров. Приглядевшись, Сейд понял – он не просто нездоров. Он – отравлен. И времени терять нельзя. Однако здесь слишком много глаз... Сейд, незаметный, такой же, как все, а потому словно невидимый, подобрался ближе, прошел несколько шагов рядом, пока чувствующий усиливающееся недомогание секретарь всесвятейшества Папы Римского не соизволил подозвать носильщиков с паланкином. Однако этого Сейду хватило – он почувствовал запах, послушал неровное дыхание, увидел желтизну глаз и чуть заметную синеву кожи... Он уже знал, что делать.

Секретарь Папы только выходил из паланкина, опираясь на домашнего слугу, вышедшего встречать господина, а Сейд уже стоял на углу улочки, и в складках его плаща находился небольшой пузырек с противоядием. Он раздобыл его в лавке у аптекаря-венецианца – главного торговца ядами и противоядиями в этом городе. А еще – человека, который уже несколько лет служил Орлиному Гнезду. Впрочем, Сейд знал, что именно этот человек выдал церковникам гашишшина, посланного убить Папу, и потому раскрываться не стал, лишь представился испанцем – всё равно почти не отличишь! И заплатил за противоядие «золотом Эль Сида» – монетами испанского двора, которыми Египтянина, а значит, и его, в изобилии снабдил эмир перед путешествием.

Папского секретаря внесли в дом, потому что на собственных ногах он уже почти не держался. Озабоченная состоянием супруга, испанка хлопотала у его ложа, тот же молчал, лишь с печалью в глазах, подобных двум плодам оливы, смотрел на женщину, ради любви которой пожертвовал всем... Вот теперь еще и жизнью. Слуга, появившийся в дверях, успел лишь пискнуть что-то вроде «Тут к вам... говорит – ваш брат!..», но был оттолкнут с дороги тут же последовавшим за ним Сейдом. Бывший гашишшин заговорил на правильном латинском, стараясь как можно вернее подобрать слова:

– Времени мало. Ты отравлен.

Испанка увидела появившийся в дверях призрак собственного мужа и, охнув, села на пол. Призрак выглядел моложе, был заметно мельче в кости, но лицо!.. Словно писали с одной иконы. Папский секретарь же слегка удивленно посмотрел на этот призрак и с грустной улыбкой ответил:

– Я знаю. Но время есть. Умру я лишь утром. Мне знакомо действие этого яда. Я сам привозил его для своего патрона из путешествия на Восток. Так что ты поторопился, ангел смерти. Приходи после заутрени.

– Ты не умрешь. И я – не ангел смерти. Я – твой брат.

Испанка знала латынь. А еще она хорошо знала своего супруга – слишком хорошо, чтобы не поверить словам человека, столь похожего, и в то же время столь отличного обликом от ее возлюбленного мужа. Она поверила еще больше, когда он приблизился – разглядела глаза, подобные оливам, изгиб губ... Губы мужа кривились от боли, когда вошедший стал вливать в них жидкость из небольшого стеклянного сосуда... По комнате распространился резкий запах травы и влажной меди. Назвавшийся братом вливал снадобье каплями, словно боялся дать слишком много. И что-то пришептывал губами, словно считал... Опорожнив сосуд на одну восьмую, приблизил лицо к губам отравленного, крылья тонко очерченного носа раздувались. Нюхает дыхание – поняла испанка, и в ней проснулась надежда – всё будет хорошо! Этот человек поможет! Вдруг, посмотрев на супруга, увидела, что тот потерял сознание. На лбу его выступили капельки пота. Испугалась...

– Не волнуйся, сестра! Так должно быть. Через час я дам ему еще лекарства. Он должен бороться с ядом до самого утра. Бороться во сне. Утром он проснется и будет здоров, но очень слаб. Ты можешь идти. Я побуду с ним...

– Я останусь с тобой! – Взгляд у испанки был твердый. Такой, какой был у бывшей монашки, когда она говорила на корабле сарацин: «Я – его женщина!» Такой, какой она метнула в него, когда отец жалобно просил: «Дочка, скажи ему!» Такой, какой бывает у женщин, когда они лучше мужчин знают, где именно им следует быть и что именно делать.

– Я останусь с вами! – добавила она. И тут же повернулась к слугам, отдавая приказы – принести горячей воды, оставить ставни открытыми... – Ты не голоден? – обратилась она к Сейду, причем спросила на наречии Гранады.

– Голоден, – ответил Сейд.

Испанка кивнула и велела слугам принести холодной говядины, оливок и фруктов. Затем снова обернулась к Сейду:

– Ты пьешь вино?

Тот отрицательно покачал головой. Испанка понимающе кивнула.

– Твой брат тоже не пьет вина. В нашем доме не бывает вина. – И вдруг глаза ее изумленно открылись. Она увидела вывалившийся из-за ворота плаща серебряный крест – подарок Магистра. – Но ведь ты...

– Я христианин! – просто ответил ей Сейд. – Если хочешь, за ужином я расскажу тебе всё.

Еще никогда и никому в своей жизни Сейд не рассказывал всего, что помнил о себе. От детства в оазисе Шюкр Аб и до последних дней слежки за домом брата – он говорил и говорил, словно не мог остановиться, рассказывал о своей жизни этой неизвестной и в то же время такой уже знакомой женщине. Он говорил по-латыни, она вставляла в его рассказ комментарии на смеси латыни и арабского, иногда восклицая на испанском... Словно лепестки роз, ее слова падали в стремительно бегущий поток прозрачного по своей простоте и искренности его рассказа. Он прерывался лишь для того, чтобы влить еще несколько капель в губы лежащего без сознания брата – тот метался в горячке, она вставала с ковра, на котором сидели оба у ложа брата и супруга, чтобы вытереть пот со лба мужа.

Солнце взошло над Вечным Городом быстро, словно торопясь прогнать с темных улиц страх и злобу, которых и без того слишком много в Риме. Вместе с утром очнулся и папский секретарь. БЫВШИЙ папский секретарь. Он посмотрел сначала на жену, склонившуюся у его ложа, потом увидел брата. Сейд закончил рассказывать с четверть часа назад и внезапно уснул. Спал он сидя. Казалось, этот человек просто закрыл глаза и задумался о чем-то...

– Пить! – попросил очнувшийся, и Сейд сразу же проснулся.

– Тебе нельзя сейчас пить воду. Сейчас тебе нужен... жаль, здесь не бывает... арак... – быстро ответил Сейд, удерживая руку испанки, готовую поднести к губам мужа чашу с водой.

– Да, в моем доме не бывает шар’аба, но я знаю, о чем ты говоришь. Скажи, чтобы принесли граппу, – обратился бывший наследник Альгамбры и бывший папский секретарь к своей жене. – Мне снилось... мне кажется... я видел во сне жизнь моего брата...

