Приключения : Исторические приключения : Глава 3 : Виктор Вальд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Глава 3

Колокольный звон согнал с крыши cобора огромную стаю ворон. Птицы черным рукавом обмахнули острые башни дома Господнего и с негодующим карканьем повисли над городом. Кружили вороны долго, поскольку, отгоняемые святым звоном, не смели сесть на высокий cобор, как впрочем, и на крыши прилегающих к соборной площади домов, потому что там уже обосновалось множество народа, плотно усевшегося на крепкой черепице.

А улетать прочь дьявольские птицы не спешили. Наверное, их хозяин, сам сатана, хотел глазами воронья с высоты полета посмотреть на казнь своих слуг. И еще прихватить души кровавых преступников, что наплевали на слово Божье, а значит, были его собственностью. Ну что ж, это его право.

А может, сатана высматривал в огромной толпе, скопившейся на площади и продолжавшей собираться на примыкающих улицах, своих новых слуг? Ведь сейчас произойдет нечто ужасное, прольется человеческая кровь. Такая горячая, такая красная, такая возбуждающая. И многие души дрогнут. Вот тут-то их и приметит сатана.

Но то дела Божьего противника.

Дела человека земные и понятные.

— Пора бы и начинать, — чуть сердясь, сказал судья Перкель и покосился на бюргермейстера.

— Пора, — поддержал судью рыцарь Гюстев фон Бирк.

Венцель Марцел недовольно поморщился.

Конечно, им не терпится. Судья спешит привлечь внимание разношерстной толпы к своей персоне. Он так и рвется к поручням помоста, устроенного для благородных гостей города и местных патрициев, чтобы сказать несколько умных слов, а затем велеть писцу огласить приговор и имена казнимых.

А молодому рыцарю уж очень хочется, чтобы на лице Эльвы выступили капельки холодного пота от того, что будет происходить на эшафоте. И тогда он подойдет к ней и предложит свой шелковый платок и крепкую руку.

Что касается самого Венцеля Марцела, то это был его праздник и он, конечно, желал продлить его. Тем более, что корзины мальчишек были опустошены лишь наполовину.

И только тогда, когда колокольные удары стали реже, а глаза всех присутствующих устремились на него, бюргермейстер вяло махнул платком, зажатым в правой руке.

Судья Перкель тут же выступил вперед и стал произносить слова, которые готовил весь вечер. Но люди слушали его вполуха. Все знали о чудовищных преступлениях разбойников и желали большего.

И вот в толпившийся народ врезались стражники и принялись делать проход.

— Ведут, ведут! — послышалось со всех сторон.

Неспешно, пытаясь каждой заминкой продлить свою жалкую жизнь, шли те, кому предстояли ужасные муки. Разбойники, надломленные предыдущими пытками, в большинстве своем уже не ожидали чуда ни от Господа, ни от людей. Лишь немногие из них все еще надеялись на невозможное. Они продолжали возносить молитвы к тому, кого не желали вспоминать в те мгновения, когда совершали ужасные злодеяния.

Выстроив приговоренных перед эшафотом, стражники отошли. И тут же из толпы понеслись проклятия и в разбойников полетели камни и гнилые овощи. Стоящие рядом мужчины и женщины стали плевать в них, сожалея, что слюна человеческая не яд змеиный.

По скрипучим доскам лестницы на эшафот поднялся городской глашатай. Развернув пергаментный свиток, он важно выпятил грудь и громко зачитал приговор. Но его едва слушали. Кому нужен перечень злодеяний, если все и так известно. Тем более никого не интересуют имена гнусных насильников и убийц. И только после того, как к первому названному подошел священник и, произнеся короткую молитву, перекрестил его деревянным крестом, народ стал утихать, готовясь к самому увлекательному.

Стража тут же раздела разбойника догола и привязала его к большому колесу, которое с таким старанием изготовил цех бондарей. Затем наступил черед второго преступника, а вслед за ним и всех остальных. И только когда богомерзкие людишки были накрепко соединены с тем, что епископ Базельский назвал «колесом, освобождающим душу», на площади появился он.

Головы всех присутствующих сразу же повернулись к нему. К тому, кто Богом и людьми призван был сегодня тяжелой металлической палицей раскрошить греховную сущность — тело, чтобы через его жуткие раны выпустить святое — душу.

Появления именно этого человека с нетерпением ждали сотни и сотни людей. Ждали с самого восхода солнца. Ждали, едва услышав о назначенных казнях. Ждали после первых горестных слухов о преступлениях разбойников. Ждали, помня первые сказки матерей, в которых палач всегда появлялся, чтобы закончить родительскую историю, рассказанную на ночь. Ибо всем известно и понятно: придет палач, казнит — и сказка закончится. Независимо от того, будет ли казнен кровавый разбойник или прекрасный юноша, посмевший возжелать руки и тела принцессы. Но со смертью эта сказка заканчивается. А потом будет еще одна…

Однако перед тем как эта история на городской площади завершится, будет зрелище, будет праздник для тех, кто желает отмщения. Пусть и чужими руками.

Толпа взревела. Это был он! В просторном плаще с капюшоном и с увесистой металлической палицей в руках.

Палач медленно вступил в площадную грязь, и стоящие рядом люди в благоговейном страхе отшатнулись, освобождая ему путь к предназначенному. И он пошел, не поднимая головы, врезаясь в толпу подобно носу огромного корабля, идущего навстречу бушующим волнам. Ему улыбались, ему рукоплескали, как родному, желанному человеку. Но он даже не взглянул на приветствующих его людей. Проделав свой недолгий путь, он остановился у эшафота и с величайшим достоинством… поклонился тем, кого суд Божий и человеческий отдал ему на нестерпимые муки.

Толпа на мгновение умолкла и тут же разразилась новым восторженным криком. Всем и каждому стало понятно — мясник благодарит свинью за ее мясо, перед тем как вонзить нож в живое тело.

Палач, не выпуская своего страшного оружия, сбросил с себя плащ. И без того бледные лица приговоренных утратили последние живые краски и покрылись мелкими капельками пота.

Небрежно швырнув плащ на первую ступеньку эшафота, палач положил рядом палицу и стал не спеша стягивать с себя котту. Оставшись по пояс голым, он расправил плечи и потянулся к своему оружию.

И тут он вздрогнул. На его металлической палице лежала рука ребенка. Раздался сдавленный крик, и уже другие руки, руки матери, схватили тельце десятилетней девочки и уволокли ее под столбы эшафота.

Те немногие, что заметили печальный поступок девочки, отвернулись и перекрестились. Стоящие за ними не увидели оскорбительного прикосновения, во все глаза пожирая фигуру и лицо палача.

— Клянусь своими сапогами — ничего ужаснее этого страшилища не встречал…

— От одного взгляда на него можно умереть.

— Ого-го, вот это палач. Мечта самого дьявола…

— Это его любимый сын…

Такие и десятки похожих возгласов раздавались со всех сторон. Каждый, кто выпил не в меру пива и вина или считал себя храбрецом, счел необходимым выказать свой восторг и сообщить о том жутком чувстве, которое вселяли в души присутствующих звероподобное лицо и медвежье тело палача.

— Палач, знай свое дело! — громко крикнул Венцель Марцел, подкрепив свои слова взмахом руки.

Стражники отвязали от колеса ближнего к эшафоту разбойника и втащили его на деревянный помост. Здесь казнимого уложили на скрещенные в виде Андреевского креста бревна. На каждой из ветвей этого креста были сделаны по две выемки, расстоянием в пять ладоней и в три пальца глубиной. Крепко привязав казнимого, стражники кивнули палачу и спустились с помоста.

Стражники водрузили на колоду, находившуюся посередине деревянного помоста, колесо с привязанным к нему разбойником и отошли на край эшафота.

Палач поклонился благородным зрителям и особо бюргермейстеру, затем толпе.

— Давай, палач, приступай.

— Ударь хорошенько, не жалей своих плеч.

— Бей, бей…

Толпе не терпелось увидеть первый взмах, услышать хруст костей от удара и утонуть в душераздирающем крике казнимого. Но палач совершенно не обращал внимания на нетерпеливые крики. Со знанием дела он несколько раз взмахнул своей палицей, как будто хотел ощутить ее тяжесть, а затем трижды обошел вокруг приговоренного.

