Приключения : Исторические приключения : Трагедия капитана Лигова : Анатолий Вахов

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40

вы читаете книгу

Анатолий Алексеевич Вахов — известный дальневосточный писатель, автор книг «Ураган идет с юга», «Вихрь на рассвете», «Пленники моря», многих повестей и рассказов. Дилогия «Трагедия капитана Лигова» повествует о некоторых драматических страницах начала русского китобойного промысла на Дальнем Востоке.

КНИГА ПЕРВАЯ

Обманутые надежды

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В пятом часу пополудни дождливого осеннего дня к дальнему причалу санкт-петербургского порта подходили два моряка. Один из них, пожилой, коренастый, в бушлате, обтирая красным фуляровым платком капельки дождя с пышных рыжеватых усов, сердито бурчал:

— Нечего было капитану ходить сюда. Знаю, сердце у него болит: пришлось отдать шхуну. Моряку корабль потерять, что матери дитя родное в сырую могилу опустить. Только зачем заморских купчишек тешить? Небось рады-радехоньки, что русскому китобойству конец пришел.

Тут моряк витиевато выругался, так, что в нем безошибочно можно было признать боцмана. Зло сплюнув, он полез в карман за трубкой.

Его спутник, высокий, широкоплечий, в вязаной шерстяной шапочке и темном плаще, молчал. Лицо, обрамленное аккуратно подстриженной бородкой, было сумрачным. Маленькие, глубоко сидящие глаза печально смотрели из-под крутого нависшего лба.

С низкого осеннего неба сыпал и сыпал надоедливый дождь. Серо-свинцовая вода в порту, казалось, навсегда припаяла к причалам корабли. На них было тихо и малолюдно.

Боцман, повернувшись спиной к ветру, дувшему с Финского залива, раскурил трубку, с наслаждением сделал несколько глубоких затяжек и сказал спутнику:

— Ты, Федор, духом не падай. Адмирал Северов поможет нам — вот крест. Походим мы еще по морям за китами. Ну, вот и пришли.

Моряки остановились. Прямо перед ними у пирса была пришвартована большая трехмачтовая шхуна. На ее фок-мачте виднелся американский флаг. По палубе сновали матросы. Слышались отрывистые команды. По всему чувствовалось, что на шхуне готовились к выходу в море.

— Торопятся, — пробурчал боцман.

Боцман и Федор жадно смотрели на судно, которое еще совсем недавно было своим, русским, родным и в порт вошло под одним именем, данным ему на верфи, а сегодня выйдет в море под новым, чужим. В люльке у носа шхуны матрос старательно закрашивал последние буквы старого названия.

За движением его кисти следили не только подошедшие моряки.

У швартовой пушки, глубоко заложив руки в карманы нерпичьей куртки, стоял плотно сбитый человек лет тридцати в капитанской фуражке. Мужественное обветренное лицо с крупными чертами, прямой и пристальный взгляд широко открытых голубых глаз выдавали в нем северянина, моряка, человека, умеющего сохранять выдержку при любых обстоятельствах. На этот раз ему, видно, было трудно скрывать тяжелые переживания. Они читались в крепко сжатых губах, и в горьких складках в уголках губ, и в нахмуренных бровях, и в яростном, но бессильном блеске глаз.

Капитан ничего не замечал. Он только видел, как матрос взмахами кисти навсегда уничтожал имя шхуны «Петр Великий», чтобы вывести новое — «Блэк стар».

— Ишь, спешат перекрестить, — проговорил боцман, выпуская густые клубы дыма.

Зажав трубку в руке, он с такой силой затягивался, что было слышно, как, разгораясь, потрескивал табак.

— Хорошая шхуна, — глухо проговорил Федор. — Жалко.

— Жалко, жалко! — раздраженно передразнил боцман, чтобы скрыть свое волнение. — Еще лучше у нас будет!

Боцман, сердито топорща усы, подошел к капитану. Федор последовал за ним. Не вынимая из зубов трубки, боцман окликнул:

— Олег Николаевич!

Капитан продолжал стоять у кнехта, не двигаясь. Боцман и Федор переглянулись. Федор тронул капитана за плечо.

Тот медленно повернулся. Лицо его было сердито. Взглянув в глаза капитану, боцман облегченно засопел трубкой: нет, капитан не пал духом, а это — добрый признак.

Лигов, бывший капитан китобойной шхуны «Петр Великий», смотрел на верных своих друзей — штурмана Федора Тернова и боцмана Фрола Севастьяновича Ходова. Это были все, кто остался с капитаном из экипажа шхуны. Остальные разбрелись в поисках работы и хлеба.

— Попрощаться пришли? — спокойно спросил капитан. Овладев собой, Лигов стал, как всегда, спокоен. Ходов уклончиво ответил:

— В ресторации надоело сидеть, да и деньжат маловато. Пришли за вами, Олег Николаевич, пора к адмиралу…

— Верно, верно. — По губам Лигова скользнула легкая улыбка, и все лицо сразу изменилось, повеселело, стало светлее.

Боцман лукаво из-под бровей посмотрел на капитана, но тот, не заметив его взгляда и уже охваченный новыми мыслями, быстро зашагал к выходу из порта и больше не оглянулся на бывшее свое судно.

Дождь не переставал. За его тусклой сеткой лица людей были однообразно землистыми, а дома с облупившейся краской выглядели уродливыми, нахохлившимися, навевающими тоску. Прохожие спешили, втянув головы в высоко поднятые воротники. Разбрызгивая лужи, проносились пролетки. Тусклыми желтыми огнями тлели редкие уличные фонари. В дождливой мгле они казались жирными пятнами на грязной бумаге. Санкт-Петербург погружался в невеселый осенний вечер.

Лигов шел быстро, размашисто. Спутники от него не отставали. Боцман шумно дышал. По его полному в оспинах лицу катился пот. Трудно было Ходову без привычки много шагать по земле. На ней он провел лишь первый десяток лет из пятидесяти прожитых.

Большой и холодный город окружал моряков. В этот сырой вечер они чувствовали себя в нем чужими.

Моряки торопились на Васильевский остров. Там, на Четвертой линии, в старом доме, приветливо светились для них окна квартиры адмирала в отставке Ивана Петровича Северова. Они спешили на свет этих окон, как бабочки летом на свет свечи. Но этот огонек не обожжет их, а согреет, даст силу, надежду, главное — надежду. Этот огонек, как маяк, укажет им путь в море…

Если боцман и штурман подходили к квартире адмирала с мыслями о том, что, выходя из нее, они как бы уже почувствуют под ногами привычно покачивающуюся палубу судна, то Лигов в эту минуту думал о встрече с Марией, о том, что же она ответит на его предложение. Год тому назад Олег Николаевич послал из далекого Кейптауна письмо, в котором просил ее стать его женой.

Жизнь тогда обещала хорошее будущее. «Российско-Финляндская китоловная компания», в которой служил Лигов, была довольна капитаном. Из промысловых плаваний в Индийский или Тихий океаны он всегда приводил шхуну с полным трюмом китового жира и спермацета, с немалым количеством китового уса. И вот неожиданно компания свернула свои дела, лучшее ее судно оказалось проданным американским китобоям, а он, Лигов, — на берегу, без дела, без ясного будущего.

Не потому ли Мария при первых двух встречах, когда капитан приходил в семью Северова, избегала оставаться с ним наедине?

Помрачневший Лигов вместе с Терновым и Ходовым вошел в переднюю адмиральской квартиры. Седоусый отставной матрос помог китобоям раздеться:

— Его превосходительство ждут вас, господа!

Стараясь не ступать по ковровой дорожке, чтобы не оставлять следов мокрых сапог, стуча по паркету подбитыми железом каблуками, китобои вошли в гостиную.

Заставленная старинной мебелью из темного дерева, она слабо освещалась настольной бронзовой лампой под зеленоватым абажуром. Навстречу китобоям, протянув руки, шел, в мягкой серой домашней куртке, адмирал Северов. Его простое русское лицо с белоснежными бакенбардами было приветливо и, казалось, улыбалось каждой своей морщинкой. Из-под нависших седых бровей радостно поблескивали глаза.

— Наконец-то, дети мои, — проговорил он чуть нараспев и, пожав руки морякам, подхватил Лигова под локоть, повел к столу.

Федор и Ходов уселись в тени в креслах. Боцман полез было в карман за трубкой, но тут же отдернул руку, шумно вздохнул и смущенно пригладил свои прокуренные усы. За круглым столом, на котором лежала развернутая морская карта, сидел сын адмирала Алексей, недавно вернувшийся из своего длительного путешествия на Амур. Худощавый, жилистый, точно высушенный солнцем и ветрами, он внимательно рассматривал карту с пометками, на которые указывал его сосед, одетый в мундир с вице-адмиральскими эполетами.

— Разрешите представить вам, Геннадий Иванович, нашего отважного китобоя, — обратился к нему Северов.

Вице-адмирал поднялся и, пожимая руку капитану, стал внимательно рассматривать лицо Лигова, словно стараясь запомнить его и оценить.

— Невельской, — назвал вице-адмирал свою фамилию.

Северов с довольной улыбкой гостеприимного хозяина следил за моряками. Лигов, руку которого все еще не отпускал Невельской, с волнением смотрел на прославленного мореплавателя, который оказался в немилости у царя, хотя немало способствовал росту могущества государства российского и расширению его границ.

Суровое выражение лица Невельского смягчалось теплым взглядом умных глаз. Глубокие морщины, пересекавшие большой лоб с глубокими залысинами, начавшие седеть небрежно подстриженные усы и густые брови придавали Невельскому вид человека, много видевшего, испытавшего и посвятившего всего себя служению одной великой цели. Лигов почувствовал себя перед ним учеником, который побаивается своего учителя, но в то же время горд, что учится у него. В памяти всплыли разговоры, споры среди студентов университета, когда Олег Николаевич еще учился, затем среди моряков, заметки и статьи в газетах и журналах об исследованиях Невельского, открывшего судоходное устье Амура и установившего, что Сахалин остров. Было тогда много сторонников у Лаперуза, Крузенштерна, Гаврилова, утверждения которых шли вразрез с выводами Невельского. И очень немногие — да и те считались горячими головами — верили открытиям Геннадия Невельского. А когда тайна Амура была раскрыта, все дела Невельского, столь ценные для России, почему-то оказались приписанными генерал-губернатору Восточной Сибири Муравьеву-Амурскому.

— Слышал, слышал о ваших затруднениях, — проговорил дружелюбно Невельской, и в его голосе зазвучали нотки участия.

Он улыбнулся просто, открыто, как это могут делать только честные и прямые люди, и сразу же у Лигова пропала скованность, которую испытываешь при неожиданном знакомстве со знаменитым, более опытным человеком, когда еще не знаешь, как он к тебе отнесется и как с ним надо держаться.

— О ваших затруднениях, — продолжал Невельской, — можно утвердительно сказать, что это и наши затруднения.

— Совершеннейшая истина, Геннадий Иванович, — живо поддержал Северов. — Кому России слава и приумножение ее богатств дороги, тот то же самое сказал бы и почувствовал.

— Однако мы не можем сказать этого про департамент земледелия[1]! — почти гневно воскликнул Алексей, отрываясь от карты.

Одних лет с Лиговым, он был ниже его, тоньше. Лицо с чуть впалыми щеками сохраняло еще загар путешествий; несколько восточные черты, унаследованные от матери-гречанки, делали его совершенно непохожим на отца. У Алексея были резкие, быстрые движения. Говорил он горячо, торопливо, точно куда-то спешил.

— Представьте себе, господа, — темные глаза Алексея сверкнули, — сегодня мне в департаменте передали слова министра: «Китоловство есть дело не русское, пусть иноземцы сим занимаются, да и перспектив для оного дела в России нет». Ну и еще просили меня больше не беспокоить по сему делу, так как иного решения ожидать не следует.

По лицу Невельского скользнула печальная улыбка.

— Мои рекогносцировки тоже отнюдь не увенчались успехом. — Он еще раз взглянул в лицо Лигова, точно проверяя, какое произведут эти слова на него впечатление, и вернулся к столу, указав капитану на свободный стул рядом с собой. Геннадию Ивановичу, видимо, понравился молодой моряк.

— Я же предупреждал вас, господа, что все попытки встретят холодный прием, — сказал Северов. — И…

— И насмешки! — гневно закончил за него сын. — Хватит у кого-то просить помощи. Будем действовать сами.

— На бога надейся, а сам не плошай. Так, что ли? — с улыбкой спросил Невельской и уже серьезно сам себе ответил: — Так и будем действовать, господа!

Он взглянул на старого адмирала, приглашая его приступить к делу. Иван Петрович, разглаживая бакенбарды, заговорил:

— Китоловство — дело истинно русское. Много в наших морях китов. Еще в сказках народных и преданиях говорится о том, как смельчаки встречали в море чудо-юдо рыбу-кит и охотились на него. К нам голланды да англичане на Грумант за китами ходили. «Китоловство есть дело не русское», — повторил он слова министра и фыркнул. — А знают ли в департаменте, что на гербе города древнего русского Колы кит нарисован! Этим промыслом китоловным и поднялся город, а теперь захирел, как иноземцы у нас на севере всех китов побили. Да не о том речь ныне. — Он снова расправил бакенбарды. — Была у нас нынче «Российско-Финляндская китоловная компания», но порушилась. Сообщено, что произошло сие по необыкновенно большим расходам, требовавшимся на содержание судов китоловного рода, и по дальности места лова от места отправления судов на десятки тысяч миль.

— С каждым рейсом приходилось дальше уходить, — подтвердил Лигов. — Китов становится мало и в Индийском океане, и у берегов Африки. Надо на юг идти. Вот где китам, должно быть, нет числа.

Северов, недовольный, что его перебили, отрывисто заметил:

— Англичане не ближе к китам живут, а ходят. А ты, Олег, на восток пойдешь, а не на юг!

Удивленный Лигов насторожился, взглянул на Алексея. Тот кивнул. Было слышно, как на кресле заворочался Ходов. Невельской, улыбнувшись в усы на рассердившегося Северова, примирительно сказал:

— Продолжайте, Иван Петрович.

— Нынче китоловства русского нет! — отчеканил адмирал. — И мы должны его возродить, коли нам дорога слава России. Капитан Лигов готов идти в море?

— В любое время! — приподнялся в полупоклоне капитан.

— Вот и отлично. — Невельской повернулся к Лигову. Мужественное лицо капитана с упрямым подбородком и твердо очерченными губами располагало к нему. — Все надо начинать сначала и на новом месте. На востоке России. Там нужны энергичные русские люди.

— Да, только на восток, — быстро проговорил Алексей. — Вот, Олег, смотри. — Молодой Северов указал на карту Охотского моря. — Вот здесь с прошлого века ходят американские, английские и голландские китобои, китов очень много.

— Приходилось слышать от китоловов нашей компании, — сказал Лигов, — да и в тавернах Кейптауна англичане много рассказывают об удачных охотах в тех местах…

— Еще бы! — перебил его Невельской. — Там полный простор для иноземных китобоев. И браконьеры безнаказанно бьют китов в русских водах. Немало среди них и тех, кои ведут себя, как пираты!

В словах Геннадия Ивановича слышалась боль. По его лицу прошла тень. Невельскому вспомнились долгие годы трудных плаваний, радость открытий, омрачавшаяся встречами с браконьерами. И хотя силы были всегда неравны, перед ним отступали, ему подчинялись, его боялись. Он делал все для России и чувствовал за собой всю ее силу. А теперь — тоскливая безжизненная служба в Ученом отделе Морского технического комитета, «комитета полуживых», как изволил пошутить министр, почетная ссылка… А что делается сейчас там, на востоке? Нет, этого нельзя допустить!

