Приключения : Исторические приключения : Глава 4 : Виктор Вальд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Глава 4

Светало. С пушистой ветки вспорхнула первая птица и устремилась в серость осеннего неба. Лес просыпался, оповещая о своем пробуждении скрипом сосен и шорохом опавшей листвы.

Лошади едва тащили повозку, часто испуская тяжелый пар. Ехавшие за ней стражники то и дело покачивали головами, проваливаясь в недолгий сон, и тут же пытались прийти в себя, ибо опасались свалиться под копыта уставших животных.

За ними, уперев взгляд в худые крупы лошадей, устало брел господин «Эй». Это была его третья бессонная ночь, и огромная усталость до невероятности отяжелила его большое тело. Но не это печалило его сейчас. Раненая рука постепенно немела, отпуская тягучую боль. Где-то в груди образовался огонь, разгоняя по телу искры жара. И этот жар волновал, не давая покоя.

«Только бы успеть, только бы успеть…». — Мысль эта стучала в висках и заставляла, пересиливая недомогание, передвигать налитые свинцом ноги.

Наконец едва державшийся в седле Вермет встрепенулся и острием копья постучал по крыше повозки:

— Господин бюргермейстер, впереди Витинбург.

Сгорбившийся возничий поднял голову и спросонья натянул вожжи.

— Чего встал? — Из окошка показалось сердитое заспанное лицо Венцеля Марцела. — А, приехали… Туда держи.

— Куда? — не понял возничий.

— К гнилому ручью.

— К этому дому? — Возничий невольно содрогнулся и пустил лошадей в низину, раскинувшуюся в полусотне шагов от северных ворот Витинбурга.

Вскоре повозка и всадники остановились среди редкого осинника.

— Что еще? — все так же сердито спросил бюргермейстер. На этот раз он уже поленился выглянуть в окошко.

— Вон этот дом, — ответил возничий, в голосе которого чувствовалась напряженность.

— Хорошо. Устраивайся. У тебя удивительная мазь. Голова не болит и не кровоточит. Слышишь меня, «Эй»? Вечером кого-нибудь пришлю…

Возничий помог стражникам достать из ящика позади повозки большие узлы своего попутчика и уложить их между деревьями.

— Да, славная мазь. Моя рана уже не горит огнем, — вяло улыбнулся Вермет, обтирая о плащ руки коснувшиеся вещей своего спасителя. — Иди сам. Да поможет тебе Господь…

Мужчина в широком плаще, не сказав ни слова, подхватил на плечо самый большой из узлов и стал спускаться с пригорка в сторону чернеющего среди низкорослых елей дома.

Не проявив никакого интереса ни к самому дому, ни к тому, что его окружает, мужчина быстро прошел свой путь и ввалился в дощатую дверь. Тут же, прямо у порога, он сбросил свой груз и поспешил за остальными вещами. Только перетащив свои узлы, он обвел взглядом просторное помещение и удовлетворенно кивнул, заметив в углу сложенный из природного камня очаг.

— Огонь, мне нужен огонь, — скороговоркой промолвил новый жилец и, сбросив плащ, стал развязывать свои узлы. Осторожно, с любовью переложив многие баночки, горшочки, узелки и деревянные ящички, он с поспешностью схватил небольшой топорик и бросился к деревянным полкам, во множестве тянувшимся вдоль стен.

Это были единственные сухие дрова, из которых можно было по-быстрому разжечь огонь. Не имея возможности помочь себе левой рукой, мужчина держал доски ступнями и сидя колол их вначале в нужную щепу, затем в дрова. Изрядно взмокнув от усилий и напряжения, которые известны лишь одноруким, он все же остался доволен собой и быстро выложил в очаге шатер из деревяшек, внутри которого поместил щепу.

После этого мужчина взял из вещей, разложенных на глиняном полу, покрытом истлевшей соломой, странный предмет с несколькими колесиками и благодарно произнес:

— Спаси вас Бог на небесах, мудрый Гальчини. Я бы свихнулся, пытаясь высечь искру одной рукой. А этот удивительный механизм избавит меня от лишних мучений.

Зажав коленями механизм, мужчина придвинул его как можно ближе к очагу и стал бить по колесикам ладонью здоровой руки. После нескольких ударов он выбил сноп искр, который удачно осыпал щепу. Мужчина тут же упал на колени и стал осторожно раздувать крошечные язычки пламени. Он счастливо заморгал, когда спасительный дым возвестил о том, что ожившее пламя стало набирать силу. Осторожно вороша щепу и кладя сверху тонкие дровишки, мужчина радостно улыбался, совсем не чувствуя, как по его лицу сбегают ручейки слез.

Вскоре огонь стал с жадностью поглощать дерево.

— Теперь все будет хорошо.

Захотелось растянуться на полу и закрыть глаза. Но такой слабости нельзя было позволить даже в мыслях.

Мужчина встал и, пошатываясь от слабости, подошел к своим вещам. Он поднял небольшой медный котелок и ударом ноги открыл дверь.

Оказавшись за порогом, он быстро осмотрелся и пошел к кустам, покрывающим каменные выступы. Здесь, как и ожидалось, он вначале услышал, а затем и увидел поток мутноватой воды. Осенние дожди оживили ручеек, и тот, гордый обретенной силой, весело нес прелую листву, набухшие ветки и нечистоты из городского рва.

Мужчина зачерпнул полный котелок и сделал несколько глотков. Вода отдавала затхлостью и была неприятна на вид, но ее живительная сила освободила горло от мучившей жажды.

Вернувшись в дом и подбросив дров, новый жилец закрепил на деревянных стойках железный вертел и пристроил на нем котелок с водой. Только теперь он успокоился и внимательно осмотрел свое жилище.

В этом доме уже давно не жили. Толстый слой пыли покрывал бревенчатые стены, несколько лавок, крепкий стол и небогатую домашнюю утварь. Густая паутина клоками свисала с балок и затянула половину широкой лежанки с полуистлевшим тюфяком. Ни одна нога не переступала порог этого дома вот уже, по крайней мере, несколько лет. Даже вор и нищий бродяга не осмелились сделать это, несмотря на то что дом хорошо просматривался с дороги и был еще крепким и надежным.