И только после того, как толпа уже начала злиться на него за явную медлительность, палач высоко поднял палицу и с полуоборота обрушил ее на несчастного. Направленный удар, согласно правилам, пришелся на ступню правой ноги. Ожидавший и оттого уже кричавший разбойник на мгновение захлебнулся, а затем испустил вопль, который заставил отшатнуться первые ряды присутствующих.

Перемешивая проклятия, ругань и слова давно забытых молитв, казнимый с диким ужасом увидел взлетевшую над ним металлическую молнию. Через мгновение адская боль пронзила сердце и мозг. От этой невероятной боли глаза высохли, а голос перестал повиноваться. Трудно было осознать, что и как. И только приподняв голову, разбойник увидел, что вместо его правого колена торчала кость. Невероятно белая кость над бугорком необычайно красного мяса.

Последующие удары, дробящие кости в местах выемок на бревнах, только притупляли боль.

Но теперь она превратилась в грызущее чудовище, которое накинулось на все мышцы и косточки и, что невероятно, на все до единого волоски, которые трогал нежный весенний ветерок.

А толпа только ахала и охала, с жадностью всматриваясь в каждое движение палача, в каждый взмах его орудия казни, в каждую струю крови, что вырывалась из ран преступника.

Раздробив берцовую кость правой ноги, палач принялся за кости левой ноги. Все удары давались ему легко, движения были рассчитанными и оттого экономными. И поэтому казалось, что палач не трудится, а играет в забавную игру. Он должен был выглядеть как злой лесоруб, валящий дуб. В поте, в напряжении, в усталости. Но выглядел он добрым папашей, обтесывающим топором меч — игрушку для своего сыночка.

Он даже пытался улыбаться. И оттого его лицо становилось еще ужасным, еще более зловещим. А для беснующейся толпы еще… более прекрасным, а значит, привлекательным.

Перебив кисть правой руки и раздробив локоть, палач ненадолго остановился. Предстоял удар по плечевой кости. Это был сложный удар. Многие из палачей довольно часто промахивались и проламывали ключицу. Но сама казнь колесования строго предусматривала дробление основных сочленений конечностей. Допускалась и ломка больших костей. Только так преступник мог еще прожить несколько дней. Удар по ключице мог повредить важные жизненные органы и ускорить смерть. А этого при казни колесованием не предполагалось. Преступник должен был до конца испытать боль наказания и умереть спустя время, осознав свои великие грехи и тысячи раз испросив за них прощения.

Палач удовлетворенно кивнул. Удар вышел удачным. Он внимательно всмотрелся в лицо казнимого и еще раз кивнул. Осталось разделаться с левой конечностью — и можно немного отдохнуть.

— И как вам мой палач?

Рыцарь фон Бирк всем телом навис над омюссом Эльвы.

Дочь бюргермейстера невольно вздрогнула и приподняла голову. С первых же ударов палача она опустила взгляд, сожалея о том, что не может закрыть руками уши. Ведь на нее смотрели так же часто, как и на палача. Отец не зря гордится ее чудесной красотой. Ведь ее лица не коснулись оспа и черви, следы от которых были почти у всех горожанок. Что это, как не божественное чудо? Так думали все. И только Эльве было понятно это чудо. Она умывалась каждое утро чистой водой и протирала лицо оливковым маслом с ромашкой. Так ее приучил отец, прочитав о целебности этого средства в светских книгах греческих мудрецов. Но это приходилось хранить в тайне. Настоятель Кремского аббатства во время службы авторитетно заявлял: «Мыть лицо ни в коем случае нельзя, поскольку может случиться ухудшение зрения и вы не увидите дьявола, умащивающего на него свой зад».

Наверное, оттого что Эльва умывала лицо, а может, и от внутренней музыки души, она мучительно тяжело, впрочем, как и отец, воспринимала зловонные запахи. А от нависшего рыцаря сильно разило вином и лошадиным потом.

— Я бы охотнее осталась дома, — тихо промолвила девушка и искоса посмотрела на барона. Ей уже приходилось встречать рыцарей. Фон Бирк был самым молодым из них. И если бы… А впрочем, зачем ей думать об этом.

— Тогда бы я вас не увидел. Ведь вы так старательно меня не допускаете.

— Признайтесь, что есть от чего.

Девушка сурово посмотрела на рыцаря. Тот задумчиво почесал короткую бородку и неуверенно произнес:

— А было ли от чего…

— Во времена древних греков и римлян женщин сравнивали с богинями. И так же относились к ним. Сейчас к подвигам странствующего рыцаря причисляют изнасилование сельских девственниц. А защита благородных дам весьма труднопонимаема. Почти каждый рыцарь считает, что его собственная честь и достоинства оскорблены, если он видит женщину, принадлежащую другому рыцарю. Это уже повод броситься в бой или вызвать противника на турнир. И никто ни о чем не спрашивает саму даму. Она по обычаю достается победителю. Я не селянка и не благородная дама. Я свободная горожанка. И к тому же дочь первого из горожан.

— Если вы о том вечере… то я… Видит Бог, я ничего не помню.

— Бог к вам добр. Пусть он будет так же добр и ко мне.

Фон Бирк опустил взгляд и в задумчивости вернулся на свое место рядом с бюргермейстером.

Венцель Марцел, с тревогой наблюдавший за разговором дочери и молодого рыцаря, облегченно вздохнул. Теперь он опять мог вернуться к эшафоту и тому, что на нем происходило.

— Барон, вам не кажется, что ваш палач спешит с выполнением той работы, которая ему поручена?

Гюстев фон Бирк неуверенно пожал плечами и со смешанным чувством посмотрел на скамью, где сидела дочь бюргермейстера, а также жены и дочери влиятельных граждан этого маленького городка.

— Не пройдет и нескольких часов, как он закончит свою работу, — все еще бормотал бюргермейстер, с тревогой высматривая мальчишек, торгующих его колбасами и пивом.


Еще одним и, пожалуй, последним, кто был недоволен тем, что палач уверенно и быстро дробит кости и отдыхает столь короткое время, был Мартин. Но ему не нравилось не только это. Его неудовольствие и даже ярость вызывала огромная толпа жалких горожан и селян, которые так живо радовались, услышав хруст костей и вопли его недавних друзей по оружию. Какие-никакие, но он прожил с ними долгие месяцы, а с некоторыми и годы. Все же они плечом к плечу стояли на полях битв, вместе пили, убивали и насиловали. А еще его раздражали назойливые мальчишки, сующие под нос аппетитные колбасы, душистый хлеб и пенящееся пиво. Но за все это счастье нужно платить. А вот платить нечем. И даже нельзя схватить мальчишек за горло и вытрясти из их корзин эти вкусности. Позволь себе это — и вмиг окажешься на колесе. Ведь те двое, что еще не познакомились с палицей палача, с радостью подтвердят его вину. И многие поступки. И не только из злости на свою неминуемую жуткую судьбину. Но и из подленького человеческого чувства потащат за собой в ад такого же виновного, как и они.

Заплатить было нечем. Проклятый капитан перед отъездом откопал золото и серебро. Он забрал деньги, предчувствуя беду, а может, получил наставления дьявола. А еще повезло тому десятку наемников, которых доблестный разбойник Иоганн Весбер забрал с собой.

А вот Мартину не повезло. Без денег, без друзей-наемников, без ремесла он никому здесь не нужен, а значит, почти обречен. Да к тому же голод сжигал его изнутри, ослабляя почище, чем та болезнь, от которой его вот уже несколько дней бросает то в жар, то в холод. А все из-за того, что он отсидел в холодной воде, пока не ушли все до последнего стражника, рыскающие по развалинам и закапывающие трупы. А может, даже из-за того, что он нахлебался вонючей воды, в которой плавало тело проклятой бабенки.

А еще он остался без оружия. Конечно, если не считать короткого кинжала. С ним Мартин не чувствовал себя так уверенно, как с мечом или копьем, но во всяком случае с кинжалом в руке можно было бы попытаться вытрясти в темном уголке пару монет. Вот только мучительная болезненная слабость сдерживала его.

Ах, как дьявольски хорошо пахнут колбаски!