— Вам, Олег Николаевич, — Невельской назвал капитана по имени-отчеству, и это было признаком расположения и доверия вице-адмирала к собеседнику, — надо безотлагательно идти на восток и там учредить китоловство русское. Вот вам карта! — Он пододвинул ее капитану и, отвернув борт своего мундира, достал из кармана продолговатый конверт из плотной бумаги и протянул Лигову: — Рекомендательное письмо к начальнику поста в Николаевске контр-адмиралу Козакевичу. Петр Васильевич — добрейшей души человек и светлая голова. Не сомневаюсь, что он в вашем предприятии деятельное участие примет и поможет многим, чего в том отдалении и за деньги получить нельзя.

— Спасибо! — Лигов принял конверт.

Геннадий Иванович взял капитана за плечи и, пристально посмотрев ему в глаза, проговорил:

— С богом!

Невельской троекратно поцеловал капитана.

Боцман и штурман между тем жадно прислушивались к разговору. Ходов затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово, и с нетерпением ждал, когда же зайдет речь о корабле, но так и не дождался. Северов подошел к маленькой шкатулке, стоявшей на столе, и, открыв ее под мелодичный звон замка, вынул оттуда небольшой сверток.

— Вот вам на дорожные расходы и на первые шаги, в вашем предприятии, — адмирал подвинул сверток к Лигову. — Мало, весьма ограниченная сумма, но… — Он развел руками, показывая, что больше нет.

Это знали все. Как адмирал, так и Невельской находились в весьма стесненных средствах, и две тысячи рублей серебром, собранные для китоловов, было все, что они могли сделать по части финансирования начинаемого дела.

— Мы только благодарить вас должны за ваше участие, — смущенно сказал Лигов, — и я могу уверить, что ваши добрые, слова о нас и доверие к нам не попадут и выведут нас из всех обстоятельств, в какие бы мы ни попали.

Взволнованный капитан обнял Северова, и в этом объятии были и благодарность, и сыновняя любовь, которую моряк питал к старому адмиралу.

…Больше двадцати лет назад в Финском заливе разыгрался шторм… Корабль, которым командовал Иван Петрович, в то время капитан первого ранга, с трудом пробивался к Кронштадту. Вдруг раздался крик матросов, заметивших мелькавшую среди волн рыбачью лодку. С трудом моряки подобрали ее. В лодке оказался перепуганный мальчуган лет десяти, привязанный к банке. Промокший, посиневший от холода, он только плакал, и лишь когда его отогрели и успокоили, Северов узнал, какое несчастье обрушилось на мальчика. Олег Лигов стал свидетелем гибели своего отца — рыбака с мыса Лисий Нос. Они вышли накануне на лов рыбы и попали в шторм. Ветер налетел неожиданно. Отец, бросившийся убирать парус, был убит сломанной мачтой и смыт за борт. Олег привязал себя к банке…

Через несколько дней Северов отвез мальчугана к матери. Он не забывал осиротевшую семью рыбака и помогал ей. А когда Олег подрос, Северов помог ему поступить в университет.

Адмирал всей душой привязался к Олегу и был несказанно рад тому, что юноша избрал себе морскую профессию. Последние годы они встречались редко — лишь между плаваниями Лигова. Молодому моряку Северов отдал часть отцовской любви. Сын его, Алексей, не пошел дорогой отца. Его привлекали естественные науки, которым он и посвятил себя. Теперь же путешествие на восток привлекло его внимание к китам, и это обрадовало старика. Сын шел к морю. Он решил вместе с Лиговым охотиться на китов, изучить их, и это позволит ему стать ученым-моряком.

— Так когда же в путь? — спросил Невельской и с улыбкой добавил: — Курс к океану уже проложен.

Положив руку на карту, заговорил Алексей:

— Идем сушей до Иркутска, оттуда в Сретенск и по Амуру в Николаевск.

— К весне доберетесь, — сказал Невельской. — А в путь отправляйтесь через неделю.

Ходов, измучившийся без трубки, был в совершенном расстройстве. Значит, корабля нет, и придется по суше добираться до далекого океана, а там кто знает, что и как будет. Федор все еще думал о шхуне, которая стала американской, и не особенно верил в затею, предпринимаемую Лиговым. Однако сейчас расставаться с капитаном медлил — решил попытать счастья в далеком краю. Уйти от Лигова он всегда сумеет, если найдет место повыгоднее, поприбыльнее, а в пути легче товариществом, да и денежная помощь старых адмиралов на руку.

Давно уже Федор Леонтьевич Тернов лелеял мысль найти что-нибудь поспокойнее, чем вечно уходящая из-под, ног палуба судна, погоня за морскими гигантами, постоянная угроза быть потопленным разъяренными животными. Зависть к хозяевам таверн и лавочек, спокойное житье за прилавком не давали покоя штурману.

А сколько он мечтает о прибылях, которые бы мог получить…

Но покинуть корабль Лигова, остаться в заграничном порту Федор опасался. Уж больно ловки там люди. Того и гляди отберут сбережения, что носил штурман в широком полотняном поясе под нательной рубахой. Обосноваться же где-нибудь в российском порту или городке было и того рискованнее.

Знал Федор, что имя его хорошо памятно полиции. В Одесском порту, под видом пьяного дела, он убил товарища, что вернулся из плавания, и забрал у него заработок за три года; в Архангельске… Да что вспоминать! Словом, вздумай Федор открыть свое заведение, дознается полиция, кто он и каким именем окрестили его в церкви. И станет Николай Чернов кандальником. Среди китобоев полиция его не ищет, да и все дела у нее с капитаном. А для Лигова штурман — человек честный, моряк хороший. Да и редко приходилось шхуне «Петр Великий» бывать в русских портах, больше в заграничных остаивались.

Решил идти Тернов с Лиговым на восток. Там, за тридевять земель, кому придет в голову искать Николая Чернова. А разбогатеть, верно, можно. Не раз уже доводилось слышать штурману об удачливых купчишках да всяких ловких людях, что пудами золота ворочают, соболя сотнями считают, корабли свои имеют. А уходили на восток, в Сибирь мелкотой…

Уйдя в свои мысли, моряки не заметили, как в гостиной отворилась дверь. На пороге стояла высокая девушка. Скромное платье с белым кружевным воротничком облегало стройную фигуру. На высокой груди поблескивал на тончайшей цепочке маленький медальон, подарок Лигова из Марселя. Густые темные волосы были гладко зачесаны назад, открывая чистый лоб. На смуглом лице ярко алели губы. Из-под несколько широковатых черных бровей смотрели темные и горячие, как у брата, глаза.

— Прошу, господа, к столу! — приветливо сказала девушка, к в ее голосе прозвучала та же певучесть, что и у отца.

— Чем же ты, доченька, нас попотчуешь? — спросил Северов, с нескрываемой любовью глядя на дочь, которая вела хозяйство в доме после смерти матери. — Знакомься с гостями, — спохватился адмирал.

Мария сделала несколько шагов вперед. Шла она, чуть закинув голову, отягощенную тяжелой длинной косой. Боцман и Федор неловко поздоровались с девушкой. Лигов не сводил с нее глаз. Подавая ему руку, Мария сдержанно улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки, которые делали ее еще красивее и женственнее. Сквозь природную смуглость проступил румянец.

По тому, как дрогнула рука Марии, капитан понял, что девушка также взволнована встречей. Безмолвно, взглядом, они сказали друг другу, что сегодня их судьба будет решена. Огромная радость и счастье охватили Лигова. Значит, все его сомнения были напрасны. В глазах девушки он прочел согласие.

Все прошли в столовую, ярко освещенную свечами в канделябрах. Ужин казался Лигову бесконечно долгим. Он с нетерпением ожидал его конца. Но никто не догадался бы о чувствах, которые владели капитаном. Внешне он был спокоен, принимал участие в общем разговоре и рассказал несколько забавных эпизодов из жизни китобоев.

Первым уехал Невельской. Северов оставил китобоев ночевать. Федор и Ходов ушли в отведенную им комнату. В гостиной были Лигов и Мария с ее отцом и братом. Она спела несколько романсов, аккомпанируя себе на рояле.

Северов, обменявшись многозначительным взглядом с сыном, дал ему понять, что Марию и Лигова следует оставить вдвоем. Давно старый моряк догадывался о возникшей любви и одобрял ее. Они ушли, и а гостиной стало тихо. Девушка все еще перебирала клавиши. Капитан подошел к роялю, смотря сверху на ровный пробор Марии, на ее длинные узкие пальцы, украшенные тоненьким колечком с тремя крохотными рубинами.

— Мария… — тихо позвал Лигов.

Девушка подняла голову и ожидающе посмотрела на капитана. Ее темные глаза светились, полные губы были приоткрыты. Потом она поднялась. Лицо ее пылало. Лигов негромко, будто опасаясь чего-то, проговорил:

— Вы получили мое письмо, в котором я…

— Да, — взволнованно и также вполголоса сказала Мария, положив руки на грудь, как бы пытаясь сдержать забившееся сердце. Она волновалась, хотя уже давно готовила себя к этому разговору.

— Я уезжаю, надолго, может быть, на несколько лет, и от вашего ответа… — Лигов запнулся, перевел дыхание и потом вдруг просто сказал: — Я люблю вас, Мария!..

Он взял руки девушки в свои и сжал их. Она покорно повиновалась ему и, взглянув прямо в глаза, проговорила:

— Я буду вашей женой. Я буду вас ждать!

Лигов обнял девушку и поцеловал ее.

2

По темной сырой набережной Невы Невельской вернулся домой и, усевшись за стол, подвинул поближе к себе настольную лампу, чтобы продолжить работу над книгой «Подвиги русских морских офицеров на Тихом океане». Эта книга должна была рассказать всему миру правду об открытии устья Амура.

Обмакнув перо в чернила, Геннадий Иванович прочитал последние написанные накануне страницы и задумался. Вечер у Северова и разговор с китобоями напомнили ему уже ушедшие в прошлое события. В памяти встали картины суровых берегов Камчатки, шумящее студеное море и уходящие вдаль китобойные суда, на мачтах которых были предусмотрительно спущены флаги. Вспомнились погони за браконьерами, что били китов, котиков, рубили лес…

Взглянув на перо, Невельской вновь обмакнул его в чернила и размашистым почерком стал быстро писать.

…В этот же час в кабинете Уильяма Джилларда, старшего советника американского посла в России, заканчивал деловой разговор Герберт Дайльтон — новый владелец китобойной шхуны «Петр Великий», которая теперь называлась «Блэк стар».

Высокий сухопарый владелец шхуны уже начинал лысеть. Редковатые волосы его были тщательно зачесаны назад; длинное волевое лицо чисто выбрито; складки на переносице и у крепко сжатых губ говорили о жестком, решительном характере; выпуклые сероватые глаза смотрели прямо, требовательно.

Советник и его гость курили сигары. За окном шумел дождь. Где-то рядом текла Нева. В камине уютно потрескивали сухие сосновые поленья, и по кабинету распространялось тепло.

— На рассвете я выхожу в море, — сказал Дайльтон, полулежа в кресле.

— Вам очень повезло, мистер Дайльтон, — проговорил советник с едва заметной лестью. Он сразу решил про себя, что с этим начинающим миллионером надо быть внимательным и осторожным. Черт знает, какой бизнес он сделает. Судя по всему, дела у него идут хорошо. — Вы приобрели великолепное судно, — пояснил Джиллард.

— Да, это было лучшее русское китобойное судно, — самодовольно подтвердил Дайльтон. — Его строили в Ситхе. Оно самое быстроходное из всех мне известных. С этими русскими пришлось много повозиться. Доллары все сделали. Они превратили господина Мораева из департамента земледелия в нашего друга. На его счету в банке прибавилась круглая сумма, а последнее русское китобойное предприятие перестало существовать. После такого нокаута оно уже никогда не возникнет вновь.

Дайльтон самодовольно принялся за сигару.

— На севере русские еще бьют китов, — напомнил Джиллард.

— То не в счет! — небрежно махнул зажатой в пальцах сигарой Дайльтон. — Там китов почти не осталось и бьют их лишь туземцы! — Поднявшись с кресла, он подошел к камину, швырнул в огонь окурок и, заложив руки в карманы брюк, качнулся на носках. — Драка с южанами подорвала нашу китобойную промышленность. Много судов погибло, многие устарели. Потасовка с этими упрямыми мулами с Миссисипи дорого нам обошлась. Они никак не могут понять, что негры-невольники обходились им и нам куда дороже, чем стоят наемные батраки.

Лицо советника передернулось. Он сам вышел из среды южных рабовладельцев и должен был принять оскорбление на свой счет. Но Джиллард предпочел промолчать. Дайльтон мог в будущем пригодиться.

— Теперь, — Дайльтон говорил, точно приказывая, — нам надо восстановить свой китобойный флот. Будем и строить, и скупать лучшие суда. У меня должен быть самый большой флот. Он мне нужен. Китов в Тихом океане будем бить только мы!

— В восточные воды ходят и англичане, и голландцы, и норвежцы… — проговорил Джиллард.

— Они перейдут на службу ко мне. Не захотят — я выгоню их оттуда к черту, — сквозь зубы проговорил Дайльтон. Его лицо порозовело. — Кончилось время, когда мы считались с ними. Чукотское, Берингово, Охотское моря — наши!

Дайльтон сжал кулаки, словно моря были в них. Джиллард с удовольствием подумал, что он не ошибся, решив быть поучтивее с Дайльтоном сразу же по его приезде в Петербург. Этот делец с холодными глазами задумал большое дело. До воины с южанами Дайльтон владел двумя китобойными судами и промышлял в Охотском море. В годы войны он снабжал и северные, и южные войска оружием, припасами, нажил миллионы и сейчас решил прибрать к своим рукам китобойную промышленность на востоке. Все говорит за то, что он добьется своего.

— Слушайте, Уильям, — развязным тоном обратился Дайльтон к советнику: — Пошли бы вы на службу ко мне? Советником вы долго не протянете. Вас, дипломатов, правительство часто меняет, чтобы прикрыть свои грешки. К тому же вы из южных, а это теперь не в моде.

Увидя, что советник на мгновение растерялся и прикрыл глаза веками, Дайльтон громко расхохотался:

— Думали, что я не знал этого? Но меня это не касается. Вы мне здорово помогли прихлопнуть русских китобоев. Это мне нравится. Мне нужны такие, как вы. Будете получать у меня на двадцать процентов больше теперешнего вашего оклада. — У Джилларда загорелись глаза, а Дайльтон продолжал: — Я думаю солидно поставить дело. Кончилось время, когда каждый бил китов в одиночку. Это слишком по-европейски. Я создаю единую китобойную компанию, которая будет контролировать весь китобойный промысел на Тихом океане, устанавливать цены на китопродукты. Затем мы займемся китобойными компаниями здесь в Европе. Вот вы мне и потребуетесь. Европейцы любят всякие переговоры, и тогда уж без вашей дипломатии не обойдешься: придется разбираться, кого купить, кого за дверь выставить!

Он опять раскатисто засмеялся. Джиллард прикидывал выгодность предложения и решил от него не отказываться. По всему видно, что его скоро отзовут в Штаты, и могут как южанина засунуть в какую-нибудь дыру. А двадцать процентов надбавки вполне заменят дипломатическое звание.

Советник поднялся из кресла с заученной приятной улыбкой и, подделываясь под грубоватый тон своего будущего начальника, сказал:

— Дело сделано! Лучше постоянно служить одному хозяину, чем временно двум. — Джиллард намекнул на темные дела Дайльтона во время войны.

Тот хлопнул Джилларда по плечу, осклабился:

— Постоянный или временный — это не так важно. Главное — чтобы больше платил!