Без всякого сомнения, дом внушал людям ужас и заставлял их держаться как можно дальше. Это был дом, в котором умер палач.

Но мужчина, завороженно наблюдавший, как закипает в котелке вода, не желал об этом думать. Его мысли были о другом, более печальном. Ибо это касалось его самого, его собственной жизни. Еще совсем недавно он не задумывался о том, что будет упорно цепляться за малейшую возможность спасти себя. Только теперь, когда смерть дышала ему в лицо, а тело горело жаром, он понял, что не должен умереть. Он должен жить. Он хочет жить.

А еще он принял решение… Он был готов… к тому, чтобы отсечь себе руку, если не помогут великие знания, переданные ему мэтром Гальчини.

В эти минуты, печально поглядывая на маленький топорик, он думал о том, что придется рубить руку выше локтя. И, скорее всего, несколько раз. Уж очень маленький топорик.

Веселые языки пламени оживили угрюмый дом и согрели мужчину настолько, что он спокойно воспринимал то, о чем так много думал за последние дни после ранения.

Он медленно размотал повязку. Осторожно положив на колено кусок гнилого мяса, приложенный еще в Мюнстере, мужчина взглянул на левую руку. Раны на кисти и на три пальца выше еще более распухли и, едва не сливаясь, приобрели лилово-бордовый цвет. Казалось, стоит коснуться в этих местах пальцем, и тонкая корка нароста лопнет, освобождая потоки гноя.

Но это как раз было то, чего он добивался. Он должен сделать это.

Мужчина вытащил из ножен широкий короткий нож и протянул его к огню. Едва раскалив железо, раненый решительно приложил его к кисти и с силой погрузил в опухлость. Зеленовато-белая кашица с готовностью рванулась из рассечения, подталкиваемая кровяной сукровицей. Тяжело дыша, мужчина вытащил нож и тут же погрузил его во вторую вздутость. Затем, отложив нож, он пальцами придавил рассеченные места, еще более освобождая их от гноя и грязной крови.

Не издав ни звука и даже не сморщившись, мужчина стал черпать рукой из котелка горячую воду и наскоро промывать вскрытые раны. После этого, вытерев их правым рукавом, он приступил к главному и важному.

Пальцы его раненой руки, насколько позволяла боль, прижали кусок гнилого мяса к колену. Нож осторожно коснулся его с края и стал медленно срезать то, что казалось крупинками соли на его поверхности. Все срезанное он разделил надвое и погрузил как можно глубже во вскрытые раны.

Теперь можно было вновь перевязать руку и приступить к приятному и все еще необходимому. Недолго провозившись со своими бутылочками и горшочками, мужчина извлек из них несколько щепоток истолченных корней и травы, а также тягучие мази и резко пахнущие порошки. Все это он бросил в кипяток и, помешивая ножом, стал ждать.

Когда пришло время, господин «Эй» снял котелок с огня и дал ему немного остыть. Затем, попробовав пальцем воду, мужчина приложился к краю посудины и в три огромных глотка почти осушил ее.

Теперь можно было подкинуть в огонь дров и, разместив удобно руку, немного отдохнуть. Именно удобно. Ведь непрерывная ноющая боль становилась еще сильнее, когда рука оказывалась на весу или нагруженной. Уже не оставалось ни малейшего сомнения в том, что кости кисти и, возможно, предплечья серьезно повреждены. И если только Бог милостив к своему грешному сыну — не раздроблены. Но это можно было прощупать или посмотреть в разрезе только после того, как спадет опухоль. Так учил мэтр Гальчини.

А сейчас нужно собраться с силами и подтащить лежанку к очагу. И тогда все будет много проще и приятнее.

Крепко прижав руку к груди, мужчина решительно встал и подошел к предмету своего желания. Он улыбнулся. Лежанка, явно сделанная на заказ, представляла собой широкую лавку на крепких ножках и даже с выступающим подголовником. Это не селянские сваленные доски, притрушенные сеном и устланные грубой рогожей. На его лежанке даже имелся матрас и огромная подушка.

Мужчина ухватился за низ лежанки и подтянул ее как можно ближе к огню. На большее у него уже не осталось сил. Он лег ногами к двери, так и не убрав паутину, но осторожно расположив руку поближе к огню и укутав ее плащом.

Огонь вскоре потух. Дым, уходящий в отверстие в соломенной крыше, осел на короткое время, охраняя тепло очага. В углу сердито запищала огромная старая крыса, недовольно рассматривая непрошеного соседа.

А тому даже ничего не снилось. Под действием выпитого снадобья он провалился в оглушительно тишайшую и непроглядно черную яму, в которой не смеет пошевелиться даже душа. И оттого она не воспользовалась беспамятством человека и не стала терзать его воспоминаниями и видениями.

Не помешала ему и старая крыса, которая со всем своим выводком прошмыгнула по краю лежанки и надолго застыла, наблюдая угасающие огоньки никогда не видимого ею огня.

И даже стук в дверь не стал помехой для глубокого сна.

Впрочем, стук был тихим и поспешным.

И лишь под вечер три естественных желания заставили палача пошевелиться и открыть глаза. Прежде всего мужчина почувствовал нестерпимую жажду. Горло просто сжималось от сухости, затрудняя дыхание. И при этом низ живота требовал освободить его от горячей жидкости. А кроме этих настойчивых позывов, давал знать о себе пустой уже третий день желудок.

На коротком вечернем привале добрая дочь бюргермейстера передала ему со стражником ломоть пшеничного хлеба и даже небольшую колбаску. Но стражник, заметив, как господин «Эй», сев у сосны, закрыл глаза, не пожелал его беспокоить и положил пищу в двух шагах от него. Уже когда тронулись в путь, стражник громко окликнул попутчика. И тот сразу встал и пошел за повозкой, едва не наступив ногой на пищу. Она, конечно же, досталась чуть замешкавшемуся стражнику.

