Приключения : Исторические приключения : Глава 16 : Виктор Вальд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Глава 16

Гудо поднялся еще до восхода солнца. Он миновал спящий лагерь и, пройдя по лесной дороге две сотни шагов, остановился. Сюда, к большой дороге, вели две более узкие дорожки, а еще в тридцати шагах от них выходила лесная тропа. Палач выбрал старый дуб и удобно устроился на толстой нижней ветке. Гудо и сам еще не решил, что будет делать. Для начала он дождется этого человека, а уж потом поступит так, как посчитает нужным.

Ждать пришлось недолго. Этот человек первым показался на лесной тропе. Он шел, все время оглядываясь, как лисица, стащившая курицу. Как и вчера, на его плечах был большой мешок из домотканого холста и увесистая палка.

Гудо тихо сполз с ветки и двинулся вдоль дороги, все время оставаясь за деревьями и кустами. Наблюдая за человеком с мешком, он припоминал все, что ему было известно о нем. В сущности, не так уж и много. И все это со слов одного мужчины. Но этот мужчина сказал достаточно, и если сопоставить услышанное с тем, что произошло несколько недель назад, то вывод был правильным. Даже если палач ошибался, он всего лишь пожертвовал одним часом сна. Но если нет…

Селянин с мешком ускорил шаг и вскоре свернул с дороги в лес. Здесь он продолжал оглядываться и прислушиваться. Наконец он подошел к лагерю и, присев за куст, стал за ним следить.

Солнце успело подсушить росу. Его лучи пробудили птиц, и они уже поднялись в небо.

В лагере раздались голоса.

Селянин приподнялся, присмотрелся к группкам женщин и детей, выходивших из-за повозок и направлявшихся в лес по простой человеческой нужде. Мужчина перебежал маленькую полянку и, остановившись возле дерева, повесил на сук свой мешок. Скрывшись за деревом, он стал наблюдать, как к густым кустам выбежали несколько молоденьких девушек и, смеясь, присели, высоко задрав свои платьица.

Затем девушки поднялись и быстро скрылись за кустами.

Гудо из своего укрытия увидел разочарование на лице мужчины. Селянин уже было вышел из-за дерева, но тут на полянке появилась еще одна девушка. Она торопливо присела. И в этот момент селянин нанес несколько ударов палкой по стволу. Девушка вздрогнула и посмотрела в сторону раздавшегося шума.

Она сразу заметила висящий на суку мешок. Поднявшись, девушка стала медленно подходить к неожиданной находке. Она остановилась у мешка, не зная, как поступить. И тут из-за кустов вышел хозяин мешка.

— Я тоже увидел этот мешок. Кто же его забыл? Интересно, что в нем?

Девушка отступила и уже готова была броситься бежать, но мужчина сделал несколько шагов назад и, по-доброму улыбаясь, ласково сказал:

— Ты не бойся меня. Я селянин. Я приношу в лагерь овсяный хлеб на продажу. Ты же видела меня? Ведь так?

Девушка кивнула.

— Вот видишь. Нам повезло. Какой-то растяпа потерял мешок. Давай посмотрим, что в нем.

Мужчина подошел к дереву и снял находку. Девушка недоверчиво держалась от него в пяти шагах, но уже не спешила уйти.

— Так, посмотрим, что здесь, — весело произнес селянин и развязал мешок. — Ого! Посмотри. Хлеб, сушеное мясо. Много хлеба. А это что? Да ты посмотри, какое красивое платье. А вот и туфельки.

Девушка вытянула шею и сделала пару шагов к нему. Селянин встал и показал на вытянутых руках красное шерстяное платье с розовыми вставками.

— Нравится?

Девушка молча кивнула.

— Мне платье ни к чему. Поступим так. Раз уж мы одновременно увидели этот мешок, давай разделим то, что в нем. Тебя как зовут?

— Берта. — Девушка улыбнулась.

— Вот и хорошо, Берта. Я оставлю тебе платье и туфельки, а себе возьму все остальное. Только ты об этом никому не говори. А откуда у тебя обновки… Сама придумаешь.

Селянин положил на траву платье и туфельки, завязал мешок и скрылся за кустами. Осчастливленная таким щедрым утренним подарком, Берта засмеялась и взяла в руки платьице. Она несколько раз покружилась, держа его в руках, и приложила к телу. Потом оглянулась и, схватив туфельки, побежала вглубь леса. Ей не терпелось примерить подарок судьбы, но сделать это на глазах тех, кто мог прийти сюда из лагеря, она не решилась.

Девушка пробежала несколько десятков шагов и, выбрав большой куст, быстро сбросила с себя серую полотняную тунику. Не мешкая, Берта просунула руки в проемы рукавов и стала надевать платье через верх. И тут из-за ближайших деревьев выскочил селянин и свалил ее сильным ударом в голову.

Тяжело дыша, мужчина попытался схватить Берту за горло. Но так как оно было прикрыто платьем и девушка начала сопротивляться, он несколько раз ударил ее по лицу. Девушка попыталась закричать, но руки насильника уже дотянулись до горла и сомкнулись на нем.

— Тебе будет хорошо. Сейчас будет хорошо, — просипел селянин, придавливая свою жертву к земле.

Но в этот миг сильный удар кулаком в голову лишил его сознания.

* * *

Когда Мартин очнулся, он сразу почувствовал, что его руки крепко связаны кожаным ремешком. Он тихо завыл и стал кататься по траве. Затем, немного успокоившись, он приподнял голову и увидел, как несколько мужчин отталкивали рвущихся к нему женщин. На крики и проклятия стали подходить другие женщины. Теперь мужчинам было сложнее их удерживать. Но рядом с лежащим Мартином стоял палач. Подняв руки, он громко произнес:

— Этот человек должен о многом рассказать. Его будет судить город. Справедливо судить. Он до последнего вздоха будет в моих руках и пожалеет о том, что родился. У меня есть дочь. Она тоже могла стать его жертвой. Я его выследил. Он мой. Расступитесь. Иначе я вас прокляну и наложу руку.

Палач поднял преступника за шиворот и поволок за собой. Толпа расступилась, освобождая путь.

Мартину казалось, что его ноги превратились в мокрую глину и вот-вот расползутся, а его несчастное тело рухнет на землю. Постепенно в глину превращалось все тело, и, если бы не сильная рука палача, которая его почти несла, он бы не смог переставлять ноги. Ему хотелось кричать и плакать. А еще рвать волосы на голове. Но от страха у него отнялся голос и высохли слезы, да к тому же мешал кожаный ремешок.

Палач вел его по лесной дороге, по которой он сотни раз ходил к ненавистному городу. И сейчас подлая судьба и крепкая рука господина в синих одеждах тащили его к стенам, за которыми он видел казнь своих друзей-наемников. Тогда он только смотрел и не испытывал никаких переживаний. Ему было даже интересно наблюдать, как железная палица палача ломала кости тех, с кем он провел последние два года. Теперь это ждало и его.

«Нет, этого не может произойти. Я что-то придумаю. Я всегда что-то придумывал и обманывал смерть. Так будет и в этот раз. Я придумаю. Обязательно придумаю. Проклятый палач. Проклятые людишки. Как они ненавидят меня. И за что? Ведь каждый из этих мужчин или убивал, или насиловал, или совершал другой тяжкий грех. Эх, если бы Господь только пожелал и указал каждому его вину и грех, стали бы они плевать мне в лицо и так ужасно кричать?»

Когда они вышли из леса, к ним тут же бросились уже извещенные о случившемся обитатели лагеря. Мужчины грозно размахивали оружием, а женщины держали в руках палки и камни. Затем появился Альберт. Ему тоже все рассказали.