Джиллард сделал усилие, чтобы не поморщиться. Эти преуспевающие дельцы всегда слишком много себе позволяют. В советнике поднялось возмущение и желание осадить распоясавшегося собеседника, но он с прежней предупредительной улыбкой кивнул и даже легонько шлепнул в свою очередь Дайльтона:

— В кабинете дипломата всегда пахнет хорошей сигарой. В кабинете китобоя — ворванью. Чтобы отбить зловоние, которое для дипломата будет слишком тяжелым, потребуются духи, а расходы на них составят более тридцати процентов сверх оклада дипломата.

Дайльтон не был удивлен, что Джиллард начал торговаться. Если торгуется, значит, знает себе цену, а подлец он порядочный. Такой ему и нужен. Кляузных дел будет много, изворотливость потребуется виртуозная. А с какой легкостью Джиллард сумел купить Мораева, получить за это с обоих и остаться в стороне! Все было проделано блестяще. «Теперь Мораев наш агент, — думал Дайльтон. — Но сразу согласиться и дать тридцать процентов — значит слишком выдать свою заинтересованность в Джилларде. Однако отказываться от него нет смысла. У Джилларда связи почти во всех европейских столицах. Этот проныра успел везде побывать…»

Два дельца стояли друг против друга и торговались. Каждый знал, что обойтись без другого не может, и каждый хотел взять побольше. Дайльтон протянул руку:

— Для начала двадцать пять процентов. Будут расти прибыли — вырастут и проценты.

— О'кэй! — Советник пожал твердую сухую руку Дайльтона.

Дайльтон взглянул на часы в высоком из красного дерева футляре, стоявшие в углу кабинета. Была полночь. Пора было на шхуну. Тоном хозяина, отдающего приказ, Дайльтон сказал:

— На рассвете ухожу в Штаты. До меня дошли слухи, что в Норвегии кто-то работает над изобретением особой гарпунной пушки, которая позволит охотиться на полосатиков. Гладких китов мало осталось.

— А какая разница между ними? — заинтересовался Джиллард.

— Научитесь разбираться, — отрезал Дайльтон. — Впрочем, я как-нибудь возьму вас в море. А теперь слушайте. Гладкие киты после загарпунения не тонут, а полосатики, как только перестают дышать, идут ко дну. На них мы не охотились в море. Новая пушка позволит их бить без опасения потерять тушу. Я думаю, вам понятно, почему вы должны разузнать все о пушке и немедленно сообщить мне. Сделайте так, чтобы я первый имел эту пушку или ее чертежи.

— Я еще связан обязанностями советника, — начал Джиллард, но Дайльтон нетерпеливо перебил его:

— В день моего прибытия в Штаты на ваш счет будет переведен полугодовой оклад, считая с сегодняшнего дня!

— О! — только и мог произнести Джиллард. Низенький, полный, он на своих коротких ножках походил на раздутый шар. Его мясистое холеное лицо расплылось в довольной улыбке, а маленькие острые глазки спрятались за веками. Дайльтон проявил щедрость, и ее надо ценить.

— Наша компания будет иметь эту пушку, мистер Дайльтон!

Дайльтон усмехнулся:

— Вот так — наша компания. Пушка — первая ваша работа. За каждое успешно проведенное дело получаете особо, Лицо Джилларда приняло подобострастное выражение, советник продолжал улыбаться. Дайльтон направился к двери. Джиллард засеменил рядом.

— Кстати, — остановился Дайльтон, — разыщите Лигова, бывшего капитана нашей шхуны, и договоритесь с ним о переходе на службу к нам. Он — стоящий китобой. Пусть работает на нас. С китобойным промыслом в России кончено, и не в наших интересах, чтобы кто-нибудь там решил начать все заново. Обанкротившемуся конкуренту опасно оставлять даже один цент.

— Вы ведь уже предлагали ему продолжать водить шхуну, — напомнил Джиллард. — Он в довольно невежливой форме отказался, как и остальные члены экипажа.

— Эти русские любят артачиться, как мустанги, — сказал Дайльтон. — Но деньги усмиряют кого угодно. Предложите этому нищему моряку круглую сумму и место капитана. Это для начала. Потом он может получить местечко получше.

У Дайльтона хищно блеснули глаза. Джиллард насторожился, ожидая, что скажет хозяин дальше, но тот счел разговор исчерпанным:

— Об этом поговорим позднее.

Джиллард открыл дверь. Проводив Дайльтона до самой кареты, он вернулся в кабинет, постоял перед огнем камина, подумал и довольно улыбнулся.

Потом советник сел за стол и начал письмо другу, служившему в американском посольстве в Стокгольме. Уильям Джиллард начал свою новую службу.

3

Охотское море дышало холодом. На песчаный берег набегали серо-зеленые волны. Брызги замерзали на камнях белыми пятнами. Посвистывал ветер в голых ветвях редкого кустарника, в крутых обрывистых скалах Тугурской губы. За серыми низкими тучами, затянувшими небо, было солнце, но его лучи рассеивались, не грели, и от этого казалось еще холоднее.

По берегу, пошатываясь от усталости, брел эвенк Урикан. Он шел в селение Мангара. Там есть русский начальник, и ему Урикан все расскажет. Его темное широкоскулое лицо с глазами цвета темного кремня, которые Мангла считала самыми красивыми в стойбище, выражало глубокое горе.

Урикан часто тоскливо посматривал в сторону холодного неприветливого моря, но ничего, кроме седой всклокоченной воды, не видел. Горизонт был пуст.

Скоро наступит зима и в юрте Урикана будет холодно и одиноко. Урикан застонал и погрозил кулаком в пустынное море, Правая рука висела на перевязи. По тому, как осторожно Урикан нес ее, было видно, что она сильно болела. Этот непрошеный гость с китобойной шхуны так полоснул ножом, когда Урикан хотел защитить жену, что кровь брызнула и на белолицего пирата, и на Манглу.

Третий день идет по берегу Урикан. Истрепались его мягкие меховые сапоги, кончились запасы вяленой рыбы, но Урикан идет и идет, чтобы все рассказать русскому начальнику. Эвенк смотрит в даль водной равнины. Такой же она была и неделю назад. В стойбище было тихо и спокойно.

Но вот утром против стойбища неожиданно появилось китобойное судно. Оно бросило якорь. От судна отделились три вельбота. Эвенки сбежались к самой воде. Начались споры, кто это мог быть. Русские только недавно проплыли и не обещали скоро вернуться.

Когда вельботы были близко, эвенки узнали в моряках заморских китобоев, которые уже несколько лет не подходили к этому берегу. Эвенки притихли, вспомнив, как вели себя китобои в прошлом.

Пока эвенки раздумывали, как им поступить, вельботы уткнулись в песок и на берег стали выпрыгивать китобои. Они что-то кричали на незнакомом языке, смеялись и свистели. У всех на поясах болтались ножи, за плечами были винчестеры. Эти люди не походили на русских.

Оставив в вельботах по человеку, китобои направились к эвенкам, распространяя вокруг себя смешанный запах винного перегара и топленого китового жира.

Человек, у которого рваный шрам охватывал, все лицо, от левого глаза до мочки правого уха, с обрезанным кончиком носа, ухмыляясь, вышел вперед и положил руку на пистолет, торчавший из-за пояса.

Капитан шхуны «Орегон» Джон Стардсон решил, что после удачного промысла не мешает дать парням развлечься.

Никто не препятствовал им охотиться в русских водах — значит, опасаться было нечего. На этих берегах можно было весело провести время.

Правда, Стардсон побаивался хозяина, для которого везла полные трюмы жира и китового уса шхуна «Орегон». Рваный шрам на лице капитана остался неизгладимой памятью о том, как однажды Стардсон хотел уйти от Дайльтона на более доходную работу. Но против развлечений на чужом берегу Дайльтон возражать не будет, лишь бы ребята потом держали языки за зубами. Главное — следов не оставлять, как другие олухи. Вдоволь налюбовавшись на перепуганных эвенков, столпившихся на берегу, Стардсон скомандовал: — К делу, парни!

Китобои, отталкивая эвенков, стали хватать молодых женщин и девушек и тащить за руки к вельботам. Однако, вопреки расчетам подвыпивших моряков, женщины упирались, кричали, плакали, а мужчины бросились на их защиту. Завязалась драка.

Сила была на стороне китобоев, и они уже втолкнули несколько женщин в вельботы, ловко связав им руки и ноги. Над берегом стоял гам.

Урикан в первые минуты растерялся. К нему в испуге прижалась жена Мангла. Их свадьбу сыграли всего две недели назад. Молодой рыбак чувствовал себя самым счастливым человеком в стойбище. Мангла считалась первой красавицей. И когда еле державшийся на ногах долговязый верзила с рыжей бородой, подбежав к Мангле, внезапно схватил ее и поволок к вельботу, Урикан вне себя от гнева бросился за ним. Он в несколько прыжков настиг долговязого и, вцепившись в его куртку, крикнул:

— Отпусти ее!

Тот в ответ замахнулся на Урикана кулаком. Мангла с криком вырвалась. Изловчившись, она до крови расцарапала ногтями щеку рыжебородого. Это увидел Стардсон, который, закрутив назад руки молодой девушке, тащил ее к вельботу.

— Смотри, Уэсли, улетит птичка! — крикнул он своему помощнику. — Дай ему отведать стали!

Уэсли выругался и, выхватив нож, размахнулся на Урикана. Эвенк, защищаясь, поднял руку, и нож полоснул ее. Урикан вскрикнул, Мангла дико закричала. Помощник капитана хотел ударить Урикана второй раз, но тот увернулся. Из раны хлестала кровь. Уэсли бегом притащил Манглу к вельботу и швырнул ее на дно. Матрос быстро связал ее.

Эвенки дружно ринулись на пиратов. Те пустили в ход ножи. Послышались выстрелы. Эвенки отступили и бросились бежать к лесу, подступившему плотной стеной к самой бухте. Но Урикан не побежал. Глаза его застилал красный туман. Он уже не владел собою и, выхватив свой острый нож, которым свежевал зверей, всадил его в грудь первого попавшегося чужеземца. Тот закричал тонко и протяжно и рухнул на песок.

На мгновение вся пьяная шайка пришла в замешательство. Кто-то бросился к Урикану, но он, размахивая кинжалом, проложил себе дорогу к лесу, догоняя эвенков. Вслед ему загрохотали выстрелы из винчестеров.

— Сомерсета прикончили! — сказал капитан, когда стрельба утихла. — Ну и черт с ним. А этих, — он указал в сторону леса, — нужно проучить, чтобы знали, как убивать наших.

Уэсли присвистнул:

— Теперь их не догонишь!

Стардсон взглянул на убогие строения стойбища и крикнул:

— Зови парней!

Уэсли отправился к вельботу, ожидавшему его и капитана. В нем под надежной охраной находились пятеро захваченных женщин. Растрепанная Мангла рыдала. Две девушки, зло смотря на китобоев, пытались освободиться от пут. Остальные, испуганно прижавшись друг к другу, молчали. Уэсли похлопал Манглу по плечу.

— Ну, красотка, я тебя утешу лучше твоего косоглазого, — и приказал китобоям: — Идемте, фейерверк устроим!

Из вельбота выпрыгнули трое матросов и с гиканьем бросились к стойбищу. Сидевший на руле моряк, отвернувшись от берега, смотрел в море. Уэсли окликнул его:

— Дэй! Спеши повеселиться!

Матрос обернулся. В мочке его левого уха качнулся серебряный полумесяц серьги. Лицо моряка, заросшее почти до самых глаз светло-коричневой с едва заметным красноватым отливом бородой, было сумрачно. Во всей фигуре Дэя было какое-то напряжение. Большие, сильные руки так сжали румпель руля, что побелели.

«Что с ним?» Уэсли вспомнил, что Дэй так и не выходил из вельбота на берег, не принимал участия в ловле женщин, и почти участливо спросил:

— Заболел?

Дэй покачал головой.

— Или ты перестал быть мужчиной, Лэрри? — Уэсли посмотрел на лежавших в вельботе связанных женщин и, когда поднял глаза, встретился взглядом с Лэрри — взгляд был горящий, недобрый, от которого моряку стало не по себе. — Почему не выбрал для себя красотку? Дорога до Штатов далекая. Скучать будешь да облизываться, на нас глядя!

Уэсли поймал себя на том, что он говорит с матросом тоном извинительным, уговаривающим, и, рассердившись, крикнул:

— А ну, покажи, что ты еще моряк! Идем!

— Нет! — качнул головой Лэрри. — Я не пойду! Сказал он так твердо, что Уэсли понял — спорить бесполезно.

— Плохо, что ты бабой становишься! — сплюнул Уэсли и направился к жилищам. «Надо будет сказать Стардсону, — думал он. — Этот Дэй, кажется, жалеет животных, что мы связали. Может нам навредить. Китобой, правда, Лэрри один из лучших. Но почему он не принял участия в ловле туземок?»

Дэй тяжелым взглядом проводил Уэсли. Он едва сдержался, чтобы не выхватить румпель из гнезда и не обрушить его на голову Уэсли. Трудным выдался для Дэя сегодняшний день. Не раз ему приходилось слышать среди китобоев рассказы о том, что, возвращаясь с промысла, они грабят туземные поселки, увозят женщин и развлекаются с ними в пути. Подходя к своему порту, китобои за день-два отправляли женщин за борт, и никто не знал о преступлении. Дэй, правда, мало верил этим рассказам, но вот сегодня все увидел своими глазами.

Он передернул плечами от охватившего его возмущения и бессилия. Ну что он может сделать один? Бросься он на защиту женщин или попробуй сейчас освободить хоть одну, его тут же растерзали бы озверевшие моряки, а судьба женщин не изменилась бы. Как не повезло ему в жизни! Был он честным рыбаком, но крупные рыботорговцы в Сан-Франциско разорили его, как и многих других, и вот ему, чтобы прокормить свою большую семью, приходится жить и работать вместе с этим сбродом. Впрочем, не все охотники за китами такие бандиты, как Уэсли.

Вон в других вельботах сидят Вилли Стронг, Дин Эванс, Мак Рой и Дик Гордон. Да кое-кто и на судне. Это честные ребята и такие же неудачники в жизни, как и он; они не станут грабить жалких дикарей, увозить у них жен и дочерей, мучить их, а затем выбрасывать за борт.

Дэй вздохнул. Среди мрачных дум, точно луч солнца, прошло воспоминание о пребывании на русском китобойном судне. Случайно Лэрри пришлось провести у капитана Удачи один промысел, но он запомнился на всю жизнь. То были честные охотники, моряки и добрые товарищи. Доведется ли ему когда-нибудь еще с ними встретиться? Едва ли. Охота на китов в русских водах ведется незаконно, и капитан всегда избегает встречи с другими судами. А если бы случилось Дэю вновь повстречать русских, он ушел бы к ним навсегда.

Одна из женщин застонала, и Лэрри увидел, что она жадно облизала сухие губы. Дэй вытащил из бочонка втулку и поднес его к губам женщины, но она, сверкнув на него своими яростными глазами, отвернулась от воды…

Уэсли, торопясь к жилищам, увидел Стардсона, который стоял на коленях около Сомерсета и обыскивал его карманы. Вот Джон вытащил руку из брючного кармана убитого. На ладони заблестели монеты Их капитан спрятал к себе в куртку. Потом, поднявшись, он стряхнул с колен песок и направился к стойбищу. За ним последовали несколько человек из экипажа шхуны.

Стардсон первый поджег юрту. Скоро запылало все стойбище. Огонь, потрескивая, быстро пожирал дерево. Жилища окутывались густым дымом. Убедившись, что в стойбище не осталось ни одной юрты, не охваченной пламенем, Стардсон и его помощники сели в вельботы и направились к шхуне. На ней уже поднимали паруса.

Мангла при виде пожара закричала. Глаза ее широко раскрылись. Ужас раздирал сердце Манглы. Там, в огне, была ее старая больная мать. Молодая женщина рванулась. Ремни врезались в ее тело. Потеряв сознание, она рухнула на дно вельбота.