Подчиняясь настойчивым желаниям, мужчина встал, укутался в плащ и, допив то немногое, что осталось в котелке, с пустой посудиной в руках перешагнул через порог. Он сразу же заметил на высокой ступеньке горшочек, горловина которого была накрыта полотном, и то немногое, что осталось от хлеба, расклеванного птицами.

Мужчина счастливо улыбнулся. Он первым делом занес в дом горшочек и остатки хлеба. Потом помочился и принес из ручья воды. Если бы в очаге еще пылал огонь, он чувствовал бы себя счастливым. Но пламя давно угасло, не оставив даже мелких угольков. К тому же все с таким трудом поколотые дрова сгорели. Значит, нужно было как можно плотнее укутаться в плащ.

Но перед этим он уселся за стол и попытался развязать полотно, закрывающее широкую горловину горшочка. После нескольких попыток он заскрежетал зубами и разрезал его ножом. В горшочке оказалась слипшаяся овсяная каша. Она, без сомнения, хороша свежая, когда в ней есть достаточно воды. Тогда ее очень удобно черпать ломтиками хлеба, а потом обсасывать их. Но от неожиданного угощения остались лишь крошки, а ими никак не зачерпнуть кашу.

Собрав в несколько щипков остатки хлеба, мужчина долго и с наслаждением держал их во рту, неспешно пережевывая. Но голодный желудок, быстро втянув в себя это наслаждение, настойчиво требовал добавки.

Проглотив половину содержимого горшка, мужчина тяжело вздохнул. Неизвестно, что принесет день завтрашний. Поэтому он накрыл горшок тяжелым камнем, снятым с очага, и, укутавшись с головой плащом, улегся на лежанку.

Холодная каша дивным образом разогрела живот и приятным теплом разошлась по телу. Хорошо было бы сразу заснуть. Тогда бы время прошло быстро и приблизило выздоровление. Но сон, державшийся весь день, не спешил возвращаться. Кроме того, противно ныли кости израненной руки, а разбухшие мышцы тряслись от каждого толчка крови.

Сколько же он покалечил и отсек чужих рук! Какую дикую боль испытывали другие! Но эта мысль даже не задержалась в его голове. Собственная боль и страх перед завтрашним днем властвовали над телом палача. И чтобы как-то приглушить эти чувства, мужчина мысленно вернулся к тому, что считал сейчас полезным. А полезным было воспоминание о тяжелых уроках мэтра Гальчини. Правда, они не желали выстраиваться в нужном ему порядке. Они вели его мозг по лабиринтам памяти только им понятным путем.

Да, раненый желал мысленно оказаться в подземелье Правды.

Но никак не в первые дни. Ему опять стало страшно от холодного взгляда епископа, в глазах которого застыла смерть, а потом он содрогнулся от пронизывающего душу взгляда палача.


…От взгляда этих глаз он рванулся, но крепкие цепи только насмешливо и голодно лязгнули. Епископ тихо рассмеялся и исчез. А над ним опять нависло лицо этого страшного человека. Он долго смотрел на своего узника, а потом тихо заговорил:

— Я — мэтр Гальчини. Все те годы, что ты будешь рядом со мной, так меня и называй. Не палачом и никак иначе. Через девять лет и шесть месяцев за мной придет смерть. Но за это время ты узнаешь и научишься всему, что знаю и умею я. Спросишь, почему именно ты? Я отвечу. Отвечу в последний день своей жизни. Если захочу или если это будет нужно. А может, ты и не спросишь. Поймешь сам. Я не спрашиваю твоего желания. У тебя нет выбора. Завтра в полдень на рыночной площади я должен был прибить гвоздями твой фаллос и его мешочек к деревянному помосту и дать тебе в руки нож. Так наказываются насильники и прелюбодеи. Ведь тебя схватили, когда ты уже надругался над телом девчушки. Ее отец утверждает, что ты наемник и это уже твое второе насилие над его дочерью. Зачем в твои руки я должен был дать нож, ты догадываешься. Тебя сейчас обласкала удача. Другого раза не будет. Но обласкала ли? Это мучительный вопрос. Сейчас молись. Молись, как умеешь…

Его не освободили от цепей. Его не кормили и не давали пить. Ему запрещали опускать голову и закрывать глаза. Он должен был впитывать в себя ужас, впиваясь в происходящее взглядом и не пропуская мельчайших подробностей.

После пытки очередного несчастного мэтр Гальчини подходил к своему ученику и долго расспрашивал, что он видел и в какой последовательности. За каждую ошибку или пропуск учитель тут же наказывал бычьей плетью. Особенно жестокие удары ученик получал, когда крепко сжимал веки. Даже ему, наемнику, убившему многих людей, не хватало сил непрерывно наблюдать за тем, как мужчину, подвешенного за ноги, медленно распиливали от паха до головы двуручной пилой.

Потом пришло время, и глаза закрылись сами по себе. Сознание покинуло его.

Но то было давно. В эту ночь, оказавшись в доме умершего палача, бывший ученик мэтра Гальчини скрежетал зубами, пытаясь направить память в нужное ему русло. Но память издевалась над ним, выдавая то, что было угодно ей.

И вот ученик стоит по другую сторону стола и смотрит, как учитель терзает мальчишку, орудуя блестящими инструментами. Мальчишка орет так, что густеет воздух. Он то призывает Бога, то проклинает всех именем сатаны. Это все, что он может. Он крепко привязан к столу. А мэтр Гальчини только улыбается и указывает ученику, какой инструмент ему подать. И когда все закончилось, учитель хлопает по плечу своего помощника и, довольный собою, говорит:

— Ты должен знать о боли абсолютно все. Боль убивает и боль излечивает. Через месяц мальчишка будет ходить. Через полгода он будет убегать от огородных сторожей. Но боль, испытанную им дважды, он будет помнить всегда. И ту, когда свалился с дерева. И ту, которую причинил ему я. Боль, ломающая кости, и боль, лечащая их. Когда-нибудь лекари будут часто повторять себе: я дарю человеку боль, которая его излечит.

Но боль способна не только лечить, но и учить. И память холодным дождем вернула ученику Гальчини уроки, которые тот желал вспомнить. И желал, и внутренне содрогался, надеясь взять из воспоминаний только полезное. Но все пришлось пережить заново.