Глядя на него, Мартин подумал: «Зачем этот глупец сдерживает своих людей? Пусть они разорвут меня на куски. Это быстрая смерть. Это лучше, чем пытки палача и казнь. Впрочем, не нужно об этом думать. Я все равно найду выход. Не может завтрашний день быть таким неудачным, как сегодняшний. Что же я сделал не так? Как этот проклятый палач выследил меня? Ведь я хитрый и опытный…»

Альберт с перекошенным от гнева лицом подступил к палачу и его жертве.

— Это тот проклятый зверь?

— Он во всем сознается, — уверенно произнес господин в синих одеждах. — Удержи своих людей. Его ждут судья Перкель и мое умение поступать так, чтобы правда открылась во всей своей ясности.

— Хорошо. Я пойду с тобой к бюргермейстеру. И буду сам присутствовать при допросе и на суде.

Несколько острых камней ударили Мартина в грудь. Он закричал и стал вертеть головой, бросая ненавистные взгляды на разгневанную толпу. Оглушенный криком и проклятиями, Мартин хотел как можно скорее избавиться от этого нестерпимого шума. Это желание подгоняло насильника, его ноги окрепли, и он сам ускорил шаг.

Вскоре они добрались до городских ворот, стражу которых уже оповестили о поимке убийцы. Охранники закрыли ворота и потребовали, чтобы толпа не подходила к воротам ближе, чем на двадцать шагов.

Поддавшись на уговоры и клятвенные заверения Альберта, разгневанные мужчины и женщины остановились. Но их крики и проклятия не прекратились.

К палачу и Альберту присоединились еще два стражника и подхватили Мартина под руки. Теперь он был под стражей города и в полной его власти.

— Проклятый город! Скоро от тебя не останется камня на камне! — воскликнул Мартин и тут же получил удар в лицо от одного из стражников.

Когда они шли по городу, из окон стали высовываться бюргеры и их жены, привлеченные криком. Они еще не знали причину шума, но, увидев человека в руках стражников и шагающих за ними палача и Альберта, тут же придумали множество грешных дел, совершенных преступником.

Теперь уже за Мартином шла толпа горожан и допытывалась у стражников о вине этого по-деревенски одетого мужчины. Но сопровождающая преступника стража отмалчивалась, тем самым подогревая любопытствующую толпу.

А вот и узкое, высокое здание тюрьмы. Сам того не ожидая, Мартин даже обрадовался, завидев мрачное здание, в котором почти не было окон, выходящих на улицу.

«Я там не задержусь. Я что-нибудь придумаю», — продолжал успокаивать себя Мартин, когда его втолкнули в тесную камеру и закрыли тяжелую дверь.

Его не развязали, но теперь он был свободен от хватки сильных рук палача и стражников. Мартин стал ходить вдоль покрытых мохом и слизью стен мрачного тюремного помещения, куда через узкое окошко, находившееся где-то под самым потолком, едва пробивался свет.

Прошло довольно много времени, но ничего спасительного для себя он не придумал. От безысходности Мартин стал злиться и бить ногами в дверь. Однако очень скоро он почувствовал боль в ногах, и ему стало жаль себя. Мартин сел на холодный пол и по-волчьи завыл.

Мысли вернулись к тому, что случилось сегодня утром.

Что же такого он сделал? То же, что делают сотни тысяч мужчин с таким же количеством женщин. Только те мужчины покупают женщин. Едой, питьем, серебром, ласковыми уговорами, обязательством быть главой семьи и многими другими вещами и хитростями. А женщины продают себя, при этом скаля зубы в улыбке и делая вид, будто им многого не нужно. Только чуть-чуть. Но всего! Они готовы терпеть унижения и думают только о том, что можно взять от мужчины, которого собираются допустить к своему телу. А мужчина, движимый природным желанием, готов обмануться и вылезти из шкуры, лишь бы угодить своему неполноценному подобию, которое Бог сотворил в насмешку над ним. Зато он позаботился о воротах рая между ногами своего творения, за которыми пылает ад.

Так велика ли вина Мартина, который не желает быть обманутым и свое природное, пусть даже и звериное, желание удовлетворяет грубостью, что разрывает все хитрые женские сети? Терпят они других, потерпят и его. И он не понесет им серебро и вкусный кусок мяса. Это ему и самому нужно. А принимать его похоть должны, ибо для этого и только для этого создал их Господь. Главное в грешной жизни женщины — это удовлетворение мужчины. Без этого он превратится в зверя. А зверья у Бога и так хватает.

Так велика ли его, Мартина, вина? Ведь он ничего и не успел сделать. А о той девчушке, которую Мартин убил, он будет молчать. Так молчать, что удивятся и немые. Хотя кто ей виноват? Могла бы немного полежать и не кричать. И зачем Господь дал женщинам это оружие защиты? Но против этого оружия у Мартина есть сильные руки и острый нож. Иначе девчушка подняла бы на ноги и лагерь, и этот проклятый город. Сама виновата в собственной смерти. Была бы умней — подчинилась. А так получается, что ее убила собственная глупость.

А что убьет Мартина? Убьет, если он ничего не придумает?

* * *

Только после обеда открылась дверь и вошли два стражника. Они развязали Мартину руки и дали ему кувшин с водой и маленький кусочек черствого хлеба. Стражники подождали, пока узник доест хлеб и утолит жажду. Затем они опять связали ему руки и вытолкали за дверь.

В небольшой комнате, куда стражники привели Мартина, стоял стол, за которым сидели бюргермейстер, судья Перкель и священник. В дальнем углу, где горели свечи, готовился к записям писец, тихо и беспрерывно поругивая своего помощника.

Несмотря на яркий солнечный день, комната освещалась двумя факелами, так как узкие окна в толстых стенах не пропускали достаточно света.

Стражники вывели Мартина на середину, а сами встали у дверей.

— Начнем, — сухо сказал Венцель Марцел.

Судья Перкель прокашлялся и уставился на узника.

— Как твое имя?

Мартин склонил голову. Можно было бы назваться другим именем. Но проклятый палач, скорее всего, помнит его. Тем более, что за этим именем не числится никаких других преступлений. А назвавшись чужим, он сразу же станет явным преступником, присвоившим имя другого человека.

— Мартин, — ответил он после паузы. — Мое имя Мартин.

— Откуда ты?

— Я не знаю ни своей родины, ни отца, ни матери. Меня воспитали монахи-цистерцианцы в обители братства Святого Бернара.

— Ты отступник? — священник поддался вперед.

— Отец Марцио, ваши вопросы вы можете задавать после проведения досудебного дознания, — учтиво произнес судья, повернувшись к тощему старику в поношенной черной сутане. — Сейчас вопросы задаю я. Ты отступник?

Мартин замотал головой.

— Нет, я добрый христианин. Знаю все молитвы и захожу во все церкви, что случаются на моем пути. А из монастыря меня выгнали за пьянство и за то, что посмел приводить в кельи к братьям грешных женщин. Слаб человек перед дьявольскими искушениями…

— Каково твое ремесло? — прервал его судья.

— В монастыре я был огородником. А после прибился к рутьерам и переходил из отряда в отряд. Мы воевали то на стороне французов, то за английского короля. Потом я получил ранение и меня оставили лечиться в маленькой деревушке в Нормандии. Но там я не прижился и с тех пор хожу по дорогам от города к городу и прославляю имя Божье. А год назад я пристал к братьям и сестрам во Христе и так оказался в ваших краях.

— Где живешь сейчас и чем занимаешься?

— Добрая вдова Мабилия из деревушки у болота приняла меня для работы по хозяйству. Она выпекает хлеб. Я ношу дрова, воду. Замешиваю тесто. А иногда я продаю готовый хлеб. И сегодня я шел сюда для того же. Не понимаю, почему человек в синих одеждах избил меня и назвал убийцей и насильником.