Мартин едва не взвыл, когда его в плечо толкнул здоровенный сельский парень. Тот так возрадовался удачному удару палача, что решил обсудить это с соседом. И ничего лучше не придумал, как крепко стукнуть Мартина по плечу. Парень еще что-то кричал Мартину на ухо, а тот был вынужден делать вид, будто слушает, и даже поддакивал, согласно кивая.

Затем ему стало совсем невмоготу. Стиснув зубы, он стал медленно выбираться из толпы. С трудом выйдя на узкую кривую улочку, Мартин уже хотел порадоваться ее безлюдности. Но сегодня все было против него. Людей не было, зато как из-под земли появилась стая злющих собак. Они тут же стали рычать и угрожающе наскакивать на него. Даже вид обнаженного кинжала не охладил их дьявольский пыл.

Так они и противостояли друг другу, пока на улице не появились горожане, начавшие расходиться после завершения казни. Собаки исчезли так же внезапно, как и возникли. Зато люди с явной тревогой и угрозой стали всматриваться в лицо одинокого мужчины, обессиленно сидевшего под стеной дома.

Стало темнеть. Могли появиться стражники и, понятное дело, начать задавать свои вопросы. Где-то на площади еще продолжался праздник, устроенный на крови и муках наемников Иоганна Весбера, но на этом празднике Мартину места не нашлось.

В городе оставаться было опасно. Селяне, те, у кого не было родственников и друзей в городе, уже отправились по своим домам. Скоро улицы совсем опустеют. Хозяева проверят свои пристройки и накрепко закроют все двери. В таверну без денег его не пустят. Напроситься на ночлег — себе дороже. Неизвестно, чего ждать от горожан. То ли куска хлеба, то ли крепкой веревки, стражников и палача.

Да еще какого палача!

Мартин содрогнулся, вспомнив жуткую фигуру сегодняшнего палача. А еще окровавленные тела казнимых, которых после рук палача вновь привязали к колесам у эшафота.

Нужно было выбираться из города, причем как можно скорее, пока стража свободно выпускает за городские ворота.

Пошатываясь и дрожа всем телом, Мартин с трудом дошел до ворот и, согнувшись под взглядами стражников, побрел по деревянному мосту. Затем он вступил в дорожную грязь и, с трудом вытаскивая из нее ноги, прошел сотню шагов. И здесь, на горке, он увидел несколько столбов — на них, на высоте вытянутой руки, были укреплены колеса с телами его несчастных друзей по оружию.

Проклятое место! Здесь не было ни стражи, ни зевак. Эти столбы можно увидеть с дороги издалека, даже не приближаясь к ним. Это место дьявола и его слуг. Это предупреждение всем, кто отдаст свою душу сатане и вступит на путь зла и греха.

Уже поутру черные вороны опустятся на окровавленные тела и начнут разрывать раны, глотать запекшуюся кровь, а затем с особым наслаждением выковыряют и проглотят глаза. И только через несколько дней голод, жажда и боль убьют этих негодяев, а сатана, ликуя, заберет их души в ад.

«И я там буду. Но не сегодня. Сегодня я жив, зол и желаю попрощаться», — решил Мартин и начал карабкаться на возвышенность.

Хотя боль была невыносимой, у казнимых не было сил кричать. Они только глухо стонали, часто впадая в бред и беспамятство. Их уже ничто и никто не мог спасти. Мартин устало привалился спиной к ближайшему столбу.

— Кто меня слышит? — прохрипел он. — Это я, Мартин. Я жив, а вы уже нет. И даже черви могильные не сожрут ваше мясо. Развеетесь, а кости сожрут собаки.

— Мартин, — послышался над головой едва различимый выдох.

— А, слышите… Я бы мог вас убить и тем облегчить страдания. Но я этого не сделаю. Ведь никто из вас не любил Мартина. Никто не дал куска мяса и не налил кружку пива. И мне вас не за что любить. Я вас ненавижу, как ненавижу свое больное тело…

— Мартин, — опять послышался слабый голос. — Это я, Обер…

— Ах, это ты, мой дорогой друг Обер, — вдруг развеселился Мартин. — Это ты по-дружески выбил мне зуб. Помнишь? А теперь до смерти не забудешь… Где твоя правая рука?

Мартин вытащил кинжал и с трудом разрезал веревку на руке. Затем он просунул окровавленную конечность между спицами и, схватившись за нее обеими руками, потянул на себя.

Несчастный Обер вскрикнул и впал в беспамятство. И это спасло его от муки, которая сопровождает разрыв мышц и кожи. А уже раздробленные кости были не помехой тому, чтобы рука отделилась от локтевого сустава.

Мартин долго смотрел на руку, удивившись, что так легко удалось оторвать ее. Затем он бросил конечность к столбу и, не оборачиваясь, поплелся в темноту.

* * *

Весь путь до послеобеденного солнца Эльва смотрела на то, что можно было разглядеть в маленькое окошко повозки. Она не выражала неудовольствия, но на все попытки отца разговорить ее отвечала однозначно или просто кивала ему. Наконец Венцель Марцел умолк и предался по своему обыкновению мысленным рассуждениям.

И все же он правильно поступил, взяв с собой дочь. Да, он оторвал ее от привычного времяпрепровождения. Всех этих вышиваний, шитья, чтения светских и религиозных книг. В конце концов, его дочь должна увидеть мир. Она должна увидеть города, перед которыми Витинбург был просто городишком. Ведь она не простая горожанка, родители которой не могут позволить дочери удалиться более чем на полмили от городских ворот, и то в сопровождении подруг. Она — дочь главного бюргера, великого и достойного человека.

Едва странствующие монахи принесли весть о том, что епископ Мюнстерский скорее мертв, чем жив, Венцель Марцел решил навестить умирающего. Вначале он поблагодарит епископа за помощь в освобождении города от проклятых разбойников, которую тот оказал пять месяцев назад. Затем преподнесет в подарок редкую шелковую византийскую ткань, на которой искусно вышито изображение Божьей Матери. Мало того, контур лица Богородицы вышит серебряной нитью, а ее святой нимб — золотой. Грудь ее украшает нитка настоящего восточного жемчуга.

И пусть над вышивкой трудились три вышивальщицы, самые главные стежки были сделаны рукой его дочери. И бюргермейстер представит епископу единственную столь искусную рукодельницу. Старик наверняка удивится ее мастерству и чудесной красоте. И уж тогда можно выложить свою просьбу. И, пожалуй, не одну.

А еще хорошо, что Эльва увидит прекрасный город Мюнстер, его Ратушу, соборы, площади и монастыри.

Может так случиться, что увидят и ее. И не просто увидят, но и предложат руку и сердце. Ведь многие молодые и знатные господа прибудут в Мюнстер, чтобы поделить наследство старика. А как же иначе? Старость погибает, на ее трухе расцветает новая жизнь.

Дай-то Бог, чтобы Эльва нашла свою любовь в этом городе. Это будет прекрасно. А иначе (и не приведи Господи!) придется осматриваться в собственном Витинбурге. Хотя… Местные женихи будут из уважения к бюргермейстеру держать язык за зубами. И не поползут по округе липкие слухи о чистоте и непорочности дочери Венцеля Марцела. Да, дорого далось бюргермейстеру благополучие родного города. И не на эту ли жертву намекал старый епископ? К тому же и Эльва вот уже сколько месяцев избегает разговора с отцом. Может, найдется справедливое копье, что пронзит насквозь рыцаря фон Бирка.

Но все будет хорошо. У него всегда все будет хорошо. Жаль только, что десять лет назад умерла его дорогая жена Гертруда. Она во всем его поддерживала. Но он найдет дочери достойного и любящего мужа. И, конечно же, увидит собственных внуков.

С этой сладкой мыслью Венцель Марцел и задремал, несмотря на тряскость лесной дороги.

— А я тебе говорю, правая хромает…

Бюргермейстер приоткрыл глаза.

— Ну, хромает и хромает, — лениво ответил возничий.

— Покалечишь лошадь — господин бюргермейстер с тебя шкуру сдерет, — злорадно сказал стражник.

— Ну, сдерет и сдерет…

— А ну стой! — заорал Венцель Марцел, испугав дочь.

И возничий, и двое стражников на низкорослых конях испуганно уставились на протискивающееся в дверцу повозки грузное тело бюргермейстера.