Вот он сидит в конце большого стола, а мэтр Гальчини все крепит и крепит на его дубовые доски восковые свечи. Уже светло, как в солнечный день. В тот, который разливается за стенами мрачного подземелья и который не доступен ему. Ведь мэтр сказал, что первые три года он не выйдет за дверь, на каменные ступени, ведущие к солнцу.

И вот между свечей легла рука. Вернее, то, что от нее осталось. Кости от плеча до закрученных ногтей.

— Смотри. Внимательно смотри, — необычно ласково начал учитель. — Все, что создано человеком, создано его рукой. Рука строит города и корабли, кует железо и шьет одежду, играет на музыкальных инструментах и подносит пищу ко рту. Рука — орудие огромной силы и в то же время нежнейшей чувствительности. Она рубит топором и играет на флейте. Она действует, знает и может говорить. Одно прикосновение пальца дает даже слепому возможность отличить железо от дерева, ткань от воды. Такой ее создал Господь. Я трепещу перед Творцом, ибо он сделал людей такими совершенными. «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен… Ибо ты устроил внутренности мои и соткал меня в чреве матери моей. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был в глубине утробы». Так сказано в Псалме. Каждая косточка, мышца, сухожилия и сосуды, в которых бурлит кровь, удивительны и божественно прекрасны. И все на своем месте, и все полезно человеку. Вот посмотри на эту кисть. В ней двадцать семь костей, сочлененных разными суставами. И каждая из этих косточек имеет свою собственную форму. За свою жизнь человек столько раз сжимает и разжимает руку, что любое самое крепкое железо уже давно перетерлось бы в пыль. А кости человеческие верно служат ему до того дня, пока Господь не вернет их себе. Так сколько костей в твоей кисти?

Ученик содрогнулся от громкого вопроса. До этого момента все, что он слышал, было произнесено тихим, спокойным голосом. Нет, он не спал, он слушал учителя. Но в то же время он слышал, как сжимаются его страдающие от отсутствия пищи внутренности, а веки тяжело и медленно, подобно городским воротам, закрываются.

Не услышав ответа, мэтр Гальчини усмехнулся. Его огромная рука схватила ученика за волосы и поволокла его в дальний угол.

— Кисть одна, кисть вторая, — приговаривал учитель, сдавливая руки ученика железными оковами, свисающими с балки.

Затем мэтр Гальчини собственными руками сбросил с его ног пулены и вставил их уже в другую железную обувь.

— У этих башмаков в пятках есть винты с трехгранными шипами на концах. Танцуй.

Повозившись с колесиками, мэтр Гальчини заставил ученика вытянуться на носочках и, не сказав больше ни слова, сердито задул свечи и вышел за дверь.

Он вернулся глубокой ночью. Провозившись еще довольно долго со своими травами и настойками, учитель наконец подошел к нерадивому ученику. Еще некоторое время мэтр Гальчини смотрел на обнаженное по пояс тело молодого мужчины и удовлетворенно кивнул.

— Вначале ты отдыхал от глупостей своего наставника. Твои крепкие ноги давали уверенность в том, что пятки не пострадают. Ты вспоминал приятное и думал о большом куске свинины. Ты еще напрягал и расслаблял мышцы. Но через несколько часов ты почувствовал, что тело перестает тебя слушаться. Твои ноги налились тяжестью, а спина противно заныла. Еще через несколько часов ты забыл о голоде и лежанке для сладкого сна. Огромный камень стал опускаться на плечи, и от этой тяжести ноги начали дрожать. Ты чувствовал, как звенела каждая мышца, как сильно стучит твое сердце, а пот ручьями стекает в железные башмаки. Ты думал только о них. И ни о чем другом. Ты чувствовал запах железа и даже непонятно как видел острые шипы. Ты выл и плакал. Проклинал учителя и хотел разорвать его на мельчайшие кусочки. И каждое мгновение уже готов был посадить свои пятки на острое железо и отдать свое тело на ужасную боль. И только ненависть ко мне сдерживала последнее движение. Когда-нибудь ты будешь любить меня так же сильно, как сейчас ненавидишь. Первую частицу любви я уже готов тебе подарить.

Мэтр Гальчини стал на колени и, покрутив колесики, опустил шипы. С каждым поворотом винта тело ученика настолько же опускалось. Из его глаз ручьями потекли слезы, а из сжатого спазмами горла вырвался стон облегчения.

Придерживая обмякшее тело, мэтр Гальчини освободил руки ученика от оков и прислонил его к стене. Но вместо того чтобы обессиленно рухнуть, ученик внезапно схватил наставника за шею, готовый в тот же миг задушить его. Но этот миг не наступил. Мэтр Гальчини ткнул большим пальцем правой руки в туловище ученика, и тот мешком рухнул ему под ноги.

— Я не ошибся. Слышишь, «Эй»! Ты силен и телом, и духом. Осталось немногое — стать сильным в ремесле и знаниях. Выспись и, если сможешь, поешь. Я принес, там на столе…

* * *

Мужчина содрогнулся и открыл глаза.

Сон. Он все-таки пришел. Пришел тяжелыми переживаниями и опять же испытанными страданиями. Но сон не проклинают. Он выше человеческого понимания. Его нужно принять и… забыть. Но забудется ли то, что он увидел во сне? То, что было. Это навязчивые сны страданий, и от них не отказываются.

День, начавшийся с пробуждения, предстоит прожить. Час за часом, мгновение за мгновением. Еще немного поворочавшись на лежанке, мужчина встал и, желая глотнуть свежего воздуха, вышел за дверь.

Солнце. Огромный теплый шар устало перевалил через полнеба, но был все таким же добрым и ласковым. Тихий ветер пригнал к порогу золотистую листву. Где-то в лесу глухо тосковал тетерев, подзывая самку. А небо было высоким и торжественным.