Во взгляде лежащего Сейд прочитал вопрос и утвердительно кивнул.

– Когда тело борется с некоторыми ядами, сознание уходит в мир сна, но способно слышать всё. И показывать, как сон. Я хотел, чтобы ты всё слышал... мне... наверное, было бы трудно рассказывать всё сначала... – Сейд облизал пересохшие губы. Сейчас он и сам не отказался бы от арака, граппы, вина или что там еще может помочь ему справиться со странным чувством... неловкости? Брат, словно поняв его, ободряюще улыбнулся. Затем вдруг очень серьезно спросил:

– Что мне дальше делать, брат? Ты знаешь?

Уверенность снова вернулась к Сейду. Он почувствовал, как вновь под ним становятся твердыми камни, которыми устлана дорога джихада. И он ответил:

– Я знаю, что нам делать, брат. Мы пойдем домой. Но прежде я должен сделать кое-что. И мне нужна твоя помощь.

* * *

Папа никогда не писал стихов. Он вообще ненавидел стихи – ритм знаков, слов и звуков в них заставляли его... заставляли – что? Он просто нутром чувствовал – они его вынуждают что-то делать. А нутро у Его Святейшества было очень чувствительно к принуждению любого рода. Ему казалось, что так у него с самого детства. Впрочем, в этом даже он сам не был уверен, потому что о детстве своем Папа старался ничего не помнить. Иногда ему всерьез казалось, что он так и появился на свет – старцем, облеченным властью. Ему нравилось так думать о себе: «Рожденный в тиаре, со скипетром в руке...» Погодите, опять пахнет стихами! А Папа ненавидит стихи!

Однако в это утро от стихов убежать не получилось. Сначала принесли отчеты церковных шпионов – новый секретарь сделал сводку, куда включил, на его взгляд, самое интересное. Папа не знал, где находится местечко Мазарини, но уже ненавидел всё, что с этим местом связано. Во-первых, потому что новый секретарь, протеже кардинала, которого Папа ценил за его глупость и предсказуемость, так и не смог по-настоящему заменить ему Иберийца. Сарацин-выкрест раздражал, был слишком умен, слишком молод... В нем всего было слишком! И всё же он был предан, и то, что пришлось убить такого помощника, заставляло Папу ощущать чувство почти незнакомое и уж вовсе, казалось бы, забытое – сожаление. Сожалеть Папа любил еще меньше, чем стихи. Однако и то, и другое в утро дня, предшествовавшего ненавистному празднику Марди-Гра, на Папу свалилось тяжким грузом неизбежности чего-то очень неприятного.

Стихи в сводке были смешными, и потому раздражение Папы усилилось.


Если видишь – брюхо вздуто
У мужчины – пожалей.
Не от пива же раздуто,
Но от страсти и любви.
Э-ге-гей! Э-ге-гей!
Но от страсти и любви
Он подобен стал мамаше
Будущей. И нету краше
Мужа, с пузом всех толстей!
Э-ге-гей! Э-ге-гей!
Поимел он всех вокруг.
Он отец нам всем и друг.
Он воистину нам папа.
Так поднимем чарки с граппой
За того, кто поимел
Наших с вами матерей!
Э-ге-гей! Э-ге-гей!
От него и понесли
Бабы все и мужики,
Грехом не чревоугодья —
Сладострастья! И угодья
Сатаны нам веселей!
Э-ге-гей! Э-ге-гей!

Стихи принадлежали какому-то барду-рифмоплету, из тех, коих нынче множество в Риме. Понабежали-понаехали, как мухи на дерьмо, к празднику Марди-Гра. Жирное дерьмо! И какого диавола, прости господи, этот секретаришка возомнил, что Его Святейшеству будет угодно знать о мнении так называемого народа, выраженном через дешевые вирши бардов и трубадуров?! Паства! О своем детстве, проведенном в дальней горной деревушке Апеннин, Папа помнил только одно – баранов пасут, чтобы потом пустить под нож. Паства – под нож! Так должен думать пастырь... пастух... Тот, у кого посох пастырский... скипетр папский... жезл властный... И Папа думал так.

А ведь думать сегодня придется еще много, напряженно и по-разному! Впрочем, Папа был очень трудолюбив. И терпелив. И потому он прочитал всю сводку, подготовленную новым секретарем, включая стихи, которые завтра будут распеваться по городу. Вытерпел. И даже не велел предпринимать каких-либо карательных мер по отношению к автору тех самых стихов. Потому что он нашел их.. гм... забавными! А еще – по-своему полезными! Раз народ думает, что он – бык-осеменитель... что же... значит, к этой мысли есть смысл привыкнуть. Паства уважает самцов-производителей – каждый пастух об этом знает. А уж если пастырь и есть этот самый самец – что же... так тому и быть.

Днем пришли негоцианты. Венецианцы. Прежний секретарь, Ибериец, сделал бы всё, чтобы не напрягать своего «патрона» в преддверии ненавистного Марди-Гра – он-то уж знал, как Папа не любит и опасается этих венецианцев. Однако новенький из Мазарини понятия не имел, да и не должен был даже догадываться о том, что Папа чего-то в этом мире опасается. Вот и позволил состояться аудиенции. Хотя какая же это аудиенция? Негоцианты пришли напомнить Папе про долг. И про возможные последствия невыплаты этого долга. Встреча прошла для Папы тяжело – он ничего не мог поделать с теми, кто владеет его тайнами. Посланники Венеции представляют не самих себя, но весьма могущественный клан торговцев, владеющих главными гарантийными векселями – тайнами Папы. И потому пришлось терпеть. Кивать. Соглашаться. Венецианцы хотят ни много ни мало – казну Константинополя. Восточный Рим слаб, но всё еще гордо отвергает власть Рима над собой. Послать туда четвертый крестовый поход – что может быть лучше? Тем паче что с Саладином всё равно не справиться. Так не легче ли ограбить тех, кто начал всю эту историю? Тех, на помощь к кому шли первые крестоносцы? Ограбить Константинополь! Мысль была великолепной, если не считать небольшого нюанса – венецианцы требовали ВСЮ военную добычу. Ватикану же отдавалась церковная власть. То есть тоже золото, но не сразу... Плоха была не сделка, но обстоятельства ее заключения Папе диктовали... Папу вынуждали... и всё его нутро противилось этому. И под самый конец встречи он не выдержал. Перестал кивать и соглашаться. И попросту прогнал посланников могущественной Венеции, понимая, что просто так ему этого негоцианты не спустят с рук. А значит... Значит, прежде чем идти на Константинополь, крестоносцы могут... не просто могут – должны! – разобраться с иудеями и еретиками, наводнившими Венецию. Сразу же после праздников надо готовить новый поход. Крестовый поход на иудеев Венеции!