Мартин сморщился, показывая свое недоумение. Он даже пожал плечами.

Судья Перкель посмотрел на бюргермейстера и велел стражникам:

— Приведите свидетелей.

Один из них скрылся за дверью и вскоре вернулся, сопровождая палача и испуганную девушку. Под руку ее поддерживал Альберт.

— Девушка, твое имя? — задал вопрос Перкель.

— Берта, — едва вымолвила она.

— Этот человек причинил тебе зло? Расскажи, как это было.

— Я увидела мешок на дереве. А потом этого человека. Он предложил поделить то, что в мешке. Там были платье и туфельки. Он ушел, а я решила примерить платье. Тогда он вернулся и напал на меня. Он стал душить меня, но тут подоспел человек в синих одеждах…

— Палач, как ты оказался в это время в лесу? — спросил судья.

— Я следил за этим человеком, — ответил Гудо.

— Почему ты следил за этим человеком?

— Я знаю его как помощника супериора флагеллантов. Он поставлял пищу для своих братьев и сестер. Хлеб, который им давали, был со спорынью и другими травами, вызывающими у человека болезни. Я решил проверить, что он продает. А теперь, узнав, что он бывший наемник, я уверен, что он не в первый раз нападает на девушек. Смерть, случившаяся в лесу несколько дней назад, — это дело его кровавых рук.

— Этот мешок его?

— Да. Он принес его, а затем повесил на дереве, чтобы приманить какую-нибудь из женщин, живущих в лагере.

— Ты посмотрел, что было в мешке?

— Да. И увидел в нем еще и хлеб. Это нечистый хлеб. В нем есть травы.

— Мартин, что это за травы в хлебе?

Мартин сжался и со злостью посмотрел на палача.

— Я не понимаю, о чем говорит этот человек. Об убийстве, отравленном хлебе… Откуда мне знать, что хозяйка кладет в тесто? Я только ей помогаю…

— У супериора Доминика была книга о травах. О полезных и болезнетворных травах. Эта книга исчезла. Доминик показывал ее этому человеку и многое ему объяснял. — Палач махнул рукой в сторону Мартина.

— Что говорит этот глупец? Какая книга? Я ничего не знаю. Я только продаю хлеб. Ну, может быть, я немного и помял девушку, но я никого не убивал и не насиловал. Я говорю правду. Бог тому свидетель, — горячо промолвил Мартин и уставился в деревянный потолок.

— Не призывай Господа в свидетели! — гневно воскликнул священник.

— Отец Марцио, позвольте мне. — Судья посмотрел на разгневанного церковника, а затем на Венцеля Марцела.

Бюргермейстер кивнул. Судья Перкель строго взглянул на допрашиваемого и произнес:

— Ты отрицаешь явное и не признаешь свою вину. Значит, ты лжец и за тобой есть другие грехи, которые ты скрываешь. Но мы узнаем все. Правду от суда не скрыть. Палач, знай свое дело. Он в твоих руках. Мы хотим услышать правду. Да укрепит тебя, Мартин, сам Господь. Заседание переносится в комнату пыток.

* * *

Мартин крепко сжал зубы. Палач медленно приближался к нему, хмуря и без того уродливое и грозное лицо.

— Проклятый палач! Что ты хочешь со мной сделать?

Палач криво усмехнулся:

— Пока твои судьи пьют вино, я приготовлю для них закуску из твоих правдивых слов. Ты скажешь всю правду. Боль заставит тебя сделать это. Ты сам себе не поверишь. Но сегодня ты расскажешь больше, чем в аду, куда ты скоро угодишь.

Мартин побледнел. А затем его лицо покрылось мелкими каплями пота. Он заискивающе посмотрел на господина в синих одеждах.

— Что тебе до моего тела и души? Они не тобой созданы. Не касайся их и не бери еще один грех на душу. И за мою душу тебе отвечать перед Всевышним.

Палач приблизил свое ужасное лицо к Мартину и тихо произнес:

— Мне и вечной жизни не хватит, чтобы ответить за все грехи. Грех за тебя Господь и не заметит. Не все люди достойны жизни на земле. От таких, как ты, нужно освобождать землю.

Палач развязал руки своей жертве и велел:

— Стань на колени и, если сможешь, помолись. Хотя множество молитв ты скоро произнесешь, сам того не желая.

Мартин свалился на колени и стал с жаром бормотать молитвы, которые добрые монахи цистерцианцы втолковывали ему в голову с младенчества и которые не помогли изменить его природные наклонности, переданные безызвестными родителями или же выпрошенные в пьяном бреду у самого дьявола.

— Все, хватит. Судья желает услышать правду. Расскажи ему все, — сказал палач и начал снимать с Мартина одежду.

— Я не знаю, что он желает от меня услышать. Я уже все сказал. А если он безвинного человека…

Палач снял с Мартина короткую тунику и полотняные брэ. И только теперь, оставшись в греховной наготе, тот почувствовал, как его горло сжалось, а сердце замедлило свои удары.

— Что ты со мной сделаешь? — едва вымолвил узник, с ненавистью взглянув на рассаживающихся за столом людей.

Палач стянул ремнями локти и кисти наказуемого и повернул его лицом к массивному треножнику, на вершине которого была деревянная пирамида. Затем он наклонился к уху Мартина и прошептал:

— Иногда на иконах святых мучеников изображают с теми орудиями пыток, которыми их истязали. Святой Бенигна Дижонский — с сапожным шилом. Святой Яков Младший — с сукновальным вальком, которым палач Иерусалима проломил ему голову. Тебя не будет ни на иконах, ни на стене в сельской харчевне. А если бы это случилось, то тебя изобразили бы на этом треножнике. Этот треножник с пирамидой наверху называется «бдение». Еще его называют «колыбелью Иуды». Почему? Скоро ты это поймешь.

— Палач, знай свое дело! — громко произнес судья Перкель.

Господин в синих одеждах кивнул и легко, как ребенка, поднял узника. Он подошел со своей ношей к треножнику и осторожно посадил Мартина на острие пирамиды.

Тело Мартина мгновенно сжалось. Его мышцы превратились в камень. Но этого было недостаточно. Проклятая деревяшка плавила камень и, войдя в задний проход, болью пронзила все тело и заставила дико закричать. Если бы острие пирамиды было более вытянутым и глубже вошло вовнутрь, тело не посмело бы сопротивляться. Но верхушка ужасной «колыбели» была сделана так, чтобы заставить тело поверить, что еще можно сопротивляться проникновению в себя. И поэтому само тело, помимо сознания Мартина, с чудовищной силой напряглось, превратив мышцы в боевую сталь.

На одно мгновение, и только на одно мгновение, пытаемый почувствовал облегчение. Он даже улыбнулся палачу. Но в следующую секунду сжавшиеся мышцы зазвенели такой болью, что не дали возможности даже открыть рот в непреодолимом желании освободиться от раскаленного крика. И этот крик разлился внутри Мартина, заставив сердце, легкие, печень и кишки сжаться до того состояния, в котором они были еще в утробе матери. И это вызвало еще один сильнейший удар боли, от которого мозг потух, как факел, опущенный в воду.

Вода. Она обожгла лицо и грудь. Она вернула к жизни несчастное тело. Зачем ее живительная влага разбудила от спасительного сна? Сна, в который его заставила впасть «колыбель Иуды».

— Плесни еще раз, — послышался голос судьи.

И новый поток обжигающей влаги обрушился на Мартина. Он вздрогнул и почувствовал, что лежит на дышащем холодом каменном полу.

Мартин застонал и зашелся в рыдании:

— О Господи, Господи, Господи… Защити меня и сохрани…

— Он уже пришел в себя. Можно задавать вопросы.

