Приключения : Исторические приключения : Глава 13 : Виктор Вальд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Глава 13

Палач провел рукой по своим синим одеждам. И камзол, и плащ уже достаточно подсохли. И, кажется, ему удалось отстирать все пятна крови. Недаром же он несколько ночных часов провел на берегу запруды, где замочил, а потом долго стирал каждую вещь в отдельности. Он еще долго колебался, стоит ли ему появляться в городе, для которого сегодняшний день стал большим и радостным праздником в связи с прибытием императора.

Но на каждом празднике бывают моменты, когда веселье подвыпивших людей превращается в ссоры и даже драки. Не дай бог это случится. Но если случится, не спросит ли потом бюргермейстер, где был палач, который одним своим присутствием может остановить любое нарушение порядка в его славном городе.

Гудо набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул. Сначала медленно, а затем постепенно ускоряя шаг, он двинулся к городским воротам. Он прошел по дороге, усыпанной начавшими увядать цветами и венками, и, не взглянув на стражу, направился к Ратуше. Не пройдя и ста шагов вдоль улицы, палач был вынужден прижаться к стене дома. По улице вскачь неслись богато одетые всадники. Они так спешили, что готовы были сбить с ног всякого, кто не успел уступить им дорогу. За всадниками прогромыхали рыцари и потянулись крытые повозки, из которых доносились пьяные женские голоса и смех. Им вторили такие же мужские голоса. Слышались скабрезные шутки и звонкие поцелуи. А из одной повозки доносился томный женский голос, часто прерываемый вздохами сладострастия:

— О-о-о! Да, да… Ищите эту блоху. Ниже, ниже груди. Ах-ах! Барон, вы подарите мне золотую блохоловку?

Гудо пожал плечами и пошел дальше, к Ратушной площади. Пропустив едва ли не бегущий отряд лучников, палач удивился пустынным улицам и закрытым окнам. Обиженный город не провожал своего императора.

Ближе к Ратушной площади Гудо увидел несколько открытых повозок, на которых вповалку лежали пьяные господа, а на их телах восседали не менее пьяные слуги. Многие из них все еще дожевывали то, что схватили с господских столов, и наспех запивали куски вином и пивом прямо из кувшинов.

Палач хмуро посмотрел на это пьяное прощание и взглянул на небо. Ничего не изменилось: ласковое солнце, пронзительная лазурь и стремительный полет птиц.

Гудо опустил глаза, и ему показалось, что в глухой проулок шагнул его помощник Патрик. Чтобы проверить себя, палач бросился туда.

В этом узком месте, над которым почти срослись крыши, он увидел лежащего на земле господина в дорогих одеждах и стоящих возле него Патрика и могильщика Ешко. Помощник держал за руки могильщика и что-то горячо ему шептал. Ешко с гневом освободил свои руки и зарычал:

— Ты тоже не Божья овечка. И если ты забылся, то я кровью омою твою память.

Патрик повысил голос:

— Только не сегодня. У тебя будет время и возможность.

— А у тебя их не будет! — зло воскликнул могильщик и замахнулся.

Но тут Ешко увидел палача и вместо удара погладил Патрика по его волнистым волосам. Затем он опустил голову и проскользнул мимо Гудо, став едва не вдвое меньше ростом.

— Что это было? — спросил Гудо у помощника.

Патрик рассмеялся:

— Да так, не поделили одну вдовушку.

— А это кто? — палач указал на валяющегося благородного господина.

— Не знаю. Видно, зашел помочиться. Ну и свалился.

— Ладно, брось его в повозку.

Гудо придержал одну из них и дождался, пока она не приняла мертвецки пьяного человека из свиты императора.

— Веселенький получился праздник, — грустно произнес палач и, бросив взгляд через площадь, увидел на ступенях Ратуши бюргермейстера. Тот стоял сгорбившись, а над ним нависал тощий старик в поношенной сутане священника.

— Пойдем, может какие-то приказы будут, — велел палач, и Патрик послушно поплелся за ним.

— А, Гудо… — устало произнес Венцель Марцел и, указав на господина в синих одеждах, сообщил священнику:

— Это наш городской палач. А тот юноша — его помощник.

— Палач — это сейчас то, что нужно, — хрипло промолвил священник и внимательно осмотрел огромное тело Гудо. — У нас скоро будет много работы. Очень много.

— Гудо, это отец Марцио. Он из святой инквизиции. Император оставил его в нашем городе. Святой отец может оказать помощь в надвигающейся беде. О Господи, прости нас грешных…

Венцель Марцел несколько раз перекрестился и уставился в небо. Оно по-прежнему было безмятежным.

— О какой беде говорит бюргермейстер? — Гудо почему-то сразу заговорил со святым отцом. Бюргермейстер даже не обратил на это внимания.

— Кара Божья постигла грешную землю. Черная чума глотает людей и выплевывает зловонными лепешками гниющего мяса. Бег этого чудовища стремителен. Его невозможно остановить. Еще день-два, и это проклятие покроет ваши земли. Покроет, если не принять жесточайших мер. А еще необходимо уже сейчас вознести наши покаянные молитвы и церковными шествиями опрокинуть это исчадие ада. Почему до сих пор молчат колокола?

— Да, да. Я скажу отцу Вельгусу, — растерянно пробормотал бюргермейстер.

— Нужно, чтобы народ собрался в храме и пал на колени перед святым распятием. Пусть каются и молятся. Молятся и каются. И псалмы. Божественные псалмы. Их нужно петь не прекращая. Пусть каждая улица, каждый дом взывает к Господу и просит о прощении. А еще… Еще нужно оградить земли от тех, кого Господь уже наказал. Чтобы они не принесли свой непрощенный грех на еще чистую землю. Не пускать никого. Ни тех, кто носит явные признаки болезни, ни тех, кто в данный момент их не имеет. А они могут быть в душе. В грешной душе.

— И как же их не пустить? — вяло спросил Венцель Марцел. — Для этого потребуется армия. А у меня только два десятка стражников. Да и бюргеры вряд ли согласятся бросить свои мастерские и стеречь дороги и лесные тропы.

Отец Марцио с жалостью посмотрел на поглупевшего от надвигающейся беды бюргермейстера и жестко ответил:

— У тебя есть армия. И эта армия — страх. У тебя есть вождь этой армии — твой палач. И, наконец, у тебя есть дух армии. И он в лице святой инквизиции. Палач, сколько сейчас преступников в тюрьме?

— Сейчас наша тюрьма пуста, — глухо ответил Гудо.

— М-да… — удивился инквизитор. — Странный город. Но ничего. Скоро, очень скоро под стенами появятся толпы бродяг. Нужно их хватать.

— Зачем? — спросил Патрик и спрятался за спину палача.

От этого глупого вопроса взгляд святого отца стал ледяным. Сверкнув глазами, он жестко произнес:

— Часть из них палач вздернет на виселицах, которые нужно завтра установить на дорогах. Вторую часть разрубит на куски и развешает по деревьям. И пусть каждый, кто приблизится к границам этой земли, испытает страх еще больший, чем перед самой чумой.