Жить, жить и быть живым…

Но чтобы жить, нужно делать шаг за шагом. Только так можно сохранить жизнь. А значит, нужно опять идти к гнилому ручью. Зажечь огонь, пить горькие снадобья, которые научил его делать мэтр Гальчини, и ждать, ждать, ждать…

Сегодня солнце было щедрым. Оно слизало влажность и иссушило гнилость. Такому подарку следует радоваться. Его необходимо использовать.

Вода и дрова… А пища есть. Ее еще достаточно — почти полгоршка.

Здесь же, у ручья, он нашел старую сухую осину. Она легко ломалась, отдавая свои ветви. Действуя одной рукой, мужчина довольно быстро наломал дров и тем самым развеселил сердце. Теперь ему хватит на весь вечер и полночи. Только этой ночью он будет спать. И никакая сатанинская сила не бросит его в подземелье Правды, в объятия страха и… спокойствия. Как это несовместимо, и как это правдиво!

Повозившись у очага, господин «Эй» с радостью вдохнул ползущий по дому дым и сразу же водрузил над пламенем полный котелок. Когда вода закипит, он бросит в нее чудесные травы и волшебные порошки, которые пересилят боль и гниение плоти. А пока…

Пока он пальцами с отросшими ногтями стал вытягивать из горшочка комки каши и с удовольствием глотать их. Все будет хорошо, только в это нужно верить.

А он не только верил, он знал.

К вечеру, любуясь язычками пламени, он все же решился.

Сделав несколько глотков целебного настоя, мужчина очень медленно размотал повязку на израненной руке.

Он бы ужаснулся и многократно перекрестился, если бы не видел этого ранее. Если бы не видел и не слышал удовлетворенного голоса мэтра Гальчини. Но любой другой, мельком взглянувший на это, мгновенно отвернулся бы от подкатившей к горлу тошноты.

А кому могла понравиться плоть, густо покрытая бодро шевелящимися маленькими белыми червями? Однако сейчас он не только видел их, но и чувствовал их сосущие рты и слизь, остающуюся после их судорожных движений.

— О Господи! — невольно вскрикнул мужчина и крепко сжал веки.

Но не этого ли он хотел и желал? Хотя чувствовать — это одно, и совсем другое — видеть и содрогаться. А то мелкое и противное, что жило и питалось им с прошлой ночи, было его желанием и верой в учение мэтра Гальчини.

Нужно было радоваться, что память его не подвела. Не подвела и вера во всемогущее знание мудрого наставника.

Вот только ощущение… Ощущение того, как в твоем собственном мясе и собственной коже ползают и питаются мерзкие белые черви… Спасительные черви, пожирающие мертвую плоть и никогда ни прикасающиеся к живой.

Мужчина, не отрываясь от котелка, выпил половину приготовленного по рецепту мэтра Гальчини снадобья и с некоторым опозданием, но с непомерным чувством счастья ощутил, как его тело погружается в темноту сна.

И все же ему хватило времени и сил прикрыть разжиревших червей краем плаща.

* * *

Он проснулся еще затемно. Незапертая дверь скрипуче раскачивалась. Время от времени, подчиняясь порыву ветра, она стучала о косяк костылем калеки. Стены, балки, мебель едва угадывались в сплошной мрачной темноте.

Мужчина попробовал пошевелить пальцами изуродованной руки. Пальцы дрожали и едва двигались. И каждое движение отдавалось болью и тревогой в душе. Он закрыл глаза, желая продлить сон или хотя бы окунуться во что-то приятное и полезное.

Но он уже вполне выспался. Долгие годы ему не удавалось спать более четырех часов подряд. Тело настолько привыкло к этому, что долгий сон, который случился этой ночью, казался более наказанием, чем приятным отдыхом. Мышцы обмякли, в голове глухой барабанной дробью отдавался стук сердца.

Уже скоро начнет светать. Тогда он разведет огонь. Вскипятит воду. Будет пить травяной отвар. Потом займется полезным и нужным — наконец внимательно рассмотрит то, что унес из подземелья Правды, и все старательно разложит, определив для каждого предмета его место в этом тесноватом жилище. Наверняка ему не удастся создать такой порядок вещей, которым так гордился мэтр Гальчини, но все же и он постарается разложить наследие старого палача в удобном для применения виде.

Очень жаль, что пришлось сжечь полки. На них могли бы удобно разместиться баночки с мазями, бутылочки с растворами, горшочки с минералами, мешочки с травами. А в бревенчатые стены можно загнать несколько гвоздей и натянуть веревки. Вот и готово место для инструментов, мелких механизмов и всего, что можно подвесить. Что касается книг, атласов и пергаментных свитков, то он уже в первый день спрятал их в сундук. Но перед этим новый хозяин вытащил из сундука то немногое, что осталось от умершего палача, дабы убедиться в его целости и недоступности для крыс и мышей.

Днем можно будет выйти на порог и прочесть несколько глав из книги Авиценны. Это так, чтобы время быстрее прошло. А еще было бы неплохо пересмотреть свитки с рисунками Гальчини. Особенно те, на которых мудрый итальянец доступно изобразил кости руки и особенно подробно — строение кисти. Именно ею мэтр наиболее всего и восхищался как самым совершенным творением Господа. Однажды мэтр Гальчини в присутствии отца Вельгуса так и высказался. Разгневанный священник очень долго корил палача за греховность мыслей и за вероотступничество. Ведь даже ребенку известно, что самым совершенным творением Бога является человеческая душа, поскольку она — собственность Создателя и дана людишкам лишь на краткое пользование для того, чтобы быть открытыми ему.

Конечно, можно пересмотреть свитки с рисунками, но и без них ученик Гальчини знал о строении кисти все, что позволил знать человеку Господь. Тем более, что изучал господин «Эй» кисть не по рисунку, а по настоящим человеческим костям, которые держал в своих руках.

Кисть начинается с косточек запястья. Это восемь коротких косточек, расположенных в два ряда. При этом каждая косточка имеет собственную форму. Не без удовольствия и самолюбования мэтр Гальчини мог на ощупь, с закрытыми глазами не только определить, какая это кость и с какого места запястья, но и сказать, с правой или левой руки.