Угрожающе взглянув на возничего, Венцель Марцел подошел к стоявшей справа лошади и поднял бабку передней ноги. В копыте, потерявшей подкову, застрял маленький острый камешек.

Схватив возничего за грудь, бюргермейстер бросил его на землю и, прижав ногой, заорал:

— Ты, свиной выводок, куда смотрели твои собачьи глаза? Где подкова? Ты знаешь, сколько стоит это железо? Ищи и без подковы не возвращайся!

Дав ногой под зад вставшему на четвереньки возничему, Венцель Марцел грозно взглянул на стражников. Те, тронув коней, согнулись, затаившись за крытой повозкой.

— Хоть у сатаны в глотке, но найди мою подкову! — закричал вслед убегающему слуге бюргемейстер и потряс кулаком.

Прошло несколько часов. Солнце спряталось за угрюмые сосны. Уставшие за день птицы стали моститься в гнездах.

Венцель Марцел, перекатывая в пальцах злополучный камешек, уже жалел о своем непомерном гневе. Лес и его тропы всегда таили опасность. И он уже с тревогой посматривал на дорогу и обступившие ее деревья. Но все обошлось.

— Нашел, нашел! — Радости бегущего к повозке возничего не было предела. Он высоко держал над головой найденную подкову и улыбался во весь рот, показывая четыре зуба. — Дважды возвращался. А она у куста оказалась…

— Ладно, — неожиданно спокойно произнес Венцель Марцел. — Через две мили будет селение. Должен ведь кто-то там уметь подковывать лошадей. Трогай…

Селение, находившееся в полсотне шагов от дороги, было достаточно большим. Более тридцати домов. Все постройки были деревянными, с низкой посадкой. Почти на всех домах крыши были покрыты свежей соломой. Значит, эту зиму селение, скорее всего, голодало и прошлогодняя солома пошла на корм скоту и людям. Хотя крупного скота Венцель Марцел не приметил, но слышал блеяние коз и видел сидящих на жердинах полусонных кур.

А еще бюргермейстер обратил внимание на несколько огромных дубов при въезде в селение. Так что голод вряд ли здесь был лютым. Ведь из желудей получается хороший хлеб, особенно если в него добавить немного ячменя или овса. Таким хлебом питался и его отец, и сам Венцель Марцел. Да что он. Несколько десятилетий назад этот хлеб был привычен и знатным баронам, и графам. А уж для дедов и прадедов желуди были одним из основных продуктов питания.

Приказав возничему остановиться у самого большого дома, Венцель Марцел помог дочери выйти из повозки и, прошагав мимо стоящего на пороге хозяина, вошел внутрь.

Конечно же, он не ошибся. Это было хорошее жилище. Стены сложены из бревен в руку обхватом, и даже щели между ними залеплены мохом. Окна хоть и привычно маленькие, но затянуты свиными мочевыми пузырями и даже с дощатыми ставнями.

В дальнем уголке вместо груды камней, изображавших очаг, стояла новомодная печь. А значит, дым от огня не расползался по всему дому, а уходил по трубе. Рядом была широкая лежанка для всей семьи с перинами из домотканой рогожи. Вдоль стен стояли несколько скамей и два больших сундука. В потолочную балку были крепко вбиты металлические крюки, на которых висели четыре медных казана, а также связки лука и чеснока.

Возле двери, поближе к проемному свету, стоял стол из выструганных досок. За него Венцель Марцел усадил дочь и устроился сам. Только после этого он сообщил вошедшему вслед хозяину:

— Я Венцель Марцел, бюргермейстер имперского города Витинбурга. Я и моя дочь следуем к епископу Мюнстера. Он нас ждет. У нас важная встреча. Как твое имя?

— Я Йоган. Староста этого селения, — поклонившись, ответил хозяин и замер в ожидании дальнейших приказаний.

— Вот что, Йоган. Нужно подковать мою лошадь. Надеюсь, у вас есть такой человек?

— Да. У нас есть хороший кузнец, но он сейчас на церковной службе в монастыре. Придет к ночи.

— А другие?

— Другие не возьмутся. Разве для себя. Для других за ремесло нужно платить епископу.

Бюргермейстер понимающе кивнул и обратился к дочери:

— Нам придется переночевать здесь. В Мюнстере после захода солнца городские ворота закрываются. Да и останавливаться там дорого.

— Да, отец, — кротко согласилась Эльва и посмотрела на вошедшую годовалую свинку.

Подсвинок привычно подошел к лежанке, пустил длинную струю и сразу же улегся в свою лужу.

— Я заплачу тебе пражский грош за ночлег и курицу для нас. Сначала птицу обжарь, потом свари в чесночном бульоне. Да и людей моих покорми.

— Да, господин, — радостно откликнулся хозяин. — Я дам твоим людям луковый суп и даже хлеб. Спать будете на лежанке. Ваши слуги могут лечь в хлеву. Там есть свежее сено. Мы с женой и детьми переночуем у соседей. У нас даже есть покрывала.

Последние слова хозяин произнес уже за дверью.

Поговорив о пустяках с дочерью, Венцель Марцел укрыл ее своим плащом. Осень в этом году была прохладной.

В дверь боком вошел староста. В руках хозяина дома была небольшая охапка дров. Вслед за ним через порог шагнула его жена, довольно упитанная, высокая женщина. Она несла курицу на вертеле и угольки в глиняном горшочке.

Пока Йоган возился с огнем, появился долговязый мальчишка и поставил перед матерью котелок с водой. Женщина, подобрав юбку, уселась на сопревшую траву и солому, которыми был устелен пол, и стала чистить овощи. Затем она принялась стругать в котелок лук, чеснок, брюкву, несколько яблок, капусту и лесные коренья.

— Вот суп и готов, — удовлетворенно сказал хозяин и с гордостью посмотрел на свою жену.

— Хорошо бы его вскипятить. Для живота хорошо, — заметил бюргемейстер.

Йоган немного помолчал, а затем, смущаясь, ответил:

— Хорошо бы. Но у нас принято так.

— И у нас так принято, — подтвердил Венцель Марцел.

— Дров хватит только на бульон с курицей. — Хозяин развел руками.

— Вокруг хороший лес.

— Да, хороший. Но за рубку леса и дрова нужно платить епископу. Тех, кто рубит без позволения, вешают прямо на месте. К тому же лесничий у нас веселый. Два месяца назад он развлекся тем, что выпустил кишки несчастному Якову и обвязал ими ствол сосны, который тот пытался срубить. Так и остался Яков у сосны, своим ужасным криком призывая волков.

— Да, веселый лесничий, — согласился бюргермейстер и лениво зевнул. — Много непонятного зла в наше время. Нужно быть добрее к людям. Господь в царстве небесном зачтет это.

Староста поспешно кивнул.

— Жена, добавь в суп немного свиного жира.

* * *

Убедившись в том, что подкова добротно встала на свое место, Венцель Марцел кинул кузнецу мелкую серебряную монету и почесал затылок. Не приходилось сомневаться в том, что ночью к собственным вшам он добавил и селянских, кишевших в их вонючих матрасах и покрывалах.

— Господин бюргермейстер, — обратился к Венцелю Марцелу стражник, — спасибо за суп и хлеб. Вас ждет веселье и удачная встреча.

Бюргермейстер угрюмо посмотрел на стражника. Этого низкорослого воина звали Вермет.

— О каком веселье ты говоришь?

— Не знаю точно. Но на рассвете к колодцу подошли старик и старуха. Очень веселые и разговорчивые. А когда они узнали, что мы сопровождаем самого бюргермейстера Витинбурга, то и вовсе от души развеселились. Потом сказали, что Венцеля Марцела ждет встреча. И будет она веселее не придумать.

— Мне не до веселья, — раздраженно промолвил бюргермейстер и почувствовал, как об кисть правой руки ударила слизь. — Проклятые птицы.

Венцель Марцел сощурился, пытаясь рассмотреть своими слабыми глазами, что это за гадящая тварь, но увидел только черную точку.

«Это к деньгам или к важной встрече», — решил бюргермейстер и втиснулся вслед за дочерью в повозку.

А кружившая над Венцелем Марцелом птица, стремительно полетев вниз, уселась на ветке и звучно каркнула.