— А за что их вешать и рубить? — встрепенувшись, осведомился Венцель Марцел.

Святой отец быстро нашелся с ответом:

— Если человек бродяжничает, значит, он болен телом, умом или душой. Каждый больной — грешник. И наказание за его грех — смерть. Так пусть же их мертвые тела послужат для острастки тех, кто здоров. А здоровы они по воле Господа. Посему выходит, что в твоем городе, бюргермейстер, нет грешных душ. Пока нет. А если появятся, то я их увижу, а тела их уничтожу.

— Завтра соберем городской совет, — устало промолвил бюргермейстер. — А сейчас мне нужно выпить хорошего вина и съесть большой кусок свинины с перцем и толченым мускатным орехом. И хорошо бы с приправой из имбиря и гвоздики на рыбьей требухе. Если, конечно, все это не съели и не выпили наши дорогие гости. Вы, святой отец, поселитесь в доме судьи Перкеля. Вам будет о чем поговорить. О Господи, что же будет с моей лесопильней…

* * *

Гудо открыл глаза. В затянутое бычьим пузырем окошко настойчиво стучался солнечный луч. Палач тоскливо обвел взглядом давно опротивевшую ему серость убогого жилища и медленно сел на кровати. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, ни даже пускать в голову какую-либо мысль.

И все же мысли пришли. «Еще один день. Зачем? Для чего? Что было в жизни хорошего? И чего еще ждать? Зачем, Господи, ты позволил мне появиться на свет, тобой созданный? Убивать, калечить, лечить, жалеть и быть безжалостным. Как все это совмещается в одной душе и в одном теле? Неужели и на это воля Господня? Что-то я слишком долго живу…»

Затем и эти мысли исчезли.

Он еще долго сидел, не желая ни о чем думать. Он бы еще долго просидел. Неподвижно и бессмысленно. Наверное, все то время, что ему было отпущено. Если бы не люди. Люди, желающие нарушить его покой, — счастливый от отсутствия мыслей.

— Гудо! Гудо, ты уже проснулся? Выходи, Гудо. Тебя ждут!

Он бы не вышел. Не вышел бы ни на один другой голос. Только на этот. Уж очень привязался хмурый господин в синих одеждах к молодому человеку. У Гудо не было братьев, и он не знал, что такое братская любовь. Он даже не мог объяснить себе те чувства, что испытывал к недоучившемуся студенту, выбравшему постыдное ремесло вора. И все же за прошедшие полгода Патрик изменился. Если в первые месяцы его еще тянуло на легкую обманную жизнь, то в последнее время, глядя на тяжкий труд людей и сам много работая, он понял, что труд необходим как лучшее лекарство, способное на все годы сохранить здоровье тела и души.

Наверное, если бы жизнь изменилась, Гудо не прочь был бы завести вместе с Патриком что-то подобное лесопильне или, что еще лучше, — мельницу.

— Гудо! — опять напомнил о себе помощник.

Палач встал, набросил на плечи плащ и распахнул двери.

— Что, чума пришла? — спросил он.

— Ты это во сне увидел? — удивился Патрик. — И пришла, и приехала. Пошли, тебя ждут. Сам все увидишь.

— Я уже вижу…

На опушке леса стояли десятки повозок, боязливо прижимаясь к вековым соснам.

На дороге, в ста шагах от них, Гудо разглядел бюргермейстера, судью и инквизитора Марцио, которых сопровождали все городские стражники. Пока господин в синих одеждах подходил, взгляды тех, кто собрался на дороге, были направлены на него. Палача ждали, ждали с нетерпением.

— Ну, наконец-то явился, — вместо приветствия сказал бюргемейстер и сразу же велел:

— Палач, бери с собой Патрика и стражников и выясни… Все выясни. В первую очередь узнай, не больны ли эти люди.

— Выяснить я могу. Вот только больны ли они… Это дело лекаря Хорста, — вздохнув, ответил Гудо.

— Я сам знаю, — грубо прервал его Венцель Марцел. Затем, пытаясь загладить свою грубость, он улыбнулся и сказал мягче:

— Лекарь Хорст… Он не смог. Он…

— Его жалкая душонка обделалась, — рассмеялся Патрик.

— Что-то такое, — быстро согласился бюргермейстер. — Но ты ведь кое-что понимаешь в болезнях. Я это знаю. Весь город знает. Посмотри. Прошу тебя…

Гудо окинул бюргермейстера внимательным взглядом и согласно кивнул.

«Что-то слишком долго я живу», — вновь подумал палач и направился к непрошеным гостям славного города Витинбурга.

За ним последовал Патрик. После долгих криков и угроз нехотя поплелись за господином в синих одеждах и стражники. Но их хватило ненадолго. На половине пути они остановились и остались стойко стоять, несмотря на все ругательства, которые в их спины отпускал гневный бюргермейстер.

— Не страшно, Патрик? — тихо спросил палач.

Патрик промолчал.

— Как окажемся за первой повозкой, там и оставайся. У тебя есть нож? Хорошо. Можешь показать его всем, кто посмеет к тебе приблизиться менее чем на пять шагов.

Но тут Гудо увидел выходящих из-за повозок мужчин и женщин различных сословий: от нищего калеки до одетых в бархат и парчу благородных господ. К ногам многих прижимались дети. Где-то между повозками ревели младенцы, выпрашивая материнского молока.

На лицах тех, кто вышел навстречу палачу, застыло выражение печали и отчаяния. Еще несколько дней назад, а может, даже вчера, им в самом дьявольском сне не мог присниться весь тот ужас, что вышвырнул их из родных домов. Подгоняемые страхом, эти люди бросились в путь — от родного порога к неизвестности. Мучительной неизвестности.

Гудо остановился в десяти шагах и громко сказал:

— Я — палач города Витинбурга.

На эти слова вперед вышел богато одетый мужчина преклонных лет.

— Мы знаем тебя. Большинство тех, кто стоит за моей спиной, из Мюнстера. Чума уже подступила к его стенам. Нам посчастливилось вырваться, когда в городе еще не было ни одного зачумленного. Теперь уже в Мюнстере трупы валяются на улицах. Мы несколько дней прятались в лесу, но поняли, что деревья и кусты не могут быть надежной защитой от черной смерти. У нас есть продовольствие и оружие. Мы просим поселить наших жен и детей за стенами, а мужчины останутся на дорогах, чтобы не пропустить больных и остановить наплыв бегущих.

— Как тебя зовут? — с раздражением в голосе спросил Гудо. Этот человек говорил верные слова. И можно было не сомневаться в том, что его рука не дрогнет, чтобы остановить тех, кто шел вслед за ним на спасительную землю Витинбурга. Но что-то настораживало в нем палача.

— Я — Альберт, первый из купцов города Мюнстера. Меня вчера назначили в старшины этого обоза.

— Так значит, это ты выбрал Витинбург для спасения от чумы? — Гудо нахмурился.