Его ученик и сейчас, вспоминая строение кисти, невольно слышал голос учителя:

— …Далее идут пястные кости. Пять пястных костей составляют ладонь. Они малоподвижны и служат опорой для пальцев. Кости пальцев называются фалангами. Их у человека четырнадцать. Все пальцы имеют по три косточки. Кроме большого — у него две косточки. Вот этот большой палец и есть самый подвижный у человека. Он может становиться под прямым углом ко всем остальным пальцам. Его пястная кость настолько сильна, что способна противостоять остальным костям руки. В древности часто, а иногда и сейчас, захваченным пленным отрубали именно большой палец. Это и знак презрения к побежденному врагу, и желание того, чтобы в дальнейшем он не мог держать оружие в руке.

Вот посмотри! Фаланга большого пальца соединена с ближайшей костью запястья, а не с костью ладони. Он противостоит всей ладони. Если бы это было не так, он бы не смог достаточно отклоняться от указательного пальца и тогда человек не смог бы работать, охотиться, воевать.

А вот и указательный палец. Он обладает большой ловкостью и тонкой чувствительностью. А вот средний палец. Он обеспечивает прочность захвата. Безымянный палец чувствует и придает мышцам необходимое усилие. И, наконец, презираемый невежами мизинец. Именно этот палец дарит устойчивость всей кисти при ее многоповерхностных движениях…

Мужчина глубоко вздохнул. Порыв ветра приоткрыл дверь, впуская еще сероватый утренний свет. Нужно вставать и разводить огонь. Затем заняться размещением наследства мэтра Гальчини. И, конечно же, вспоминать его уроки и думать. А может, все же решиться и, превозмогая боль, прощупать кости руки и кисти? Конечно же, учитель запретил бы это делать. Человек, прощупывая себя, может допустить ошибку. Ведь он, подчиняясь боли, будет делать все с тройной осторожностью и с большой жалостью к себе. Другое дело, когда прощупываешь другого раненого. Пусть он орет и теряет память, но опытный лекарь (в это мгновение именно лекарь, а не палач) почувствует слабину треснувших или поломанных костей и поймет, насколько неправильно вращаются здоровые кости в поврежденных суставах. А может, и то и другое одновременно. И такое бывает.

Это его собственная вина. Вина человека. Он бросается в гущу боя, устраивает драки, лазит за медом на высокие деревья, падает с лошади, оказывается под колесами повозки… И счастье, если у него верные друзья или любящие родственники. Тогда они донесут несчастного к лекарю. И тот благодаря Господу и учителям сочленит поврежденное и вылечит.

Но это в том случае, если он действительно лекарь от Бога. И в этом должно быть счастье пострадавшего.

А к кому идти господину «Эй»? Даже став свободным, он, как и раньше, будет жить с клеймом палача. Кто из лекарей захочет помочь палачу, если даже прикосновение к его одежде считается позором на всю оставшуюся жизнь? Гальчини вот уже более года как мертв. Но живы его знания и умения. И живы они в самом господине «Эй». И только он может помочь сам себе. Но, судя по всему, это будет ужасно больно.

Насколько это будет ужасно больно, господин «Эй» понял ближе к полудню.

Все это время он был занят полезной работой. И огонь весело трещал, и травяная настойка удалась, да и вещи более-менее улеглись на свои места. Но мысль о необходимости определить, насколько повреждена рука, ни на мгновение не покидала его. Если бы рядом был мэтр Гальчини, такая мысль даже не посмела бы проникнуть в его голову. Но великого палача-лекаря навсегда скрыла земля у подножия дозорной башни — в месте, известном только его ученику. Ведь похоронить палача на освященной земле кладбища не мог позволить даже сам епископ. В любом другом месте могилу могли разорить. Ведь на покойнике была одежда и, возможно, какие-то вещи. А обнаружение могилы палача наверняка стало бы поводом для проявления людской жестокости и глупости. Кто-то захотел бы отомстить за смерть родных и близких, кто-то, находясь во власти поверий, возжелал бы иметь амулет из костей палача.

Да, Гальчини запретил бы прощупывать руку, тем более воспаленную. Но если протянуть еще день или два, может случиться так, что потом уже будет поздно пытаться правильно соединить кости. Они срастутся для того, чтобы мучить и терзать его всю оставшуюся жизнь. Или, по крайней мере, до тех пор, пока не найдется второй Гальчини, который сумеет правильно сломать их, а потом вновь соединить. Но великий учитель был далеко, скорее всего, уже в аду. А господину «Эй» еще предстояло жить. Только вот как? Здоровым человеком, полным сил и желаний, или жалким калекой, не способным себя содержать? А значит, вынужденным просить, унижаться, воровать, грабить и… окончить свою жизнь в руках палача.

Мужчина улыбнулся. Палач в руках палача. Какую еще более смешную историю может придумать человек о себе подобном? И кто?

На этот вопрос ответить проще — сама жизнь…

Наконец он решился и отправился на ранее примеченный холмик. Он был свободен от деревьев и кустов. А солнечные лучи, время от времени пробивавшиеся сквозь осенние облака, придавали ему приятный вид природного храма.

Расстелив на земле плащ, мужчина опустился на него и стал разматывать повязку.

Посмотрев на рану, он удовлетворенно улыбнулся. Черви сделали свое дело. Они сожрали мертвое мясо, а живое уже покрылось тонкой полупрозрачной кожицей. Лишенная гноя рука подсохла и из багровой стала ярко-розовой.

Сломав стебелек сухой травы, мужчина стал осторожно снимать с раны своих спасителей. Он так увлекся, что не заметил, как над ним нависла чья-то тень. Обернувшись, он увидел двух человек.

— Что это? — сдерживая отвращение, спросил тот, что постарше.

— Это, дорогой бюргермейстер, личинки большой зеленой навозной мухи, — весело сообщил его молодой спутник. — Как по мне, то рука больного выглядит не так ужасно, как вы мне рассказывали. Хотя и не видно столь полезных для выздоровления гнойных выделений.

— Гной пожирает мясо и делает кровь грязной, — мрачно произнес господин «Эй», недовольный тем, что его застали за тем, что он предпочел бы скрыть.