Это голос палача. Проклятого палача, приоткрывшего дверь в вечные муки ада.

— К преступнику применена щадящая пытка. «Бдение» не ломает кости, не рвет мышцы и связки. Он в полном сознании и может отвечать на вопросы. Ты будешь говорить правду?

А это голос судьи. Проклятого судьи. И все, кто вокруг Мартина, — люди проклятые, желающие боли несчастного узника. И чтобы избежать этой боли, нужно говорить все, что они желают услышать. Все. Все…

И Мартин медленно, а затем все живее и живее заговорил, отвечая на вопросы судьи и тех, кто был рядом с ним.

Да, Мартин желал воспользоваться телом этой глупой девчушки. Она сама к этому призывала, раздевшись донага. Она звала его. Если не голосом, то обнаженным телом. Грешным телом. Грешным, как и у всех женщин. Ибо женщина — порождение греха и его родительница. Родительница от связи с дьяволом. И яблоко в райском саду, протянутое Адаму, — это плод совокупления с врагом Господа и человека. С дьяволом!

Однако он, Мартин, ничего не знает о другой девчушке, над телом которой надругались, а затем вонзили нож в сердце.

И вот ужасные руки палача опять хватают слабое тело узника. И он опять на вершине страшной деревянной пирамиды. И боль, боль, боль… Но она не так уж и остра, как в первый раз. Хотя она вырывает из Мартина крик и забирает его сознание.

И опять этот крутой кипяток воды. Палач не жалеет его. И льет, и льет.

Он все скажет. Он во всем признается. Правда — вот его спасение от многорукой боли, что тянет каждую мышцу и крошит каждую косточку несчастного тела Мартина.

Да, он убил девчушку. Он. Зачем же ей было кричать и звать Деву Марию на помощь? Зачем было призывать на душу Мартина все муки ада? И это всего лишь из-за скупости собственного тела и ненависти к мужскому желанию. Она не могла остаться в живых. Тогда бы Мартин не смог приходить в лагерь и продавать свой хлеб.

А этот хлеб с добавками. Плохими и вредными добавками. Они ослабляют человека и подчиняют его волю. И флагеллантам он давал такой хлеб. Это правда. Давал, чтобы они подчинились его желаниям. Каким желаниям? Многим. Особенно желаемы коленопреклоненные женщины. Нет, они не отказывали в совокуплении. Но одурманенные сестры Христа требовали после греховных объятий очищения и долгих совместных молитв под ударами своих жгучих плетей. Иначе они не соглашались принять в себя Мартина. А кожа Мартина не шкура лошади, запряженной в повозку.

Те же, кто отделился от секты и устраивал оргии в лесу, уже вдоволь искушали хлеба Мартина. И удар по голове рыцаря фон Бирка нанес он, Мартин. Ведь его ожидали веселье и покорные женские тела. А этот молодой рыцарь пожелал отнять у него эту радость. Радость, которой в его жизни было так мало.

Он еще многое мог рассказать. Но ни судья, ни сидящие рядом с ним бюргермейстер и священник не хотели его слушать. Уже была глубокая ночь. Писец записал самое важное из признаний Мартина. Тяжкая вина преступника была понятна и неоспорима. Она вела его к смерти. Осталось только решить, как еще более наказать его тело, перед тем как душа отправится в ад.

— Ну, нет. Веревка для него слишком просто. Может быть, колесование? Или четвертование…

— Нет, уважаемый бюргермейстер, это тоже быстрые муки. Этот человек заслужил более ужасную казнь.

— А если на медленном огне? — послышался голос священника. — Огонь хотя бы немного очистит его черную душу.

— Мне думается, он заслуживает «кошачий коготь». Не сомневаюсь, наш палач сумеет трехпалым крюком медленно снять с преступника кожу, потом оборвать мышцы и выломать кости. Он прочувствует каждое свое преступление… Так что нет нужды тянуть. Казнь должна состояться завтра.

О проклятый судья, что он удумал! Завтра, уже завтра. И опять боль. Адская боль. Мозг Мартина воспылал, а сердце почти застыло. Нет, это еще не все. Мартин найдет спасение. А пока нужно оттянуть решение судьи.

Мартин с трудом стал на колени.

— Вы хотели услышать правду, и вы ее услышали. Но вы хотели услышать всю правду, и я ее произнесу, чтобы хотя бы немного очистить душу. Знайте всю правду! Этот супериор Доминик — великий преступник и слуга дьявола. Я слышал его беседы с некоторыми погубленными им душами. В этих беседах он прославлял слуг дьявола — тамплиеров. Он и меня ввел в тяжкий грех. Это от него я получил книгу тамплиеров с их знаками и научился, как при помощи колдовского снадобья привлекать этих еретиков флагеллантов, слуг дьявола…

— О чем он говорит? — возмутился бюргермейстер. — Мою запруду и канал строили слуги дьявола? Слуги дьявола, которые ежедневно возносили молитвы Господу… Уведите его!

— Нет, постойте. Дьявол, еретики и колдовство — это уже дело инквизиции. Кайся. Говори все, — грозно промолвил отец Марцио и встал над кающимся грешником, подняв руку над его головой.

— Проклятый тамплиер говорил богопротивные слова и призывал сатану к борьбе с Церковью. Также он говорил, что короли и императоры должны быть уничтожены, ибо они — опора Папы Римского, главного виновника в том, что сатана и демоны еще не в полную силу властвуют над людишками. Околдовав меня, он велел при помощи книги вызывать сатану и прославлять его. Я видел сатану!

Сидящие за столами бюргермейстер, судья, писец и его помощник резко вскочили и стали неистово креститься. Только палач тихо сказал священнику:

— Этот человек обезумел от пытки.

— Нет. Как раз все наоборот. Пытки прояснили его разум и сняли колдовские чары. Теперь он уже не защищает своего господина сатану, а также его слуг. Говори, несчастная, погубленная душа. Говори! — Инквизитор улыбнулся и положил руку на голову преступника.

— Но я плохо читаю, еще хуже запоминаю. И поэтому Доминик велел мне отправиться к маленькому селению у болота и отдать эту книгу старой колдунье. Она — мать той женщины, что потом взяла меня в работу над сатанинским хлебом. Она, ее дочь Мабилия и внучка Сузи вызывали по книге дьявола и устраивали с ним греховные оргии. Дьявол проникал в их тела и наполнял их ненавистью к Господу и к тем, кто верует в него.

— Это страшное обвинение. Оно должно быть расследовано. Бюргермейстер, с этого мгновения суд инквизиции берет под себя этого человека и его сообщников. Утром пошлите стражников за названными женщинами. Завтра мы продолжим дознание.

«Значит, еще день, а может, и больше у меня есть», — затеплилась надежда в грязной душонке Мартина.

* * *

Стражники уволокли преступника. Вслед за ним для покаянной беседы отправился отец Марцио. Судья подошел к писарю, чтобы проверить записанные им показания. Палач раскладывал по местам свои страшные инструменты, которые сегодня так и не понадобились.