— Я, — честно признался купец. — Я часто бываю в разных городах. В Мюнстере и в некоторых других городах я присутствовал на казнях и наказаниях, в которых ты проявил свое мастерство. Многие знают господина в синих одеждах из Витинбурга. И если у города такой палач, значит, в нем мудрый бюргермейстер. Такой город сможет противостоять многим бедам. Я так и сказал тем людям, что стоят за моей спиной.

— Сколько у вас мужчин?

Альберт нагловато усмехнулся и гордо произнес:

— Около ста. И все вооружены. Они выполнят любой мой приказ.

— Хорошо, оставайтесь на месте, — велел палач и, махнув рукой Патрику, направился к бюргермейстеру и тем, кто был рядом с ним.

Еще издали Венцель Марцел спросил палача:

— Они принесли чуму?

Гудо молча подошел к бюргермейстеру и, глядя себе под ноги, ответил:

— Не знаю. Там сотня вооруженных мужчин, в отчаянии готовых на все. Старший у них Альберт, купец из Мюнстера. Кажется, он имеет на этих людей большое влияние.

— И что они хотят? — бледнея, спросил бюргермейстер.

— Они хотят, чтобы вы впустили под защиту города женщин и детей. А мужчины готовы встать карантином на границах Витинбурга и никого больше не впустить.

— О, слава Господу! Все, как я говорил. — Отец Марцио перекрестился. — Пусть сегодня же строят на границах виселицы и вздергивают всех строптивых. Чем больше виселиц, тем лучше. А почему прекратили звонить в колокола?

— Так вы, святой отец, предлагаете впустить этот сброд в город? А как на это посмотрят бюргеры? Вы думаете, они с радостью распахнут свои двери и впустят незнакомых людей? — Венцель Марцел посмотрел на судью.

Перкель согласно кивнул и добавил:

— А если уже завтра к нам сбежится вся округа? Все селяне, которые проживают на наших землях?

— И их на карантинный дозор, — уверенно произнес отец Марцио.

— И дать каждому оружие! — крикнул в отчаянии Венцель Марцел.

— Если селян убедить, что они под нашей защитой, вряд ли они станут покидать дома и бежать под стены города, — разумно заметил судья.

— Вот и отправляйся сегодня же к ним. Они послушают судью.

— А может, они еще и не знают о черной смерти, — пролепетал побледневший Перкель.

— Вот еще! — разозлился Венцель Марцел. — Об этом уже знают все птицы и звери в лесу. Что же делать? Что делать? Говорите!

— Я все сказал еще вчера, — насупившись, напомнил священник.

— Что ж, если городу нужно, я готов отправиться в путь, — неожиданно смело заявил судья Перкель.

Венцель Марцел с удивлением посмотрел на городского судью и немного успокоился.

— А ты что скажешь, палач?

Гудо, не поднимая головы, долго молчал. Потом он тяжело вздохнул и произнес:

— Если ничего не сделать, то уже завтра здесь будут многие тысячи. Надеюсь, мы сможем уговорить их несколько дней пожить в повозках здесь, на поляне. А большинство мужчин все же отправить на организацию карантинов…

— Вот-вот… И пусть сразу же строят виселицы, — вставил отец Марцио.

— …Одиноких беженцев и неорганизованные толпы можно легко остановить. Если у них не найдется такой же Альберт. Но на поляну нужно пропускать только тех, на ком нет признаков болезни. Людей нужно осмотреть.

— И кто же их осмотрит? Проклятый мальчишка Хорст заперся в своем доме и слышать ничего не желает, — печально произнес бюргермейстер.

— Я осмотрю, — с натугой выдавил палач. — Мне известны признаки этой болезни.

Судья Перкель неожиданно рассмеялся.

— Чтобы они позволили осмотреть себя палачу! Бред какой-то. А еще их жены, сестры. Дети, наконец.

Палач промолчал.

— А может, выдать палача за лекаря? — тихо предложил судья Перкель.

— Нет. Им известно, кто я, — отозвался Гудо.

— Вот задача, — вздохнув, пробормотал бюргермейстер. — И что теперь делать?

— Я поговорю с этим Альбертом, — после паузы предложил отец Марцио. — Слово Церкви — важное слово. Особенно в такие трагические дни. К тому же этот осмотр и им полезен, если они хотят жить.

* * *

— Он долго не соглашался, но мне удалось убедить его. Главное, что Альберт поверил в то, что я не только отпущу невольный грех, но и сниму проклятие, если даже палач прикоснется к кому-либо из них…

— А вы, святой отец, можете снять и проклятие? — спросил Венцель Марцел, вытирая лицо. Его большой платок уже давно был пропитан потом так, что хоть выжимай.

Отец Марцио с высоты своего роста надменно посмотрел на бюргермейстера и с гордостью ответил:

— На это меня благословил сам Папа Климент. К тому же отцы святой инквизиции дали подробные инструкции.

— А кто не пожелает пройти осмотр? — поинтересовался судья Перкель.

— Альберт должен своими силами изгнать непослушных. Такие нам не нужны. Ведь все это мы делаем только для них самих. Этот купчишка меня правильно понял и согласился всю неделю провести в поле. И, конечно, организовать карантины. Вот только виселицы они строить не умеют.

— Ничего. Город заплатит цеху столяров. Они покажут и научат, — уверенно произнес Венцель Марцел. — А мне сейчас нужно вернуться в город. Предстоит тяжелый разговор с советом и лучшими людьми Витинбурга. О Господи, помоги нашему городу пережить эти ужасные времена. Палач, не подведи. В твоих руках жизнь двух тысяч жителей города. Вернее, в твоем знании и понимании. Город отблагодарит тебя, когда это все закончится. Только бы все хорошо закончилось. Стража останется. Для порядка и присмотра. И пусть не ленятся, сразу же начинают ставить этот загон для осмотра. Доски возьмут на лесопильне.

— Это долго, — сказал Гудо. — Просто нужно вкопать несколько столбов и обтянуть их полотном.

— Да, да. Все равно никто его назад не возьмет. Придется покупать. Конопляный холст подойдет. И, Гудо, отправляйся сразу на северный карантин. А ты, Патрик, на южный. И чтобы ни одна мышь не проскочила. Ни одна птица не пролетела. А то головы поснимаю…

Венцель Марцел посмотрел на палача и покраснел. Насчет голов что-то не то сказал. Но не извиняться же. Затем он махнул рукой и поплелся в город, на стенах которого уже давно стояла едва ли не половина Витинбурга.

Ближе к полудню к назначенному месту в поле двинулись первые повозки. Впереди них шел мрачный Альберт, крепко сжимая в руках огромный меч. Он сразу же направился к палачу и, посмотрев на него с ненавистью и едва разжав губы, спросил:

— Как все это будет?

Гудо сбросил с головы капюшон и уставился на купца. Тот опустил глаза и примирительно повторил:

— Как будет?

— Первыми пройдут женщины с детьми. Мужчины пусть ждут в сотне шагов. До окончания осмотра женщин ни один мужчина не должен сдвинуться с места. Кто не послушается, пусть сразу же уходит…

— Такие уже ушли. Их было более тридцати. Более тридцати сильных и здоровых мужчин. Они бы очень пригодились, — печально сказал Альберт.