— Обморок! — удивленно сказал Уэсли и засмеялся.

Над стойбищем поднимался густой столб дыма. Эвенки, увидев, что последний вельбот отошел от берега, бросились из леса в стойбище. Но сделать что-нибудь против огня они не могли. Бушевавшее пламя пожирало остатки убогих жилищ. А на берегу все челноки лежали с пробитыми днищами.

Когда от селения осталась лишь груда дымящихся развалин, эвенки сказали Урикану:

— Иди к русским. Ты хорошо знаешь их язык. Расскажи, что сделали эти люди. Мы уходим к соседям.

Урикан посмотрел в море. Шхуна уходила, оставляя за собой пенистый след. Долго не сводил Урикан с нее глаз. Там была его Мангла. Он видел ее в праздничных одеждах, смеющуюся, чувствовал ее, горячую и любящую, и ему казалось, что ее руки гладят его лицо…

…Когда Стардсон и Уэсли поднялись на шхуну с добычей; Мангла пришла в себя. Она смотрела вокруг безумными глазами. На палубе бородатые страшные люди развязывали женщин и тащили их вниз. К Мангле подошел Уэсли:

— Вот и успокоилась, красотка!

Он ножом разрезал ее ремни. Мангла еще раз взглянула на берег и увидела лишь поднимавшийся высоко в небо столб дыма. Такой же высокий столб дыма поднимался от костра, зажженного в день ее свадьбы с Уриканом. И ей казалось, что она на своей свадьбе.

— Не горюй, — сказал Уэсли и обнял ее за плечи. — Пойдем ко мне. Я тебя утешу.

Мангла неожиданно засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Уэсли усмехнулся:

— Быстро ты успокоилась. Дикари, никаких чувств!

А Мангла смеялась все громче и громче. Вывернувшись из-под руки Уэсли, она закружилась по палубе, так, как кружилась на своей свадьбе, а хохот ее становился все сильнее и неестественнее. Уэсли рванул Манглу за руку. От ее хохота ему становилось не по себе. Он крикнул:

— Перестань!

Вокруг Манглы и Уэсли собирались китобои, с интересом ожидая; что будет дальше.

А Мангла все кружилась и смеялась. На ее губах появилась пена, глаза остановились…

— Ну, ты! — Уэсли выругался и, вдруг отскочив от Манглы, крикнул: — Да она сумасшедшая!

Все отпрянули. Мангла, издав короткий крик, пошла к Уэсли, протянув ему руки. Среди китобоев послышался смех, Уэсли кричали:

— Уэсли, обними ее. Она зовет, тебя. Ну, поцелуй!

Обветренные, красные от спирта лица, бритые и обросшие, с мокрыми, красными и синими от болезней губами, кривились в смехе. Глаза в кровавых прожилках, слезящиеся и мутные, жмурились от удовольствия. Хохот нарастал. На Уэсли сыпались насмешки. А Мангла все шла к нему. Пятясь от нее, он уперся спиной в борт. Отступать было некуда, и Уэсли, не сводя глаз с Манглы, дрожащей рукой вытащил из-за пояса пистолет…

Выстрел был направлен ей прямо в грудь. Мангла, глубоко вздохнув, опустилась на палубу. Глаза ее медленно закрылись. Уэсли смахнул со лба пот. Он был холодный и липкий.

— Хорошая баба пропала! — с досадой проговорил Уэсли. Зло выругавшись, он поднял труп Манглы и сбросил его за борт.

…Урикан пришел в селение Мангара. Здесь подробно записали его рассказ и, посадив на посыльное судно, отправили в Николаевск к начальнику поста контр-адмиралу Козакевичу. Печальный, тяжело перенося горе, все дальше отъезжал Урикан от тех мест, где совсем недавно было родное стойбище. Не знал тогда молодой эвенк, что придет время, когда он вернется в эти места и снова встретится с Уэсли, увидит его посеревшее от страха лицо и трусливо бегающие глаза.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Контр-адмирал Козакевич, заложив руки за спину, стоял у окна кабинета. Он задумчиво смотрел на Амур. По реке проплывали последние серо-грязные льдины. Весна в этом году наступала ранняя, с юга дули теплые ветры, с чистого июньского неба пригревало солнце.

Но контр-адмирал не радовался теплу. Вчерашняя почта ничего нового из Иркутска и Петербурга не принесла. После нападения пиратов с шхуны «Орегон» на эвенкийское стойбище он трижды писал и генерал-губернатору Сибири, и в столицу о необходимости усиления охраны восточного побережья. Козакевич просил прислать несколько сторожевых судов для борьбы с браконьерами. Петербург молчал.

Козакевич пригладил коротенькую, но густую, плотную и черную, как у цыгана, бородку. Светлые, немного навыкате глаза скользнули взглядом по раскисшей улице, задержались на двух прохожих, которые с трудом перебирались через грязь.

Контр-адмирал недовольно поморщился. В прохожих он безошибочно признал приезжих. Опять какие-нибудь авантюристы, искатели легкой наживы. Весной они каждый год прибывали сюда, чуть ли не со всех концов света. Контр-адмирал встречал их сурово, не жаловал, а бывали случаи — сразу же высылал.

Вон по дороге под охраной двух солдат идет, понурив голову, низкорослый широкоплечий человек в меховой куртке и пушистой пыжиковой шапке. Ноги в теплых расшитых торбасах разъезжаются по грязи. Голова человека опущена. Лица его не видно, но знает Козакевич, что оно искажено злобой, ненавистью, бессильным бешенством. Иркутский купчишка Сыркин самовольно ездил по стойбищам эвенков под видом царского гонца и со своими молодчиками собирал пушнину. Если туземцы не давались на уговоры, брал силой, насильничал. А сколько таких оказий. Ох-ох…

Козакевич увидел, что двое незнакомцев остановились и проводили взглядом купчишку. Контр-адмирал сердито подумал: «Смотрите, голубчики, смотрите. По одной дорожке пойдете».

Но на этот раз он ошибся. Скоро адъютант доложил о том, что капитан Лигов просит принять его.

— Лигов? — вопросительно повторил контр-адмирал. Ему показалось, что где-то он уже слышал эту фамилию.

— Так точно, ваше превосходительство! — подтвердил адъютант. — И с ним господин Северов.

— Так чего же ты медлишь! — вскричал Козакевич. — Проси, проси!

Контр-адмирал обрадовался, услышав имя сына старого адмирала, под командой которого ему в молодости пришлось плавать два года. Козакевич сохранил приятное воспоминание о Северове. Лигова и Алексея он встретил у самого порога и рокочущим басом приветствовал:

— Милости прошу, господа. Неужели из самого Петербурга? — Он обратился к Алексею и с улыбкой проговорил: — Что, опять в наши края пожаловали? Похвально! И помнится, что я вам предсказывал возвращение.

— Уж край ваш такой. Кто раз побывает — его не забудет, — проговорил Алексей и, представив Лигова, добавил: — Пожаловали надолго, если примете.

— Нужны люди нам, нужны! — закивал Козакевич. Он усадил гостей и сам опустился в свое кресло за столом. — Настоящие русские люди нужны здесь. — Контр-адмирал нахмурился, вспомнив осеннее нападение на стойбище эвенков. Потом спросил: — Причина вашего приезда?

Лигов протянул конверт Невельского.

— От Геннадия Ивановича! — радостно воскликнул контр-адмирал. — Жив, здоров? Ну, слава богу! Как вспомню о неблагодарности к нему двора, сердце болит. Несправедливо, господа, несправедливо. Впрочем, уверен, потомки наши восстановят славу Геннадия Ивановича, воздадут ему должное.

Он раскрыл конверт и углубился в чтение. Лигов осмотрелся. Просторную комнату деревянного, сложенного из круглого леса, дома заливало солнце. На полу вместо ковра была распластана большая медвежья шкура. На стенах висели карты, оружие, за спиной Козакевича, над креслом, — большой портрет императора Александра Второго. В простенке между окнами, на грубовато сколоченной тумбе, стояла модель парус-вика. Сделанная из кости моржового клыка, она показалась. Лигову знакомой. Присмотревшись, он узнал в модели корвет «Байкал», на котором Невельской совершал плавания в здешних местах.

Контр-адмирал, читая, то покачивал головой, то посмеивался. Положив на стол письмо, он посмотрел на моряков отсутствующим взглядом. В этот момент он был мыслями в Петербурге. Потом Козакевич провел по лицу рукой, словно прогоняя думы, и с удовлетворением сказал:

— Не сдается Геннадий Иванович! Книгу пишет о делах ваших в столь отдаленных местах. Необходимая книга! — и перешел на деловой, но приветливый тон: — А вы, господа, располагайте мною. Дело нужное затеяли. Геннадий Иванович пишет, что вы без денег. Была бы охота. Ему вот тоже на экспедицию денег маловато казна выделила, да еще министры запрещали к Амуру идти, а он вон какой край для России открыл.

Козакевич посмотрел в окно на Амур, помолчал. Воспоминания расстроили контр-адмирала. Потом он долго расспрашивал о том, как выглядят Невельской, Северов, и лишь позднее спохватился:

— Простите, что увлекся. Теперь о вашем замысле поговорим. — Он внимательно посмотрел на уставших от многомесячного путешествия китобоев. — Сулит он светлые перспективы. Китов в здешних местах много. Вот севернее Николаевска, — контр-адмирал подошел к карте, занимавшей полстены, — у залива Тугурского, есть удобная бухточка Калым, что значит по-эвенкийски кит. Наивыгоднейшее место для вашего предприятия. Здесь можно бить китов, тревожимых в Охотском море множеством американских китобойцев и отыскивающих спасение у берега и в глубоких заливах нашего края, где их доселе никто не тревожит. Особенно множество китов в Шантарском море. После ухода льдов море кишит китами. Довелось самому оных наблюдать.

Китобои внимательно слушали Козакевича. Тот сердито постукивал носком сапога по полу.

— Вы знаете, господа, какое разбойничество творят чужеземные браконьеры в наших водах? Я вот собрал некоторые сведения. Никаких законов не признают.

Козакевич достал из стола папку с бумагами и, полистав, сказал:

— Послушайте. Для истории весьма любопытно, для нас с вами горько.

Контр-адмирал стал рассказывать, временами заглядывая в бумаги.

2

До 1782 года в северных водах Тихого океана на китов охотились туземные жители Камчатки и Чукотки. Они выходили в море на утлых кожаных байдарах и били китов гарпунами, отравленными стрелами. Иногда туши китов море выбрасывало на берег. Молодых ловили сетями. Кит, доставленный на берег, использовался полностью — мясо и жир шли в пищу, жиром освещались и отапливались жилища, кости употреблялись на постройку, из жировой ткани и кишок выделывали кожу, сухожилия использовались как крепчайшие канаты.

К этому времени у берегов Африки, Новой Зеландии, Австралии и Тасмании запасы китов, интенсивно истреблявшихся голландскими, немецкими, норвежскими, английскими и американскими китобоями, значительно истощились. Стада китов здесь стали встречаться настолько редко, что промысел перестал давать баснословные доходы. Китобойные компании и отдельные капитаны китобойных судов ринулись на разведку новых районов, богатых китами.

В 1789 году в Охотское, Берингово и Чукотское моря пришли первые американские китобойные суда. Американцы обнаружили здесь большие запасы гренландского кита. Весть о китобойном Эльдорадо облетела весь мир, и в русские восточные воды ринулись десятки норвежских, английских, голландских и других китобоев. Они били только гладких китов. Туши убитых гладких китов благодаря большому количеству жира не тонули. Убив кита, охотники буксировали его или к близкому берегу, или к судну и здесь на плаву разделывали. Брали только жир и ус, а тушу бросали.

Правители Российско-Американской компании, владения которой простирались от Курильских островов на весь Север и всю Русскую Америку, совершенно не обращали внимания на развитие своего китобойного промысла, сулившего огромные прибыли, а занимались исключительно промыслом морских котиков, бобров, песцов и другого ценного пушного зверя, считая, что создание китобойного флота, приобретение оборудования потребуют очень больших затрат, которые не скоро окупятся. Свое нежелание развивать китобойный промысел они оправдывали также отсутствием отечественных кадров китобоев. Отдельные смельчаки, начинавшие охоту на китов на свой страх и риск, никакой поддержки не получали, а местные китобои ставились в такие условия, что им приходилось или прекращать промысел, или переходить на службу к иностранным охотникам. За одного полярного кита агенты Российско-Американской компании платили местным китобоям от пятнадцати до тридцати рублей, в то время как кит давал не менее пятисот килограммов уса ценою до тысячи рублей по курсу того времени, а доход от всей продукции, получаемый от кита, составлял около двадцати тысяч рублей.

Получая мизерную плату за добытых китов, местные китобои не извлекали никакой выгоды из промысла. Вот почему русский китобойный промысел на Востоке стал хиреть и скоро совершенно исчез. Десятки небольших русских китобойных судов, промышлявших в водах Шантарских островов, богатых китами, были проданы или перестроены в транспортные.

А иностранные китобои все активнее устремлялись к русским берегам. Вначале они охотились с оглядкой, остерегаясь русских сторожевых судов и предполагая, что хозяева не простят им браконьерства. Но правители Российско-Американской компании смотрели на бесчинства китобоев сквозь пальцы, и поощренные этим браконьеры стали без опаски промышлять у берегов Охотского моря, вблизи Камчатки и Чукотки.

Запасы китов были настолько велики, что наиболее предприимчивые из иностранцев задались далеко идущими целями: прибрать к своим рукам весь китобойный промысел в восточных русских водах и одновременно начать проникновение на русскую территорию. На берегах Камчатки и на Охотском побережье американские китобои стали создавать свои пункты. Они уже не разделывали китовые туши на плаву, а прибуксировывали их к берегу и здесь перетапливали жир, вырезали ус, привлекали на разделку китовых туш местное население, платя ему за тяжелый труд гроши и спаивая его. Вырубался редкий на этих берегах лес для жиротопок, строевой лес нередко вывозился на судах.

Стремясь «узаконить» свое положение во владениях Российско-Американской компании, некий Пигот с группой других американских предпринимателей в 1820 году намеревался создать в водах Русской Америки китовый промысел. Его подозрительно быстро поддержали в Петербурге. Но эта затея не была до конца осуществлена. Против «Пигота с товарищами» выступил генерал-губернатор Восточной Сибири М. М. Сперанский. Понимая, что под маской китобоев на русскую территорию проникнут сотни всякого рода авантюристов, он в то же время стоял за развитие своего, русского китобойного промысла на востоке страны, которое могло бы привлечь на далекую окраину русских людей и положить начало интенсивному заселению края.

Прогрессивная русская общественность поддержала протест Сперанского, и «Компания Пигота» канула в неизвестность. Но первая неудача не охладила ловких предпринимателей. Через печать они стали распространять сообщения о неспособности русских организовать свой китобойный промысел. Маневр удался. Русское правительство спустя год обязало Российско-Американскую компанию завести «китовую ловлю». Компания наняла инструктора американца Бартона для ознакомления местного населения с опытом европейских китобоев.

Никакой необходимости в иностранном инструкторе не было. Чукчи, с которыми русские, в том числе и руководители Российско-Американской компании, находились в давнишней и тесной связи, являлись прекрасными китобоями, и их орудия лова мало чем отличались от европейских. Нельзя было забывать, что чукчи первые в мире в далекие времена начали промышлять морских гигантов. Они научились охотиться на китов раньше басков, которых долгое время считали основателями китоловства.

Пять лет американский инструктор Бартон обучал алеутов островов Уналашка и Кадьяк охоте на китов. Веками алеуты били китов отравленными стрелами, выпуская их из лука на почтительном расстоянии из своей байдарки, а затем возвращались на берег и ожидали, когда погибшее животное будет волнами выброшено на берег. Охота же на китов при помощи американского гарпуна с вельбота была опасна, вела часто к гибели охотников и не привилась у алеутов.