— Палач, у тебя сегодня хороший день, — заметил Венцель Марцел. — Ты поймал преступника, и он во всем сознался. Жаль, не удастся его завтра казнить. Отец Марцио вытянет у него все о сатане и его слугах. — Он устало посмотрел на палача и продолжил:

— Завтра предстоит еще больше работы. Три колдуньи — это утомительно. Мне придется присутствовать. У тебя будет работа. Ведь ты о ней спрашивал, и я знаю почему. В твоем доме находится женщина…

Гудо вздрогнул и опустил голову. Бюргермейстер усмехнулся:

— Ты нарушил закон. А он гласит: палач не должен держать никакой «бедной дочери», то есть служанки, работающей за харчи, кроме своих. А своими можно считать родственников, детей и… жену. Та женщина, что живет в твоем доме, не родственница и не жена, — сказал бюргермейстер, и Гудо отрицательно покачал головой. — Я знаю и помню, сколько добра ты принес нашему городу. И поэтому все нужно решить без огласки. Я думаю, тебе следует поговорить с отцом Вельгусом. Он добрый пастор. Хотя у него остались на тебя обиды со времен службы у епископа. Иди. К обеду ты понадобишься. Мне кажется, несчастные женщины будут удивлены, узнав, что они колдуньи. Но, впрочем, в этом я не силен. Оставим козни дьявола для инквизиции.

Венцель Марцел вздохнул и отправился в сопровождении стражника домой.

В столь поздний час ворота города были накрепко закрыты. Поэтому Гудо решился нарушить еще один закон — не оставаться в городе в темное время суток. Но это нарушение было вызвано не его желанием или прихотью. Он выполнял свой долг.

Да и не хотелось ему спорить с городскими стражниками. А еще он не желал беспокоить в поздний час своих девочек. Кроме того, ему нужно было подумать, как поступить. Пока бюргермейстер говорит с ним скорее как друг. Кто знает, что будет у него завтра на уме. Не пожелает ли он выгнать несчастную Аделу и дочь из городских владений? А если и того хуже… Если кто-то в городе прознает о том, что он привез двух заболевших чумой, вряд ли они поверят в то, что Гудо излечил их и даже умудрился не заболеть сам.

Палач в тяжелых раздумьях уселся за стол и обхватил голову руками. Нужно поступить правильно. Сейчас нельзя уходить из города. Рядом, за лесом, бродит черная чума и, взмахивая косой, собирает многотысячную жатву.

— Ты не спишь, палач?

Гудо с трудом отнял руки от головы. Рядом присел отец Марцио. Старик не устал за день, а может, даже взбодрился, узнав, что ему предстоит схватка со слугами дьявола.

— Я столько месяцев провел в бесплодных поисках, и вот сегодня такая удача.

— Святой отец, вы говорите о женщинах-ведьмах?

— О них особый разговор. Но завтра. Сегодня мои мысли об этом супериоре Доминике. Ты же знал его. Говорят, твой кнут прошелся по его спине.

— Он был наказан за своих флагеллантов.

— Его следовало наказать строже, но наказать совсем за другое. Ты уже слышал, что он последний из тамплиеров. Этих еретиков и безбожников.

— Я почти ничего не знаю о них, — ответил палач, низко опустив голову.

— О них уже давно следует позабыть. Святая инквизиция и могущественные короли вырвали это зло с корнем. Но мелкие корешки остались. И они по сегодняшний день дают свои ядовитые всходы. Их богатства были велики, ибо поклонялись они только золоту. Это учение они приняли еще во времена крестовых походов. Там, на Востоке, тамплиеры усвоили греховное учение, уходящее вглубь веков, к древним финикийцам. У язычников эти бедные братья Христа из Храма Соломона научились прославлять желтый металл, наделяя его магической способностью притягивать власть и удачу. Поэтому они отреклись от Христа. Уже будучи под арестом, тамплиеры сознались в страшных для христиан грехах: в поклонении дьяволу, осквернении причастия, в принесении в жертву сатане новорожденных младенцев, содомском грехе и еще во многом другом. Церковь отнеслась к ним по-доброму, казнив не всех, а только самых ярых слуг дьявола. Но уже очень скоро стало ясно, что все рыцари-тамплиеры были страшными врагами и светской, и церковной власти. Жаждущие мести и вооруженные колдовством, они наводили безумие на народ, желая его руками убить королей и осквернить Церковь.

Не прошло и десяти лет после оглашения Папой Климентом буллы, упразднявшей орден тамплиеров, как вся Франция вновь была охвачена безумием. Тысячи юношей и девушек из бедных селян и горожан, повинуясь их колдовству, сбились в бродячие банды и двинулись в якобы новый крестовый поход. К ним присоединились воры, разбойники, гулящие девки, беглые монахи и монашки. Они назвали себя «пастушками». И вот эти «пастушки» прошли по Франции, как саранча, грабя все на своем пути. Впереди пьяной, распутной толпы они несли черный крест, а по ночам устраивали оргии и служили черную мессу. Они даже напали на Париж. Когда возле города Каркассона королевские рыцари изрубили несколько тысяч этих безумцев, они обнаружили свинцовые сосуды наподобие церковных, но с кощунственными для христиан предметами. То были свечи из черного и красного воска, используемые ведьмами и колдунами, амулеты и талисманы, а также отрубленные и засушенные руки младенцев.

Но и этим не закончилось. Храмовники отравили воды колодцев и озер. Множество народа умерло в горячке и при большой потере веса. Эти безбожники даже вошли в союз с прокаженными, намереваясь передать эту болезнь тем, кто противостоял им. Вот почему инквизиция была вынуждена вступить в жестокую борьбу с тамплиерами и теми, кого они привлекли, чтобы осуществить свой черный замысел.

Утомленный долгим рассказом, старый священник умолк и тихо вздохнул.

Палач посмотрел на иссохшее лицо инквизитора и глухо произнес:

— Я не знаком с тамплиерами и их поступками. Я родился в глухих лесах. И потом я ничего такого не слышал. Зачем вы мне о них рассказали?

Отец Марцио уставился на палача. Он долго молчал, и это молчание встревожило Гудо. А еще этот взгляд помог ему понять: перед ним совсем другой человек. Человек с обостренным умом и холодным расчетом. Он уже не казался тем простаком, который пытался остановить чуму колокольным звоном и трупами на виселице.

— Ты, палач, знал этого Доминика как супериора еретиков. Церковь осудила движение флагеллантов. Если кто-либо так легкомысленно проливает свою собственную кровь, то он поступает так же дурно, как если бы он сознательно себя кастрировал или как-нибудь иначе изувечил. С таким же успехом он мог наносить себе ожоги при помощи раскаленного железа, что до сих пор не наблюдалось и что никто не находил разумным и желательным, за исключением разве лжехристиан и индийских идолопоклонников, которые считают священной обязанностью крестить себя посредством огня. Святая инквизиция долго присматривалась к этим несчастным. Теперь нам понятно, что этих сектантов ведут преемники тамплиеров. И есть явные доказательства, что Доминик — тамплиер. Если он окажется в наших руках, то наверняка мы многое узнаем от него. В том числе и о его участии в безумствах «пастушек». А рассказал я тебе все это затем, чтобы ты вспомнил каждое слово, произнесенное Домиником. Все хорошенько вспомнил. Еще до того, как мы его поймаем. За ним уже посланы пятеро служителей Церкви. Они где-то рядом. У них важное задание. Ведь кроме самих грешников тамплиеров, существуют и их черные книги. И очень важные документы. Настолько важные, что многие люди, прикоснувшиеся к ним или знавшие о них, умерли в тяжелых муках. Последний, о ком я знаю, это архивариус покойного епископа Мюнстера. Его семью вырезали, а самого архивариуса замучили пытками, выколов глаза и обстругав голову. Подумай об этом, палач. Может, что-нибудь и вспомнишь. Скоро мы будем знать все. Нас не остановят ни чума, ни колдовство.

— Значит, эти книги написаны дьяволом и во вред человеку? — как можно спокойнее спросил Гудо.

— Не совсем так. Некоторые написаны и людьми. Мудрыми людьми о мудрых вещах. Но тайные мудрости нельзя всюду и всем излагать, ибо не всем и всюду они понятны. И посему было сказано в Писании, что во многой мудрости много печали, а кто умножает познания, тот умножает печаль… Человек, который передаст в руки инквизиции эти книги и документы, будет возвеличен святой Церковью. Все, пора отдохнуть. Завтра интересный день.