— Придут другие. Их будет много. Будешь отбирать лучших и надежных. У тебя есть семья? Она здесь?

— Моя семья — главная причина того, что я с тобой сейчас беседую. Жена, две дочери и годовалый внук. Еще брат с семьей. И некоторые родственники.

— Вот с твоей семьи и родственников и начнем.

Купец покраснел. Его дыхание участилось. Он опустил голову и положил вторую руку на рукоять меча.

— Ты прав. Пример должен подать я.

— Ты умный и благородный человек, — тихо произнес Гудо. — Все пройдет и забудется.

— Забудется? Это уж вряд ли. Ладно, что нам нужно делать?

— Видишь, вон там огорожены полотном три участка. В первом женщины должны раздеться…

— До полной наготы? — скрипнув зубами, уточнил Альберт.

— Как Ева в раю. В среднем участке буду я. Это не очень долго. Затем в третьем они оденутся. И там святой отец отпустит невольный грех. И помни, пока не пройдут осмотр все женщины и дети, мужчины должны оставаться на месте. За этим будет следить мой помощник Патрик. Все будут делать то, что я велю. Если что-то пойдет не так, я сразу же прекращу осмотр. Поверь, мне глубоко безразлично, убьет ли вас всех чума или нет. Ну, может быть, кроме нескольких человек в этом городе.

— Первыми будут моя жена и дочери, — вздохнув, сказал Альберт и направился к приближающимся повозкам.


Гудо стоял в углу огороженного холстом среднего участка и чувствовал, как в его душу вползает тень покойного мэтра Гальчини.

«Вот уж кому было бы весело, если бы он мог сейчас меня видеть, — думал палач. — Он бы хохотал до слез, до колик в животе, до судорог. Интересно, чему бы он больше веселился? Что безмозглое существо Гудо объявил себя спасителем людей или тому, что сам Гальчини сожрал, переварил и выложил на свет Божий подобие себя — без души, но с чувством превосходства, которое должны через боль прочувствовать другие? Или же… Что или?…»

Палач вздохнул, к горлу подступил комок. Его уже расстроил тихий женский плач в первом отгороженном участке и постоянно бормочущий молитву священник в третьем.

— Заходи! — едва сдерживая гнев, крикнул Гудо и чуть успокоился, когда святой отец прервал свою бесконечную молитву.

Приподняв холст, который служил вместо двери, вошла женщина, давно переступившая порог молодости. Она прижимала к обнаженному телу скомканную одежду и к тому же распустила свои длинные, наполовину седые волосы.

— Положи одежду на траву, — как можно мягче велел Гудо.

Женщина с ненавистью посмотрела на палача и бросила свои одеяния. В ее покрасневших глазах плавала огромная слеза, готовая в любое мгновение сорваться и покатиться по морщинистым щекам.

Гудо подошел к женщине.

— Покажи язык.

Женщина, сглотнув слюну, повиновалась.

«Язык без белого налета, губы без выраженной сухости, нагноений в глазах нет, лицо покраснело, но это, скорее всего, от стыда», — мысленно отметил палач.

— Подними руки…

«Уплотнений и покраснений под мышками нет. Здесь узлы мокрот в порядке».

— Расставь ноги…

Женщина сжалась в комок. Потом медленно подняла голову и прошептала:

— Будь ты проклят, человек с грязной душой. Гореть тебе в аду.

— Расставь! — Палач гневно посмотрел на нее.

Женщина вновь подчинилась.

«Здесь тоже нет видимых изменений. Правильно было бы еще прикоснуться ко лбу. Но старая ведьма еще бросится душить».

— Нет ли у тебя постоянной жажды?

Женщина мотнула головой, и слезы потекли по ее щекам.

— Хорошо. Спокойно ли ты спала эту ночь?

Опять только утвердительный кивок.

— Нет ли у тебя болей в животе и не больно ли тебе мочиться?

— Нет, — выдавила женщина и зашлась в тихом плаче.

— Проходи, там тебя ждет священник.


— Проходи, там тебя ждет священник…

«Наверное, это уже сотая женщина. Проще, конечно, с детьми. А вот как будет с мужчинами? Кто знает, не припасли ли они для меня острый нож. Но, может, не сегодня…»

— Следующая!

После долгого молчания в участок шагнул Альберт.

— Это уже все женщины и дети. Мужчин осталось семьдесят два.

— Что ж, до захода солнца все это закончится.

— Я побуду здесь с тобой?

Гудо почувствовал, как к его сердцу подкатила теплая волна.

«А он хороший человек, этот купец. Может, он действительно желает мне добра? Или он не желает зла от одного из своих, который может погубить всех? Пусть остается. Ему тоже полезно кое-что узнать о признаках черной болезни. Пусть расскажет их другим. Это пригодится, особенно в карантине. Хотя зачем это в карантине? Нужно просто угрозой смерти всех отгонять, не давая подойти ближе чем на десять шагов».

— Ладно, оставайся, только сначала я тебя осмотрю.

Осмотр мужчин проходил намного быстрее. В отличие от женщин они не проклинали палача, не желали ему скорейшей смерти и не грозили пламенем ада. Они просто испепеляли его гневными взглядами и сердито отфыркивались. Направляясь к священнику, они уже знали, что было здесь с их женщинами, и Гудо слышал, как несколько мужчин разрыдались, горячо нашептывая святому отцу о своем горестном возмущении и неизбывном теперь стыде.

Но отец Марцио за долгие годы церковной службы с великим мастерством находил правильные слова утешения и вразумления. И Гудо, проклиная себя за то, что взялся помочь этим совсем чужим людям, порадовался, что рядом с ним оказался такой нужный и сведущий человек.

Наверное, после пятого десятка зашел он. Гудо сразу же узнал этого маленького человечка. Сомнений не было: это был купец из Мюнстера, Арнульф.

Он дрожал и заикался и, когда его осмотр закончился, вытер пот со лба и перекрестился.

Гудо склонился к его уху и как можно тише, чтобы не слышал Альберт, шепнул:

— Жди меня невдалеке.

Арнульф содрогнулся и со страхом посмотрел на ужасное лицо палача. Потом он обреченно кивнул и, подхватив свои одежды, вошел к священнику.

Теперь Гудо ускорил осмотр. Ему не терпелось переговорить с маленьким человечком. Он уже едва мог оставаться по-прежнему внимательным. В его голове все настойчивее всплывали два важных для него образа.

А они часто виделись ему в последние месяцы. Гудо гнал эти видения с небывалой решимостью и убежденностью. И ему удавалось, ибо это было правильно. Но сейчас, в день, когда смерть постучалась в двери, он уже был не в силах выбросить из головы мысли о беззащитных созданиях. Тревога и волнение за их жизни сжимали сердце.

Гудо едва дождался, когда последний вошедший мужчина, испепелив его взглядом, ушел. Помедлив, палач направился к священнику.