Там, откуда был родом Папа, существовала поговорка: «Если горшок для еды пуст – еду или еще не приготовили, или уже съели!» Это потому, что там, у италийских горцев, еда была всегда. Там никто не голодал. Были овцы и бараны, а у по-настоящему богатых людей – коровы и быки. И у всех всегда было молоко, был сыр... Отцы спускались с гор, чтобы торговать скотом, и привозили муку, оливки и соленую рыбу. Все были очень гордые и ценили честь. Все слушались старших только своего клана и не признавали никакой власти. И только священники были другими. Они не продавали оливки, не торговали мукой, но все, даже самые уважаемые люди, даром отдавали им всё, что те хотели. Потому что все боялись попасть в ад. И среди горцев рос мальчик. Он умел много работать, доил овец, помогал отцу на выпасе, но не верил в ад или рай... И когда он сказал об этом отцу, смелый и честный горец испугался. Он отвел мальчика к священнику. Священник поговорил с маленьким горцем и заявил его отцу: «Если не хочешь, чтобы вся твоя семья попала в ад, тебе придется пожертвовать церкви свое стадо!» Отец, который не боялся никого и даже убил трех кровников из соседнего села, когда они пытались увести всего лишь одну овцу, отдал всё свое стадо священнику, а сам пошел работать пастухом к старшему клана. И тогда мальчик сам пошел к священнику и сказал, что хочет стать тем, кто решает, кому отправляться в ад, а кому в рай. Священник, жирный и лысый, долго смеялся, а потом сказал: «Мальчик, тебе придется стать сначала иудеем, а потом – умереть на кресте, воскреснуть и стать Богом! Как думаешь, у тебя получится?» Умирать на кресте мальчику не хотелось – он всегда считал, что мужчина должен умирать, защищая свой дом, свое стадо, или же если его убьют кровники... если, конечно, их не убить раньше. И тогда мальчик спросил: «А кто вместо Бога на земле решает, кому в ад или в рай?» Священник, не задумываясь, ответил: «Я!» Мальчику ответ не понравился – он не хотел превращаться в такого же жирного и лысого. И потому спросил прямо: «А кто главный между вами и Богом?» Жирному священнику недосуг было рассказывать про епископов, кардиналов и вообще описывать церковную иерархию дерзкому мальчишке с гор и потому он отмахнулся: «Только Папа Римский!» Тогда-то мальчик и решил для себя, что однажды станет тем, кого называют Папой...

Колокола собора звали к вечерней службе. И Папа шел в собор, чтобы успокоить мысли. Встреча с венецианцами заставила его вспомнить детство, которого, как он хотел думать, у него не было... «Если горшочек для еды пуст – значит, всё уже съели...» – думал он, проходя мимо секретаря из Мазарини. Вдруг остановился и спросил:

– Еще аудиенции на сегодня есть?

– Да, Ваше Высокопреосвященство! Посланники из Франции! Записаны на прием после вечерни.

– Какого диавола?! – Папа искренне удивился. Он не помнил, чтобы собирался встречаться с посланниками Изольды. Секретарь подобострастно поклонился, опустил глаза долу:

– Они настаивали, Ваше Всесвя...

– Тебе заплатили, ублюдок? Признавайся! – Мальчик с гор когда-то мог одной рукой поднять за холку барана и перетащить через горный ручей. Сейчас же сухонький старичок железной хваткой держал за ставший тесным ворот своего секретаря и смотрел на того так, как горцы смотрят на кровников, прежде чем убить.

– Нет, Ва... а-аше... Всесвя... во!.. – задыхался секретарь. Глаза его бегали. «Точно, мразь, мзду взял!» – подумал Папа и устало отпустил ворот секретаря.

– Никаких приемов после вечерни не будет. Я вернусь, чтобы работать над письмами. И ты сегодня будешь здесь, со мной, пока я не уйду. А потом пойдешь в часовню и до утра будешь замаливать грех... сейчас же пойдешь со мной – будешь прислуживать мне на вечерне.

Секретарь семенил вслед за Папой, а в голове его, подобно дерьму в водах Тибра весной, бурлили мысли о том, как же не потерять обещанные франками золотые... ведь заплатить должны были в приемной, перед самой аудиенцией... Может, обмануть? Взять золото, заставить ждать, а потом сказать, что Папа ушел через тайный ход и не примет? Что они ему сделают? Ничего! Да, обмануть.

* * *

Шевалье и вельшка шли по коридорам папской резиденции и против воли восторгались. Золото с Востока превратилось в величие Церкви, и лучше всего это наблюдалось здесь, в сердце папской власти. Роскошь во всем, и даже дворец королей в Париже был лишь жалким, убогим сараем по сравнению с этими величественными палатами, в которых не было ни смирения, ни аскетизма, но всё дышало истинной Властью, которая основывается на золоте! А золото здесь было во всем! Золото, награбленное там, в Иерусалиме, превратилось в стены, гобелены на этих стенах, украшения и фрески... И другое золото – мзда, взятки, тот же грабеж, но уже совершаемый здесь, в Риме – всё это золото они видели в роскошных рясах и одеяниях кардиналов, епископов и их секретарей и служек, встречавшихся по пути. Золото светилось в их глазах, и даже в самой осанке. И пускай ходили они по этим коридорам спокойно – не было в этом спокойствии христианского смирения, но была уверенность и властность тех, кто привык вершить судьбы мира. И, зная всё, что пришлось узнать за недолгие, но насыщенные годы своей жизни, шевалье Де Бурдейль понимал, что вершатся дела здесь далеко не праведные. Становилось даже обидно за золото, которое пришлось отдать одному из этих вершителей.

Их вел высокий, светловолосый воин в ярких, дорогих доспехах, наемник из отряда викингов, что пришли вместе с Папой из Швеции и поклялись защищать его, как своего крестного отца. Ведь и вправду, когда-то, будучи еще лишь легатом Рима, нынешний Папа отправился в Данию и, как рассказывали некоторые, жестким своим характером и силой снискал себе уважение северных варваров. Дружил с конунгами шведскими и добился для них отдельного от датчан епископата. И тогда некоторые из тех, кто всё еще отвергал власть Рима над собой и поклонялся старым, языческим богам, приняли крест и стали верными слугами того, кто лишил их Вальгаллы... но подарил мечту о рае! И шевалье подумал о том, что такие вот наемники однажды войдут в его страну, чтобы убивать, жечь и грабить – волею Церкви... Обида за потраченное золото прошла – уж лучше так, чем снова войны и смерть. Христиане новые будут убивать христиан старых – за что? За Власть, которую продолжает утверждать по Европе Церковь? Да пусть подавятся этим золотом!