Наверное, нужно было бы подгонять и возничего, и ленивых лошадей, но Венцель Марцел не делал этого. Он предался сочинению. Так же как и древним философам, ему хотелось изложить на пергаменте собственные вечные мысли, читая которые, люди, живущие через столетия, будут удивляться его ясному уму и здравому рассуждению. Точно так же, как удивлялся он, Венцель Марцел, еще десять лет назад, когда ни один день не обходился без чтения мудрых высказываний Софокла, Аристотеля, Плутарха, Овидия и других великих греков и римлян античных времен.

Вот только какие мысли Венцеля Марцела были самыми ценными и нужными для будущих поколений? В этом вопросе бюргермейстер готов был поспорить с самим собой.

Вначале он согласился с тем, что необходимы рассуждения о том, что человек от рождения добр и счастлив. Но чем дольше человек живет, тем больше он испускает не только зловонной амбры и мочи, которые ежедневно реками выливают жители на улицы городов, как, например, в его собственном Витинбурге, но и вполне ощутимого зла. А берется это зло от гниения души. Ведь чем продолжительнее жизненный путь человека, тем многочисленнее его грехи. А грехи, как известно, — пища для гниения души.

Вот его дочь. Она задремала в мягких подушках повозки. Неудивительно, потому что она почти не спала в проклятой селянской хижине. Да и как спать, когда тебе не дают повернуться тяжелые дорожные одежды, ползающие по телу кровожадные блохи, вши и клопы, и при этом в дверь ломится выкинутая перед сном свинья-недоросток.

В душе дочери греха нет. И оттого она добра и счастлива. Только добрый человек мог так побледнеть, когда услышал о кишках какого-то Якова, намотанных на дерево. А то, что и из ее тела выходят жидкости, так это нечасто, много реже, чем у других.

Однако, исходя из этих рассуждений, сам Венцель Марцел — злой и несчастный человек. Ведь он прожил почти сорок лет. И хотя он старательно избегал греховных дел, их, тем не менее, было немало. И пусть они были на благо города и горожан, но он все-таки соглашался или приказывал вешать, рубить руки, жечь клеймом и наказывать плетью тех, кто нарушал законы его Витинбурга. А чего стоит недавнее колесование шести разбойников! Да и гадит он часто и обильно.

Нет, нужны другие, более правильные рассуждения для тех, кто будет жить после него. Ведь если их не изложить латинскими буквами, то даже в недалеком будущем никто и никогда не вспомнит, что жил такой славный и мудрый человек — Венцель Марцел, который посвятил свою жизнь городу и его жителям.

«До Мюнстера не так уж и далеко…»

Но закончить мысль бюргермейстер не успел.

Резкий крик раненого человека заставил его высунуть голову в маленькое окошко.

Этот недоросток Вермет все еще держался в седле, но уже неестественно изогнувшись и держась за правое плечо, из которого торчала длинная стрела. Несколько одетых в тряпье людей повисли на упряжи, останавливая мерный шаг лошадей, тянувших повозку. Другие, отделяясь от стволов деревьев и выбираясь из кустарников, медленно и осторожно подходили к экипажу.

— Эй, эй! — закричал на своего коня второй стражник, разворачивая его, чтобы ускакать назад по пройденной дороге. Но развернуться не успел. Несколько ударов увесистых дубинок сбросили его на землю.

— Вяжи всех, да покрепче, — раздался властный голос.

Хозяин этого голоса, держа спущенный лук в левой руке и радушно улыбаясь, подошел к торчавшей из окошка голове Венцеля Марцела и сильно ударил его в лицо.

Резкая боль через нос вошла в мозг бюргермейстера и вышла через него же обильными струями крови. Тихо взвыв, Венцель Марцел упал на дочь, придавив ее своим полным телом.

— Отец! — испуганно закричала проснувшаяся Эльва.

— Кто у нас там? — донесся до нее голос ударившего, и сильная рука тут же вцепилась бюргермейстеру в горло.

Подчиняясь железной хватке, Венцель Марцел протиснулся в открывшуюся дверцу повозки и оказался на земле. К упавшему на колени бюргеймейстеру тут же подскочила мерзкая старуха и, визжа от восторга, закричала ему в ухо:

— А я говорила, что будет веселая встреча!

Растирая горло и поглядывая то на лучника в нагрудном панцире, то на женщину с седыми всколоченными волосами, бюргермейстер прохрипел:

— Что за веселье, проклятая ведьма?

И в тот же миг получил удар в левое ухо.

— Неучтиво не отвечать на вопрос столь достойного господина. — Лучник, кривляясь, поклонился. — И я отвечу. Веселая встреча нужна им. Этому дурачью с дубинами и этим старикам и старухам. Они разнообразят лесную пищу мясом твоих лошадей, хотя не против сожрать и твоих людей, и тебя самого. Вон, какой ты мясистый.

Венцель Марцел с ужасом окинул взглядом почти два десятка оборванцев, которые, связав слуг, сгрудились возле него. Не было сомнения — это члены лесной шайки, для которых виселица — счастливое избавление от гнусной жизни. Половина из них были старики и старухи, с почерневшими, испещренными морщинами лицами и всколоченными седыми волосами. Их мутные глаза слезились гноем, а беззубые рты слюняво причмокивали.

Вторая половина шайки состояла из молодых парней. Они еще более ужаснули бюргермейстера.

Почти у всех парней были редкие волосы и впавшие носы, вокруг которых, словно на барабане, натянулась прозрачно-белая кожа. Руки, сжимавшие дубины, тряслись, а ослабленные колени едва удерживали худые тела. Не было сомнения, что они были смертельно больны сифилисом. Значит, их изгнали из городов и селений. Поэтому, уже распрощавшись с жизнью, эти люди догнивали в злобе и отчаянном желании отплатить обществу немыслимыми зверствами.

Только их главарь отличался отменным здоровьем и осмысленным взглядом, что давало маленькую надежду. Но…

— Еще вот что скажу. Та, которую ты назвал старой ведьмой, — моя мать. А что касается веселья, то оно состоится. Мы будем от души веселиться — точно так же, как и ты, Венцель Марцел, веселился, когда пять месяцев назад колесовал ее старшего сына, а значит, моего брата.

— Ты говоришь о тех разбойниках… — бюргермейстер не закончил. От сильного удара ногой в грудь у него перехватило дыхание.

— В этой проклятой жизни, среди этих лесов, этого неба и человеческой злобы каждый рождается для того, чтобы стать разбойником. Мы все — исчадия ада. Вот только волк не загрызет волка. А человек, играя с придуманными им законами, убивает придуманной справедливостью другого человека. Эти ваши законы сделали людей врагами. Они дали право называть одних разбойниками, а других — законниками, хотя последние ничем не отличаются от первых. Я вернулся с войны и нашел свою мать в лесу. Старуху выгнали из дома, так как ее сына колесовали за разбой. Из нее сделали разбойницу.

— Я дам выкуп за себя и своих людей, — дрожащим голосом предложил Венцель Марцел.

Главарь выпрямился и, засмеявшись, ответил:

— Это пусть благородные рыцари и власть предержащие господа берут выкуп. Нам не нужны ни серебро, ни золото. Куда бы мы ни пришли с ними, нас тут же схватят и в лучшем случае повесят. Мы живем одним днем. И даже половиной дня. И даже мгновением, когда хорошо нашим проклятым телам.

Оборванцы согласно закивали и стали воинственно размахивать дубовыми палками и кухонными ножами.

— А нам будет хорошо…

С этими словами главарь нырнул в повозку. Сразу же раздался крик Эльвы, и после недолгого сопротивления разбойник вытащил девушку за волосы. Крик радости и плотского счастья поднял на крыло птиц и заставил замереть зверьков.

— Какое ангельское личико, — сладко протянул один из стариков.

— А есть у нее крылышки? — еще слаще спросила стоящая рядом с ним старуха.

— А это мы сейчас узнаем, — смеясь, ответил главарь и рванул с груди Эльвы шемизетку.

Девушка молча забилась в руках разбойника, но тот крепко схватил ее за мауатр. Эльва вскрикнула и отшатнулась от насильника. Платье треснуло, оставив в руках главаря кусок валика.