Отец Марцио, завидев палача, слабо улыбнулся. Длительные молитвы и утешения совсем изнурили его. Лицо и руки его были покрыты потом, а губы едва двигались.

— Это все, палач?

Гудо кивнул.

— Значит, все эти люди здоровы?

— Здоровыми всех не назовешь. У многих заболевание кожи, сухость в легких, различные травмы и повреждения. Но явных признаков чумы я не обнаружил. Через два дня нужно повторить осмотр. И тогда все станет ясно.

Священник замахал на него руками, но быстро успокоился.

— Наверное, ты прав. Только как им об этом сказать? Ну ничего, что-нибудь придумаем. Тебе нужно отдохнуть. А уж мне тем более…

Гудо снова кивнул и покинул священника.

Осмотревшись, палач увидел сидящего на траве Арнульфа и сразу же подошел к нему. Маленький человечек в страхе вскочил на ноги и уставился в страшное лицо господина в синих одеждах.

— Я хочу спросить тебя об Аделе и ее дочери.

Арнульф облегченно выдохнул и еще пристальнее посмотрел на палача.

— Я не видел твоего лица, но запомнил твое большое тело. Это ты тот путник, что не велел называть себя добрым человеком.

Гудо усмехнулся.

— Вот это да-а-а, — протянул маленький купец и закатил глаза. — Ты, наверное, желаешь узнать, отдавал ли я им те деньги, что ты велел?

— Я знаю, ты поступил по-честному. Когда ты их видел в последний раз?

— Я понимаю, о чем ты хочешь спросить. Последний раз я проезжал возле их дома три недели назад. Они были веселы и счастливы. На твои деньги Адела завела корову и несколько овечек. А еще домашнюю птицу. Так что все у них было хорошо. Но…

— Говори. — Гудо сжал плечо купца.

— Пусти, мне больно. Я ничего сейчас о них не знаю. Но поговаривают, что чума перелетела черный лес, и, скорее всего, они уже мертвы.

— Нет. Господь не может так жестоко поступить. Не может! — вскрикнул палач. Стоявшие неподалеку люди с опаской посмотрели на него и отошли на несколько шагов.

Гудо огляделся вокруг, затем поднял лицо к небу. Он почувствовал, как сжимается сердце.

— Где твоя повозка? — Палач снова сжал плечо Арнульфа.

Купец поморщился от боли и махнул рукой в сторону леса.

— Там.

Гудо отпустил маленького человечка и вытащил из тайного кармана три золотые монеты.

— Это тебе за повозку и коня. Когда вернусь, они опять будут твоими.

— Вернешься ли… — Арнульф с сомнением покачал головой.

— Вернусь, — твердо сказал палач.

— Ты можешь сократить путь. С половины пути на Мюнстер сверни вправо. Там есть лесная дорога. Она ведет к черному лесу. Перед ним еще раз направо. А там, если что, спросишь. Хотя… Если будет, у кого спрашивать.

Гудо похлопал по плечу купца и побежал к повозке. Нырнув под навес, он стал сбрасывать на траву все, что было в ней. Затем он сильно хлестнул лошадь и заставил ее сразу же перейти на бег.

— Бедная лошадка, — с грустью произнес Арнульф. — Что с тобой будет…

* * *

Лошадь уже перестала чувствовать боль и заметно сбавила ход. Гудо посмотрел на бесполезный хлыст в своей руке и тихо завыл. Ему хотелось спрыгнуть с повозки и дальше продолжить путь бегом. Пока хватит сил. А что потом? Нет, нужно успокоиться и поступать правильно. Только так можно добиться победы. Горячка смешивает мысли и заставляет ошибаться. А ему сейчас никак нельзя делать ошибки. Ведь от него зависит жизнь двух людей, самых дорогих людей.

Он понял это сейчас, когда осознал, что может потерять их навсегда. Если уже не потерял. Может, они лежат мертвыми у порога своего дома и их прекрасные глаза устремлены в небеса. Туда, где сейчас их души.

Нет… Нет…

Они не могут умереть. Не может судьба быть вечно против него. Ведь должна и она отдыхать от постоянного издевательства над ничтожным человеком.

А что, если Адела ушла, как и многие, в поисках мест, куда еще не добралась проклятая старуха-чума? И тогда Гудо никогда не увидит и не узнает, что с ними и как сложилась их жизнь. Но все же это лучше. Пусть он просто не застанет женщину и ребенка дома. Это много лучше, чем увидеть их неподвижные глаза и прикоснуться к их холодным телам.

А что ждет Аделу и дочь в пути? Маленьких слабых созданий среди тысяч озлобленных и отчаявшихся людей… Их может обидеть и оскорбить любой. А еще найдутся такие, что покусятся на их тело и, насытившись, бросят умирать среди лесной чащобы или болота. Ведь именно туда стремятся многие. Подальше от себе подобных. Вглубь непроходимых лесов. В надежде, что чужой человек не придет к ним и не принесет с собой ужасную и неотвратимую смерть. Только очень скоро и эти умрут. Умрут от неминуемого голода в диком лесу. Или тот же голод выгонит их из укромных мест и бросит на дороги, по которым едва бредет множество таких же изголодавшихся людей, готовых на все ради того, чтобы удовлетворить его величество собственный желудок.

И сколько же их — покинувших родные дома в малейшей надежде убежать от чумы?

Гудо даже не смотрел в сторону тех, кто, скорчившись, лежал у обочины дороги или протягивал к нему в безмолвной просьбе скрюченные руки. Их были десятки, сотни. Столько же брело навстречу друг другу, ничего не видя и ничего уже не воспринимая.

Дважды палач видел, как волки рвали клыками мертвые тела. Они выхватывали вкуснейшее мясо и бежали к следующему телу. Они ласкали друг друга окровавленными языками, ибо никогда в жизни не были так дружны и беззаботно веселы. Никогда у серых разбойников не было такого изобилия пищи. Они с ленцой провожали взглядом шатающихся людей. Эти не стоили никаких усилий. Ведь не пройдя и пятидесяти шагов, люди валились с ног и, еще не оказавшись во власти смерти, были вспороты волчьими клыками. И волки, вылакав горячую кровь и наспех ухватив горячую утробу, спешили к другим жертвам легкой охоты.

«Пить, пить, пить…» — завидев повозку издалека, просили эти несчастные. И при ее приближении десятки рук тянулись к палачу. А другие десятки хватались за гриву лошади, борта повозки и вращающиеся колеса.

Гудо вытащил меч и вначале легко, а затем обозлившись, бил по этим протянутым рукам плашмя. Ему еще хватало сил отталкивать ногами тех, кто пытался взобраться на повозку. Но не было никакой жалости и возможности придержать лошадь, когда она копытами давила тела тех, кто распростерся на дороге.

Лошадь уже совсем выбилась из сил, и палач был вынужден соскочить с повозки и, взяв поводья, тянуть ее со всей чудовищной силой. Теперь он шел впереди повозки, грозно взмахивая мечом. Человек рычал по-звериному на каждого, кто делал шаг к нему!