Рыжая вельшка словно почувствовала мысли своего рыцаря, постаралась как можно незаметнее взять его за руку, успокаивающе сжала пальцы, словно пытаясь сказать: «Я – с тобой!» Помогло. «Думай обо мне!» – читалось во взгляде любимой женщины. И это тоже помогало. Потому что после всего, что пришлось пережить, шевалье воспринимал роскошь и благолепие этого места как оскорбление. Оскорбление за каждого крестоносца, погибшего там, на Святой Земле, пролившего кровь, вернувшегося увечным. Он понимал – их посылали на смерть ради золота. Это было... обидно!

Кардинал пока что выполнял обещанное. Он сам встретил их у входа, препоручил этому шведу, объяснив, что тот проводит их в приемный покой Папы и там они должны будут отдать оставшееся по договоренности золото его племяннику, после чего встретятся с Его Преосвященством. «Аудиенция уже записана, только зря вы взяли с собой bella donna, но я молился всю ночь у себя за успех этой встречи, так что всё будет хорошо, amen!» – сказал кардинал из Мазарини и даже пару коридоров молча прошел вместе с ними, но потом куда-то пропал. Шевалье усмехнулся про себя, понимая, что молиться в том состоянии, в каком он его вчера оставил, было вряд ли возможно. Но смеяться расхотелось, когда он подумал, а вдруг кардинал прав и Папа потребует, чтобы bella donna сегодня навестила его покои?

– Wea peasti stunnea nea raeturn! – вдруг сказала на непонятном языке вельшка.

– Что? – удивленно спросил шевалье.

– Так на нашем языке, на йола, говорят. Прошло время, когда можно было повернуть назад, – спокойно как всегда объяснила Рыжая. И вдруг задорно улыбнулась:

– Я больше не прачка в твоем обозе, мой маленький рыцарь, и я сама решаю, что мне делать. Но тебя я не предам никогда, поверь слову женщины, родившей короля!

Юный шевалье от этих слов не стал спокойнее как мужчина... но как посланник своей королевы стал значительно увереннее в себе. И всё же... он должен был это сказать:

– Обещай мне... что ты...

– Что? – Вельшка говорила тихо, но казалось, будто она громко хохочет. – Обещать, что не позволю старому священнику тронуть меня? Я могу обещать тебе, мой рыцарь, что могу сама тронуть его так, что он навсегда запомнит это прикосновение! На всю свою священную жизнь! Я крестилась, но чувствую, что это только научило меня управлять своей силой, а не лишило ее. И давай больше не будем об этом! Ты мне все-таки не муж!

Последние слова заставили шевалье забыть обо всем – о миссии, порученной Изольдой, о том, что они в самом сердце папской власти, в резиденции Его Всесвятейшества, о ее обозном прошлом... Всё, что сейчас занимало его мысли было: «Я отведу ее под венец! Как только вернемся в Париж! Нет – здесь же! В Риме! Завтра же!»

– Правда, нужно будет благословение мамочки... – словно прочитав его мысли, задумчиво сказала Шалунья Рыжая. И добавила: – Хотя благословения Изольды будет достаточно... Благословение королевы-матери – оно дорогого стоит!

– Покои Его Высокопреосвященства! – торжественно объявил щвед. По угрюмому выражению его лица была видно, что он недоволен – и тем, как громко перешептывались эти двое на непонятном ему языке, потому что говорили шевалье и Рыжая между собой на арабском, да и вообще... Швед недавно приехал служить в Рим, к своему дяде, который был капитаном папской охраны. Он был хорошим солдатом и свою нынешнюю работу воспринимал очень серьезно. А еще он мечтал совершить подвиг. Хоть какой-нибудь. Потому что солдат без подвига – это неправильно как-то! А подвигами в Латеране и не пахло. Только интриги да шпионство... Но он был хорошим солдатом и потому держал свои чувства при себе, лишь жестом показал, что шевалье должен снять с пояса меч и передать ему. После чего позволил этим двоим пройти за дверь, ведущую в комнату секретаря. Сам прошел за ними и застыл у двери.

Завидев вошедших, юркий молодой секретарь Папы, новенький (прежнего, смуглого, говорят, он был из сарацин, швед уважал больше, а этот на змею какую-то похож), взметнулся из-за письменногого стола, недовольно взглянул на рослого скандинава:

– Оставь нас на минуту!

Солдат беспрекословно покинул комнату, отсчитал ровно пятьдесят ударов сердца, как его учил капитан, когда они воевали с германцами, и вернулся в приемную. Этого времени хватило, чтобы юркий секретарь взял у шевалье тугой кошель, набитый золотыми монетами с ликом последнего из королей франкских. Правда, не хватило времени, чтобы пересчитать, но выходцы из Мазарини умеют довольствоваться подарками судьбы, тем паче что встречи с Папой у этих двоих не будет, так что... если они его и обманут на пару-другую десятков золотых монет, с него не убудет!

Швед встал у двери и застыл, подобно статуе. Вошедшие стояли, не зная, что делать. «Присесть не предложу – пусть лучше стоя подождут, быстрее устанут, может, даже обрадуются, что встречи не получилось», – подумал секретарь, вернулся за свой стол, сел, углубился в письма. Через пару минут поднял глаза, посмотрел на франкских посланников из-под насупленных густых бровей истинного выходца из Мазарини.

– Его Всесвятейшество сейчас заняты. Ожидайте!

* * *

Сейд и Железный Копт шли по Ватикану. Каждый из них был одет в рясу бродячего проповедника, и капюшоны скрывали их лица. Впрочем, они были достаточно заметны – мелкий и крупный, в руках особые четки, которые выдавались шпионам, дабы свои могли узнать своих... Целую ночь Сейд выдалбливал в четках полости, куда прятал возможно нужные в этом задании парализующий яд, порошок невидимости, создающий мгновенный туман, а также противоядия и лекарства, которые могут понадобиться.

Брат помог. Он рассказал всё, что нужно было для проникновения в папскую резиденцию, а главное, к покоям самого Папы. У понтифика были СВОИ шпионы в Риме. Их было несколько, и они докладывали только его секретарю или же ему самому. У них был свой пароль – дабы беспрепятственно проходить через посты скандинавов. Как проходить в покои Папы, они знали сами. Знал теперь и Сейд от брата, который для всех – умер. Копт нашел двоих личных шпионов Папы. Один умер вместо брата. Второй – просто умер. Египтянин считал, что он всё равно попадет в ад, и нарушение заповеди «Не убий!» для него было еще одним камнем на переполненную чашу весов божественного правосудия... Чашу, где лежат грехи! Одного шпиона похоронили с почестями и даже поставили надгробный камень: «Здесь покоится... секретарь... Amen!» Второго Копт утопил в Тибре, привязав к ноге камень. Рясы и четки Сейд с Коптом забрали себе. Джихад сегодня подходит к концу.