* * *

Гудо не сомкнул глаз. Он никак не мог решить, чьи слова более правдивы — старого рыцаря Доминика или старого инквизитора отца Марцио. Но очень скоро его мысли вернулись к Аделе и дочери. И это было намного важнее. Едва дождавшись рассвета, Гудо покинул здание тюрьмы и отправился к Кафедральному собору.

В соборе каждую ночь проходила служба. Нашлось много горожан, которые возносили и ночные молитвы. Также они находили утешение своим тревогам в праведных словах отца Вельгуса. Вот и этой ночью настоятель собора пребывал со своей паствой в мольбах и покаяниях.

Как и положено палачу, Гудо долго стоял у входа, не смея войти в собор. Священник несколько раз взглянул на него, но, занятый службой, не заговорил с палачом.

Наконец, когда большинство утомленных горожан покинули святой дом, отец Вельгус подошел к господину в синих одеждах.

— Что привело тебя в собор? — сухо спросил он.

Гудо опустился на колено.

— Святой отец, прости мои грехи, вольные и невольные.

— Бог простит. Господь милосерден даже к таким, как ты. Хотя от прихожан о тебе я слышал только добрые слова, но не могу забыть тех зверств, что творились в подземелье Правды. Сколько безвинных душ приняли свою смерть от ваших кровавых рук!

— В этом не было нашей воли, — тихо сказал палач.

— Знаю. Поэтому и готов услышать тебя.

— Святой отец, я приютил в своем доме женщину и ее дочь. Они верные католики, чистые души. Я хочу взять на себя заботу о них.

— В доме палача не могут жить чужие.

— Я знаю, святой отец, и хочу, чтобы они стали моими. У них нет дома и нет родных. О них больше некому заботиться.

— Забота о несчастных — дело богоугодное. Ты готов назвать женщину своей женой?

— Да, святой отец.

— И она готова стать женой палача?

Гудо едва выдавил из себя:

— Да.

— Из какого она сословия?

— Она из селян.

Отец Вельгус грустно покачал головой.

— Я не могу вас обвенчать. Если бы она была из такого же подлого ремесла, как твое…

— Без меня эти люди могут погибнуть. Город их не примет. А за лесом их ждет чума. Не дайте пропасть чистым душам.

Священник надолго задумался. Произнеся короткую молитву, он обратился к палачу:

— Я смогу вас обвенчать, если она некоторое время пробудет в подлом ремесле. Палач может взять в жены гулящую девку. Отправь ее в тот дом, за которым ты присматриваешь.

— Надолго? — глухо спросил палач.

— Ну, скажем, на месяц. Я думаю, этого достаточно, чтобы в своих грехах она приблизилась к твоим.

— Пусть будет так.

Гудо встал и перекрестился. Не дождавшись крестного знамения от священника, он покинул собор.

Всю дорогу к дому он придумывал те слова, которые должен был сказать Аделе. Разве можно просить женщину, всю свою жизнь ненавидящую проклятого ею мужчину, стать его женой? А еще куда сложнее объяснить, что стать мужем и женой они могут только в том случае, если женщина согласится стать гулящей девкой и своим телом зарабатывать деньги.

Гудо уселся на холме неподалеку от своего жилища и с глубокой печалью уставился на двери дома. Теперь он в полной мере осознал, что это действительно дом палача. Можно ли быть счастливым в таком доме? И что может дать палач дорогим ему людям? Быть женой палача — это позор и унижение. А каково быть дочерью палача? Это значит навсегда стать отверженным людьми и Богом.

Гудо застонал. Ему был противен сегодняшний день. Ему был противен этот холм и дом внизу. Он был противен самому себе.

Но будет завтрашний день. И что принесет он?

Палач представил Аделу и свою дочь, бредущих по дорогам, усеянным трупами. И вот они попадают в лапы полуживых обезумевших людей, для которых этот день последний. В желании прожить этот последний день в сладости, они набрасываются на беззащитную Аделу и терзают ее прекрасное тело. А рядом, боясь, что ее постигнет та же участь, рыдает маленькая Грета. Потом Адела встает и идет навстречу злу и насилию. И так продолжается до самой ее смерти… А что же будет с Гудо? Ему не нужно жить, зная, что его сильное тело и великие знания не способны защитить даже дорогих ему людей.

Нет, этого не будет. Они должны жить и наслаждаться жизнью. Все в этом мире можно исправить. Пока бьется сердце и есть душа.

Гудо встал, перекрестился и направился к дому.

Открыв дверь, палач увидел играющих на полу Аделу и Грету. Расставив игрушки, сделанные и купленные палачом, они вспоминали свою маленькую деревню, счастливые дни, когда занимались хозяйством и ходили в гости к соседям.

— Тебя не было ночью, — с тревогой сказала Адела.

— Я был в городе. У меня была работа, — как можно спокойнее ответил Гудо и сел за стол.

На столе стоял горшок со свежей кашей, а рядом с ним — большой кусок хлеба и чаша с остатками меда. Палач отломил хлеб и погрузил его в пахучий мед.

Он ел медленно, не отрывая глаз от своих девочек. Как они веселы и довольны! Может, даже счастливы. Счастливы в доме палача.

И Гудо решился.

— Адела, мне нужно с тобой поговорить, — глухо произнес он.

Женщина посмотрела на поникшего мужчину и подошла к столу.

— Вам с Гретой некоторое время придется пожить в другом доме.

Адела побледнела и с тревогой посмотрела на дочь.

— Что я могу сказать? Ты наш хозяин, и мы в твоей власти. Мы поступим так, как ты желаешь. Так угодно Господу.

— Нет, нет… Я не выгоняю вас. Я никогда не прогоню вас. Вы — единственное, что есть у меня. Единственное, для чего я живу. Но так нужно. Поверь. Вы поживете в другом доме. Месяц. Может быть, чуть дольше. К вам будут относиться хорошо. Я за этим пригляжу. А потом ты решишь. Решишь, хочешь ли ты стать хозяйкой этого дома, хочешь ли, чтобы я называл Грету своей дочерью. Я знаю: она моя дочь. Ты помнишь причину ее рождения. Но поверь, я уже не то чудовище. Жизнь и Господь стерли меня в порошок и вылепили заново. Я знаю, ты никогда не сможешь простить меня. Простить за свою сломанную жизнь. За позор и унижение. Я прошу простить, но не ожидаю этого прощения. Ибо этому нет прощения. Однако я готов искупить свою вину и безмерный грех преданной заботой о вас. Я знаю, ты никогда не захочешь лечь рядом со мной. И даже за руку ты никогда не возьмешь меня. Пусть так. И я никогда не прикоснусь к тебе. Но я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы вы были сыты и одеты. Я хочу защитить вас от злых людей и болезней. Я смогу. Я достаточно силен и умен. Ты должна решить сейчас. Но начинай это решение с дочери. Времена всегда были трудные, а сегодня — труднее некуда. За чумой придет голод. Выживут только сильные.

Адела печально опустила глаза и, обняв дочь, уселась на кровать.

Гудо смотрел на своих девочек и не смел пошевелиться. Он не сказал всей правды. Он не мог ее сказать. Нужно было сделать первый шаг. Потом уже будет легче. Он в это верил. Верил всей душой.

Адела поцеловала дочь и тихо произнесла:

— У нас с Гретой нет дома. У нас нет родных и соседей. Мы даже не знаем, где сейчас находимся. Мы едим твою пищу и носим твои одежды. Значит, мы должны поступать так, как ты пожелаешь. Я не хочу, чтобы моя дочь умерла.