Но не все встреченные им путники были больны и обессилены голодом и лишениями. Уже на выезде из Черного леса, оказавшись в полной власти ночи, Гудо увидел огромный костер. Острые языки пламени под звуки лютни, свирели и барабана весело взлетали до самых небес. А вокруг костра плясали десятки обнаженных мужчин и женщин, прерываясь лишь для того, чтобы отпить очередной глоток вина или вонзиться зубами в последний в их жизни окорок. Тут и там, не стесняясь и не боясь ока Господнего, они совокуплялись попарно или вповалку, визжа и хохоча от безумного восторга. Восторга последних мгновений жизни, осчастливленных плотским удовольствием.

Гудо миновал огненный шабаш и вынужден был остановиться. Ночь смешала деревья, кусты, дорогу и закрытые тучами небеса.

Палач пал на колени и молил ангелов, святых и угодников, чтобы они, вопреки воле Господа, раз и навсегда установившего ночь и день, как можно скорее даровали рассвет. Или святостью своей указали путь в этом море липкой темноты. А еще он просил силы небесные воздвигнуть каменный забор до самых небес, чтобы ни чума, ни озверевшие люди не смогли обидеть двух беззащитных существ, подобных ангелам, ибо красивее и чище их господин в синих одеждах не видывал и знал точно — таких нет. И в этих непрерывных просьбах палач впервые назвал маленькую Грету дочерью. Это должно было придать весомости его словам. Но чем чаще он называл девочку дочерью, тем все более глубоко входило в него осознание того, что он отец. А значит, теперь он не одинокий и презираемый всеми палач, а отец семейства.

У него есть семья! И он — глава этой семьи. Теперь он будет жить с пониманием того, что его жизнь необходима, важна и стоит того, чтобы слышать поутру детский смех и добрые слова женщины. Как он этого не понимал? И почему? Неужели должно было произойти это огромное несчастье, чтобы разбудить, а скорее оживить то человеческое, что все же было в его душе.

Наконец небо посерело и своей свинцовой тяжестью начало выдавливать проклятую темень. Теперь уже можно было различить деревья, а главное — стала видна узкая дорога.

Когда он выбрался из леса, было уже светло. Через поля и луга на дорогу выходили поодиночке и группами люди. Они спешили к дороге и, попав на нее, крестились, как будто пыльный путь обязательно вел к спасению.

Гудо несколько раз хватал за грудки встречных, но спросить у них что-либо было невозможно. Люди или плакали, или смеялись ему в лицо. Другие падали на колени и просили найти и спасти своих детей, которых они потеряли, сами того не заметив. Но большинство просили, как величайшую милость, краюху хлеба и глоток воды.

И Гудо повезло.

Хотя нет, он так не считал. Это было Божьим позволением. Милостью Господа за все те годы, когда Всевышний или наказывал его, или не обращал на него внимания. Но все же Господь смилостивился и вывел палача к тем нескольким домикам, что навсегда врезались в память Гудо.

Палач направил свою повозку к хозяйству, которое искал, и стиснул зубы.

Из дверей домика Аделы выглянул оборванец и громко крикнул:

— Эй, где вы там? У меня хорошенькая селяночка и девочка. Ну, просто ягодки. Ох, и повеселимся. Они еще шевелятся. Эй, поспешите…

Из соседнего дома не спеша вышли еще два разбойника с узлами отобранного добра в руках. Они засмеялись и направились на зов.

— Уходите! — громко крикнул Гудо и потряс мечом.

Разбойники остановились и удивленно посмотрели на него.

— Чего ты? Тут на всех хватит. Бери — не хочу. Уже ничего и никому не нужно. Смотри.

Гудо оглянулся и увидел несколько неподвижных тел, застывших там, где их настигла смерть.

— Я убью вас раньше, чем ваших тел коснется черная смерть, — грозно произнес палач и, подняв меч, шагнул к разбойникам.

— Глупец, бери все. Зачем тебе наши жизни? Они не стоят взмаха твоего меча. Живи сейчас. Завтра уже не будет! — вскричал тот, что стоял у дверей домика, но, увидев приближающегося к нему мужчину, бросился в сторону леса.

За ним, подхватив узлы с добром, поспешили и двое его приятелей.

Гудо вложил меч в ножны и вошел в дом.

Его Адела стояла на коленях, прижимая к себе свое дитя. В ее вытянутой руке холодно блестел нож. Лицо женщины было направлено к двери, но ее глаза были закрыты.

Палач крепко сжал губы и медленно подошел к женщине. Как можно нежнее он взял ее за руку и освободил от ножа.

Он сразу же почувствовал, как горит кожа Аделы.

— Нет, так не должно быть. Этого не может случиться! — вскрикнул Гудо.


Этот крик привел в чувство несчастную женщину. Адела с трудом подняла веки.

У нее не было сил кричать. Только губы, ее чувственные губы, раскрылись в желании издать крик ужаса, но его не последовало. В это мгновение болезнь отступила, ибо более ужасное овладело несчастной женщиной.

Она увидела дьявола! Она узнала его, будучи уже почти мертвой. И в этом не приходилось сомневаться. Очень часто, едва ли не каждую ночь, это исчадие ада приходило к ней в образе крылатого демона, похищающего ее дочь, и опять, опять и опять насилующее ее пропащее тело. И сейчас он стоял в свете проема двери с опущенными крыльями и чудовищно огромной головой. Было только странно, что крылья, трепещущие на ветру, походили на полы длинного плаща.

Адела уже ничего не могла сделать. Даже вонзить нож в тело Греты, а затем полоснуть себя по горлу. Единственное, на что ее хватило, так это на поток слез, горьких и кипящих.

А демон вырвал из ее руки нож, это последнее средство противостояния, а затем отнял самое дорогое, что было в ее жизни…


Гудо чувствовал, что нужно говорить, говорить много и как можно нежнее. Но никогда не испытанное чувство крепко сжало его горло и надавило на грудь. Он только и мог, что бесконечно повторять:

— Я здесь… Я здесь… Я здесь…

Палач сильно укусил себя за руку. Острая боль освежила голову. Затем он несколько раз ударил себя по щекам.

— Вот так. Они живы. Теперь все будет хорошо.

Почувствовав возвращение сил, Гудо стал действовать. Он вырвал девочку из объятий матери и, перевернув, схватил за ноги. Туника скользнула вниз, обнажив худенькие ножки. Палач взглянул между ног и увидел шишкообразные наросты на внутренних сторонах маленьких бедер. Он тихо застонал:

— Бубоны, проклятые бубоны…

Да, эти красные опухлости, в центре которых уже просматривалась синева, не оставляли сомнения в том, что в теле девочки поселилась чума.

— Возьми меня. Убей меня. Проклятый демон, будь ты проклят. Не дай увидеть, как ты надругаешься над ребенком. Гори в аду, — тихо завыла женщина и попыталась подняться на ноги.

Гудо мельком взглянул на обезумевшую женщину и одним рывком сорвал с девочки одежду. Затем он осторожно положил ребенка на глиняный пол и принялся за женщину.