— Вы не правы, дорогой друг! Даже Салернская медицинская школа рассматривает нагноение как часть нормального процесса заживления ран. Впрочем, я, доктор Гельмут Хорст, изучал врачевание в Парижском университете.

— В самой Сорбонне? — чуть заметно усмехнулся палач.

Молодой человек, ничуть не смутившись, продолжил:

— Уже давно прошли те времена, когда Сорбонной называли коллегию для бедных студентов. Теперь Сорбонной величают весь Парижский университет. Имя святого отца Роберта Сорбонна произносят с благодарностью и студенты, и короли.

— В Парижском университете, так же как и в Салернском, предписывают лечить нагноение глаз методом подвешивания больного за ноги…

Молодой человек обошел сидящего на плаще мужчину и внимательно посмотрел на него.

— Ты учился в одной из медицинских академий? Откуда тебе известен этот метод?

— У меня был великий учитель.

— Гм-м-м… Впрочем, наш бюргермейстер кое-что о тебе рассказал. Наши ремесла разительно отличаются. Вы терзаете и убиваете, мы уберегаем и лечим. Но правда заключается в том, что мы оба имеем дело с телом человека.

Ставший рядом с молодым человеком Венцель Марцел, оглядываясь по сторонам, нетерпеливо сказал:

— У меня совсем нет времени на пустые разговоры. И я привел тебя, Гельмут, не для научных споров.

— Ну уж, конечно, бюргермейстер, вам не терпится узнать, будет ли у вас палач или проблема, — откровенно произнес молодой человек и с присущей молодости беспечностью громко рассмеялся.

Венцель Марцел недовольно огляделся и сердито фыркнул.

— Если этот человек позволит мне ощупать его руку, я смогу дать свое заключение…

Мужчина поднялся на ноги и задумчиво посмотрел на лекаря. Через несколько мгновений он решительно протянул искалеченную руку молодому человеку.

— Вот она…

Гельмут взглянул в глаза палача и почувствовал, как по его спине пробежала мелкая дрожь. Но он тут же овладел собой. Видно, не зря в свои студенческие годы днем он прилежно учился в университете, а по вечерам отчаянно пил и дрался в многочисленных харчевнях Парижа и на его кривых улочках.

Левой рукой лекарь взял больного за локоть покалеченной руки, а правой сжал запястье. Затем, отпуская и вновь сжимая сильной хваткой, прошелся по всей кисти.

— Где больше всего болело? — растерявшись, спросил Гельмут. Он никак не ожидал, что этот человек не издаст ни крика, ни единого стона. Вот только несколько крупных капель выступило на большом бугристом лбу и до невозможности расширились зрачки, что свидетельствовало о невероятной боли.

— Везде. Но мне теперь все стало понятно, — тяжело выдохнул мужчина.

— Тогда нужно зажать ладонь между двумя дощечками, туго перебинтовать и уповать на милость Божью. А еще пить теплое вино с гвоздикой и тертыми зернышками мака. Если через три дня локоть не станет бордовым, тебя любит Бог. Если ты грешник, то уже завтра станет ясно — спасет ли тебя отнятие руки. Отсутствие значимого количества гноя указывает на отмирание плоти. Но присутствие боли еще обнадеживает. В первом я исхожу из уроков моего университетского преподавателя Ги де Шолиака. Во втором я опираюсь на собственные наблюдения за пациентами.

— Мэтр Ги де Шолиак — достойный лекарь. Его учение о вытяжениях при переломах достигли даже подвалов подземелья Правды. Но он заблуждается в знаниях о гное, так же как и в том, что рекомендует масло скорпиона в качестве мочегонного средства для лечения венерических болезней. Я наберусь смелости спросить: какие прогибы костей чувствовали ваши пальцы? — глядя себе под ноги, глухо промолвил господин «Эй».

— Ну-у-у, — задумчиво произнес Гельмут, — трудно сказать. Собственно говоря, я же не… Медицина не благословлена Церковью на такое вмешательство в таинство Божье, как строение тех, кого он создал.

— Мондино из Болоньи произвел вскрытие двух трупов, но смотрел глазами Галена и Авиценны и ничего не прибавил к анатомическому знанию. В Париже до сего дня изучают строение человека, разрезая трупы свиней, — все так же глухо промолвил раненый.

— Ах, вот как! — вспыхнул молодой лекарь. — Я думаю, мои услуги здесь больше не нужны.

— Если вы согласитесь мне помочь, сегодня о кисти человека вы узнаете многое. Помогите спасти мою руку и… мою жизнь. Возможно, Бог ответит вам тем же добром, и даже большим.

* * *

Венцель Марцел никак не мог уснуть. Он уже несколько раз прочитал на латыни «Отче наш», «Богородица спаси» и трижды повторил «Десять заповедей Христовых». Но, видимо, в наказание за то, что, он, произнося молитвы, все же думал о мирском, сон не спешил сомкнуть его веки.

И дался же ему этот чертов палач с его медвежьим лицом и ангельским терпением! Да, ангельским. Ибо только крылатым созданиям Господь даровал неисчерпаемое терпение к болям, мукам и страданиям. Ведь многое, что приходится принимать истинно верующим, ангелы переносят на себя. Вот почему многие подвижники смело идут на пытки и казни, зная, что муки, причиняемые человеком человеку во имя Бога и с его благословения, примут на себя кроткие ангелы.

Но почему ангелы решили взять на себя боль этого господина из жуткого подземелья Правды? За что ему такое благоволение? Ему, без всякого сомнения, было больно. Не просто больно, а мучительно больно. Ведь то, что происходило на глазах Венцеля Марцела, было более чем пыткой. В подобных случаях люди кричат до онемения, рыдают до сухости глаз, мочатся и блюют.

Но при этом они связаны и находятся в полной власти тех, кто их терзает.

Но чтобы вот так, добровольно отдать себя на нечеловеческие муки и при этом не выть волком, не завывать северным ветром, а всего лишь отделаться потом на лице…

Нет, определенно ангелы приняли его боль.