Гудо вскочил из-за стола и рассмеялся. Рассмеялся едва ли не в первый раз в жизни. Он хлопнул в ладоши и весело воскликнул:

— Вы ни о чем не пожалеете! Я обо всем позабочусь. Я всегда буду рядом. Все будет хорошо! Господь нам поможет.

* * *

— Что это за дом? — спросила Адела, с любопытством осматривая цветные окна и красный фонарь над входом.

Гудо понял: если Адела и слышала о борделях, то никогда не приближалась к ним.

«Все устроится. Я все устрою», — решил Гудо и открыл дверь.

В борделе стояла непривычная тишина. Палач напрягся, припоминая, когда в последний раз был здесь. Получалось, что больше двух недель. И даже бюргермейстер не напомнил ему о том, что нет поступлений от налога на ремесло девок. Да и не до них было. Столько событий! Неприятных и даже жутких событий.

За столом привычно сидела старая Ванда. Непривычно было то, что перед ней стоял кувшин вина и она уже с утра была пьяна. Только поэтому она не поклонилась палачу и встретила его с наглой усмешкой:

— А вот и наш господин пожаловал. А я-то думала, тебя демоны с собой на пир позвали. У нас, как видишь, полный порядок и могильный покой. Так что деньгами я тебя не порадую. Наши бюргеры зажимают серебришко. А гостей, сам знаешь, в городе нет. Чума! Проклятая чума!

Затем она уставилась на Аделу и рассмеялась.

— А ее ты напрасно привел. Нет для нее работы. И мои девки уже наполовину разбежались. Не осталось у мужчин между ног ни капли греха. Забежит сопливый мальчишка, и тот над медяшкой трусится.

— Гудо, что это за дом? — с тревогой спросила Адела.

— Тебе незачем волноваться. У тебя будет комната и хорошая еда. Тебя никто не побеспокоит. Верь мне. Тебе здесь недолго жить. Скоро мы будем вместе. В нашем доме.

Затем палач подошел к подвыпившей содержательнице борделя и строго посмотрел ей в лицо. Старая Ванда похолодела и утерла лицо морщинистой ладонью.

— Значит, комнаты освободились? — едва слышно спросил Гудо.

Ванда кивнула.

— Так вот. Эту женщину и ребенка отведешь в лучшую. Составишь контракт и впишешь ее в девки. Гостей сейчас нет, и это хорошо. Я сам буду вносить оплату за ее услуги. Я буду ежедневно приходить.

— Я поняла. Она твоя родственница. Или еще важнее. Но если она девка, к ней может зайти любой. И ни я, ни ты не сможем в этом ему отказать. Таковы правила.

— Я знаю, — тихо произнес палач. — От тебя только требуется шепнуть каждому желающему, что она была в объятиях палача. Слышишь, не забудь. И будь с ней поласковее. Она будет моей, а значит, и твоей госпожой.

Старая Ванда снова кивнула и, с трудом встав, подошла к Аделе.

— А она хорошенькая. Могла бы заработать звонкую монету. А это ее дочь. Миленький ребенок. Для тебя, красотка, я приберегла хорошую комнатку. И для девочки место найдется, если случится гость…

— Какой гость? — Адела растерянно посмотрела на Гудо.

— Твой гость — это я, — уверенно произнес палач и крепко сжал плечо содержательницы борделя. — Поменьше болтай, старая. Теперь я буду постоянным гостем в этом доме.

Побыв некоторое время с Аделой и дочерью в их новом жилище и еще раз строго поговорив с Вандой, Гудо отправился в здание тюрьмы.

Был уже полдень, и, значит, должны были привезти колдуний из деревни на болоте.

Гудо вошел во внутренний дворик и увидел двух стражников. У их ног сидела девочка лет десяти и играла цветными камешками и косточками мелких обитателей леса.

— Это девочка из деревни на болоте?

Один из стражников ответил:

— С ее матерью сейчас беседует инквизитор. А старуху мы связали и посадили в нижнюю камеру. Мы не знаем, чего можно ждать от ведьмы. А ты?

Гудо пожал плечами.

— С такими я не встречался. До пыток.

Палач спустился в комнату пыток и уселся за стол. Он долго ждал и смотрел на то место, где вчера ползал преступник Мартин. На прелой соломе остались его испражнения и сгустки почерневшей крови. Палач тяжело вздохнул и принес со двора свежей соломы. Затем он метлой сгреб в старый мешок прежнюю подстилку.

Просидев еще некоторое время, Гудо подошел к своим инструментам и осмотрел множество щипцов, крюков, игл и шипов. Все они были в рабочем состоянии, без намека на ржавчину. Далее палач проверил работу многих механизмов, особенно внимательно отнесся к подъемнику и поворотному колесу дыбы для подвешивания. После некоторых колебаний он направился в угол комнаты, где находился механизм для пытки водой.

Гудо еще долго ждал, но его так никто и не потревожил. Тогда он покинул здание тюрьмы и отправился в бордель. Палач даже сам себе улыбнулся. Он впервые шел в гостиный дом не в назначенное время. До этого дня у него не было причины и желания проведывать старую Ванду и тем более ее девок.

А старая Ванда принялась за новый кувшин вина. В этом ей помогали безносая Метц и маленькая Анхен. Увидев палача, девки тут же убежали, а содержательница борделя сердито засопела.

— Еще раз почувствую от тебя запах вина, сломаю палец, — твердо пообещал ей Гудо и поднялся в комнату Аделы.

Адела сидела на широкой кровати и грустно смотрела на дощатый пол. Она уже поняла, куда ее привел Гудо. Но, не имея возможности что-либо изменить, она предалась грусти и печали. Она так и не посмотрела на вошедшего палача и на все его вопросы отвечала коротким кивком.

Ее не обижали и не беспокоили вопросами. Ей и Грете дали хороший и обильный обед. Гости не шумели и даже не приходили…

О подробностях Гудо расспрашивать не решился и, понимая, что Аделе нужно побыть самой, вскоре ушел.

Он долго не мог заснуть. Отвыкший за последнее время от кровати, Гудо часто ворочался и даже несколько раз произнес бранное слово. Уже под утро он бросил на пол плащ и улегся на нем. Только после этого он почти сразу провалился в сон.

На следующий день с утра Гудо отправился на полевой рынок возле лагеря, а вторую половину дня провел в здании тюрьмы. Но его опять не беспокоили. Стражники с неохотой рассказали, что со старухой и ее дочерью Мабилией и днем и ночью беседует инквизитор. Дважды отец Марцио спускался и к преступнику Мартину. Он никому не позволяет беседовать с убийцей и его сообщницами.

Гудо пожал плечами и отправился к Аделе. Но и в этот визит беседы не получилось. Палач вручил старой Ванде полгроша за два визита и с печалью в сердце отправился домой.

В обед следующего дня Гудо пошел в Ратушу, чтобы внести в городскую кассу деньги, собранные как налог за торговлю. На ступеньках здания он остановился. В нескольких шагах от него гневно говорил Альберт. Его слова были обращены к согласно кивающему бюргермейстеру.

— Мои люди устали жить в лесу. Их жены не дают мне покоя, требуя вернуть своих мужей и братьев. Скоро начнутся дожди. Мы не можем жить без крыши над головой. Почему наших людей не пускают в город? Вы нарушаете договор.

Бюргермейстер устало вздохнул.

Альберт раздраженно схватил его за руку и угрожающе сказал:

— Нам ничего не остается, как не пропускать селян в город. Может быть, голод заставит вас понять наши трудности. Да и продукты нам понадобятся. Нас становится больше.

— Как больше? — спросил Венцель Марцел. Эта новость заставила его встревожиться.

— К нам присоединились родственники и соседи. Я сам их осматриваю. Среди них нет больных.