Сейд и Железный Копт шли по Латеранскому собору. Они не восторгались. Они вообще не смотрели по сторонам. Они были на войне.

* * *

Папа услышал, как в приемную вошли двое посланников. Франки! Какого черта? Он же сказал!.. Папа собрался поднять колокольчик, чтобы вызвать этого... из Мазарини... уж сейчас он ему покажет!..

* * *

Шевалье и Шалунья Рыжая после слов секретаря послушно встали в стороне от двери, так, чтобы продолжить разговор, начатый еще в коридоре. Разговор о себе... Швед стоял у самой двери, полностью закрывая ее собой. И тут в дверь постучали. Странно постучали, словно заранее уговоренным стуком – одиннадцать раз, с равными промежутками.

Шведа уже научили, кто и когда так стучит. К прежнему секретарю, Иберийцу, приходили странные люди... монахи... шпионы... Иногда их даже пропускал к самому Папе. Поэтому солдат повернулся, открыл дверь, посторонился, пропуская двоих – маленького и большого шпионов в рясах. Он узнал четки в их руках.

Секретарь тоже знал, кто так стучит. И четки тоже знал. Но ВСЕХ папских шпионов ему узнать еще не довелось. Хотя!.. Сейчас он – главный!

– Что-то опять насчет Марди-Гра? Докладывайте мне, Его Всесвятейшество занят, – строго сказал секретарь. Но в ответ услышал:

– Мы из Иерусалима. Где Ибериец?

Первую часть вопроса Сейд задал на латинском, вторую – на арабском. Брат хорошо знал Папу. И знал, что и как нужно говорить и что за этим последует...

* * *

Он не успел позвонить в звонок, как услышал стук. Одиннадцать раз. И потом – чистый латинский, затем – арабский... Папа не знал арабского, но понимал, когда говорят именно на нем. Новостей из Иерусалима он ждал давно. Там должны были работать надежные люди – он сам их отбирал, вместе с Иберийцем. Те, кто помогал свергнуть власть Ордена Тамплиеров, Восточного Крыла... Те, кто держал связь с Орлиным Гнездом... Сейчас, после потери Иерусалима, он ждал и в то же время не надеялся, что кто-то остался там. Хоть какой-то приятный сюрприз перед ненавистным Марди-Гра. Папа крикнул:

– Пропусти их!

Дверь отворилась. Вошли двое. Большой и маленький. Крупный и мелкий. Откинули капюшоны. И в тот же миг Папа понял – это не его люди. И зазвонил в свой звонок...

* * *

Секретарь из Мазарини просунул голову в дверь, не рискуя показаться целиком, – Папа в гневе! Он знает о французах! А тут эти... при секретных докладах французы в приемной... Что-то будет? Изгонит? Нет, отравит! Точно – отравит! И как чудо, аки явление ангела, голос Папы:

– Впусти франков... сейчас же!

Секретарь ничего не понял, но обрадовался. Повезло! Как? Неважно сейчас! Просто повезло! Обещанная аудиенция состоится! Травить не будут! Храни, Господь, политику и интригу, и неисповедимые пути их. Аминь.

* * *

Папа понимал – кинжал, что скрывается в складках рясы у этого, большого, достигнет его горла раньше, чем он успеет дать понять секретарю, что увидел подмену. Франкам он нужен. Они могут помочь! Скандинавы в его личные покои не допускаются. Значит, придется выкручиваться... Как? Как-нибудь! Главное – не показать, что испугался! Что бы ни случилось – не показывай, что боишься! Этому еще отец учил. Там, в горах... Когда был маленьким... Если горшочек для еды пуст – значит, еду еще не приготовили... Сегодня горшочек пуст весь день. Или съели, или не приготовили. Значит, готовить придется самому. А того, кто съел, он потом поймает и убьет. Как кровника...

* * *

– Ваше Всесвятейш... – Шевалье начал было свою заранее продуманную речь – обращение к Папе, и застыл. Он узнал Железного Копта. Палач иерусалимского короля был фигурой слишком значительной, чтобы оруженосец сенешаля крестоносцев на Святой Земле не знал его... не слышал о нем... А слышал бывший оруженосец ныне покойного сенешаля, что королевский палач по прозванию Железный Копт был убит гашишшинами в ту же самую ночь, когда те пытались убить Сабельника. Палач здесь – зачем? В Иерусалиме поговаривали, что Железный Копт был протеже самого Де Сабри. Интересы Сабельника и Рима зачастую и во многом совпадали. Значит ли это?.. А кто второй? По виду – самый настоящий бедави! Магистра Восточного Крыла убили гашишшины... и, говорили, не обошлось без вмешательства Ватикана... События в Париже, аутодафе с осуждением тамплиеров в угоду Риму подтверждали это... Значит, этот маленький – гашишшин? Убийца и палач в приемной у понтифика в день аудиенции, назначенной посланникам Изольды! И их не впускали, пока не пришли эти двое и не вошли к Папе... значит, их ждали, прежде чем впустить франков? А значит, – они здесь из-за них. Потом легко будет списать убийство франкских послов на пришельцев с Востока... старые счеты, месть... вот, значит, что задумал Папа?..

Рука шевалье потянулась было к мечу... Святые угодники, меч ведь остался у скандинава! И тут по комнате распространился запах...

* * *

Копт тоже узнал оруженосца франкского сенешаля. Одного лишь взгляда хватило, чтобы Сейд всё понял и раздавил железными пальцами гашишшина полую деревянную горошину четок. Сонный зяхр пыльцой-облаком распространился по комнате... Египтянин и Сейд задержали дыхание... Шевалье и Папа упали бы на землю, как подкошенные, если бы их не успели подхватить – Сейд бросился к Папе, Железный Копт бережно, как ребенка, причем лишь одной рукой, поддержал падающее тело франка, вторую протянул его спутнице... Однако Шалунья Рыжая падать не собиралась. По ее широко раскрытым глазам и сжатым губам Египтянин понял – она тоже задержала дыхание... Поняла, значит.

В следующий миг Железному Копту показалось, будто на него набросилась дикая кошка... Рыжая вельшка била, царапала и даже пыталась укусить за ухо... Сейд подоспел на помощь, легко коснулся шеи рыжей ведьмы чуть ниже затылка, и вельшка почувствовала, что не может двигаться. И дышать тоже – не может. Сейд тихо сказал по-арабски:

– Ты была подругой моей жене. Если клянешься богами своего Вельша не мешать нам – я позволю тебе дышать. Иначе мой друг убьет тебя.