Его сильные руки ухватились за надплечники платья и с силой рванули. Куски одежды остались в руках палача, а женщина обреченно рухнула к его ногам.

Гудо сбросил с себя свой огромный плащ и разорвал его надвое. В одну половину он закутал девочку, в другую завернул бесчувственное тело Аделы.

— Я спасу вас. Бог мне в этом поможет. Он поможет. Ты ведь поможешь, Господи?!

* * *

Отдохнувшая за ночь лошадь, изведавшая на своем крупе жесткую и тяжелую руку погонщика, лихо мчалась, оставляя позади лесные мили. До обеда с перерывами шел дождь. Он прибил пыль и освежил лес. На ветвях деревьев покачивались птицы и звонко щебетали, занятые своими обычными заботами. Им не было дела до того, что творилось на грешной земле. Их охраняли небеса. Они это знали. Вот только не могли представить себе, что через полгода лишь немногие из них переживут зиму и опять поднимутся на крыло. Почти все птицы будут выловлены и съедены обезумевшими от голода людьми. Теми, что наслаждались их пением и высоким полетом.

Теперь Гудо хорошо знал дорогу и управлялся с лошадью так, чтобы она тянула повозку скоро, но без лишней тряски. Он часто поглядывал внутрь повозки, где лежали связанные Адела и ее дочь. На его голове и плечах был надет старый мешок, оставшийся на дне повозки маленького купца, а теперь разрезанный по шву и заменявший ему капюшон.

Палач был вынужден связать своих дорогих девочек. Женщина, находясь в бреду, все же несколько раз ссаживала с задка повозки маленькую Грету и тут же пыталась перевалиться через бортик и свалиться на дорогу. В последний раз Адела проделала это очень быстро. Эта вспышка сил опечалила Гудо. Значит, болезнь уже проникла глубоко. Ведь такое возбуждение у больных чумой появляется тогда, когда кровь несчастных загрязнилась.

Чтобы больше не останавливаться и не переносить Аделу и дочь вновь в повозку, Гудо был вынужден связать их ноги и руки ремешками, которые всегда были при нем. И как это было ни больно, он подчинился своему разуму, понимая, что так нужно.

А еще палач понимал, что необходимо поговорить с Аделой. Успокоить ее, все объяснить. Рассказать многое. О том, как он прожил последние одиннадцать лет. Как он живет сейчас. А главное, сказать, что он уже давно не тот чудовищный демон, каким она его видела и каким еще более свирепым и кровожадным сделала в своих страхах и видениях. Нет, он уже не такой. Ведь он помогает людям. Нужно рассказать о тех, кого Гудо вылечил в Витинбурге, кому помог словом и даже деньгами. Как он участвовал во вчерашнем осмотре. Ведь этот осмотр был проведен на пользу людям.

А то, что было, давно прошло. Конечно, этого нельзя забыть, но нужно видеть и понимать день сегодняшний. Сегодня необходимо просто выжить, вылечиться. И только Гудо способен сделать для этого что-то правильное. Ведь он четко помнил, перелистывая книги Гальчини из черного мешка, страшные слова о черной болезни и читал о том, как с ней бороться. Да и сам мэтр, приступая к науке о болезнях человеческих, в первую очередь поведал о страшнейшей из них — черном море — ЧУМЕ!

Это болезнь прикосновения. Она таится в мехах животных, перьях птиц и одежде человека. Только поэтому Гудо сорвал с женщины и девочки их одежды. А когда все образуется, когда Адела и Грета будут здоровы и веселы, он и пальцем не прикоснется к ним. Но до этого времени нужно потерпеть и даже пострадать, ибо он будет вынужден причинить им боль. А сейчас они спешат к домику палача, где есть почти все, что нужно для лечения и ухода. Только потерпите, милые и дорогие, потерпите…

Все это нужно было сказать. Потому что его слова хоть немного, но успокоили бы Аделу и дочь. Даже если они обессилены болезнью и почти ничего не понимают. Но…

Гудо всю дорогу молчал. Сначала он не мог подобрать правильных слов, а потом, найдя их, не смог быть убедительным. Совсем запутавшись в своих мыслях, он разозлился и счел, что лучше молчать. Может, его голос еще более пугает несчастных. Ведь сейчас они успокоились. Во всяком случае, перестали выть и плакать. Особенно маленькая Грета. Она очень долго просила воды, но Гудо не мог напоить дочь. Он выбросил все имущество маленького купца вместе с кувшинами и бутылками. О воде палач и не подумал.

Лишь далеко за полдень сквозь частокол стволов он разглядел серебряное блюдце маленького озерка. К нему нельзя было подъехать, поэтому пришлось на руках отнести дочь, а затем и Аделу, чтобы они смогли утолить жажду, особенно жестокую в теле, в котором властвует чума.

О карантине Гудо вспомнил уже под вечер, когда до его домика оставалось не более пяти миль. Где-то здесь, уже недалеко, должен быть выставлен вооруженный дозор с непременной виселицей. И хотя повозку палача вряд ли решатся обыскивать, Гудо решил все же поостеречься.

Он остановил лошадь и, с большой ловкостью орудуя мечом, нарубил множество веток — и сухих, и с листвой. Затем он как можно строже велел Аделе и дочери лежать тихо, потому что демоны смерти где-то близко. Они вряд ли поняли смысл его слов, но голос заставил их крепко молчать. Гудо печально покачал головой и тщательно укрыл их хворостом.

Альберт сдержал свое слово. Его люди уже перекрыли дорогу, а рядом установили несколько шалашей из мохнатых сосновых веток. Здесь же разожгли костры, над которыми висели медные котелки. У самой дороги два витинбургских плотника заканчивали простенькую виселицу.

— Стой! — заорал высокий рыжебородый мужчина и, поигрывая топором с длинной рукоятью, стал подходить к повозке.

Не дойдя шагов пять, он остановился и, сощурившись, уставился на сбросившего с головы мешок палача.

Гудо придержал лошадь. Повозка медленно проехала мимо выстроившихся по обеим сторонам дороги дозорных.

— Палач, что у тебя в повозке? — поинтересовался рыжебородый.

Гудо громко, чтобы слышали все, сказал:

— Это хворост. На нем будет сожжен тот, кто пропустит хоть одного заболевшего чумой.

Рыжебородый заглянул в повозку и отшатнулся.

Гудо хлестнул лошадь. Теперь нужно было торопиться.

В первых сумерках палач добрался до своего домика. Его никто не остановил, никто ни о чем не спросил. Город уже запер ворота. На его стенах и башнях было втрое больше факелов, а значит, и людей, чем в былое время.

Лагерь Альберта стянул повозки в круг и выставил дозорных с факелами.

Гудо перенес в дом свой бесценный груз и уложил женщину и ребенка в свою постель.

— Ну, вот вы и дома. То есть я хотел сказать, что здесь вы в безопасности… Сейчас я вас напою. Простите меня, пока я не могу вас развязать. Простите.