— Сынок, не рви одежду. Она мне пригодится. Такая одежда стоит двух коров, — озабоченно наблюдая за происходящим, попросила мать разбойника, и тот покорно согласился:

— Вся ее одежда — твоя.

— Я всегда знала, что ты самый лучший из сыновей.

— Ну, чего стоите? — грозно крикнул главарь, обращаясь к своим оборванцам. — Придержите. Мама желает ее одежду. Не идти же маме на виселицу епископа в рваном блио.

Десятки трясущихся от возбуждения рук ухватились за отчаянно бьющуюся девушку.

Эльва громко закричала, потом зашлась от плача.

— Исчадия ада! Остановитесь! Вас покарает Бог, и сожрет в геенне огненной сам сатана! — в отчаянии закричал Венцель Марцел.

К нему тут же подскочили три разбойника и, прикладывая все усилия, стали вязать руки. Бюргермейстер пытался сопротивляться; он повалил двоих наземь и начал топтать их ногами, но сильный удар дубиной по голове заставил его пошатнуться и вновь опуститься на колени.

К своему сожалению и ужасу, он не потерял сознания. Только все происходящее словно замедлилось в движении и приобрело сиреневый оттенок. У бюргермейстера обмякло тело, и два слабосильных старика без труда заломили ему руки за спину и связали конопляной веревкой. Потом он приподнял голову и сквозь липкую кровь увидел, как на миг расступилась толпа рычащих в восторге лесных бродяг. Сначала он разглядел извивающуюся на холодной земле Эльву и мнущего ее грудь главаря. Затем между расступившимися разбойниками важно прошла старуха, неся одежду девушки над головой.

— Сынок, ты не снимай свой нагрудный панцирь. Пусть ангелочек почувствует твое железо и на груди, и между ног.

— Хорошо, мама, — с усилием ответил сынок. Несмотря на многорукую помощь, он все еще не мог укротить сопротивляющуюся из последних сил девушку.

Но жертва слабела. Почувствовав это, несколько парней уже заспорили, кто будет следующим после главаря. Спор тут же перерос в драку и оскорбительные выкрики. Воспользовавшись тем, что более молодые насильники увлеклись потасовкой, к телу обнаженной девушки потянулись скрюченные пальцы стариков. Они знали, что их очередь последняя, но была возможность хотя бы попытаться возбудиться, притронувшись к коже и волосам юного создания.

— О Господи, сжалься и дай мне умереть, — заплакал Венцель Марцел. — А потом пусть придет сам сатана и заберет с собой этих негодяев!

Слезы отчаяния брызнули из его глаз, и в этой кроваво-водяной пелене бюргермейстер воззрел… его — сатану!

Венцель Марцел увидел звероподобное лицо, искаженное гневом, и почувствовал запах гниющей плоти. Потом это существо встало и повернулось к нему спиной.

— Кто знает меня?

Сатана сдернул с головы капюшон.

Грозный голос заставил всех посмотреть на пришедшего. Крики, стоны, вздохи, сопровождавшие возню, тут же утихли, и над местом человеческого ада повисла гробовая тишина.

— Это он, дьявол подземелья Правды. Он четвертовал моего сына, — в страхе прошептал один из стариков, и этот тишайший голос услышали все.

Лесные оборванцы вздрогнули и стали медленно отступать. Потом животный страх сжал их сердца, заставив броситься со всех ног в чащу леса.

— Ах вы, подлые трусы! Вы забыли, что человек умирает только один раз.

Главарь быстро вскочил на ноги и бросил презрительный взгляд на убегающих. Он зло выругался, с сожалением посмотрел на свой фаллос, вмиг съежившийся, и надел спущенные до колен кожаные брэ.

Глянув на застывшую в нескольких шагах мать, разбойник взялся за рукоять меча и медленно потянул его из ножен.

— Кто бы ты ни был — демон, дьявол или человек, — ты сейчас умрешь.

Выкрикнув эти слова, отчаянный главарь лесных разбойников высоко поднял меч и бросился на того, кто посмел лишить его плотского наслаждения и одним своим видом разогнал до смерти преданных ему людишек.

Раздался хлопок распахнувшегося плаща, и в правой руке пришедшего блеснул короткий меч. Железо со скрежетом встретило железо. Мечи быстрыми молниями стали пересекаться, роняя на пожухлую траву быстро гаснущие искры. Казалось, что в схватке на мечах сошлись два опытных бойца и бой будет продолжительным.

Но все закончилось быстро. Разбойник, увлекшись верхним боем, сделал выпад, выставив правую ногу. По этой ноге тут же скользнуло лезвие меча противника. И стоило главарю на мгновение застыть от боли, тот же меч, рассекая гортань, вонзился в шею и быстро вышел из нее. Горячая кровь брызгами вырвалась из широкой раны и в мгновение залила нагрудный панцирь. Разбойник умер еще стоя, а уж затем повалился на спину.

— А-а-а! — в отчаянии закричала старуха и, вытянув костлявые руки, бросилась на убийцу ее сына.

Но руки так и не достигли шеи этого страшного человека. Быстрый удар меча пронзил ее грудь, а удар ногой в живот отбросил умирающую женщину на бездыханное тело сына.

— Это ты… — не то спросил, не то сам себе сказал Венцель Марцел, внимательно всмотревшись в своего спасителя.

Тот коротко кивнул и бросил Эльве ее одежду. Затем он вытащил короткий нож и освободил руки бюргермейстера со словами:

— Мне нужно спешить. Этой ночью я загнал своего коня.

— Бери одного из моих, — со всей искренностью предложил Венцель Марцел.

— До Мюнстера уже близко. А с конного снимают въездной налог.

— Что за нужда заставляет так спешить?

— Мне нужно побывать в подземелье Правды. Но даст ли согласие епископ?

— Отец попросит его об этом. — Несмотря на дрожь во всем теле, Эльва смогла быстро одеться, и теперь другие слезы, слезы благодарности, тихо струились по ее милым щечкам.

Венцель Марцел неуверенно посмотрел на девушку. Та всхлипнула и добавила:

— Ты должен помочь человеку, который дважды спас твою дочь.

Бюргермейстер, еще не совсем понимая, о чем она говорит, неуверенно пробормотал:

— Человеку… Наверное, да. Но он палач… — И, увидев глаза Эльвы, наполненные до краев умоляющей просьбой, спросил у своего спасителя:

— Ты желаешь быть палачом подземелья Правды?

— Теперь я свободный человек, — тихо произнес тот и, сглотнув то ли слюну, то ли боль, добавил:

— Но хочу себя спасти.

С этими словами он откинул плащ с левой руки. Тугие окровавленные бинты охватывали ее до локтя и сочились гноем…

* * *

— Что там с Верметом? — спросила Эльва, приоткрыв занавеску окошка повозки.

Венцель Марцел посмотрел на облокотившегося на колесо стражника и нехотя ответил:

— Наш спаситель обломил стрелу, но сказал, что вынуть ее руками не сможет. Он умрет. Я верно понял?

Стоящий рядом с бюргермейстером мужчина кивнул.

— Чтобы он выжил, мне нужно то, о чем я хочу попросить епископа.

— Ладно. Пойдем.

Повозку пришлось оставить у ворот епископского замка. Да и сюда они добрались с большим трудом. Улицы Мюнстера на подъезде к замку были заставлены множеством таких же повозок, а во дворе замка было не протолкнуться.

Бюргермейстер понимающе улыбнулся и велел:

— Иди впереди. Только открой голову. Думаю, тебя тут не забыли.

Мужчина нехотя стянул капюшон и решительно надавил на толпу. Люди уже готовы были осадить наглеца, но ругательства, едва не сорвавшиеся с языка, так и не прозвучали, а оружие не было использовано. Побледнев, они отшатнулись, а затем, напирая спинами, попятились на несколько шагов. Воины, селяне, горожане и даже благородные господа, повернув головы и увидев палача подземелья Правды, поспешили сделать то же самое. Они дали ему дорогу даже с большей поспешностью, чем прокаженному. И самому сатане.