…Вначале бюргермейстер решил, что ему пора в город по его бесконечным житейским делам. Он даже попрощался. Но когда Венцель Марцел увидел, как господин «Эй» раскладывает на чистом полотне множество маленьких и больших неестественно блестящих инструментов, ему захотелось немного задержаться.

День был солнечным, сухим, и лежащие на белом полотне щипчики, ножи, крючочки, буравчики и что-то еще, сверкающие в солнечных лучах, завораживали взгляд. Но вместе с тем все это вызывало любопытство и даже жгучий интерес. Ведь необычные инструменты должны соприкоснуться с телом. Не только соприкоснуться, но и войти в него.

Что же будет? Неужели можно добровольно всаживать в себя злой металл?

Дитя подземелья Правды довольно долго возился в доме у огня. Он варил в медном котелке травы и время от времени выходил к сидящим у полотна Гельмуту Хорсту и бюргермейстеру. Обращаясь к лекарю, он пытался говорить мягко и даже улыбался.

Конечно, их беседа была ученой и многое Венцель Марцел так и не понял, но то, что он услышал, было настолько познавательным и новым, что бюргермейстер невольно заинтересовался. Ведь и ему открыты многие книжные тайны, и он совсем не глупый баран, смотрящий на пастухов, которые спорят о том, как его надо зарезать. У господина «Эй» с господином лекарем часто случался спор, в котором Гельмут вначале яростно не соглашался, но затем постепенно отступал, хотя и продолжал снисходительно улыбаться.

Особенно лекарь не верил в то, что фаланги кисти так же пустотелы внутри, как и камыш, и в них можно просунуть металлические стержни, которые не дадут согнуться треснутым костям и криво срастись. Гельмут твердо стоял на том, что человек от этого сразу же умрет, а если не сразу, то металл превратится в ржавчину и соками организма будет доставлен к сердцу, а там, скопившись, задержит кровь.

— Это не просто металл, — убеждал его раненый, протягивая к солнцу тонкий стержень цвета молодого серебра. — Это железо, которое выковали в далеких восточных странах. В нем есть растертые в пыль частицы металла, что прилетели на землю с небес.

— Это посланники дьявола, — перекрестившись, заметил бюргермейстер.

— Это посланники Бога, — ничуть не смутившись, возразил господин «Эй». — Такой металл может сколько угодно лежать в воде, даже не покрываясь малейшим слоем ржавчины.

А затем началось то, что и задержало бюргермейстера.

Но лучше бы он этого не видел. Тогда он спокойно спал бы в своей кровати и не произносил бы многочисленные молитвы. Хотя и это очень важно. Чем больше молитв вознесет к небесам человек, тем больше он будет уверен, что перед ним откроется путь в божественные сады.

И все же непонятно, как этому господину «Эй» удавалось сдерживать ужасную боль.

Сначала лекарь Гельмут под руководством палача тонким ножом рассек кожу во многих местах израненной конечности. Затем лекарь стал буравить кости тонким сверлом. При этом по неопытности он дважды ошибся, так что пришлось начинать работу заново. Но господин «Эй», казалось, вовсе не чувствовал боли, хотя то, что с ним проделывал лекарь, иначе как пыткой не назовешь. Его голос, когда он объяснял лекарю тонкости проводимой операции, оставался ровным и спокойным. Он не изменился даже тогда, когда вглубь костей Гельмут Хорст стал забивать эти странные металлические стержни. И уж совсем ужасными были винты, точнее их блестящие головки, торчавшие в разрезах мышц. И кровь… Много крови.

Что же палач вытворяет с теми несчастными, которые были переданы ему в руки, если сам над собой производит такое, что и простому наблюдателю хотелось орать от страха и боли…

— О Господи, и зачем же ты позволил мне смотреть на все это! — в очередной раз переворачиваясь с бока на бок, простонал Венцель Марцел.

И все же любопытный человек, это страшилище из подземелья Правды. Может, и в самом деле его израненная рука станет служить ему, как и прежде? Тогда у бюргермейстера будет свой палач. И не просто палач, а палач, рядом с которым бледнеют другие палачи. Что уже говорить о людишках его города!

Пусть только срастутся кости. Венцель Марцел постарается правильно представить жителям Витинбурга воспитанника жестокого епископа. Старик прав — он будет смотреть с небес и удивляться полезности своего палача, которым руководит мудрый бюргермейстер.

Наутро Венцель Марцел приказал приготовить немного лишней каши. Он даже расщедрился на маленький кувшин молока и овощи. Все это предназначалось человеку, живущему в доме умершего палача. Вот только идти туда служанка отказалась. Даже после того, как бюргермейстер пнул ее по ноге своим тяжелым сапогом и, сердито сопя, поднялся к себе на второй этаж.

Стоя у полуоткрытой двери своей комнаты, Венцель Марцел еще некоторое время слушал, как его дочь Эльва успокаивает служанку. Потом появился соседский мальчишка и с готовностью, за маленький кружок колбасы, согласился отнести корзину к страшному дому. Два таких же кружка колбасы и еще кувшин с вином появились в корзине благодаря щедрости бюргермейстерской дочери.

— Ладно, — простонал Венцель Марцел. — Даст Бог, отработает…


Содержание:
 0  Палач : Виктор Вальд  1  Глава 1 : Виктор Вальд
 2  Глава 2 : Виктор Вальд  3  Глава 3 : Виктор Вальд
 4  вы читаете: Глава 4 : Виктор Вальд  5  Глава 5 : Виктор Вальд
 6  Глава 6 : Виктор Вальд  7  Глава 7 : Виктор Вальд
 8  Глава 8 : Виктор Вальд  9  Глава 9 : Виктор Вальд
 10  Глава 10 : Виктор Вальд  11  Глава 11 : Виктор Вальд
 12  Глава 12 : Виктор Вальд  13  Глава 13 : Виктор Вальд
 14  Глава 14 : Виктор Вальд  15  Глава 15 : Виктор Вальд
 16  Глава 16 : Виктор Вальд  17  Глава 17 : Виктор Вальд
 18  Эпилог : Виктор Вальд    



 




sitemap