Рыжая не совсем поняла, о какой жене идет речь, но то, что этот бедави знает о Вельше... и знает, что она язычница, ее смутило. А смутить Шалунью Рыжую уже давно и никому не удавалось. К тому же очень хотелось дышать. И вельшка кивнула. Сейд еще раз коснулся ее шеи. Рыжая судорожно вобрала в себя воздух – во всю грудь... Странный запах уже не чувствовался – зяхр ’а было ровно столько, чтобы снотворное облако продержалось шесть ударов сердца. Сейд знал свое дело. Он все-таки был лучшим учеником Старца. Так подумал Копт, утирая кровь, заливавшую глаза из царапин на лбу. Эта Рыжая хуже каирских кошек!..

И тут Рыжая заговорила:

– Кто... кто твоя жена? Откуда ты знаешь меня? – Вельшка говорила по-арабски. Сейд удивил ее еще раз, улыбнувшись в ответ.

– Ты знала ее как монашку в лагере крестоносцев... ты там была прачкой... И тебя называли Шалуньей Рыжей... Я даже знаю песню про тебя: «Шалунья Рыжая ножкой топнет...»

Рыжая, казалось, потеряла дар речи. Рот ее лишь открывался и закрывался, отказываясь издавать звуки. Зато заговорил Египтянин:

– У нас мало времени. Ты сказал, что решишь, как нам быть дальше. Вот он, у нас в руках... Может, сразу убить его?

И тут снова в разговор встряла Рыжая, к которой вернулся дар речи:

– Значит, они не мертвы? Мой шевалье жив?

Сейд кивнул:

– Они просто спят. Но скоро проснутся. Сонный зяхр действует недолго. Мы не собирались никого убивать. Во всяком случае твоего рыцаря. – Затем, обернувшись к Египтянину, добавил: – Брат! Я не знаю, что теперь делать. Я в растерянности! Но твердо я знаю одно – мы не должны убивать!

Железный Копт недолго помолчал, лицо его посуровело, он проговорил:

– Учитель предупреждал об этом. Ты не можешь марать руки кровью... Но я могу сделать это. И сделаю!

Египтянин и Сейд говорили по-арабски. Вельшка слушала их, переводя взгляд то на одного, то на другого. И вдруг поняла!

– Вы пришли, чтобы убить Папу?

Сейд задумчиво потер лоб и ответил:

– Нет... не знаю... Я лишь хотел добраться до него... Но я не хочу ничьей смерти!

Рыжая посмотрела ему прямо в глаза. Зеленые озера, казалось, проглотили две черные оливы и проникли внутрь... до самого сердца. Вельшка вдруг спросила:

– У тебя еще есть этот порошок? Чтобы усыплять?

Сейд кивнул:

– Есть еще немного сонного зяхр ’а... Чтобы уйти!

Рыжая уверенно сказала:

– Я знаю, что делать. Усыпи тех, снаружи. Разбуди моего рыцаря. И мы поможем тебе вынести отсюда Папу. Куда – решишь сам. А дальше я всё сделаю. Верь мне!

* * *

Дверь из покоев понтифика отворилась. Раздавленная горошина четок вылетела из-за нее. Зеленая пыльца облаком охватила комнату. Скандинав и секретарь не успели упасть. Сейд и Египтянин бережно подхватили тела, уложили на ковер. Вельшка по-очереди наклонилась сначала над одним, потом над другим. По-латински шепнула что-то... И сон от зяхр ’а превратился в сон обычный. Пусть недолгий, но когда они проснутся, им будет казаться, что они просто задремали и сквозь дрему видели, как Папа и его шпионы, вместе с франками, вместе вышли из приемной. Будить же их не стали, наверное, потому, что шли по своим, секретным делам. Кто его знает, понтифика, чего ему нужно...

Усадив спящего секретаря из Мазарини за его стол, Египтянин подошел к Шевалье, принял у него из рук спящего Папу. Де Бурдейль до сих пор не понимал происходящего, просто верил тому, что говорила вельшка. А она сказала:

– Мы похищаем Папу из Латерана. Помогай, не стой, как столб!

Он и помогал! Нес понтифика, пока Сейд и Египтянин вместе с Рыжей усыпляли швейцарца и секретаря, чтобы воспользоваться тайным ходом из резиденции. Ход этот для себя и понтифика когда-то, когда только строилось это крыло помещений на деньги, полученные с Востока, придумал и сделал Ибериец. Брат! Он мог бы проложить его из папских покоев, но не хотел, чтобы в случае чего понтифик мог уйти, бросив своего секретаря. Гобелен с псалмом из Ветхого Завета, в котором Моисей просит Фараона отпустить его народ, открывал тайный путь, ведущий за пределы резиденции и выходящий в исповедальню часовни за Площадью Святого Петра. Никто, кроме Папы и Иберийца, не знал об этом ходе. Строители давно упокоились на дне Тибра, как и архитектор-грек, выписанный из Константинополя, но домой так и не вернувшийся.

Сейд вернулся. Он вернулся вместе с Египтянином, Рыжей Вельшкой и шевалье Де Бурдейлем, а еще – с бывшим патроном Иберийца, Папой Римским. Он лежал без сознания на руках Железного Копта, завернутый в содранный со стены приемного покоя гобелен, на котором было изображено изгнание фарисеев из храма. Сейд вернулся в дом своего брата.

* * *

Когда понтифик открыл глаза, он увидел зелень. Сначала ему показалось, что он тонет. Дышать было тяжело – Сейду по пути пришлось пару раз лишать его сознания давлением на точки-шакры, как учил Муаллим, потому что действие зяхр ’а проходило. Потом зрение собралось, он смог, хоть и с трудом, дышать, и Папа понял, что смотрит в ярко-зеленые глаза. Глаза были очень близко – чувствовалось даже дыхание... Это было женское дыхание! «Я – в раю!» – подумал Папа, но быстро понял, что ошибся. Глаза сместились куда-то в сторону, и он увидел франкского шевалье. И криво улыбнулся, потому что догадался: франки похитили его, наняв гашишшинов, чтобы отомстить. Папа заговорил, с трудом, хрипло, но при этом криво и довольно ухмыляясь:

– Поздно! Британцы нападут на вас и захватят вашу Францию, испанцы войдут с Юга и разграбят всё, а скандинавы разорят Север... Я – ваш кровник. Но вы не сможете мне отомстить!

– Насчет скандинавов он врет. – Вельшка говорила спокойно, уверенно, и тут Папе стало немного не по себе. Совсем немного – в нем всё еще жил тот мальчик с гор, которого научили ничего не бояться, даже смерти, потому что мужчина должен всегда быть готов к смерти от рук кровника. Как он ни пытался забыть этого мальчика – он был здесь, был внутри него и всегда помогал. Помогал быть победителем.

Та, которую в обозе крестоносцев все называли не иначе как Шалунья Рыжая и о которой даже пели песни, всё так же спокойно спросила у Сейда и Египтянина:

– Мне нужно, чтобы ему было больно. Вы поможете?