Бартон был щедро награжден и отпущен, а компания объявила, что она удваивает вознаграждение местным охотникам за каждого добытого кита. Однако алеуты били китов по-прежнему для себя, а если и сдавали ус, то в небольшом количестве.

Все это было на руку иноземным китобоям. Вокруг пятилетней учебы алеутов иностранным инструктором была поднята такая шумиха, что она явилась прекрасной ширмой, за которой прятались иностранцы, бившие китов в русских водах. Американские китобои промышляли от границ Ледовитого океана до Шантарских островов и вдоль всего берега Русской Америки.

О том, с каким размахом поставили американские китобои промысел в русских морях, свидетельствует такой, например, эпизод. В 1842 году на пути из Ново-Архангельска[2] в Охотск американская китобойная шхуна была встречена русским кораблем «Наследник Александр». На вопрос командира корабля; капитан-лейтенанта Кадникова, куда и зачем идет шхуна, американский шкипер сообщал, что он идет с Сандвичевых островов[3] вместе с тридцатью другими судами для промысла китов у берегов Аляски и восточных берегов Алеутских островов и что туда придет еще до двухсот судов из Соединенных Штатов Америки. Этот же шкипер рассказал, что в минувшем 1841 году он уже промышлял в тех же водах в числе пятидесяти американских китоловов и добыл тринадцать китов, давших шестнадцать тысяч пудов жира, не считая уса.

Царское правительство сквозь пальцы смотрело на подобные факты, и американские китобои стали чувствовать себя хозяевами на русских берегах. Командир брига «Константин», принадлежавшего Российско-Американской компании, Гаврилов, крейсируя вдоль Курильских островов, видел, что иностранцы расположились здесь, как у себя дома. «Китоловы, — писал Гаврилов, — производя во Множестве промысел у островов, покрыли море жиром, а берега китовыми остовами и китами, издохшими от ран. Китобойные же вельботы пристают к берегу, в особенности по ночам, и разводят повсюду огни, от дыму которых бегут не одни бобры, но и сивучи и нерпы».

Салотопки, вырубка леса и частые возникавшие из-за небрежности китобоев пожары наносили серьезный урон пушному хозяйству компании, снижали доходы пайщиков, и правление компании стало настаивать на присылке военных крейсеров для охраны колоний.

Пока в Петербурге решался вопрос о посылке военного судна в восточные воды, здесь открылась новая страница разграбления национальных русских богатств.

Летом 1848 года американский капитан Ройс на судне «Супериор» так удачно провел промысел в русских водах и получил такие огромные барыши от проданного жира и уса, что вызвал «китовую лихорадку». На другой год к русским берегам ринулись сто пятьдесят четыре судна. В продолжение лета американцы добыли здесь 206 тысяч 850 бочек китового жира и 2 миллиона 480 тысяч 600 фунтов уса. В следующем году американцы натопили 243 тысячи 680 бочек жира и 3 миллиона 654 тысячи фунтов уса. Сообщая 5 апреля 1852 года о результатах этих экспедиций сенату, правительство Соединенных Штатов Америки заявило: «Вся американская торговля не приносит того, что могут добыть эти промышленные суда… Богатства правительства в эти годы увеличились больше чем на 8 миллионов долларов».

С 1847 по 1861 год американские китобои ходили на промысел китов в Охотское море эскадрой в двести судов из Бостона, Нью-Бедфорда и Род-Айленда. Каждый корабль за сезон принимал в свой трюм до четырех тысяч бочонков жира. На зимнюю стоянку китобойная эскадра шла в Гонолулу. Там же было и место сбыта добычи. Жир продавали по сорок долларов за десять пудов, а китовый ус — по четыре доллара за фунт. Его приходилось до тринадцати фунтов на бочонок. Среднее китобойное судно, промышлявшее в Охотском море, давало Что пятьдесят — двести тысяч долларов дохода. В 1855 году у острова Феклистова американцы охотились с шестидесяти судов и забивали в день по пятьдесят китов. За четырнадцать лет американские китобои добыли жира и уса в русских водах на сто тридцать миллионов долларов.

В 1850 году в Тихий океан вышел из Кронштадта военный «Оливуца». Он должен был нести службу охраны, «чтобы в морях, омывающих русские владения, повсюду соблюдался должный порядок».

Но малочисленные русские военные корабли не могли обеспечить охраны, и иностранные китобои вели промысел по-прежнему.

В 1850 году в городе Або, в Финляндии, образовалась Российско-Финляндская китоловная компания для лова китов в Тихом океане. В числе ее пайщиков была и Российско-Американская компания, и по уставу, принятому новым китоловным товариществом, четыре китобойных корабля должны были плавать под флагом Российско-Американской компании.

«Суоми» — первое судно новой компании — в 1852–1853 годах в Охотском море заготовило 29 тысяч 90 пудов жира и 47 тысяч 846 фунтов китового уса. Это судно пришло в Бремен с полным трюмом. За проданную добычу было получено восемьдесят восемь тысяч рублей. Компания получила около четырнадцати тысяч рублей прибыли и корабль со всем оборудованием. Однако судно не вернулось больше в Охотское море. Шла Восточная война 1853–1856 годов, и оно было продано под предлогом, что ему угрожает опасность быть захваченным неприятелем.

В сентябре 1853 года в восточные моря пришло второе судно той же компании — «Турко». Им за два месяца было добыто девять гренландских китов. Оно успешно промышляло до конца сезона 1859 года, но и его постигла участь «Суоми»: судно продали иностранцам. Третий китобойный корабль «Аян» в конце 1854 года был захвачен и сожжен англо-французской эскадрой, осаждавшей Петропавловск-на-Камчатке. Четвертое судно «Граф Берг», лучшее по своему снаряжению и мореходным качествам, провело промысел неудачно и не оправдало затраченных на него средств.

По окончании Восточной войны Российско-Финляндская китоловная компания построила судно «Амур». В 1858 году «Амур» вышел в Охотское море и в мае 1862 года привез в Европу пять тысяч пудов жира и четыре тысячи пятьсот фунтов уса. Но и «Амур» вскоре был продан иностранным китобоям.

Так закончила свое существование первая русская китобойная компания, созданная для промысла в Тихом океане. Это вполне устраивало иностранные китобойные компании, которые всячески мешали развитию русского промысла. Оно угрожало им конкуренцией на мировом рынке и возможным прекращением охоты на китов в русских водах.

3

Козакевич умолк и посмотрел на китобоев. Те сидели, подавленные услышанным. Лигов, опустив голову на руки, вспоминал о том, как еще во время деятельности Российско-Финляндской китоловной компании в Гельсингфорсе организовалось новое русское товарищество для ведения промысла китов в Тихом океане. Оно имело единственное самое быстроходное, отлично снаряженное судно «Петр Великий». В октябре 1857 года Олег Лигов вывел его в море. Бил он китов у берегов Новой Зеландии, Новой Голландии, Африки… Сама удача вела его корабль, и китобои мира скоро услышали имя Лигова, за которым утвердилось прозвище «Капитан Удача». А вот теперь он сидит здесь, в далеком Николаевске, капитан без корабля…

Его мысли прервал громкий голос Алексея Северова. Яростно сверкая глазами, он с негодованием, быстро говорил:

— Да это же настоящее пиратство! — Алексей вскочил с кресла и зашагал по кабинету. Лицо его раскраснелось: — Неужели же нельзя их обуздать?

Козакевич вздохнул:

— Нужен флот, а сейчас, пока мы преследуем одного китолова, сотня других преспокойно бьет китов. Просил много раз и Иркутск, и Петербург о помощи, но там молчат… Молчат.

Контр-адмирал задумался, забарабанил пальцами по столу. Лицо его осунулось, стало заметно старым. Лигов сидел стиснув зубы, нахмуренный. Алексей, все еще продолжая кипеть негодованием, спросил:

— И почему мы, русские, до сих пор не могли здесь основать свое китоловство? Неужели же здесь не нашлось достойного человека…

— Достойного? — с горечью проговорил Козакевич и взял другой лист. — Вот послушайте, господа, о нашем русском китобое… — В его голосе зазвучали горечь и презрение. — Капитан-лейтенант русского флота господин Ульфоберг организовал небольшую китоловную факторию в Тугурской губе. У него были китобойное судно «Аян», шхуна, несколько вельботов.

Господин Ульфоберг за три сезона свою добычу — двадцать семь тысяч пудов жира и тридцать одну тысячу фунтов уса — продал американцам, а доход положил в американский банк. Вот вам и русский китобой! Только днями узнал я, что он рубил наш лес и сбывал его в Гонолулу. А теперь ушел в отставку и уехал жить в Италию. Так-то!

— Мерзавец! — воскликнул Алексей.

— Согласен, согласен… — кивнул Козакевич.

— Наше правительство не хочет заниматься китобойным промыслом, — негодовал Алексей, вспоминая свое посещение департамента земледелия и беседу с советником министра Мораевым.

— Возможно, — проговорил контр-адмирал, но по его тону было понятно, что он согласен с Северовым.

Лигов вспомнил предложение американца, купившего его судно, о переходе к нему на службу и глухо произнес:

— Иноземные китоловы против нас, а в Петербурге им потворствуют. Иначе мыслить не могу. Другой причины не имелось продавать мое судно!

Козакевич промолчал, но по выражению его лица было видно, что он разделяет и мнение Лигова. В кабинете стало тихо. Алексей Северов спросил:

— Нынче тоже американцы в наших водах промышляют? Козакевич, убирая папку в стол, сказал:

— Во время войны северян с южанами американские китобойные корабли на время почти перестали у наших берегов появляться. Заходили изредка норвежцы да голландцы. А вот прошлой осенью американцы вновь были замечены. Китоловы с одной шхуны сожгли стойбище эвенков и увезли с собою женщин.

— Корсары! — воскликнул Алексей.

— Думаю, — продолжал Козакевич, — что вам лучше всего основать свое предприятие на том месте, где было эвенкийское селение. Место удобное, лес близко, берег широкий.

Контр-адмирал подошел к карте:

— Вот, в сорока верстах севернее реки Тугур. Постройте там зимовье, бараки для хозяйственных нужд, печи для топления жира. Удобное место, — повторил он и подчеркнул: — Возведение там вашего предприятия кое-кому не по душе придется. Кто из вас собственноручно китов бил?

Алексей вопросительно посмотрел на Лигова. Тот покачал головой:

— Всего три кита. На наших судах гарпунерами были норвежцы.

— Лиха беда начало, — весело улыбнулся контр-адмирал. — Я вам дам в проводники эвенка. У него американцы увезли жену. Может вам пользу сослужить. Здесь, в Николаевске прожил всю зиму и вчера, приходил, просить отправить его назад, на родное место. Вам товарищ и спутник будет верный. Уверен, что вы с лаской к нему подойдете, — и, остановив жестом молодых людей, пытавшихся что-то сказать, с горечью продолжал: — Я ненароком видел, что вы обратили внимание на купчишку, что шел под стражею. Мелкий воришка Сыркин, купец из Иркутска. — Козакевич рассказал о его преступлении и вздохнул: — Таких, господа, много нынче в нашем крае. И мелкий чин, и крупный так и норовит обидеть, обобрать аборигенов, людей доверчивых, истинных детей природы. К водке пристрастили туземцев. Сколько крови, смертей принесла она, а голода…

Козакевич встал из-за стола, прошелся по кабинету и вдруг горячо, быстро заговорил:

— Стыд, срам великий жжет душу, когда видишь, как наши русские люди, уподобляясь мелким мошенникам, обманывают инородцев, за медную пуговицу, за осколок зеркала забирают соболей. Одурманят зельем, да еще рукоприкладство дозволяют. Многие стойбища обезлюдели, некоторые в дебри лесные ушли, да там от хвори погибель принимают. Ох, как нужны здесь честные русские люди, которые бы стали, как учит нас бог, братьями ласковыми и заботливыми. Ежели сие не совершится, обезлюдеет и разорится сей великолепнейший край, разворуют его богом данные сокровища и наши алчные русские люди казенной службы и вольного промысла, и всякий иноземец.

Козакевич пригласил китобоев к себе отобедать. Жил он в небольшом бревенчатом домике. Навстречу в переднюю выбежали двое мальчиков. Повиснув на шее отца, они поцеловали его и уставились на гостей. На китобоев повеяло домашним уютом. Жена Козакевича, средних лет женщина с миловидным лицом, с нескрываемой грустью расспрашивала моряков о Петербурге. Она не жаловалась на то, что живет здесь, на окраине, но было видно, что она скучает по родным местам.

После обеда Козакевич повел китобоев на берег Амура. Шагая по кривой грязной улице, он приветливо здоровался со встречными, и по всему было видно, что жители маленького поста любят своего начальника, уважают его.

— Вот и наша верфь, — пошутил контр-адмирал и подвел китобоев к низкому сараю, из широко раскрытых дверей которого доносились перестук топоров и шарканье пил.

В весеннем воздухе тянуло запахами свежего дерева. В сарае плотники мастерили большую шлюпку.

— Братцы, — обратился Козакевич к плотникам. — Нужна крепкая посудина.

— А на какую надобность? — густым басом спросил высокий плотник в широченной распоясанной рубахе, которая все же была ему тесна в груди.

Окладистая борода, черная и блестящая, закрывала почти все лицо. Резко очерченный нос с горбинкой и горящие глаза в черных ресницах придавали лицу разбойничье выражение.

Отложив топор, плотник подошел к Козакевичу. Лигова и Северова он словно не замечал.

— Вот господа, — контр-адмирал указал на них, — китов будут промышлять за Тугуром. Ты, Антон Прокопьевич, дай-ка им лучшее, что у тебя есть.

— А мы плохие не делаем, — спокойно, без нотки подобострастия ответил плотник. Потом, без стеснения, в упор рассматривая китобоев, спросил Козакевича: — Наши, што ль, будут, Петр Васильевич?

— Наши, наши, — контр-адмирал засмеялся. — Недоверчив ты. Разве я к тебе приведу чужих людей?

Плотник пригласил всех за собой. Он вышел из сарая и, обогнув его, остановился перед старым судовым баркасом. Был он футов двадцати длиной и семи шириной. От времени и непогоды баркас побурел, но был еще крепок и надежен.

— Вот, — указал плотник на баркас. — По мне он добротный.

Лигов обошел баркас, поставленный на катки, заглянул внутрь. Судно было вместительное. Если настлать палубу да поставить мачту, то для каботажного плавания баркас вполне подойдет. Он так и сказал Козакевичу. Тот, несколько смущенный неприглядным видом баркаса, торопливо проговорил:

— Вот и берите, берите его. А отремонтируем вместе, Антон Прокопьевич, пособишь?

Плотник молча кивнул. Он все чаще посматривал на Северова и Лигова, и его строгие глаза были насторожены, точно плотник о чем-то напряженно думал и чего-то ожидал. Неожиданно, без всякого повода, он сказал, обращаясь к Лигову:

— Ходкий баркас.

Когда китобои возвращались с Козакевичем в его дом, Лигов спросил:

— Кто такой Антон Прокопьевич? Запоминающееся лицо, да и держится с достоинством.

— Хороший мастер, — уклончиво сказал контр-адмирал. — Честный человек. Живет здесь пятый год.

Лигов обернулся. На пороге, облитый солнечным светом, стоял плотник. Он смотрел им вслед. Ветер с Амура развевал его черные блестящие кудри. Поблескивал в руках остро отточенный топор.

— На разбойника похож, — засмеялся Алексей. — Так и кажется, что сейчас топором хватит.

Петр Васильевич внимательно посмотрел на Алексея, хотел что-то сказать, но удержался и погладил бородку.