Стоявшая на ступенях стража, как и все, в полном молчании расступилась, не желая даже древками копий остановить этого человека. Идущий по пятам за бывшим епископским палачом Венцель Марцел почувствовал внутреннюю дрожь. Перед ним никто и никогда не расступался с таким необъяснимым страхом и беспокойством. Да и вряд ли нечто подобное когда-нибудь случится. Толпа, дающая дорогу Папе Римскому, императору, или королю, делает это с совсем другими чувствами. И не с такой поспешностью, животным страхом и, наверное, даже с почтением, как к этому необычному человеку. Ведь каждый из толпы, даже по воле величайших правителей оказавшись в руках палача, будет испытывать перед ним страх намного более ужасный, чем перед теми, кто послал их на муки.

Бюргермейстер, почувствовавший на себе множество любопытных взглядов, готов был даже остановиться и отдать этому внушающему ужас человеку какое-либо приказание. И все потому, что в этот миг ему хотелось быть причастным к такому непростому людскому вниманию. Пересилив себя, Венцель Марцел тайком перекрестился и, оказавшись в переходах замка, пошел рядом с палачом.

Здесь уже были другие люди. Приближенные к власти священнослужители не препятствовали вошедшим, но при этом смотрели на них как на гостей, вернее, на тех, кем они и были — просителями.

Узнав, что епископ сегодня принимает, но принимает в своей спальне, бюргермейстер с огромным огорчением, которое он, конечно, скрыл, расстался с несколькими золотыми монетами и довольно скоро оказался у огромной кровати с тяжелым балдахином из итальянской ткани.

Красные портьеры в тусклом мерцании всего десятка сальных свечей напоминали затухающий костер, от веселых огоньков которого скоро не останется даже жара.

Над меховым покрывалом, горбившимся посреди кровати, наклонился монах и шепотом произнес несколько слов.

— А-а-а, — послышалось из мехов, и оттуда же показалось восковое лицо епископа, — Подходи. Благодари…

Но едва Венцель Марцел стал изливать медовые слова благодарности за освобождение городских земель от кровавых разбойников, епископ махнул на него сухонькой ручкой:

— Не то, не то…

Бюргермейстер растерянно пробормотал:

— А также вашему племяннику, славному рыцарю фон Бирку…

Рука опять приподнялась и упала.

Встрепенувшись, Венцель Марцел поспешно достал из принесенной им кожаной сумки византийский шелк с ликом Богородицы и, развернув его, преподнес как можно ближе к лицу епископа.

— На этом нежном шелке руками моей красавицы дочери Эльвы вышита Матерь Божья. В золотых и серебряных нитях, с восточными редчайшими жемчугами она…

— Я хочу присесть…

Из затемненного угла выступили двое монахов и, соорудив из пуховых подушек горку, осторожно прислонили к ней своего хозяина. Старик неожиданно бодро развел руками, потом скрестил их на груди.

— Мои глаза уже не способны насладить душу даже чудной работой твоей, как мне говорили, прекраснейшей дочери. А вот уши мои все еще свежи. Ими я еще живу. Говорят, толпа ревела от восторга, когда он колесовал разбойников. Хрясь, хрясь…

— Да, он мастер своего дела…

— Мастер? Нет. Он великий мастер. Он достойнейший ученик мэтра Гальчини. Этого Гальчини мне подарил кардинал Павлесио, когда я был в Италии. Случилось это очень давно. Искуснейший палач и великий ученый муж был. Он все знал и все умел. Он даже знал, когда умрет. Он хотел передать свои знания и умения. Он сам выбрал себе ученика. Догадываешься, кого?

Венцель Марцел быстро кивнул.

— Вот его самого. Десять лет назад он должен был оказаться в аду. Но Гальчини из многих выбрал это чудовище. Я согласился. Мне было интересно, как из этого звероподобного существа можно сотворить нужного и полезного для меня человека. Множество дней и особенно ночей я провел, наблюдая за работой мэтра Гальчини. Он многое знал и умел. И этим он щедро поделился со своим учеником. Я сделал племяннику, этому мальчишке Бирку, достойнейший подарок…

Бюргермейстер, словно извиняясь, кашлянул.

— Рыцарь фон Бирк отпустил его от себя. Теперь он свободный человек.

— Отпустил? Глупец!.. — гневно воскликнул старик.

— Он спас жизнь своему хозяину. При осаде какого-то городка со стен полетело каменное ядро и, ударившись о штурмовую башню, разбилось на осколки. Один из осколков мог убить рыцаря. Но тот, о ком вы говорите, подставил свой щит и тело. Фон Бирк остался жив. А камень разбил щит его спасителя и ужасно покалечил руку, его державшую. Рыцарю не нужен однорукий слуга. Тем не менее, отпуская его на волю, барон тем самым отблагодарил палача.

Епископ долго молчал. Потом произнес короткую молитву и продолжил разговор:

— Палачу нужны обе руки. Теперь у него осталась только голова и то, что в ней.

— Этот человек пришел со мной. Он говорит, что сможет спасти свою руку. Для этого ему нужны инструменты мэтра Гальчини и еще немногое. Я осмелюсь просить за него, так как сегодня он спас мою жизнь и сохранил честь моей дочери.

— Да? — оживился епископ. — Мне об этом еще не докладывали.

— Это случилось всего пару часов назад. В нескольких милях от ворот Мюнстера.

— То есть у самих ворот. И что же там произошло?

— Свора оборванцев напала на мою повозку. Они ранили стрелой моего стражника. Они угрожали съесть меня и моих лошадей. Потом они стали терзать мою дочь. Этот человек, превозмогая боль раненой руки, разогнал разбойников и убил их главаря.

— И это у моих ворот, — печально произнес старик и еще печальнее добавил:

— Я на пороге смерти. Это знают все негодяи. Скоро в моих лесах будет не протолкнуться от всякого сброда, а благородные господа разорвут мое наследство. Виселицы Мюнстера опустеют, а в подземелье Правды будут хранить вино и брагу. А ведь еще совсем недавно епископские земли, находящиеся под моей сильной рукой, славились соблюдением законов Божьих и светских. Умирая, я не оставляю ничего. И хорошо, что я ничего не оставлю моим гнусным наследникам. Пусть этот человек возьмет все, что захочет в подземелье Правды.

Венцель Марцел низко поклонился.

— У меня просьба от себя лично и от своего города.

Епископ устало склонил голову и тихо пробормотал:

— Последняя.

— Да, да. Я прошу благословить на священство отца Вельгуса. О нем идет славная молва как о ревностном католике и благочинном служителе веры. Настоятель нашего Кафедрального собора уже не может достойно править службу. Он просится на уединение в монастырь.

— Отца Вельгуса? — Епископ неожиданно рассмеялся, но смех этот был сухим и прерывистым. — С удовольствием. Хотя бы умру спокойно. Он настолько ревностно относится к своим обязанностям по службе, что готов укусить всякого. Он даже Гальчини оговаривал как колдуна и чернокнижника. Представляешь — палача! Если бы не я, он бы в фанатическом припадке самолично сжег великого мастера вместе с его книгами, инструментами, травами, мазями. И, конечно же, его ученика. Но палача никто не вправе ни в чем уличить. До тех пор, пока он палач! И еще… Об этом… Он спас моего племянника. Да и тебя. Помни это и будь к нему благосклонен. Прими участие в его судьбе. Я буду следить за вами. За тобой, бюргермейстер, и за господином «Эй». Даже с небес…

— Да, епископ, — выдавил Венцель Марцел и, не разгибая спины, в поклоне попятился к двери.

* * *

— Да храни вас Бог, бюргермейстер, вы добрый человек.

— Добрый, добрый, — промычал Венцель Марцел, внимательно осматривая два огромных узла, которые свисали через плечо того, кого в этом городе помнили как палача и называли не иначе как господин «Эй». Рядом с ним стоял рыжеволосый подросток с еще одним узлом и дымящимся глиняным горшочком. — Как быть с Верметом?

— Я взял все необходимое. Все равно без меня это уничтожат или растащат. Хель, — обратился мужчина к пришедшему с ним подростку, — стащи с раненого кольчугу. Но вначале подай мне круглозубчатые щипцы.

Мальчишка с поспешностью положил у повозки в уличную грязь принесенный им узел и развязал его. Венцель Марцел с любопытством вытянул шею и увидел множество неестественно блестящих небольших металлических предметов. Половине из них он даже не мог подобрать название. А вторую половину составляли кусачки, пилочки, крючки, стамески, молоточки… Многое такое, чем пользуются ремесленники для своего ежедневного труда. Только все это было значительно мельче и сделано с великой любовью и мастерством. Будто заботливый отец сделал игрушки для своих послушных детей.