Первым делом он набросил на себя старый плащ и натянул на голову спасительный капюшон. Затем Гудо натаскал в дом хвороста и быстро развел огонь. После палач бегом отправился к запруде за чистой водой. Этой водой он напоил Аделу и дочь. Немного отдохнув, палач еще раз сходил за водой и поставил котелок на огонь. Затем Гудо вытащил все свечи, что у него имелись, и зажег их на столе и у кровати.

— Вы пока отдыхайте, а мне нужно кое-что посмотреть…

Хозяин дома открыл свой тайник и вытащил черный кожаный мешок. Перебрав книги, он схватил самую толстую из них и поспешил к столу.

«Так, это должно быть здесь. Я уверен. Я здесь это видел. Отвар полыни с чабрецом. Это от пьянства… А эти настои от болезней печени… Кишечник… Жаропонижающие… Противовоспалительные. А вот и то, что нужно. Но вначале…»

Гудо отправился к своим полочкам и долго перебирал настойки, сухие травы и связанные корешки. Потом он отобрал нужное и бросил в закипающий котелок. Одной рукой помешивая варево, другой он держал книгу и беззвучно шевелил губами.

— А этого у меня нет! — громко воскликнул Гудо и выругался.

Скосив взгляд на испуганно смотревших на него женщину и девочку, он прикусил губу. Хотя они вряд ли что сейчас видели и слышали. Они уже были в бреду.

— Ничего, ничего… Это мы заменим. Думаю, чистотел будет в самый раз. И паутины у меня с избытком. Ромашка, горькая полынь или чернобыльник… Эстрагон… А этот минерал? И этот? Пусть так. Сушеная кожа саламандры… А это что такое? О Господи! Только бы Гальчини и его братья рыцари не ошибались. Только бы это помогло…

Гудо положил книгу на стол и снял с пламени котелок.

— Пусть немного остынет. Да не смотрите вы на меня так. Если Господу будет угодно забрать вас к себе, то, по крайней мере, я похороню вас по-человечески. Но этого не случится. Верьте мне. Я знаю, сейчас ваши тела горят и кости ломит, но нужно потерпеть. Выпейте этого отвара, и ваша боль притупится.

Палач подошел и сел на край кровати. Он поднес котелок к губам Аделы, но та отвернулась.

— Я говорю, пей. Ты же хочешь, чтобы твоя дочь выжила? Покажи ей пример, пусть и она выпьет. Умереть всегда успеешь. Нужно попробовать выжить. Пей! Иначе выбью зубы и вставлю лейку. Пей.

Женщина заплакала и, обжигаясь о края горячего котелка, стала отхлебывать парующий отвар.

— Ничего, ничего. Чуть обожгла губы. Это ничего. Ожоги скоро пройдут. Отвар нужно пить очень горячим. А для девочки я немного подую, остужу. Немного. Ей тоже необходимо горячее… Чтобы потом было легче перенести…

Гудо не договорил. Заставив Аделу отпить половину котелка, он подтащил к себе девочку. Грета была уже настолько слаба, что почти не сопротивлялась. К тому же ее руки и ноги по-прежнему оставались крепко связанными.

— Скажи ей, чтобы открыла рот и все это выпила, — велел палач и грозно посмотрел на Аделу.

— Пей, доченька. Нам уже недолго осталось мучиться, — неожиданно ласково и вполне осмысленно произнесла женщина и отвернулась.

— Вот так, хорошо. Пей, пей… Ну вот, молодец. А теперь немного отдохните. Если сможете, усните. Я должен приготовить еще один отвар и смешать несколько настоек. Отдохните, пока я все приготовлю. Скоро я вас развяжу. Скоро все закончится. Все самое болезненное.

Гудо наполнил котелок водой и вновь поставил его на огонь. Несмотря на пламя, он так и не сбросил плащ и даже не снял капюшон с головы. Не мог он обнажить свое лицо перед той, которая и без того уже почти переступила порог смерти.

Палач полностью погрузился в чтение книги.

Время от времени он что-то бормотал, соглашался и сам с собою спорил. Вскакивал и начинал ходить из угла в угол. Потом застывал у своих полок с баночками, бутылочками, коробочками и обнюхивал их. Наконец он взял бронзовую чашу и стал ступой растирать то, что положил в нее. Покончив с этим, мужчина приготовил травы и соцветия. Затем тщательно и с небывалым терпением собрал всю паутину, что в изобилии свисала с потолка и стен.

Часть отобранного палач бросил в котелок, другую — в кувшин из прозрачного стекла, в котором находилась какая-то жидкость.

— Кажется, готово, — выдохнул Гудо и освободил стол от всего лишнего. — Ну что ж, моя девочка, начнем с тебя. Ты не бойся. Хотя я знаю, что это больно. Пережив боль сегодня, ты будешь жить завтра и еще многие, многие годы.

В его руке оказался тонкий острый нож и длинный металлический прут, чуть приплюснутый на конце. Этот приплюснутый конец Гудо сунул в огонь и над огнем же прокалил свой нож.

— Приступим, как любил говорить Гальчини. Он говорил это весело.

Ученик мэтра Гальчини подошел к кровати и тяжело вздохнул. И девочка, и ее мать после выпитого настоя крепко спали.

— Это хорошо. Но нужно сделать и другое.

Он поднял на руки Грету и положил ее маленькое тело на дощатый стол.

— Тебе не будет очень больно. Твой отец все сделает быстро. А ты не будешь кричать и плакать. Хотя ты этого и не желаешь, но ты дочь палача.

Палач развязал девочке ноги и широко раздвинул. Затем он перекрестился и прочел короткую молитву.

Его тонкий нож вошел в чумной бубон возле паха и вскрыл опухлость. Густая черная кровь вышла из раны. Девочка тут же очнулась и заплакала. Но затем, увидев занесенный над ней раскаленный добела прут, громко закричала.

— О Господь милосердный. Господь справедливый, покарай своей молнией этого демона. Или ослепи меня, залей свинцом уши, умертви меня…

Гудо печально посмотрел на произносившую эти слова женщину, которая тоже очнулась, и не придумал ничего другого, как сказать:

— Когда я закончу с девочкой, я прижгу и твои бубоны. Так нужно. Поверь. Придется потерпеть…


Содержание:
 0  Палач : Виктор Вальд  1  Глава 1 : Виктор Вальд
 2  Глава 2 : Виктор Вальд  3  Глава 3 : Виктор Вальд
 4  Глава 4 : Виктор Вальд  5  Глава 5 : Виктор Вальд
 6  Глава 6 : Виктор Вальд  7  Глава 7 : Виктор Вальд
 8  Глава 8 : Виктор Вальд  9  Глава 9 : Виктор Вальд
 10  Глава 10 : Виктор Вальд  11  Глава 11 : Виктор Вальд
 12  Глава 12 : Виктор Вальд  13  вы читаете: Глава 13 : Виктор Вальд
 14  Глава 14 : Виктор Вальд  15  Глава 15 : Виктор Вальд
 16  Глава 16 : Виктор Вальд  17  Глава 17 : Виктор Вальд
 18  Эпилог : Виктор Вальд    



 




sitemap