Вернувшись домой, Козакевич, испытывая к молодым гостям симпатию и думая о том, какие испытания ожидают китобоев, сочувственно произнес:

— Провизией я вас поддержу, ну а насчет денег… — Козакевич безнадежно махнул рукой. — Пойдете берегом от устья Амура до Уды, а то и дальше. Здесь можно много китового уса собрать. Морем тут выброшено за века превеликое множество китов. Об этом я проведал от аборигенов, да и сам видел. Но хранил в тайне. Вам и брать ус для положения Начала русского китоловного предприятия.

Лигов и Алексей с сомнением посмотрели друг на друга. Так ли уж много можно найти выброшенного морем китового уса, чтобы возлагать на него такие большие надежды? Но иного выхода не было.

— Спасибо… — сдержанно, но от всего сердца поблагодарил Лигов. — Так мы и сделаем.

Вечером, войдя в домик, где они остановились, китобои застали Ходова и Федора Тернова беседующими с двумя незнакомыми, уже в годах людьми. В комнатушке было накурено. Лигов широко раскрыл дверь:

— Ну и начадили!

Вскочившие при его входе незнакомцы ответили:

— Виноваты, ваше благородие! Капитан с любопытством взглянул на них. Одетые в старые, поношенные, но аккуратно зачиненные бушлаты, они чем-то походили друг на друга, хотя один из них носил коротко подстриженные усы, а другой отпустил черные узенькие бакенбарды, удлинявшие его лицо. Оба оказались отставными матросами.

— Вот, имеют желание идти с нами промышлять китов, — сказал Ходов.

— Так точно! — подтвердили матросы.

— Боцман себе команду подбирает, — пошутил Алексей.

— Будет команда — будет боцман, — насупился Ходов. — Люди-то в здешних местах плавали.

— Как звать? — обратился Лигов к матросу с усиками. У него было широкое рябое лицо, глаза с хитринкой.

— Петр Игнатьевич Суслин, — отчеканил матрос. Второй назвался Павлом Ивановичем Прохоровым. Алексей засмеялся:

— Вот у нас и свой Петропавловск. Возьмем их, Олег?

— Зачисляй в свою команду, — сказал Лигов боцману. — А завтра примешь корабль под одним парусом.

— Есть принять! — обрадовался Ходов.

Его лицо в оспинах расплылось в улыбке. Соскучился боцман по настоящему делу.

В этот вечер он вернулся поздно, в сопровождении матросов. Он нетвердо стоял на ногах, и матросы бережно поддерживали его. Заметив строгий взгляд Лигова, боцман проговорил:

— Все в порядке, капитан!

Лигов и Алексей при свете свечи писали в далекий Петербург.

«Письмо Геннадия Ивановича решило нашу участь, — докладывал Алексей отцу. — Господин Козакевич живейшее участие в нашем деле принял. Через неделю-другую уходим в море. Побережье разведаем, выберем место для селения и по рекомендации контр-адмирала китовый ус собирать начнем. Если это предприятие успехом увенчается, будем иметь деньги и заведем вельботы, а то и корабль…»

Лигов писал:

«Вечная моя любовь! Закончен наш далекий путь. Мы у Тихого океана. День и ночь твой образ со мной. Твоя любовь дает мне силы и уверенность. Она такая же вечная и сильная, как океан, в котором мы будем плавать. Верю в успех нашего предприятия. Знаю, что пока есть твоя любовь, счастье будет сопутствовать нам в наших трудных делах…» Стук в дверь отвлек его от письма. В комнату вошел плотник.

— Вечер добрый, — прогудел он. — Можно со словом? — Проходите, — пригласил Лигов, вопросительно глядя на плотника. При неверном свете свечи он выглядел еще огромнее, чернее, а глаза ярко блестели. На Антоне Прокопьевиче был овчинный полушубок. В руках он держал такую же шапку. На ногах поскрипывали новые сапоги. Расчесанная борода лежала на широкой груди. Плотник опустился на заскрипевшую под ним скамью. — Давеча Петр Васильевич сказал, что китов промышлять будете. Надумал я с вами идти. — Антон Прокопьевич поочередно посмотрел на китобоев. — В деле пригожусь.

Говорил он спокойно, взвешивая каждое слово. От него веяло большой силой и уверенностью. Предложение плотника обрадовало моряков. Мастер был для них очень нужен. — Соскучился по простору, — продолжал Антон Прокопьевич. — Да и море по душе мне.

Вслушиваясь в слова плотника, Лигов подумал о том, что перед ним необыкновенный мастер, незаурядный человек, какими богата русская земля. За его спокойствием угадывалась большая внутренняя сила. Ему захотелось побольше узнать об этом человеке, и он спросил:

— Откуда родом, Антон Прокопьевич?

Спросил — и понял, что допустил ошибку. Глаза плотника недобро сверкнули, и весь он как-то подобрался, а сильные большие руки сжали шапку. Глуховато, нехотя плотник ответил:

— Далеко моя сторонка. Сюда из Иркутска пришел. Так берете?

— Конечно, — стараясь загладить свою неловкость, сказал Лигов. — Только вот как контр-адмирал?

— Петр Васильевич, — плотник назвал контр-адмирала как старого знакомого, — уже дали свое благословение. Ваше слово.

— Тогда, конечно, ты наш, Прокопьевич! — воскликнул Алексей и, подойдя к плотнику, взял его за руку. — Как баркас, годен для моря?

— О баркасе тревожиться не след вам, господа, — сказал Антон Прокопьевич. — Через неделю на Амуре пробу сделаем. Потрафлю я вам.

Он с достоинством поклонился и вышел.

4

Дайльтон обосновал свою контору в Сан-Франциско. Но надолго ли — он не знал. А пока здесь был центр китобойного дела на Востоке. В новом, недавно отстроенном пятиэтажном здании на Маркет-стрит Дайльтон занимал весь второй этаж. По фронтону здания тянулась вязь позолоченных метровых букв: «Китобойная компания Дайльтон и К°». Правда, никакой компании не было и Дайльтон не собирался с кем-либо делиться доходами или кому-нибудь разрешать совать нос в его дела, но так звучало солиднее, да к тому же жена вскоре собиралась подарить ему ребенка. И если это будет сын, то, значит, приписка на вывеске сделана своевременно.

И сейчас, сидя в своем кабинете, Дайльтон усмехнулся, вспомнив Фердинандо Пуэйля и Питкёрна Смита. Болваны! Хотели с ним бороться. А этот рыжий Смит даже пытался грозить. У того и другого было в общей сложности девятнадцать вполне приличных судов, которые охотились в Чукотском море и начали последние годы ходить к Шантарским островам. Дайльтон предложил китопромышленникам заключить договор, по которому они только ему продавали бы весь добытый жир и ус.

— На нас хочешь нажить капитал! — вскипел Фердинандо Пуэйль. Этот испанский проходимец никогда не отличался вежливостью и хладнокровием. — Нет уж. Свой товар мы сами будем продавать кому захотим. И по какой хотим цене!

— Дело твое, — предупредил Дайльтон, смотря в окно, из которого хорошо была видна гавань. — Я только хотел тебя предупредить, что в Тихом океане и особенно на Севере я решил навести порядок. Меня не устраивает, чтобы здесь били китов все кому вздумается и торговали по своему усмотрению, сбивая друг другу цены.

Пуэйль был взбешен. Ведь всего каких-нибудь десять лет назад Дайльтон имел одну шхуну, а теперь диктует всем законы. От злобы он не мог спокойно говорить. Его верхняя губа с узенькой полоской усиков подергивалась, открывая желтые зубы.

— Ты, ты… слишком возомнил о себе!..

— Стараюсь тебе подражать, — усмехнулся Дайльтон и спокойно предложил: — Поразмысли о своих судах. Самое лучшее для тебя — продать их мне.

Пуэйль вскочил и вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Дайльтон злобно посмотрел ему вслед. «Берегись теперь, Пуэйль!»

Вторым был приглашен Смит. Он спокойно выслушал предложение Дайльтона и сказал:

— Я согласен работать с тобой. Доходы пополам. Дайльтон усмехнулся. У Смита башка варит, но дело в том, что он, Дайльтон, ни с кем не собирается делить прибыли. Смит выслушал отказ и предупредил:

— Со мной шутки плохи. Я знаю, как ты нажил доллары. Оружие и южанам и северянам поставлял. К тому же лондонская полиция не забыла о неком Пите Дингане, а американской неизвестно, как ты стал подданным наших Штатов. Выбирай одно из двух: или по рукам со мной, или окажешься за решеткой.

Лицо Дайльтона стало багровым. Глаза налились кровью, но президент компании вежливо распрощался со Смитом. Едва тот закрыл за собой дверь кабинета, как из другой двери на звонок вышел Стардсон. Дайльтон спросил:

— Слышал?

Капитан кивнул. Дайльтон поднял указательный палец и, согнув, его, прищелкнул языком. Джон понимающе подмигнул. Наутро Смита нашли в порту с проломленным черепом. Это произошло осенью, а сейчас все корабли того и другого — у Дайльтона. Пришлось сыграть на понижении цен на жир и ус. Пуэйль разорился. Для покрытия расходов он продал корабли на сторону, не зная, что покупатель был подставным лицом Дайльтона. Правда, Дайльтону пришлось потерять изрядную сумму, но игра стоила свеч, и Дайльтон был доволен. Его замысел осуществился.

…Президент компании посмотрел на маленькие бронзовые часы, стоявшие на широком письменном столе. Сейчас должны быть Стардсон и Уэсли. Весна. Пора отправлять флот на промысел…

Дайльтон не ошибся. Вскоре открылась дверь, и вошли одетые в котелки и костюмы Стардсон и Уэсли.

— Садитесь, красавцы, — насмешливо процедил сквозь зубы Дайльтон. Он достал из стенного шкафчика бутылку с ромом и два стакана. Когда китобои выпили, Дайльтон сказал: — А теперь слушайте. Ты, Уэсли, станешь капитаном «Орегона».

Лицо Уэсли расплылось в довольной улыбке, а Стардсон нахмурился. Его шрам стал багровым. Дайльтон бросил:

— Ты, как индюк, краснеешь быстро. Ты станешь капитаном «Блэк стар».

— Год дэм! — вырвалось от восхищения у китобоя. — Это верно?

— Как то, что ты будешь висеть когда-нибудь на рее, — подтвердил Дайльтон и продолжал: — Через неделю выходите В море. Идите к берегам России. — Голос Дайльтона стал резок и сух. — Вы китобои, но бейте китов для вида, когда за вами будут наблюдать. Крейсируйте от Чукотки до Кореи и, если набредете на любое китобойное судно не нашей компании, — отправляйте его на дно. Пушки на судах будут установлены завтра.

Дайльтон нагнулся над столом, вглядываясь в лица моряков. Стардсон и Уэсли ожидали от своего патрона всего, но не этого. Дайльтон явно перехватил. Уэсли так и сказал:

— На рее я всегда успею побывать. Сейчас не тороплюсь.

Стардсон промолчал, но был того же мнения. Дайльтон чертыхнулся и сказал:

— Я всегда был убежден, что у вас вместо мозгов — дерьмо! А им трудно соображать!

Он достал из бювара два листа плотной бумага с гербом.

— Вот, — один лист он протянул Стардсону, другой бросил через стол Уэсли. — Это разрешение федерального правительства, которое поручает «Орегону» и «Блэк стар» нести охрану китовых стад в американских водах от браконьеров, а также охранять суда моей компании.

— Но при чем здесь берега России и Кореи? — спросил Уэсли.

— Я один хозяин всех китов в этом океане. — Дайльтон ударил кулаком по столу. — И если тебя, олуха, сцапают — я выручу. Джиллард гарантирует, что с этими бумажками в ближайшие годы тебе не угрожает петля, хотя когда-нибудь тебе ее все равно не миновать.

— Так и быть, — примирительно сказал Уэсли. Я согласен.

— За каждое судно пятьсот долларов приза, при условии, что ни одного человека из экипажа не останется в живых. — Дайльтон снова налил морякам по стакану рома. — Пейте за удачу, красавцы! Команды подобрать стоящие — из парней, кому на берегу нет места и по ком давно скучает веревка.

— О'кэй, — кивнул Стардсон. — Малютки в этом деле не годятся.

Дайльтон засмеялся, но его серые глаза по-прежнему оставались холодными. Руки так сжались в кулаки, что побледнели пальцы. Уэсли, пьянея, заявил:

— У меня такое впечатление, хозяин, что ты хочешь меня задушить!

— Если обманешь! — спокойно предупредил Дайльтон. — Запомни!

— Постараюсь. Ну а сейчас…

— Ну а сейчас проваливайте! — проговорил Дайльтон. Оставшись один, он вызвал Джилларда. Как и предсказывал Дайльтон, Уильям вскоре был отозван из России и стал его советником. Когда Джиллард вошел, президент китобойной компании сказал:

— Что слышно из России?

— Можете быть уверены, что в Петербурге наши действия у берегов Камчатки, да и по всему восточному побережью, не вызовут осложнений. Мораев заверял меня в частном письме.

— Хорошо, — кивнул Дайльтон. — Теперь займитесь тем, чтобы Лига гарпунеров стала нашей.

— Это не так легко. — Джиллард дрожащей рукой пригладил и без того безукоризненно причесанные волосы. Пухлое, холеное его лицо стало озабоченным. С каждым разом президент давал все более и более трудные задания. Последнее казалось особенно сложным и рискованным.

Чуть ли не двести лет назад норвежцы создали Лигу гарпунеров. Ее права неприкосновенны. По ее уставу охотником на китов — гарпунером мог стать лишь тот, кто уже десятки лет провел на море, приобрел навыки и получил благословение Лиги взять в руки гарпун, пику и вступить в единоборство с морскими гигантами. Дело, требовавшее меткого глаза и смелости, было доведено почти до священнодействия, доступного далеко не каждому. Оно доверялось лишь избранным. Промысел был обставлен сложным ритуалом, оплетен суевериями, приметами. Обычно Лига посвящала в гарпунеры норвежцев и очень редко — людей другой национальности. Вот почему на голландских, английских, французских, немецких судах гарпунерами чаще всего были норвежцы. Те, кто пытался стать гарпунером помимо Лиги, обычно расплачивались за это жизнью. Хозяева китобойных судов, правления компаний старались быть в лучших отношениях с Лигой и щедро платили ей взносы, чтобы заполучить лучшего гарпунера.

Совет Лиги состоял из пяти человек. Трое из них были норвежцы, один голландец и один англичанин. Членов Совета Лиги гарпунеры выбирали пожизненно. Замена происходила лишь после смерти одного из них на общем собрании гарпунеров, съезжавшихся зимой на отдых в Гонолулу.

— Пусть состав Совета Лиги будет прежним, но по крайней мере половина его должна служить мне, — тоном, не терпящим возражений, сказал Дайльтон. — Я должен контролировать прием новых гарпунеров в Лигу и назначение их на суда других компаний.

Сжатыми кулаками Дайльтон оперся о стол и многозначительно посмотрел на Джилларда. Советник неуверенно сказал:

— Я попробую…

— Выезжайте в Гонолулу или куда потребуется, — бесцеремонно прервал его Дайльтон. — И не возвращайтесь, пока не сделаете все, что мне надо. Лига должна быть нашей. Слышите, нашей! Не жалейте денег! За деньги можно купить кого угодно. А тому, кого нельзя купить, вовсе не обязательно жить на свете. Идите!

Джиллард поклонился и засеменил к двери. Низенький, полный, он, казалось, катился, как шар. Дайльтон с презрением посмотрел в его спину и, откинувшись в кресле, с удовольствием закурил сигару.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Солнце стояло над головой, но его часто закрывали тяжелые тучи. Они быстро плыли на юг, и их тени скользили по сине-серой воде.