— Вы погубите и себя, и нас! — испуганно воскликнул бюргермейстер.

— Мы должны защитить себя. Город не желает видеть нашего горя. Но мы и сами справимся с ним. Когда состоится казнь убийцы? Он же во всем сознался.

Венцель Марцел неуверенно пожал плечами.

— Тогда мы придем и сами его разорвем.

Альберт гневно посмотрел на бюргермейстера и, повернувшись, стал спускаться со ступенек.

— Отец Марцио все еще занят расследованием! — в спину ему крикнул Венцель Марцел.

Бюргермейстер тяжело вздохнул и уже собрался войти в Ратушу. Но тут его взгляд упал на палача.

— А вот и ты. Пойдем, проведаем наших ведьм. Отец Марцио действительно не торопится. А эти могут… Да, они могут.

Солнце уже завершало свой дневной поход, когда в комнату для пыток вошел Венцель Марцел.

— Готовься, палач. Я все же уговорил старого инквизитора. Он согласился ускорить дело. Нужно бросить кость людям Альберта. И как можно быстрее.

Через некоторое время в комнату вошли отец Марцио, настоятель собора отец Вельгус, алтарник Хайнц и писарь. Церковники уселись за стол, писарь занял место за маленьким столиком в углу.

— Согласно положению о святом трибунале инквизиции суд над ведьмами справедлив, так как присутствует три священнослужителя и писарь для записи дела. Бюргермейстер, если желает, может остаться.

Инквизитор посмотрел на Венцеля Марцела. Тот кивнул и сел рядом с писцом. Отец Марцио также кивнул и торжественно произнес:

— Цель инквизиции — уничтожение ереси. Ересь же не может быть уничтожена без уничтожения еретиков. А еретиков нельзя уничтожить, если не будут уничтожены также защитники и сторонники ереси, что может быть достигнуто двумя способами: обращением их в истинную католическую веру или обращением их плоти в пепел после того, как они будут выданы в руки светской власти. Согласно булле папы Григория IX «Голос в Риме» и постановлениям Папы Александра IV суду инквизиции подлежит всякое колдовство — все, что явно пахнет ересью. Суду инквизиции предается некая Эльза. На предварительном следствии инквизиция установила неоспоримые факты ее связи с дьяволом. Она неоднократно подтвердила это словами покаяния и просьбой избавить ее от чар сатаны. Но едва женщина предстала перед судом, она, наущенная дьяволом, отказалась от многих своих слов. Поэтому суд счел себя вправе требовать применения допроса с пристрастием в виде утвержденных инквизицией пыток. Палач, тебе известны те пытки, что утверждены святым трибуналом?

— Да, — глухо ответил господин в синих одеждах.

— Хорошо. Стража, введите эту женщину.

Дверь медленно, со скрипом отворилась, и двое стражников подвели к столу сгорбившуюся старуху в грязном тряпье. Она была согнута в дугу и, если бы не палка, то, наверное, совсем бы легла на каменный пол.

— Женщина, назови свое имя.

— Ох, давно меня им не называют. А когда-то парни с нежностью называли меня Эльзира. Дрались из-за меня, — хриплым голосом ответила несчастная.

— Ты можешь произнести молитву. Хотя бы «Отче наш».

— Я уже настолько стара, что заговариваю сама с собой. Многое и не помню. Но могу сказать о своей соседке, рыжей Марте, что она шлюха. Я ей это в глаза говорю, как услышу ее голос.

— Значит, ты не произносишь молитв. Об этом мы с тобой беседовали. Ведьмы отказываются от молитв. Писец, сделай запись, — строго велел инквизитор.

— Ведьмы? Кто ведьмы? — Старуха приложила руку к уху.

— Ведьма — это колдунья, которая с помощью открытого или тайного союза с дьяволом сознательно и умышленно использует его мощь, чтобы творить чудеса, — четко произнес отец Марцио.

— Какие чудеса? — Старуха сделала один шаг к столу.

Инквизитор сердито засопел и еще громче сказал:

— Мы беседовали с тобой, и ты во всем призналась. Ты согласилась с тем, что ведьмой или каргой является та, которая, будучи введена в заблуждение союзом, заключенным с дьяволом, убеждаема, побуждаема или обманываема им, полагает, будто она может сделать по злому умыслу или с помощью проклятия сотрясение воздуха молниями и громом, чтобы вызвать град и бури, передвинуть зеленые поля или деревья в другое место, перемещаться на своем домашнем духе (который обманом принимает форму козла, свиньи, теленка и прочего) на некую достаточно отдаленную гору в удивительно короткий промежуток времени. А иногда летать на посохе, вилах или некоторых других предметах и проводить всю ночь напролет со своим возлюбленным сатаной, играя, пируя, танцуя, развлекаясь и ублажая дьявольское вожделение тысячей непристойных забав и чудовищных насмешек над Господом. Ты признаешь за собой такое?

— Мои уши не успевают услышать всех твоих слов, мой добрый святой отец. Но это было. Я улетала с возлюбленным на высокие горы и предавалась греху. А кто без этого…

— Ты признаешь, что твоим возлюбленным был дьявол?

— Потом он стал дьяволом, — грустно ответила старуха.

— С тобой на шабаш летали твоя дочь и внучка? — громко спросил отец Марцио.

— Нет. Такого не было и не могло быть.

Инквизитор устало вытер ладонью вспотевший лоб.

— Вчера ты говорила мне другое. Палач, покажи ей твои инструменты.

Гудо тяжело вздохнул и подошел к старухе. Он взял ее за костлявые плечи и повернул к себе. Старуха запрокинула голову. На испещренном морщинами лице с глубоко вдавленным беззубым ртом и гниющей в нескольких местах коже мутными льдинками слезились глаза.

— Она слепа. Или почти слепа! — невольно воскликнул палач.

— После долгих сношений с дьяволом это не мудрено, — сухо ответил инквизитор. — Знай свое дело, палач. Приступай к первой пытке. На дыбу ее.

Господин в синих одеждах протянул руки и стал стаскивать со старухи тряпье.

— Ты что позоришь меня? Отойди прочь! — хрипло вскрикнула она и замахнулась куда-то в сторону своей палкой.

Палач вырвал и отбросил старушечье оружие и несколькими движениями оголил сморщенное тело несчастной. Та заплакала и уселась на пол. Гудо подхватил старуху и быстро связал ее руки сзади веревкой, что свисала с поворотного блока, укрепленного на балке под потолком.

Затем палач занял место возле подъемного механизма и начал вращать рычаги, приводящие в движение барабан. Барабан стал наматывать на себя веревку, и руки старухи поползли вверх.

Ссохшиеся кости и сухожилия сразу же заставили старуху закричать от боли:

— О Господи! О Святая Дева Мария!..

— Достаточно. Она скажет все, — уверенно произнес инквизитор.


Содержание:
 0  Палач : Виктор Вальд  1  Глава 1 : Виктор Вальд
 2  Глава 2 : Виктор Вальд  3  Глава 3 : Виктор Вальд
 4  Глава 4 : Виктор Вальд  5  Глава 5 : Виктор Вальд
 6  Глава 6 : Виктор Вальд  7  Глава 7 : Виктор Вальд
 8  Глава 8 : Виктор Вальд  9  Глава 9 : Виктор Вальд
 10  Глава 10 : Виктор Вальд  11  Глава 11 : Виктор Вальд
 12  Глава 12 : Виктор Вальд  13  Глава 13 : Виктор Вальд
 14  Глава 14 : Виктор Вальд  15  Глава 15 : Виктор Вальд
 16  вы читаете: Глава 16 : Виктор Вальд  17  Глава 17 : Виктор Вальд
 18  Эпилог : Виктор Вальд    



 




sitemap