Сейд кивнул на Железного Копта. Ученик Джаллада-Джаани, который, в свою очередь, был учеником Мастера, написавшего трактат о Матери Истины – Боли, за что даже получил награду от Императора Поднебесной, впервые улыбнулся и тоже кивнул. Согласно и довольно. И приблизился к сухощавому старику, которому предстояло испытать всё его Мастерство. Мальчик-горец был очень силен. Но даже самые сильные духом – от полководцев и лидеров Наньцзиня и до гордых духом самураев далеких островов Ямато, предпочитали проглатывать язык и умирать от удушья, нежели попадать в руки Мастеров-Служителей Матери Истины – Боли. Ибо ни честь, ни воля, никакая сила духа не помогут тому, кто в опытных руках такого мастера превращается в трепещущий кусок плоти, которому оставляют лишь одну возможность – говорить. Говорить всё, что он знает, а порой и то, чего не знает, но должен бы знать...

Ученик Джаллада-Джаани приступил к работе.

* * *

Кожа – бумаге подобна,
Тело же – хрупкий цветок.
Стойким, молю, будь, мой смертный —
Слишком я был одинок,
Долгие годы скитаясь
В поиске жертвы любви.
Истины Матерь, питаясь
Болью, любовь призови!
Ныне искусство явлю я,
Плоть уподобив доске,
Где черно-белое поле
Сценою станет. В тоске
Мастер не будет томиться,
К делу любовь обретя.
Всё к совершенству стремится!
Лишь только к Истине – я.
Кожа – бумаге подобна.
Тело же – хрупкий цветок.
Вот, расцветает уж Правды
Скрытый под ложью росток...

Сияй, безумный бриллиант, алмаз прозрачный, якут-рубин кроваво-красный, сияй! Бриллианты старческих слез смешивались в медной чаше с рубиновой кровью, текущей из надреза под глазницей, сияя для ученика Джаллада-Джаани светом, прекраснее которого не стать даже сиянию Утренней Звезды! Потому что он любил свое искусство! Потому что мальчик-горец сопротивлялся до конца, долго, упорно, бросая вызов мастерству и заставляя превосходить самого себя! Железный Копт впервые был по-настоящему счастлив – понтифик, его главный враг, убийца всего, что было ему дорого, расплачивался с ним сопротивлением, которого он никогда ранее не встречал! И всё же он заговорил! Мальчик-горец умер на руках у этого человека, пришедшего из далекого Каира, и остался только старик. Старик был жив. И будет еще долго жить – Железный Копт знал свое дело как никто другой в этой части света, и он мастерски убил душу, живой дух, который позволял этому старому, злому человеку править и решать, судить и обрекать сотни тысяч людей на смерть или подобие жизни. Никогда больше не оживет в этом теле тот, кто не боялся смерти, боли и кровника. Теперь будет только ЭТО... Трясущийся, жалкий студень старческой плоти, обреченной еще существовать, потому что у горцев крепкое здоровье... Существовать, но не жить. Ибо жизнью предстоящее ему назвать нельзя.

Папа заговорил. Он рассказал всё, что хотели знать франки. И даже больше. Это «больше» было бы полезно знать эмиру... Саладину... Венецианцам, императору Константинополя и даже Старцу... Вельшка, казалось, была довольна. Однако, как вдруг выяснилось, не до конца. Она прямо спросила Египтянина:

– Ты сломал его совсем?

– Да. Теперь его можно и убить. Это было бы милосердно...

– Я не настолько христианка, Копт, и милосердие у меня не особо в чести. Я – язычница, которых он и его предшественники, да и те, кто придут позже, будут жечь на кострах. И ты прав – смерть для него слишком милосердное решение. Я не хочу, чтобы он умирал! Он должен еще просуществовать и чувствовать боль... за всех... К тому же Сейд ведь не хочет ничьей смерти сегодня?

Она посмотрела на бывшего гашишшина. Тот простоял всё время, пока Египтянин работал, не издав ни звука. Он испытывал ужас и восторг от того, свидетелем чего ему довелось стать. И думал о том, что есть вещи страшнее смерти. Поэтому он никак не ответил Вельшке. Ни словом, ни жестом, ни взглядом... Впрочем, бывшей прачке и не нужен был его ответ на ЭТОТ вопрос. А вот на другой...

– Он ведь не знает, что твой брат жив? – Этот вопрос она задала на арабском. Родной язык словно пробудил Сейда – он отрицательно покачал головой. Рыжая удовлетворенно кивнула и продолжила:

– Тогда скажи ему на латинском, как ты умеешь, чисто, как в ихней Книге написано... скажи ему, что сейчас он увидит того, кого убил... Скажи!

Голос бывшей прачки, вельшской ведьмы в один только Бог знает каком поколении, прозвучал так, что Сейд повиновался. Старик, казалось, даже не понял сказанного – слезы продолжали течь из его глаз, хотя кровотечение Египтянин уже остановил. Старый понтифик оплакивал мальчика-горца. Впервые в своей жизни, полной интриг, побед, славных и не очень, он вдруг осознал, что потерял себя самого. Но когда вельшка ввела в комнату Иберийца и поставила перед привязанным к креслу стариком, глаза того вдруг широко распахнулись. Поток слез прекратился. Рот открылся, словно Папа кричал... Он кричал беззвучно, но лик его был страшен от той боли и ужаса, что проявились на нем. И тогда вельшка подошла к нему и начала что-то шептать на ухо. Она шептала на языке, который помнили лишь немногие друиды, прятавшиеся по лесам Вельша, Галлии да еще в горах кельтов и на Изумрудном Острове...

Сияй, мой безумный бриллиант! Мой алмаз прозрачно-светлый, сияй алым якутом-рубином, кровью всех тех, кого ты убил! Сияй, ибо в тебе обретается злой гений, навсегда заключенный в сосуд беспомощности, мертвый дух того, кем ты был и кем уже никогда не станешь... Сияй долгие годы, до конца дней своих... Сияй, чтобы свет твой терялся в грязи, которая отныне – твоя обитель! Ameno.

За окном уже светало... Начинался день Шутов.

* * *

Рим охватило безумие Марди-Гра! По Вечному Городу бесновались шуты и трубадуры, барды распевали непристойности, степенные матроны флиртовали с ненавистными еще вчера соседями, негоцианты транжирили, святоши заигрывали с мужеложцами, и всем было наплевать на вездесущих церковных шпионов, смотрящих, слушающих и запоминающих, дабы, лишь праздник закончится, всё донести своим патронам...

В Латеране также царило безумие. Пропал понтифик! Секретарь, хитрый дурак из местечка с глупым названием Мазарини, и швед-солдафон не могли дать никакого вразумительного объяснения. К полудню было решено созвать курию... Возвращения Папы, еще никогда не покидавшего СВОЙ Латеранский Собор, ибо он считал, что сам его создал, так вот, тайно, не только не хотели. К нему даже были готовы. Потому что каждый кардинал хотел стать понтификом. И фракции определились уже в полдень.