Тяжело груженный баркас «Мария» шел под парусом, медленно переваливаясь с борта на борт. Баркас сидел в воде низко, и, когда поднималась крупная волна, людей обдавало брызгами. На буксире баркас вел шлюпку.

Слева тянулся суровый берег. Крутые, подступавшие к самой воде скалы были изъедены временем и непогодой. У их подножия с шумом разбивались волны, образуя белый кипящий венец. Небольшие скалы, оторванные друг от друга, стояли в воде, недалеко от берега, будто сбежавшие от матери дети.

На берегу, за скалами и долинами, между сопок виднелся густой лес, еще не успевший одеться в листву, и только маленькими островками голубели хвойные деревья.

За многодневное плавание только раз встретились китобоям люди. Шел первый шлюп с Камчатки. Он быстро промчался мимо, и снова — пустынное море.

Нет, оно не было пустынным. Словно непокорное существо, оно недовольно, угрожающе рокотало, то вздыбливая белоснежные гребни волн, то заставляя их притихнуть и стать пологими. И казалось, что волны, точно послушные посыльные, куда-то спешат, чтобы выполнить чей-то приказ. К одним они бежали разъяренные, с угрозой, высокие и шумящие, воинственно подняв пенные гривы, к другим — шли спокойно, с мирной, едва слышной, убаюкивающей песней…

В эту песню врывались резкие крики чаек. Они, распластав большие крылья, реяли над морем, высматривая добычу. И когда неосторожная рыба поднималась к самой поверхности, чайка камнем падала и выхватывала ее. Рыба извивалась серебристой упругой полоской.

Урикан, сидевший на носу баркаса, изредка кричал:

— Калым! Кит!

И люди с жадным любопытством скользили взглядами по воде, искали фонтаны. А их становилось все больше и больше. Это были высокие и тонкие полупрозрачные колонны, расширявшиеся к верхней части. Фонтаны китов — сейвалов.

Первый из них, когда кит показывался на поверхности, выбрасывался так стремительно и с таким шумом, точно выстреливался, остальные три — пять фонтанов, появляясь с перерывами, становились все слабее, и кит, показав верх головы и часть спины с большими серыми пятнами, уходил в воду, не выбрасывая над поверхностью лопасти хвоста.

Капитан Лигов, стоявший у руля, безошибочно определял:

— Сейвал. Сейчас «блины» будет делать, за сельдью охотится.

Когда сейвалы оказывались близко, а их моряки насчитывали иногда до пятидесяти, было видно, что сейвал не погружался глубоко. На поверхности то и дело возникали круглые гладкие пятна воды от движения хвоста кита. Это и были «блины». По ним да по жемчужным пузырькам воздуха, выпускаемого сейвалом, китобои легко определяли направление движения животного.

Киты шли на север.

Море жило. И чем больше к нему присматривались люди, тем оно становилось для них все менее пустынным и однообразным.

Пригревало солнце. Шуршал о парус и снасти ветерок, всхлипывала под бортами вода. Федор Тернов управлял парусом. Баркас быстро шел вдоль берега на северо-запад. И чем ближе было к бухте, рекомендованной Козакевичем, которую китобои назвали бухтой Надежды, тем чаще отрывались от своих дел моряки и выжидательно посматривали вперед.

Ходов дымил трубкой. Павел и Петр что-то мурлыкали, сшивая большими матросскими иглами палатку из брезента. Алексей зарисовывал в альбом берега, чаек. Его карандаш легко скользил по бумаге. Тишину нарушил бас Антона Прокопьевича:

— Бревно плывет!

Плотник стоял у мачты в накинутом на плечи полушубке, без шапки, хотя море еще дышало холодом. Его густые волосы перебирал ветерок. Протянув вперед руку, он указывал на видневшийся на поверхности темно-бурый широкий предмет метров шести длиной. На середине виднелся бугор. Лигов вскинул к глазам подзорную трубу и рассмеялся:

— Хорошо бревно! Да это же кашалот спит. Эх, его бы сейчас гарпуном!

В глазах капитана вспыхнул охотничий азарт. Шлюпка подошла ближе к киту. Все с интересом смотрели на него. Алексей зарисовывал кашалота в альбом. Лигов поднял винчестер и выстрелил в кита. Тот дернулся, словно ужаленный комаром, и, сильно сгорбившись, стал круто уходить вглубь, выбросив из воды хвост с широкими лопастями. Наконец кашалот скрылся в глубине. Лигов проговорил:

— Скоро мы их так отпускать не будем.

Капитан с нетерпением посмотрел на берег. Скорей бы высадиться. Где же эта бухта Надежды? Он окликнул Урикана:

— Скоро будем дома?

— Вот за этим мысом, — сказал за эвенка плотник.

— Откуда знаешь? — удивился Лигов.

— Доводилось бывать, — уклончиво ответил Антон Прокопьевич.

Слева проходила высокая пикообразная серая скала. Она, выдаваясь из береговой линии, напоминала сторожевую башню с белыми, вечно кипящими у подножия волнами. Едва шлюпка миновала скалу, как китобои увидели широкую, вдающуюся в сушу спокойную бухту. Моряки не отрывали взгляда от ее спокойной поверхности, широкой полосы золотистого песка, дугообразной линии берега. Лигов подумал, что бухта похожа на лагуну тропических коралловых островов. Только вместо пышной растительности виднелась чахлая поросль и лишь за ней поднималась стена северного леса. Он был особенно густ вдоль реки, извивавшейся в узкой долине между сопок.

— Дом, — сказал Урикан. Его голос прозвучал печально.

Все на берегу было так, как он оставил. Кругом стояла тишина. На месте сгоревших хижин темнели обугленные руины.

Лигов направил баркас к берегу. Павел и Петр приготовились к высадке первыми. Под днищем заскрипел песок. Матросы выпрыгнули прямо в воду и, схватив якорную цепь, вытащили баркас на песок почти на треть. Началась выгрузка вещей.

Лигов и Алексей направились за Уриканом. Он медленно шел к развалинам. Уныло и печально было вокруг. Обугленные бревна, черепки разбитой глиняной посуды — это было все, что осталось от стойбища. Урикан остановился около небольшой груды головешек. Здесь был его дом, здесь он родился, здесь бегал мальчиком и отсюда уходил на свой первый лов рыбы и на охоту. Потом сюда привел Манглу.

Все, что было, показалось Урикану сном. Лигов и Алексей не нарушали молчания эвенка. Они понимали его состояние и отошли, оставив одного со своими воспоминаниями. Урикан резко повернулся к морю, сделал к нему несколько шагов и долго смотрел на горизонт, словно сквозь расстояние и время хотел увидеть, где находится его Мангла. Лицо эвенка застыло, и только в глазах были безысходная боль и гнев. Алексей подошел к нему и, обняв за плечи, сказал:

— Не надо грустить, Урикан. Ты молодой и сильный, и жизнь еще только начинается.

— Манглы нет — жизнь похожа на ночь, — печально сказал Урикан. — Однако, пойдем.

Лигов выбрал у подножия сопки, с правой стороны бухты, место для жилья. Моряки быстро разбили палатку. Скоро потянулся дымок костра, и в котле закипела, распространяя аппетитный запах, похлебка.

У всех было приподнятое настроение. Китобои часто посматривали вокруг. Бухта, где им предстояло жить, нравилась все больше. Дугообразную линию берега замыкали высокие скалы, за ними шли сопки. Долина, уходившая вглубь, была покрыта густым строевым лесом. Лучшего места и нельзя было желать. Контр-адмирал Козакевич оказался добрым советчиком.

— Дом и склад мы построим выше, — указал Лигов на склон сопки, поросший кустарником. — Вон там есть выемка, оттуда будет видна вся бухта и долина, да и спокойнее так.

Алексей понял, о чем говорит Лигов. Капитан не забывал предупреждения контр-адмирала об иностранных китобоях и оценил выбор друга…

…Застучали топоры в южной части бухты, недалеко от Сторожевого мыса, как назвали китобои скалу. Здесь в бухту впадала неширокая быстротечная, с прозрачной водой речка. Расчистив площадку на склоне сопки, китобои отправились в лес рубить деревья.

Шли по берегу реки. С каждым шагом тайга становилась все сумрачнее, непроходимее. Большие стволы лиственницы росли так часто, что их широкие лапы почти сливались в сплошную темно-зеленую крышу, через которую виднелись лишь кусочки неба. Стволы обросли мхом. Мох покрывал землю, камни… То и дело дорогу преграждали поваленные бурей стволы. Но стоило ударить по ним, как они рассыпались в прах. Тайга казалась вымершей. Не слышно было ни птиц, ни зверей. Вышли на небольшую полянку. Антон Прокопьевич опустил на землю пилу и топор:

— Тут начнем рубить.

От полянки шел спуск к реке. По ней и решили китобои сплавлять лес к бухте.

— Давай-ка с тобой начнем, браток! — обратился плотник к Павлу и, сбросив с плеч полушубок, сделал надруб, затем вместе с матросом принялся пилить.

Пока они и Ходов с Терновым валили деревья (было всего только две пилы), остальные с Лиговым прорубали просеку к реке. Работа продвигалась медленно. На другой день Урикан сказал Лигову:

— Однако, подмога нужна. Соболя бьет один охотник, рыбу ловит все стойбище. Палку рубит один, лес — все!

Вскинув на плечо подаренный Лиговым винчестер, он затерялся среди деревьев. На третьи сутки Урикан вернулся с двадцатью эвенками. Они недоверчиво посматривали на китобоев. Урикан все время им что-то объяснял. Старый эвенк подошел к Лигову и, указывая на себя, сказал:

— Козера!

Это был старший в стойбище.

Он улыбнулся и достал из-за пояса кожаный мешочек с табаком, который протянул китобоям. Алексей засмеялся:

— Вот и трубка мира!

Эвенки пришли с топорами. Построив для себя шалаши, они начали вместе с русскими рубить лес. Шум пошел по тайге.

Как-то вечером, когда были свалены последние деревья, эвенки уселись вокруг костра, что-то обсуждая. Потом Урикан подошел к китобоям и сказал:

— Рыба идет метать икру в реку, где жила мальком. Человек хочет жить, где родился.

Решение эвенков вернуться на старое место и восстановить селение обрадовало Лигова.

— Прекрасное решение! Здесь мы откроем для них торговлю и привлечем их для работы в нашем предприятии.

Мысль всем понравилась. Федор Тернов сосредоточенно думал. Кажется, он не ошибся, что пошел с Лиговым. Эвенки могут стать хорошими покупателями и дать немалый доход, если с умом ими заняться. За соль, порох, табак они принесут и соболя, и горностая. Но о своих думах Тернов никому не говорил.

Эвенки отправились за семьями. Через несколько дней на берегу стало многолюдно и шумно. Эвенки строили себе жилища на старом месте у подножия сопки, на которой китобои рубили дом и барак. Лигов поделился с эвенками запасами, и это укрепило дружбу.

— Дарить им товары — портить людей, — неодобрительно заметил Тернов, опасаясь, что Лигов «отобьет» будущих его покупателей. — Привыкнут быть нахлебниками. Сказать бы им, что даем в долг. Пусть со временем вернут пушниной.

— Да вы коммерсант, — рассмеялся Лигов, не придавая значения словам штурмана. — Вам бы на Невском проспекте открыть магазин!

Все, кто слышал разговор капитана со штурманом, посмеялись.

В море все чаще стали появляться киты. Их фонтаны поднимались над водой с утра до вечера. Заходили киты и в бухту, преследуя косяки сельди.

Лигов долго простаивал на берегу, наблюдая за китами. Невеселые мысли одолевали его. Когда он сможет выйти в море, когда начнет бить китов? Изредка на горизонте появлялись темные точки судов. Даже в подзорную трубу было трудно определить, чьи они. Но по силуэтам капитан догадывался, что это китобойцы.

С тяжелым вздохом уходил Лигов от моря и брался за топор. Дом быстро рос. Однажды в разгар работы внизу, у эвенков, послышались крики. Китобои, бросив работу, прислушивались, старались узнать причину суматохи. Почти все население бежало к берегу. По бухте стремительно носился кит. Он резко менял направление. Рассмотреть хорошо животное было нельзя из-за всклокоченной им воды и пены.

— Никак с ума сошел! — высказал предположение Алексей.

— За косяком рыбы гоняется. — Лигов крепко сжимал в руках топорище, словно это был гарпун.

А кит в охотничьем азарте все неистовее преследовал рыбу. Уходя от него, рыба устремилась в речку, и кит, рванувшись, за ней, вылетел на отмель, намытую рекой. Новый взрыв криков эвенков донесся до китобоев.

Кит яростно бил хвостом по воде, стараясь сползти с отмели, но усилия животного были бесполезны. Движения его становились все более медленными, вялыми. Кит задыхался от собственной тяжести. Вес его тела сдавливал ему легкие.

Эвенки бежали в свои жилища и оттуда с ножами, топорами возвращались к уже затихшему киту. Китобои спустились на берег. Лигов узнал в ките финвала, или, как его еще зовут, сельдяного полосатика.

Гладкое, черное с синим отливом тело было метров семнадцати длиной. В открытой пасти на продолговатой сплющенной голове виднелись усы. У хвоста был невысокий, в полметра, плавник.

Эвенки, кто прямо по воде, кто на челноках, добрались до кита и начали вырезать из него куски жира и мяса. Китобои им не мешали. Сейчас, когда не было печей и котлов для перегонки жира, кит им был не нужен.

— А из него тонн пять — семь жиру бы натопили, — с сожалением сказал Ходов и оживленно добавил: — Приготовлю-ка я вам сегодня отбивную.

Он присоединился к эвенкам и вырубил огромный кусок губы финвала. Когда Ходов выбрался на берег, весь промокший, довольный, Лигов сказал ему:

— Вырубай ус. Положим начало нашего промысла. Вооружившись топорами, Ходов с матросами вырубили ус.

Это были роговые пластинки серо-желтого цвета до метра длиною. Всего их в финвале оказалось триста шестьдесят штук.

Эвенки помогли перенести их на берег. Лигов с удовольствием рассматривал ус. Сколько из-за него было истреблено китов!

Китовый ус долгое время сохраняет эластичность и гибкость. Едва были открыты эти свойства уса, как стоимость на него баснословно возросла. Из уса делались волоски для часов Брегета, он шел на изготовление корсетов и кринолинов, высоких воротничков и зонтиков, на плюмажи рыцарских шлемов и шляп, для изготовления искусственных страусовых перьев и волос. Тонкие волоски уса вплетались и в шелковые материи. Стоимость фунта уса доходила до двадцати рублей золотом. Добыча одного кита сулила богатство, от него получалось до двух тысяч фунтов уса. В моря и океаны ринулись охотники за богатством. Истребляя китов, они брали лишь один ус и бросали всю тушу.

Лигов вспомнил, что за фунт китового уса в Сан-Франциско платили до пяти долларов!

Старый эвенк Козера, покуривая трубку, наблюдал, как долго рассматривал ус Лигов, и, казалось, читал по лицу капитана его мысли. Вечером он пришел к Лигову в сопровождении Урикана, так как сам не мог говорить по-русски.

— Русские пришли бить китов, но у них нет судов, — переводил Урикан слова старика, — Козера знает, где много китового уса.

— Где?! — нетерпеливо спросил Алексей. Эвенк махнул рукой на север. Урикан перевел:

— Надо по морю плыть. Козера хочет показать. Лигов пожал ему руку. Наутро баркас под парусом отошел от берега. Провожать его вышли все люди из стойбища и китобои. В баркасе были Козера, Лигов, Ходов, Тернов и Урикан.

Дул южный ветер, и баркас набирал ход. Лигов смотрел вперед. Море блестело бесчисленными зеркальцами зыби, отражая солнце. Вода шумела у бортов. Несмотря на то, что июль был на исходе, в море часто встречались льдины. Ветер был холодный, и ясные дни выдавались редко. Стойко держался густой туман.