Из этой груды рыжий мальчишка вытащил требуемые щипцы и протянул их господину «Эй». Тот внимательно осмотрел их полукруглые кончики, потом порылся в одном из узлов и вытащил стеклянную бутылочку. Вынув свинцовую пробку, он наклонил бутылочку. Из нее полилась резко пахнущая жидкость, которой он обильно смочил щипцы.

— Ложись, — грубо сказал бывший слуга подземелья Правды, и раненый стражник, от страха округлив глаза, покорно опустился голой спиной в городскую жижу.

Господин «Эй» стал коленом правой ноги на грудь раненому и попытался улыбкой подбодрить Вермета. От этой улыбки раненый тихо завыл и крепко сжал веки.

— Вот и славно, — прошептал добровольный лекарь и, обхватив щипцами круглое древко стрелы, скользнул вдоль него и с усилием вошел в рану.

Жуткий крик раненого упругой волной отразился от стен узкой улицы и вспугнул сизых голубей, до которых еще не добрались городские мальчишки. Прохожие тут же остановились и поспешили на бесплатное зрелище. На вторых и третьих этажах приоткрылись окна, и из них высунулись головы любопытствующих.

— А теперь кричи, — спокойно сказал господин «Эй» и, сделав полуоборот щипцами в ране, резко вырвал их вместе с наконечником стрелы.

Всхлипывающий стражник уставился на окровавленные щипцы и тот предмет, что едва не лишил его жизни, и со страхом спросил:

— Я буду жить?

Вместо ответа господин «Эй» поманил мальчишку, в руках которого был дымящийся глиняный горшочек. Тот с готовностью протянул его. Окровавленные щипцы опустились в горловину и появились на глазах собравшихся с раскаленным куском металла. Тут же красно-белое железо легло на рану стражника, сваривая кожу и закрывая сочащееся кровью отверстие. Стражник, ошпаренный болью, широко открыл рот, но голос куда-то пропал. Лишь спустя несколько мгновений из его горла вырвался протяжный крик, а из глаз брызнули слезы.

— Теперь будешь жить…

Господин «Эй» встал, поднял голову и посмотрел на по-осеннему свинцовое небо. При этом его капюшон сполз, освобождая обращенное к небесам лицо. Очень скоро собравшаяся толпа испарилась, а окна домов наглухо захлопнулись.

— Мэтр, возьмите меня с собой, — умоляюще произнес рыжий мальчишка и по-собачьи преданно заглянул в глаза мужчины.

Вместо ответа господин «Эй» указал пальцем на маленький деревянный ящичек среди своих вещей. Мальчишка тут же поднял его крышку. Из деревянного хранилища вырвалась туча огромных мух, разнося на своих слюдяных крыльях зловонный запах гнилого мяса.

— Я, как вы и велели, хранил ящик у огня и раз в месяц менял сгнившее мясо на свежее.

Гордый своей исполнительностью, мальчишка опустил руку и вытащил позеленевший кусочек мясной лепешки, густо посыпанный тем, что напоминало хорошо дробленую соль. Нюхнув и притворно скривившись, подросток отдал его мужчине.

Господин «Эй» удовлетворенно кивнул и велел мальчишке увязывать вещи, а сам принялся разматывать повязку на своей искалеченной руке.

Лишенная повязки рука представляла собой жуткое зрелище. Вздувшийся багрово-красный кусок мяса со скрученными пальцами сочился розовыми капельками, а из разрыва кожи выше кисти вытекал зловонный гной.

Мужчина глубоко вздохнул и приложил к разрыву тот самый позеленевший кусок мясной лепешки.

— Гнилая плоть — пища дьявола!

Завороженно наблюдавшие за непонятными действиями господина «Эй» присутствующие и не заметили появления священника в черной сутане.

— Я вижу, колдовство мэтра Гальчини продолжается. Отвернись от сатаны. Сохрани душу, сын мой. Если она у тебя еще есть. Палач ты или нет, но кара Божья настигнет каждого заглядывающего под хвост врага Господа.

Священник широко перекрестил всех стоящих перед ним.

— Отец Вельгус, — поклонившись, произнес Венцель Марцел.

Вслед за бюргермейстером поклонились и остальные. Только у господина «Эй» поклон более походил на кивок.

— Это рана получена в бою. Это лечение.

— Душу нужно лечить, а не телесные раны.

Затем, обратившись к бюргермейстеру, святой отец сказал:

— Епископ только что рукоположением освятил меня на приход города Витинбурга и велел немедленно отправляться в путь.

Венцель Марцел посмотрел на священника и спросил:

— Вы готовы прямо сейчас ехать в город?

— Да, сын мой.

— Нужно отправить слугу за вашими вещами.

— Все мои вещи на мне. Я, как и первоапостолы, довольствуюсь грубой одеждой. А пищу пошлет Господь. Я готов в путь.

— Прошу в повозку.

Проследив, удобно ли устроился священник, Венцель Марцел отвел на несколько шагов дочь и грустно улыбнулся.

— Мне хотелось, чтобы ты, дочь моя, осмотрела достойные места города.

— Нам нужно немедленно отправляться в Витинбург. Там мы сможем помочь раненым. Да и твоя рана на голове…

— Она не глубокая и не опасная, — перебил ее отец. — С Верметом уже все в порядке. Лошадь его довезет. Завтра будем дома.

— А этот человек? — Эльва посмотрела на заматывающего руку господина «Эй».

Бюргермейстер задумчиво помял тронутый щетиной подбородок.

— Он вольный человек.

— Отец, ты должен ему помочь. В этом городе у него нет друзей. И никто не впустит его в свой дом. К тому же мы должны быть ему благодарны. Он спас твою жизнь и дважды мою.

— Все это верно. Особенно то, что его не впустят ни в один дом в этом епископстве. А может, и в других землях. — Венцель Марцел согласно кивнул. — Ты говорила, что… В тот вечер, когда молодой рыцарь…

— Он был болен, а болезнь его — это действие винного яда. Могло случиться ужасное, но Бог послал этого человека. Он дал рыцарю чашу с вином и, подождав, пока барон осушит ее, вышел. Рыцарь сразу же ослаб и вскоре уснул. Я тут же бросилась к себе в комнату. Я видела, что вино сделало и с тобой, отец.

— Прости, Эльва, — тихо сказал Венцель Марцел и с готовностью добавил:

— Что мне сделать, чтобы ты не держала в душе обиду на своего отца?

— Дом палача Витинбурга свободен.

— Городская казна пуста. Ты это знаешь, Эльва. Да и зачем городу однорукий палач? Хотя я и могу нанять его на полгода. И даже на год. Если он даст согласие.

— Он даст согласие, — уверенно произнесла девушка и направилась к господину «Эй».

Посмотрев, как, улыбаясь, дочь начала беседу со своим спасителем, Венцель Марцел тяжело вздохнул:

— Заботы, все заботы…

Взглянув на высокие стены епископского замка, Венцель Марцел кожей почувствовал строгий взор умирающего старика.

«…Я буду следить за вами. За тобой, бюргермейстер, и за господином „Эй“. Даже с небес…»


Содержание:
 0  Палач : Виктор Вальд  1  Глава 1 : Виктор Вальд
 2  Глава 2 : Виктор Вальд  3  вы читаете: Глава 3 : Виктор Вальд
 4  Глава 4 : Виктор Вальд  5  Глава 5 : Виктор Вальд
 6  Глава 6 : Виктор Вальд  7  Глава 7 : Виктор Вальд
 8  Глава 8 : Виктор Вальд  9  Глава 9 : Виктор Вальд
 10  Глава 10 : Виктор Вальд  11  Глава 11 : Виктор Вальд
 12  Глава 12 : Виктор Вальд  13  Глава 13 : Виктор Вальд
 14  Глава 14 : Виктор Вальд  15  Глава 15 : Виктор Вальд
 16  Глава 16 : Виктор Вальд  17  Глава 17 : Виктор Вальд
 18  Эпилог : Виктор Вальд    



 




sitemap