В полдень, щурясь от яркого света, к площади перед Латеранским Собором вышел старик в обтягивающем дряблые телеса трико арлекина, с крепко нахлобученным по самые уши шутовским колпаком на голове. Его высадили из паланкина четверо носильщиков – двое невысоких, похожих друг на друга, несли носилки сзади. Спереди шли – великан и другой, тоже высокий, но гораздо меньше в плечах. Оставили носилки там же и ушли, исчезли, словно растворились в гуляющей шумной толпе, всё внимание которой обратилось на старика. Кому интересны носильщики, когда появляется такой вот старый шут, который наверняка может выдать что-то особое, до чего нынешним скоморохам еще расти и расти?!

И, в самом деле, старик, перестав щуриться, вдруг возопил:

– Я – Папа Римский! Ваш понтифик! Преклоните колени, грешные нечестивцы!

Старик говорил на таком чистом латинском и так похоже изображал понтифика, что толпа засмеялась. Смеялись не зло, ободряюще, и старый шут, казалось, вдохновленный поддержкой зрителя, очень похоже изобразил Папу-Во-Гневе!

– Я ПРОКЛИНАЮ ВАС! – кричал старик, а толпа смеялась, довольная тем, как этот скоморох изображает Папу. И, взаправду ведь, похоже, синьоры, не правда ли?..


Содержание:
 0  Сейд. Джихад крещеного убийцы : Аждар Улдуз  1  ПРОЛОГ : Аждар Улдуз
 2  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЖИХАД. ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ АККОРД – ДИКАРИ : Аждар Улдуз  3  Глава I – РОНДО ПУСТЫНИ : Аждар Улдуз
 4  Глава II – ДЖАЛЛАД-ДЖААНИ : Аждар Улдуз  5  Глава III – ПАРИЖ : Аждар Улдуз
 6  Глава IV – АЛАМУТ : Аждар Улдуз  7  Глава V – ПУТИ ТАМПЛЯ : Аждар Улдуз
 8  Глава VI – УБИЙЦА ПРАВЕДНЫХ : Аждар Улдуз  9  Глава VII – СУДЬБА СВЯТОЙ : Аждар Улдуз
 10  Глава VIII – ЯД СКОРПИОНА (КАРАВАН В ИЕРУСАЛИМ) : Аждар Улдуз  11  Глава IX – ЯД СКОРПИОНА (РУКИ СМЕРТИ) : Аждар Улдуз
 12  продолжение 12  13  Глава I – РОНДО ПУСТЫНИ : Аждар Улдуз
 14  Глава II – ДЖАЛЛАД-ДЖААНИ : Аждар Улдуз  15  Глава III – ПАРИЖ : Аждар Улдуз
 16  Глава IV – АЛАМУТ : Аждар Улдуз  17  Глава V – ПУТИ ТАМПЛЯ : Аждар Улдуз
 18  Глава VI – УБИЙЦА ПРАВЕДНЫХ : Аждар Улдуз  19  Глава VII – СУДЬБА СВЯТОЙ : Аждар Улдуз
 20  Глава VIII – ЯД СКОРПИОНА (КАРАВАН В ИЕРУСАЛИМ) : Аждар Улдуз  21  Глава IX – ЯД СКОРПИОНА (РУКИ СМЕРТИ) : Аждар Улдуз
 22  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. HUMANA NOVA. AD LIBITUM – ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ : Аждар Улдуз  23  I. ПЕРВЫЕ АККОРДЫ – РИМ : Аждар Улдуз
 24  AD LIBITUM – УЗЕЛ : Аждар Улдуз  25  II. РОНДО В ИЕРУСАЛИМЕ : Аждар Улдуз
 26  AD LIBITUM – СМЕРТЬ СЕНЕШАЛЯ : Аждар Улдуз  27  III. АДАЖИО – КАМЕНЬ : Аждар Улдуз
 28  AD LIBITUM – ЛЕТОПИСЕЦ : Аждар Улдуз  29  IV. ИГРА АКЫНА – РОНДО ОРЛИНОЙ ГОРЫ : Аждар Улдуз
 30  AD LIBITUM – ГАЛАНТНЫЕ ДАМЫ : Аждар Улдуз  31  V. АРПЕДЖИО – ОРЕЛ ДВУГЛАВЫЙ : Аждар Улдуз
 32  AD LIBITUM – ДВА ЖЕНСКИХ МОНОЛОГА : Аждар Улдуз  33  VI. СТАККАТО – ОТЕЦ : Аждар Улдуз
 34  AD LIBITUM – СТРОИТЕЛИ И ВОИНЫ : Аждар Улдуз  35  VII. КРЕЩЕНДО – МАРДИ-ГРА! : Аждар Улдуз
 36  AD LIBITUM – ПИСЬМА ДОМОЙ : Аждар Улдуз  37  продолжение 37
 38  I. ПЕРВЫЕ АККОРДЫ – РИМ : Аждар Улдуз  39  AD LIBITUM – УЗЕЛ : Аждар Улдуз
 40  II. РОНДО В ИЕРУСАЛИМЕ : Аждар Улдуз  41  AD LIBITUM – СМЕРТЬ СЕНЕШАЛЯ : Аждар Улдуз
 42  III. АДАЖИО – КАМЕНЬ : Аждар Улдуз  43  AD LIBITUM – ЛЕТОПИСЕЦ : Аждар Улдуз
 44  IV. ИГРА АКЫНА – РОНДО ОРЛИНОЙ ГОРЫ : Аждар Улдуз  45  AD LIBITUM – ГАЛАНТНЫЕ ДАМЫ : Аждар Улдуз
 46  V. АРПЕДЖИО – ОРЕЛ ДВУГЛАВЫЙ : Аждар Улдуз  47  AD LIBITUM – ДВА ЖЕНСКИХ МОНОЛОГА : Аждар Улдуз
 48  VI. СТАККАТО – ОТЕЦ : Аждар Улдуз  49  AD LIBITUM – СТРОИТЕЛИ И ВОИНЫ : Аждар Улдуз
 50  вы читаете: VII. КРЕЩЕНДО – МАРДИ-ГРА! : Аждар Улдуз  51  AD LIBITUM – ПИСЬМА ДОМОЙ : Аждар Улдуз
 52  ЭПИЛОГ : Аждар Улдуз  53  Глоссарий арабизмов, фарсизмов, и тюркизмов в романе(по мере появления в тексте) : Аждар Улдуз
 54  Примечания : Аждар Улдуз  55  Глоссарий арабизмов, фарсизмов, и тюркизмов в романе(по мере появления в тексте) : Аждар Улдуз
 56  Примечания : Аждар Улдуз    



 




sitemap