На вторые сутки ветер переменился и подул с северо-запада. Эвенки оживленно заговорили. Старик указывал на вход в бухту, и Урикан сказал Лигову:

— Там много уса и кита!

Тернов переменил галс, и баркас вошел в бухту. Моряки увидели на берегу много китовых скелетов. Костями была усеяна вся прибрежная полоса. — Кладбище китов! — удивленно сказал Лигов. Но почему оно здесь было, не мог понять.

Баркас причалил к берегу. Достаточно было одного беглого взгляда, чтобы убедиться в правоте эвенков. Всюду виднелся китовый ус, полузасыпанный песком. Одни пластины были старые, другие свежие. Перед китобоями лежало целое богатство!

Они начали собирать ус. Здесь были короткие, в тридцать сантиметров, и длинные, достигавшие двух с лишним метров, роговые пластинки. Видно, сюда десятилетиями прибивало течением мертвых китов. Поэтому и образовалось это кладбище морских исполинов. В песке виднелись и ржавые гарпуны, попавшие сюда в тушах китов, ушедших от охотников.

Капитан взглянул на море. Ему показалось, что на горизонте он видит силуэт судна. Быть может, это китобоец? Или это только мечта увидеть свой корабль в море? Теперь он будет. Находка усовых залежей даст возможность Лигову и его товарищам приобрести судно, настоящее китобойное судно!

…Нагруженный усом, баркас возвращался домой. Ходов довольно попыхивал трубкой. Лигову не терпелось порадовать друзей. Эвенки были довольны, что помогли русским.

Перед вечером пришли в бухту Надежды. На берегу лежали легкие челноки. Над десятком домиков курился дымок. Сушились на ветерке голубоватые рыбачьи сети. Доносился лай собак.

Около продолговатого недостроенного дома, стоявшего над поселком на сопке, показались дымки, и оттуда докатились выстрелы. Товарищи салютовали вернувшимся китобоям.

Лигов и Ходов смотрели на дом. Над ним на мачте развевался русский флаг. Лигов поднял винчестер и выстрелил, салютуя новой русской колонии на берегу Тихого океана.

Навстречу баркасу бежали люди.

2

Лигов стоял у дверей дома и задумчиво смотрел на темно-синее море. Пологие лучи заходящего солнца скользили по мелкой ряби волн, золотили их. Пролегла через бухту багряная дорожка вечерней зари. Пылающий горизонт, прослоенный пепельно-сизыми неподвижными облаками, обещал на завтра хорошую погоду.

Если она подержится, то через день-два должны вернуться Алексей с товарищами. Теперь на поиски и сбор китового уса приходится с каждым разом идти все дальше на север. Вместе с моряками уходили на своих утлых челноках и эвенки. Запасы уса росли. Им уже был заполнен барак, и Антон Прокопьевич выстроил рядом навес, под который складывали ус. Его собрали уже почти десять тысяч фунтов. Это было богатство…

Но Лигов не испытывал полной радости. До охоты на китов было так же далеко, как и в тот день, когда он в Петербурге последний раз сошел со шхуны «Петр Великий».

Капитан следил за китами, которые резвились у входа в бухту. Их пушистые невысокие фонтаны возникали один за другим. Это были горбачи. Они охотились. Животные то выпрыгивали из воды, показывая свое толстое, но короткое, метров в десять, тело, быстро, размахивая в воздухе длинными грудными плавниками, то, поднимая буруны, круто изгибаясь, уходили в глубину, подняв над водой широкий хвост.

Другие быстро плавали по кругу, все время сужая его, и, наконец, переворачивались на бок, поедая согнанную в центр рыбу. До берега доносился шум, поднимаемый китами. Горбачи ни минуты не оставались спокойными. За это горбач прозван китобоями веселым китом.

Разогнав или уничтожив косяк рыбы, горбачи уходили из бухты и скрывались за Сторожевым мысом. И так каждый день. Все лето в море виднелись киты, но сейчас, с приближением осени, их стало особенно много. Киты шли вдоль побережья на юг, в более теплые воды, чтобы там перезимовать. Лигов не знал, встретит ли он их, хотя бы на будущий год, в море с гарпуном в руках. На вырученные от продажи уса деньги можно будет приобрести необходимое снаряжение и главное — вельботы, без которых за китами не пойдешь.

«Без вельботов не пойдешь!» — повторил про себя Лигов и посмотрел вокруг, словно надеясь кого-нибудь увидеть, чтобы ему подтвердили это. Но рядом никого не было. Отсюда, с горки, было видно, как в стойбище бегают ребятишки, возятся у костров женщины. Вечер был тихий. «А что, если попробовать со шлюпки? — спросил себя Лигов. — Ведь не всегда же были вельботы!»

Задумчивость сбежала с лица капитана. Он живо обернулся и подошел к сараю, где возился Антон Прокопьевич, вытесывая топором весло для шлюпки. Плотник поднял голову Оброс он еще сильнее. Густая борода закрывала лицо вплоть до самых глаз. Антон Прокопьевич молча ждал, что скажет капитан.

— Можешь ли ты ковать?

— Отчего же, могу! — Плотник отложил топор и выпрямился. — Кузни, правда, нет, но поковку, какую нужно, можно сделать. — Крылья его носа вздрогнули, словно почувствовав запах раскаленного железа.

— Вот смотри. — Лигов присел на корточки и, взяв щепку, начал рисовать на земле длинный, похожий на пику ручной гарпун с кольцом на конце, за которое он привязывается к вельботу. — Ну как, осилишь?

Плотник молча рассматривал рисунок, наматывая на палец колечко бороды. Потом уверенно сказал:

— Это осилю!

Лигов с благодарностью посмотрел на плотника. Сколько раз он выручал колонию своими умелыми руками. Казалось, нет такого дела, которое было бы ему не под силу. Вот и сейчас: принял просьбу, как самую обычную.

Порывшись в сарае, Антон Прокопьевич вытащил несколько железных полос, захваченных из Николаевска:

— Какая пойдет?

Лигов отобрал полутораметровую полосу. Плотник взвесил ее на руке, посмотрел на капитана:

— Тяжеловато будет швырять-то! Ну-ка, прикинь!

Он протянул капитану полосу. Тот, вскинув ее, как копье, метнул. Она впилась в землю метрах в восьми. Плотник одобрил силу капитана:

— Сдюжишь. Малость облегчим.

Капитан вернулся в дом. В центре его была сложена из камней печь, вдоль стен тянулись нары. Затянутые рыбьим пузырем окна пропускали тусклый свет. Лигов зажег жирник (свечи экономились) и, раскрыв дневник, который решил послать Марии, записал:

«Дорогая моя любовь! Солнце, выходящее из моря, встречаю с мыслью о тебе и провожаю его, разговаривая с тобою. Я уверен, что ты знаешь, как я скучаю по тебе. Я называю тебя своей женой, и это дает мне новые силы в нашем деле. Сегодня решил начать охоту на китов. Готовимся к ней. Плотник Кленов, его мы зовем Антоном Прокопьевичем, выкует мне гарпун. Я был бы счастлив, если бы ты была здесь и видела нашу первую охоту на первого кита, который будет добыт здесь русскими охотниками. Мария, моя милая, то, что мы начинаем, все для тебя, а ты — это любовь моя, моя жизнь, моя Россия, которой я верный сын…»

…Баркас и лодчонки эвенков вернулись с китовым усом. Не было лишь Урикана с товарищами.

— Он решил пройти дальше на север. Уса на берегу встречается уже мало! — Алексей указал на баркас, из которого Павел и Петр вместе с Ходовым выгружали пластины китового уса. — Это все, что нашли. Но зато я привез тебе подарок. — Темные глаза Алексея были веселы. Он достал из шлюпки сверток размером с детскую головку и, развернув его, протянул капитану серо-желтую, похожую на воск, массу.

— Амбра! — воскликнул Лигов. Он посмотрел на товарищей. — Друзья, да ведь это же целое состояние! — Он улыбнулся: Но и я вам приготовил подарок!

Моряки ждали, что он что-нибудь скажет, но Олег Николаевич, загадочно подмигнув, повел их к дому. У дверей стоял прислоненный к стене гарпун.

— Гарпун! — воскликнул Алексей.

Ходов жадно осмотрел гарпун. Давно он не держал его в руках. Да, это был настоящий гарпун, несколько тяжелее, чем обычные, и хуже отделанный, но все же это гарпун. Боцман оценил:

— Добрый!

— Завтра пойду за китом, — сказал Лигов, весело поглядывая на товарищей.

— На какой посудине? — спросил Ходов.

Лигов указал на шлюпку. Тернов покачал головой:

— Нельзя!

— Это несерьезно, Олег, — заявил Алексей.

— Уйти можно, — пыхнул трубкой боцман. — Вернуться — как бог пошлет.

— Струсили, что ли? — рассердился Лигов. — Я сказал, что пойду, — значит, пойду.

— Мы не разрешаем, — твердо заявил Алексей, — незачем рисковать.

С ним все были согласны. Предложение капитана казалось несерьезным, упрямство его вызывало только недоумение.

Лигов вскинул голову:

— Разрешает капитан! — И приказал плотнику: — Готовь снаряжение!

Поздно вечером, когда моряки уже улеглись спать, Лигов все еще возился с Кленовым около шлюпки. Гарпун был привязан крепким тросом к баку шлюпки. В нее уложили три пики и топор. Капитан и плотник работали при свете костра. Его красноватый свет ложился на лица китобоев, делая их бронзовыми. Луна часто затягивалась тучами. Лигов взглянул на часы. Наступила полночь. Перед охотой нужно было хорошо выспаться.

Войдя в дом, они услышали ровное дыхание спящих. Не зажигая света, капитан и плотник улеглись на свои нары. Лигов был обижен на товарищей. Он не ожидал, что они так встретят его предложение. Почему? В смелости боцмана и штурмана ему никогда не приходилось сомневаться. Не раз в Индийском океане они участвовали в опаснейших боях с китами. На шлюпке рискованно, это верно, но что же делать, если нет специально оборудованных вельботов? Вот продадим ус, тогда и заведем настоящие китобойные вельботы… С этой мыслью он уснул.

Когда Лигов открыл глаза, в доме никого не было. В открытую дверь виднелась залитая солнечным светом голубая гладь бухты, изредка морщившаяся легкой рябью. Капитан вышел из дома. Взглянув на берег, он увидел, что у шлюпки была вся колония. Собрались здесь и эвенки. Что люди делают около лодки, Лигов не мог рассмотреть и со вчерашним настроением обиды на товарищей направился к берегу. Остановил его голос плотника:

— Поесть надо.

На грубо сколоченном столе, прямо под открытым небом, стояли миски. Над ними вился парок. Лигов сел за уху и вареное мясо дикого козла, убитого вблизи колонии. Капитан взглянул на Кленова:

— Давно поднялся? Китов видел?

— Проходили.

Капитан посмотрел на море. Ему не терпелось выйти в его простор и вновь почувствовать себя в родной стихии. Хотелось услышать удары волн о борта, почувствовать солоноватый вкус брызг на губах, нестись с огромной скоростью на буксире раненого кита…

Лигов торопливо доел свой завтрак и направился к шлюпке. Она уже была на воде. На веслах сидели Алексей, боцман, Павел и Петр. Тернов был на руле. Капитан удивленно посмотрел на них и не успел произнести и слова, как Алексей доложил:

— Команда готова к выходу на охоту!

Нет, товарищи не шутили. Они были вместе с ним. Благодарность и радость охватили Лигова. Потеплел взгляд его суровых глаз. Только прирожденная сдержанность помешала моряку высказать свои чувства.

Он ступил в шлюпку и отдал команду:

— Весла на воду!

Сильными взмахами весел моряки быстро погнали шлюпку к выходу из бухты. Едва они вышли за Сторожевой маяк, как услышали шум фонтана. Казалось, будто недалеко выпускался пар под большим давлением. Метрах в тридцати от шлюпки с шумом всплыл кит, выбрасывая широкий пушистый столб мельчайших водяных брызг, от них веяло запахом свежих огурцов. Серо-бурая поблескивающая спина кита с большими белыми пятнами выделялась среди воды. Плавника на спине не было, а почти у самого хвоста виднелся ряд бугорчатых наростов.

— Серый кит! К нему! — приказал Лигов.

— Есть! — Тернов повернул шлюпку к киту, который безмятежно отдыхал на воде. В полумиле от него виднелись еще фонтаны. Лигов считал, сколько фонтанов выпустил кит:

— Четвертый, пятый! Сейчас серый кит должен уйти в воду. И действительно, на шестом фонтане, уже низком и слабом, он нырнул, взмахнув, словно на прощанье, хвостом.

Первая встреча обещала удачу. Серый кит держится у берега, а когда ранен, то прижимается к нему еще ближе. Теперь самое главное — угадать, где он вынырнет, чтобы сразу же метнуть в него гарпун. Оказавшись на том месте, где кит скрылся, капитан приказал остановить шлюпку и приготовиться. Требовалось сразу же броситься к животному, как только оно покажется. Моряки занесли весла. С них звонко падали капли. Лигов держал гарпун. Он еще раз убедился, что сложенный кругами линь не запутается, Когда полетит вслед за гарпуном, И, продолжая наблюдение, не спускал глаз с воды.

Кит вынырнул метрах в десяти, подняв волнение, и сразу же с шумом выбросил трехметровый фонтан. Лигов крикнул:

— Вперед!

Шлюпка заходила киту сзади. Тернов немного отвел ее, чтобы животное неожиданна не ударило по ней хвостом, и затем, описав, полукруг, подвел шлюпку совсем близко. До кита оставалось метра четыре. Лигов, сжав зубы, вскинул гарпун и метнул его со всей силой под левый плавник, стараясь попасть в сердце. Гарпун вошел более чем наполовину.


Содержание:
 0  вы читаете: Трагедия капитана Лигова : Анатолий Вахов  1  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Анатолий Вахов
 2  ГЛАВА ВТОРАЯ : Анатолий Вахов  3  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Анатолий Вахов
 4  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Анатолий Вахов  5  ГЛАВА ПЯТАЯ : Анатолий Вахов
 6  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Анатолий Вахов  7  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Анатолий Вахов
 8  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Анатолий Вахов  9  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Анатолий Вахов
 10  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Анатолий Вахов  11  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов
 12  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов  13  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов
 14  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов  15  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов
 16  ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов  17  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов
 18  КНИГА ВТОРАЯ Шторм не утихает : Анатолий Вахов  19  ГЛАВА ВТОРАЯ : Анатолий Вахов
 20  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Анатолий Вахов  21  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Анатолий Вахов
 22  ГЛАВА ПЯТАЯ : Анатолий Вахов  23  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Анатолий Вахов
 24  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Анатолий Вахов  25  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Анатолий Вахов
 26  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Анатолий Вахов  27  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Анатолий Вахов
 28  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов  29  ГЛАВА ПЕРВАЯ : Анатолий Вахов
 30  ГЛАВА ВТОРАЯ : Анатолий Вахов  31  ГЛАВА ТРЕТЬЯ : Анатолий Вахов
 32  ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ : Анатолий Вахов  33  ГЛАВА ПЯТАЯ : Анатолий Вахов
 34  ГЛАВА ШЕСТАЯ : Анатолий Вахов  35  ГЛАВА СЕДЬМАЯ : Анатолий Вахов
 36  ГЛАВА ВОСЬМАЯ : Анатолий Вахов  37  ГЛАВА ДЕВЯТАЯ : Анатолий Вахов
 38  ГЛАВА ДЕСЯТАЯ : Анатолий Вахов  39  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ : Анатолий Вахов
 40  Использовалась литература : Трагедия капитана Лигова    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap