Приключения : Исторические приключения : Глава 7 : Виктор Вальд

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу




Глава 7

Венцель Марцел готовился омыть свое большое тело.

Ему нравилось погружаться в теплую воду и лежать в ней среди пучков размокшей травы и резаных яблок. Но такое блаженство бюргермейстер мог позволить себе не чаще одного раза в три месяца. Уж очень дорого обходились ему дрова, сжигаемые для недолгого блаженства. Да и дел всяких множество. А еще не хотелось, чтобы кто-то распускал язык, обвиняя бюргермейстера в глупости, а то и в ереси, что еще хуже.

В глупости — это еще куда ни шло. Ведь каждому известно, что водные ванны утепляют тело, но ослабляют организм и расширяют поры. Поэтому они могут вызвать болезни и даже смерть. Ибо в очищенные поры проникает воздух, в котором множество частичек всяких болезней. Так указывается во многих медицинских трактатах. И вот почему уже многие столетия в городах не строят бань, подобных греческим и римским.

Но куда печальнее было то, что в эти мрачные века уход за телом считался грехом. Ходить в рванье и никогда не мыться — вот к чему постоянно призывали церковные проповедники, убеждавшие паству, что это и есть путь к духовному очищению. А тот, кто нежит себя водой, совершает великий грех — смывает с себя святую воду, к которой прикоснулся при крещении. Так учил святой Иероним, гневно отрицая даже простое умывание и доказывая, что после обряда крещения в этом нет ни малейшей нужды. Грязь на теле и вши — вот признаки святости. Монахи и сейчас, подражая святым, называют мерзких кусачек не иначе как «Божьими жемчужинами» и кичатся тем, что вода не касалась их ног, за исключением тех случаев, когда они вынуждены были переходить реки вброд.

И хотя вряд ли церковники Витинбурга захотят выяснять, сколько раз в году их бюргермейстер омывает тело, тем не менее…

К тому же можно оправдаться, что он принимает ванну в лечебных целях, потому что Венцель Марцел всегда перед омовением ставил клизму. Конечно, не сам, ему помогает служанка Хейла, большая мастерица. Этому ее научил отец Венцеля Марцела. Тогда она была еще совсем ребенком. Научил многому нужному и полезному. А затем, умирая, передал свою ученицу сыну. Тогда Венцель Марцел был уже два года вдовцом и преданная, все умеющая и все понимающая Хейла стала для него бесценным подарком.

Хотя ему нужно было снова жениться.

Это сейчас Венцель Марцел так спокойно думает об этом. Но не в первые годы после того, как умерла его дорогая Гертруда. Смерть жены так потрясла Венцеля Марцела, что он вряд ли перенес бы утрату своей следующей избранницы, которую могла постичь та же участь. Кроме того, он уже занялся делами города, а вскоре император, при поддержке городского совета, назначил его бюргермейстером.

Это в больших и богатых городах многие рвутся во властители. Там едва ли не каждый год переизбирают бюргермейстеров. А в Витинбурге этого можно не опасаться. Сонный город с сонными горожанами…

Венцель Марцел тяжело поднялся с деревянной лоханки. Сморщив нос, он с отвращением посмотрел на то, что вылилось из него после клизмы. Ничего, сейчас придет Хейла и унесет нечистоты. Унесет и выльет в домашнюю выгребную яму. За этим строго следит бюргермейстер. Ведь он не ленивый бюргер, выливающий свои испражнения на улицы города. О, как это бесит Венцеля Марцела! Но за столько лет даже он не смог ничего с этим поделать. Так было во всех городах.

Давным-давно, несколько веков назад, в благородной Римской империи все было продумано. А в самом Риме был построен подземный туннель — cloaca maxima, — по которому нечистоты силой воды уносились далеко за город. Венцель Марцел читал и вздыхал, представляя роскошные латрины, которые служили не только для того, чтобы благородные властители того мира испражнялись там, но и местом встреч и бесед, происходивших под журчание сливных ручьев. Даже налог на латрины не смог отвратить граждан от приятного посещения этих мест. Именно тогда римский император Веспасиан на робкие укоры некоторых сенаторов ответил: «Pecunia non olet».

О, как было бы замечательно, если бы и в Витинбурге удалось построить хотя бы несколько таких латрин! И, конечно же, можно было бы брать деньги за их посещение. Хотя в это очень и очень плохо верится: вряд ли прижимистые бюргеры захотят платить. Им и в голову не придет идти куда-то и платить, когда нужду можно справить на любом углу улицы.

А ведь как это ни смешно, моча тоже стоит денег. Все в том же Древнем Риме ее продавали из тех же латрин красильщикам шерсти и дубильщикам кож. И даже художникам, которые замешивали на ней краски.

Венцель Марцел опять поморщился. Перед глазами предстала картина сегодняшнего утра. Проходя мимо дома колбасника Рута, бюргермейстер увидел, как тот вместе с братом и старшим сыном разделывает только что зарезанную свинью. Шел снег, и на фоне грязного месива особенно неприятно выделялась большая рыжеватая лужа крови и серо-голубые внутренности животного.

Вошла Хейла.

— Все готово, хозяин, — не глядя ему в глаза, сказала она и, взяв деревянную лоханку, поспешила с ней за дверь.

Венцель Марцел медленно разделся, натянул на себя длинную, ниже колен, рубаху и, взяв восковую свечу, стал спускаться в каминный зал. Холодная деревянная лестница поскрипывала под его тяжелым телом, а пламя свечи, подчиняясь сквознякам, кланялось во все стороны. Ведь на крышу и стены дома непрерывно набрасывался ледяной декабрьский ветер, который непременно находил щели, противно воя и пугая.

Осторожно передвигая ногами в толстых шерстяных носках, бюргермейстер вошел в комнату и сразу же направился к камину.

Хейла опять бросила три лишних полена. И без них в комнате было тепло. Глупая женщина. Была бы она женой, хозяйкой дома, наверняка бы подумала, как сделать так, чтобы было тепло, но при этом поберечь дрова. А Хейле что… Она ни за что не платит. Да и нечем ей платить. Ведь денег ей мог дать только Венцель Марцел. А он ох как давненько не баловал ее серебряными монетками. Впрочем, зачем они ей? Живет на всем готовом. Кормится сытно. Вон какие крутые бедра. А осенью получила теплую накидку и добротные кожаные башмаки. И когда служанка сопровождает его дочь, идущую на рыночную площадь за продуктами, многие бюргеры с одобрением смотрят ей вслед, ибо в их глазах она выглядит замечательно.

Рядом с камином на двух принесенных Хейлой бревнах стояла купель. Она представляла собой широкую полубочку из тонких еловых дощечек, уже потемневшую за долгие годы службы.

Венцель Марцел опустил в нее руку и с удовольствием почувствовал, что вода была достаточно теплой. Да еще на крюке в камине закипало в большом медном казанке полведра воды.

Не снимая рубахи, бюргермейстер опустился в купель и блаженно прикрыл глаза. Тут же, ребячась, Венцель Марцел стал гонять между ладонями волну, покачивая в ней пахучую траву и половинки яблок.

Неслышно подошла Хейла и застыла в ожидании приказов хозяина.

— Вина, — улыбаясь, велел Венцель Марцел и бережно принял от служанки большой стеклянный кубок с чудеснейшим сицилийским вином.

Да, теперь и такие вина стали привозить в Витинбург расторопные купцы. Молва о витинбургском рынке уже успела разойтись по многим городам. Еще бы! Не в каждом городе столь строгие и правильные порядки торговли. Да и налоги справедливые. А еще… А еще ни разу не было такого, чтобы у кого-то пропали деньги или товар. Правда, был один случай. У почтенного старшины цеха пекарей в потасовке на рынке оборвался кошель с двадцатью пятью пражскими грошами. Обнаружив это, старик, вместо того чтобы осмотреться, схватился за сердце и едва не отдал Богу душу. А оказалось, что кошель лежал в нескольких шагах, покрытый толстым слоем грязи.

Сейчас на рыночной площади этой грязи уже нет.

И надо признать: порядок в торговле и чистота на рынке — это заслуга господина в синих одеждах. Ведь не ошибся в нем Венцель Марцел, достойного слугу привел в город. Казалось бы, просто стоит на своем помосте у позорного столба и ничего не делает. Разве что в конце дня пройдется по купцам и соберет налог на проданный товар. Но его грозного вида вполне достаточно, чтобы людишкам не хотелось обманывать и обворовывать.

А еще у него есть помощник по этой же должности. Красавчик Патрик. Странный молодой человек.

Когда палач привел парня и выразил желание взять его в помощники, удивился весь городской совет. Честно говоря, слишком трудно было представить столь утонченного молодого человека с раскаленными щипцами в руках или со свежесодранной собачьей шкурой. Но палач просил для своего помощника половину положенной платы. Как уж тут не согласиться. Тем более что за первый месяц бесплатной работы молодой человек проявил столько рвения, что в это с трудом верилось. А чего стоит уборка грязи на рыночной площади! Сам Венцель Марцел этого не видел, но не единожды слышал о том, что в предрассветное время этот Патрик собирает грязь лопатой и вывозит ее в городскую выгребную яму. Благо, уже имеется сток и грязь вытекает за городские стены. И в этом тоже заслуга палача, приглядывающего за ленивыми золотарями.

Впрочем, почему ленивыми?… На улицах уже нет павших животных, а собак и этих противных кошек заметно поубавилось.

Но главное заключается не в этом! Главное, что в город потянулся торговый люд. И в казне города появились монеты. А потому как же было не выплатить господину в синих одеждах его вознаграждение? И почему не дать малое золотарям и этому молодому человеку с его привлекательной улыбкой.

И вот еще что немаловажно! Прослышав о такой важной и нужной персоне, из соседних городов поступили уважительные просьбы. Венцель Марцел в согласии с городским советом откликнулся на них. И их искусный палач уже был в трех городах. В одном он применил свое мастерство в пытках разбойника. В двух других повесил воров так, что народ остался доволен зрелищем. Да и сейчас он в Дортмунде, где ему предстоит казнить фальшивомонетчика.

Венцель Марцел уверен: этот палач Гудо обязательно покорит сердца пресыщенных зрелищами дортмундцев. И от тех, что уже состоялись, и от последней казни в городскую казну была внесена оплата серебром и золотом. Так что и палачу скучать не приходится, и Витинбургу явная выгода.

Хейла медленно вылила в купель кипящую воду. Бюргермейстер одобрительно закивал и допил остатки вина. Замечательное вино у этих сицилийцев. Крохотными язычками пламени оно пробежало по жилам и приятнейшим теплом сгустилось в большом животе Венцеля Марцела.

И все же странные отношения у палача и его помощника. Чего только стоит их совместное чтение тех немногих книг, что есть в архиве Витинбурга. Впрочем, он сам дал разрешение на это. Ведь в этих книгах нет ничего интересного и полезного. Видно, им обоим хочется вместе скоротать время безделья. Ну и пусть. Древние верили — в каждой книге есть крупицы богатства. Вот пусть и богатеют. И работают. Много работают. На благо города, а значит, и на благо самого Венцеля Марцела.

Хотелось выпить еще один кубок вина. Но это лишние расходы, да и может повредить тому важному и нужному, что произойдет после омовения.

Венцель Марцел скосил глаза и с вожделением посмотрел на большую грудь служанки. Та, увидев обращенный на нее взгляд, заулыбалась и прикрылась рукой. Бюргремейстер почувствовал напряжение в самом низу живота, и его толстые губы растянулись в улыбке.

— Налей полкубка вина, — мягким голосом велел Венцель Марцел и глубоко втянул в себя аромат купели.

Хейла протянула вино и спрятала руки под передник. На ее полных щеках появились ямочки, а густые брови взлетели вверх.

Бюргермейстер осушил половину кубка. А оставшееся протянул служанке:

— Выпей. И поторопись.

Венцель Марцел, с удовольствием постанывая, выбрался из купели и ступил в прогретые Хейлой войлочные тапочки. Оставляя за собой влажные следы, бюргермейстер быстро поднялся по лестнице и, сбросив мокрую рубаху, нырнул под толстое пуховое одеяло. Немного подрожав, он почувствовал себя тепло и уютно.

Уже не хотелось ни о чем думать. Венцель Марцел напряг слух, пытаясь услышать скрип ступенек, по которым должна подняться служанка. Однако это произойдет только после того, как и она окунется в такую приятную теплую воду.

Хейла не заставила себя долго ждать. Она толкнула ногой дверь в опочивальню бюргермейстера и боком вошла в нее. На ней поверх голого тела была наброшена подаренная накидка, а в руках дымилась металлическая жаровня, в которой весело потрескивали угольки из камина.

«Вот и славно», — подумал Венцель Марцел и откинул край одеяла. Поглядывая на Хейлу, которая установила у лежанки жаровню и, скинув накидку, сладко выгнулась, бюргермейстер представил, как уже в следующее мгновение она будет под ним. Но будет лежать как жена, которую строгие церковники перед венчанием заклинали исполнять супружеский долг неподвижно, вытянув руки вдоль тела, чтобы ни в чем не мешать мужчине.

Пожалуй, это главный ее недостаток.

А в Древнем Риме женщины ласкали мужчин…

* * *

Судебный пристав, чуть склонившись, подал на вытянутых руках медную жестянку.

Гудо скосил взгляд. В металлическом чреве лениво пузырился свинец.

«Бедный городишко», — подумал палач и сбросил свой капюшон.

Увидев отвратное лицо палача, толпа радостно всколыхнулась. Пришло время самого важного и интересного.

Палач нагнулся и поднял с деревянного помоста конусообразную лейку. Затем его взгляд вернулся к опрокинутому на спину худощавому мужчине, которого, придавив его свисающую с колоды голову, держали два крепких стражника.

Глашатай свернул в трубку только что прочитанный приговор и с любопытством уставился на перекошенное от страха лицо преступника.

Гудо подошел к несчастному и приставил лейку к крепко сжатым губам. Преступник замычал и замотал головой. Однако стражники тут же пресекли его попытки к сопротивлению.

Палач вздохнул и с силой нажал на железную лейку. Та, подчиняясь грубой воле, обрезала губы и, выдавив зубы, глубоко вошла в глотку. Преступник задергался. Из глубины его тела послышался придавленный крик. Он тут же стал судорожно глотать выбитые зубы и потоки хлынувшей крови.

Гудо протянул руку и взял поданную ему жестянку с кипящим свинцом. Сейчас он ни о чем не думал. Он выполнял работу палача. Хотя некоторым из толпы показалось, что господин в синих одеждах уж очень скоро вылил в рот преступника кипящий металл. Слишком быстро, всего после нескольких конвульсий, фальшивомонетчик затих, а из прожженной дыры в основании черепа тут же вытек свинец.

Гудо посмотрел на остывающее пятно окрасившегося в кровь металла и еще раз подумал о том, что в былые годы, по словам мэтра Гальчини, фальшивомонетчику в глотку заливали серебро.

«Бедный городишко», — повторил про себя палач и грустно посмотрел на застывшую толпу. Та явно ожидала большего, надеясь, что зрелище растянется на более длительное время. Со вздохом поняв, что все закончилось, собравшиеся стали медленно расходиться.

Палач спустился с помоста и уселся на нижнюю ступеньку.

Через некоторое время к нему подошел пристав и передал то, что полагалось палачу по договору. Гудо вытащил из-под помоста свой полотняный мешок и с безразличием положил в него то, что было на преступнике ниже пояса, — кожаные штаны, зеленого цвета чулки и еще очень крепкие сапоги. Отдельно, в нагрудный карман, он спрятал свой заработок — восемь серебряных монет.

Теперь он был свободен и мог распорядиться этим утром по своему усмотрению. Но прежде нужно было покинуть город, ибо за нанятого палача была внесена страховая оплата и местные власти несли ответственность за то, чтобы с ним ничего не случилось в пределах крепостных стен.

Да и сам Гудо всей душой стремился уйти из города, в котором он только что лишил жизни человека. Хотя многие богословы и законники не причисляют преступников и закоренелых грешников к роду человеческому.

Палач встал и, не оглядываясь на место казни, не спеша направился к заезжему дому, где он оставил еще совсем молодого коня, выданного ему городом Витинбургом.

Он шел по узким улочкам, не поднимая головы, которая и так была надежно упрятана под широким капюшоном. Но, тем не менее, его огромное тело и синие одежды были легко узнаваемы, так как почти все жители этого города присутствовали на казни. Шедшие за палачом люди не спешили его обогнать, а идущие навстречу останавливались и жались к стенам домов и заборам.

Гудо нигде не останавливался, ибо ничего не интересовало его в этом городе, и вскоре оказался в конюшне заезжего дома.

Не удивившись тому, что никто не бросил его коню даже пучка соломы, палач развязал свой полотняный мешок и, вытащив из него свою старую одежду, все так же не спеша переоделся.

Теперь можно было отправляться в путь.

Гудо легко вскочил в седло и тронул коня. Застоявшееся животное сразу же пустилось вскачь, заставив всадника прильнуть к гриве, чтобы не расшибить лоб о низкую балку ворот конюшни. Краем глаза палач заметил высунувшегося из дверей заезжего дома старика хозяина, но и не подумал остановиться.

Благодарить было не за что, а все расходы по пребыванию приглашенного палача должен оплатить городской совет Дортмунда.

Молодой конь быстро вынес всадника за городские ворота и сбросил скорость, едва его копыта попали на ухабистую дорогу. Точнее, в месиво из грязи и снега. И так как хозяин не подавал никаких команд, конь вскоре перешел на шаг, время от времени косясь на правую коленку всадника.

Гудо не торопил коня, хотя понимал, что уже через несколько часов начнет смеркаться, а затем на темные леса упадет непроглядная зимняя ночь.

Нет, его не мучили угрызения совести, как это наверняка было бы со всяким добрым христианином, только что отобравшим жизнь у совсем незнакомого ему человека. Он уже выбросил из головы то, что бюргеры этого городка за кружкой пива будут обсуждать до первых весенних дней. Более того, в его большой голове не было ни мыслей, ни воспоминаний, ни желаний.

А все потому, что в душе Гудо образовалась пустота — неизбывная и холодная.

Такое уже бывало с ним. Причем бывало не раз. Началось с того дня, когда он едва не был убит отцом. Потом это повторялось, особенно в первые годы пребывания в подземелье Правды, когда душе было страшно, а телу невыносимо. Мэтр Гальчини, видевший своего уродливого ученика насквозь, давал такому состоянию латинское определение. Но только мудрая латынь была тогда для Гудо тем же самым, что и язык птиц, зверей или мавров. А жестокосердному учителю было интересно наблюдать, как пустые, безразличные ко всему глаза этого сильного мужчины наливаются злостью и ею же наполняется его душа.

Мудрый Гальчини знал, как выплеснуть накопившуюся в душе ученика злость и куда ее направить. Вскоре в подземелье спускался епископ, и начиналось то, о чем Гудо не расскажет даже в день Божьего суда.

Конь уже долгое время нес безучастного седока по извилистой дороге, не решаясь свернуть с нее в глубокий и рыхлый снег. На развилках дорог он выбирал ту, которая была лучше утоптана. По ней было легче идти. Хотя под тяжелым всадником идти не хотелось. Он и совсем остановился бы. Но небо уже стало сереть, а в оставшихся за спиной лесных зарослях протяжно завыл голодный волк.

Это завывание извечного врага заставило коня ускорить шаг и не сбрасывать его даже тогда, когда пришлось по брюхо в снегу обойти повозку, крытую старым войлоком.

— Эй, добрый человек! Ради Христа, нашего спасителя, помоги. Эй, добрый человек!

Гудо встрепенулся и непонимающе уставился на маленького круглолицего мужчину в облезлой лисьей накидке и в таком же треухе.

— Видишь, добрый человек, эти гнилые ступицы колеса вот-вот треснут. Хотел же поменять колесо еще в городе. Да торопился. Хорошо, что прихватил с собой запасное. Это Господь меня надоумил. Помоги, добрый человек. Я вижу, Создатель не поскупился и дал тебе силушку. Ты только приподними повозку, а я мигом сменю колесо. Так что, добрый человек, поможешь?

— Не называй меня «добрым человеком», — глухо отозвался Гудо и, стиснув зубы, спешился.

— Повозка не очень тяжелая, хотя товара в ней немало. Но все мелкое, почти без веса. Я маленький купец. Торгую по мелочи.

Гудо посмотрел на покосившееся колесо и, став спиной к повозке, легко, без малейших усилий приподнял ее.

— Вот и славно, — повеселел купец. — Я сейчас. Я быстренько.

Этот маленький человечек действительно очень быстро заменил колесо. Было видно, что такое с ним не впервые и что он привык к трудностям дороги.

— Вот и все! — громко воскликнул купец. — Уж и не знаю, как тебя отблагодарить, добрый человек…

Гудо опустил повозку.

— Не называй меня «добрым человеком», — повторил он. Потом удивленно осмотрелся и спросил:

— Куда ведет эта дорога?

Купец перестал улыбаться и попытался заглянуть под капюшон «доброго человека». Затем он внимательно с головы до ног осмотрел его большое тело и стал боком продвигаться к передку повозки. Уже сидя на скамье передка, купец ответил:

— Это дорога ведет в Мюнстер.

— В Мюнстер?! — удивленно воскликнул Гудо. — Почему же я не узнаю ее? И почему я здесь?

Купец пожал плечами и тронул свою вислозадую лошадь. К своему немалому огорчению он увидел, что его добрый помощник уже в седле и едет рядом с ним. Купец озабоченно оглянулся на свой товар и, опустив руку под скамью, почувствовал прикосновение холодного лезвия короткого меча.

Проехав несколько сот шагов, всадник неожиданно сказал:

— Это потому, что я никогда не видел эту дорогу зимой.

Купец облегченно выдохнул:

— А я и зимой, и осенью, и весной, а уж летом несколько раз. И так год за годом. Беру товар у городских ремесленников и везу по селениям и замкам. Меня давно в городе знают. Многие товары дают и без денежек. Знают, что Арнульф — честный купец. Арнульф из Мюнстера — это я…

Помолчав немного в ожидании, что попутчик назовет свое имя, и не дождавшись этого, говорливый купец продолжил:

— И в селениях меня знают. И благородные хозяева замков просят привезти то одно, то другое. Все по мелочи, конечно. Но жить-то нужно. У меня трое детишек. Товар так себе. Но всегда подобран и к поре года, и к святым праздникам. Завтра Рождество. Великий праздник. Вот и везу селянам игрушки для их деток. А еще медовые пряники. Одни сделаны коровками, другие козликами. Есть и ослики, и петушки. Такие пряники и деткам, и женам сгодятся. А еще чепчики, рукавицы и… Да много всякого… Скоро уже начнет темнеть. Мы сейчас проедем небольшое селение, а чуть далее селение будет покрупнее. Там я и заночую. У лесничего Ансена. Мы с ним давно знакомы. А ты?

Всадник кивнул.

— И мне нужно где-то заночевать.

— Вот и правильно. Ансен дорого не возьмет. Зато у него всегда в камине огонь и есть отменная колбаса. А тут мы ненадолго остановимся. Здравствуй, Грета!

Купец остановил повозку, и его круглое лицо расплылось в добрейшей улыбке.

В нескольких шагах от дороги, на маленьком пеньке, стояла девочка лет десяти, в старой овечьей шубке почти до пят, из-под которой выглядывали тупые носки деревянных башмаков. Из-под многослойно намотанной на голове рогожи смотрели большие синие глаза и выглядывал маленький красный носик. На приветствие купца девочка счастливо улыбнулась и низко поклонилась.

— Я же обещал, что под Рождество мы обязательно увидимся. Вот и я! — Арнульф подтащил к себе один из мешков. — Угадай, какой я тебе привез подарок.

— Вы так добры ко мне, что даже ваша улыбка — уже подарок, — звонко произнесла девочка и опять поклонилась.

— Ты красивая и умная девочка. Давай-ка сюда свой хворост.

Девочка спрыгнула с пенька и с радостной улыбкой на лице поднесла перевязанные ветки к повозке. Купец наклонился и, взяв протянутый хворост, бросил его за спину в повозку.

— А это твоя монетка. — Арнульф протянул девочке серебряный полугрош, а затем, повозившись в мешке, прибавил к нему медовый пряник-лошадку. — А вот и твой подарок. Ведь ты весь год была хорошей девочкой. Я это знаю. Все сороки в лесу об этом говорят.

— Спасибо, добрый Арнульф. Дай тебе Бог легкого пути и хороших торгов.

— Спасибо и тебе. А теперь беги. И смотри, не потеряй монетку. Отдай ее сразу же маме. Счастливого Рождества!

Девочка, крепко сжав в маленькой ладошке серебро, поклонилась и побежала в сторону черневших между соснами домиков. Пробежав с десяток шагов, она остановилась и весело крикнула:

— Счастливого Рождества вам, добрые люди!

Затем помахала рукой и продолжила свой путь.

Купец перебрал в руках вожжи и хлестнул концом по лошадиному заду. Та вздрогнула и потянула повозку. Повернув голову к своему попутчику, Арнульф мягко произнес:

— Какая славная девочка. Просто ангел. Она и тебя назвала добрым человеком. — Всадник промолчал, и купец после паузы продолжил:

— А ведь горько подумать, сколько несчастья эта девочка принесла своей матери…

— Что ты говоришь, купец? — Гудо слегка повернул голову и внимательно посмотрел на попутчика.

— Правильнее сказать, не сама девочка, а ее рождение. Много зла на этой грешной земле. И много страданий приходится вынести хорошим людям из-за негодяев, что живут с сатанинским сердцем. А ведь Адела, мать этой девочки, — чистейшей души женщина. И труженица великая. А какая красавица! Только нет ей счастья. Растоптал ее жизнь проклятый наемник, навеки загубил. Тогда таких по нашим краям много проходило. Они шли в нормандские земли под знамена Эдуарда. Вот тогда-то один из этих подонков и надругался над Аделой, в то время совсем еще девочкой. Мало того, дьявол опять его принес, и он опять терзал ее тело и рвал душу. Его схватили и отправили к епископу в жуткое подземелье. А вот что с ним дальше было, не знаю. Говорят, что хозяин-дьявол не оставил свое исчадие без покровительства. Жив он или нет, не знает никто. Но многие думают, что он еще прилетит на дьявольских крыльях, чтобы утащить несчастную женщину и свою дочь Грету на шабаш ведьм, где напьется ее крови и съест маленькое сердце. Вот поэтому красавицу Аделу обходят стороной, а с ее дочерью запрещают играть детям. Но в чем же вина ребенка? Глупые люди. Вот только отец Еромин добр к этим несчастным. Да еще лесничий из Черного леса. Тот даже глаза прикрывает, позволяя девочке собирать хворост в лесу. Так и стоит она днями на дороге. Иногда покупают у нее хворост. Особенно те, кто знает печальную историю ее матери. Но не местные. Те все ждут, когда дьявол снова появится на их головы. Все ждут беду от маленькой девочки.

— Так это дочь того наемника? — с надрывом спросил всадник.

— Точно, его. Больше мужчин Адела и не знала. Да и какой мужчина захочет взять в жены женщину, которая дважды была под наемником и родила от него дочь? И при этом такую красавицу. Хотя, говорят, тот был уродливее самого уродливого демона. Так что красота девочки тоже от дьявола.

Всадник остановил коня и, медленно выговаривая слова, попросил:

— Остановись. Покажи свои товары.

* * *

— Где вы, мой добрый господин? Где вы? Позови его, Грета. Твой голос звонче…

— Где вы, добрый господин? Мы хотим поблагодарить вас за великую щедрость и узнать ваше имя. Мы будем молиться за вашу светлую душу…

Гудо чувствовал, как горячие слезы струятся из глаз, наполняя ушные раковины. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в рыхлую подушку.

Да, он плакал. Плакал во сне. Плакал первый раз в жизни. Но разве это были слезы из глаз? Нет, это были капли горести и страданий, выдавливаемые тем, что еще можно было назвать душой.

Душа сжималась и раздвигалась, давила на сердце, а потом резко освобождала его. И этот главный телесный мускул повисал в пустоте на тоненькой нити, что зовется самой жизнью. Не будучи уверенным в том, что эта нить сейчас не оборвется, сердце звало на помощь невероятной болью и страхом.

Было предрассветное время. В крошечное окошко проникал уже посеревший свет. За стенами домика палача гулял злой ветер. Очаг погас еще с вечера, но Гудо не ощущал холода. Его тело пылало жаром. Да еще эта пульсирующая боль в сердце.

Нужно было заставить себя подняться и принять несколько капель того удивительного настоя валерианы и базилика, что остался еще со времен мэтра Гальчини. Уж никак не думал Гудо, что именно ему понадобится это лекарство.

До нынешнего утра палач не был уверен, что у него есть сердце. Хотя за свою жизнь он разрезал множество тел, и в каждом из них сердце находилось там, где ему и положено. А значит, оно должно было быть и у него. Но для Гудо этот факт не имел значения, ибо он не испытывал чувств, которые рождаются и умирают именно в сердце. Это особые чувства, которые далеки от тех, что вырабатывает мозг, желудок и низ живота.

И вот выяснилось, что существует крепкая связь между душой и телом. И стоило душе прийти в несоразмерные колебания, вызвавшие внутренние муки, как сердце тут же отозвалось телесной болью.

Это нужно было почувствовать еще в тот момент, когда он оказался у домика Аделы. Почувствовать и подготовиться, используя те знания, что оставил в голове ученика великий Гальчини.

Но тогда все было не так тревожно и мучительно. Его сердце и душа были накрепко защищены броней холодного разума, чему научил его все тот же славный во многом мэтр.

А маленькая трещинка в броне уже образовалась, когда Гудо понял, что купец Арнульф рассказывает историю о нем и о той худенькой девчонке, которая едва не стоила ему жизни. А еще о другой маленькой девочке, чей образ поначалу едва ли мог протиснуться в его понимание.

И в эту маленькую трещинку вдруг вползло желание увидеть, увидеть хотя бы мельком, какая она сегодня, та, что вызвала столь сильное телесное желание и заставила наемника Гудо покинуть свой отряд, свою кровавую жизнь и отправиться навстречу счастливой жизни. Просто увидеть ее и… хотя бы попытаться испросить у нее прощения за сломанную жизнь, каждый год и каждый день которой не приносил ничего, кроме бедности и унижений.

Вот тогда-то он и обратился к купцу, чтобы тот показал товары.


Гудо быстро отобрал для Аделы лисью шапку, чепец, пару сапог на заячьем меху и отрез шерстяной ткани в три локтя и положил все это в предложенный торговцем мешок. Немного поколебавшись, он добавил еще несколько медовых пряников и две расписные деревянные игрушки для девочки.

Обрадованный столь скорой и достаточно крупной продажей, купец не скупился и отдал все это за четыре гроша. Затем он охотно согласился отнести подарки в дом Аделы и даже под каким-то предлогом вывести ее во двор. Он же и указал своему неожиданному покупателю плетеную изгородь, за которую когда-то загонялась на ночь живность. С ее угла хорошо был виден двор и маленькая дверь в домик.

Уже возле изгороди Гудо остановил купца и протянул ему оставшиеся деньги:

— Пусть купит весной поросят или овечек… Или что захочет.

Он узнал… Он вспомнил этот домик, этот дворик, эту изгородь. И его лицо запылало, а руки задрожали. Сюда привел его дьявол в первый раз. Сюда же он отправил своего раба и во второй.

Но что же произошло сейчас?

Неужели враг рода человеческого так и не оставил в покое горестную душу Гудо? Может, злая воля затуманила голову несчастного и, пользуясь этим, направила неразумное животное в это злосчастное место? Да к тому же еще дьявол подослал ему купчишку, встреча с которым грозила жестоким разоблачением.

И вот он стоит почти у того самого места, где, бросив девчонку наземь, прожигал ее душу фаллосом, возбужденным сатанинской кровью. Значит, Гудо опять во власти демонов и долгие годы невзгод и страданий, проведенных в мрачном подземелье Правды, не искупили его ужасные грехи. Напротив — не смея вырвать душу, дьявол превратил ее в ледышку и сковал семью печатями зла.

Гудо крепко стиснул зубы и закрыл глаза. Неужели Господь не смилуется и не убьет его в этот же миг? О милосердный Господь…

Но Господь распахнул двери домика, и за его порог ступила она…

Не имея имени, она приходила к нему множество раз то во сне, то в те мимолетные мгновения, когда Гудо закрывал глаза, жалея себя. Она приходила всегда безмолвная, со скрещенными на груди руками, и от ее обнаженного тела исходил слепивший его яркий свет.

Вот и сейчас сквозь закрытые веки Гудо почувствовал этот призывный свет и, сам того не желая, открыл глаза.

Не было никакого обнаженного тела, не было мучительно яркого света. Он увидел все еще молодую женщину, в старом тряпье и с непокрытой головой. Он всматривался в ее лицо, чистое, белое, с маленьким носиком и огромными, как у Божьей Матери, глазами, и чувствовал, как замирает дыхание.

В затылок ударила волна крови, и Гудо, согнувшись, поспешил за ближайшие деревья.

— Где вы, мой добрый господин? Где вы? Позови его, Грета. Твой голос звонче…

— Где вы, добрый господин? Мы хотим поблагодарить за великую щедрость и узнать ваше имя. Мы будем молиться за вашу светлую душу…

Он слышал их голоса, привалившись спиной к старой сосне и опустив свою огромную голову на грудь, и никак не мог отдышаться.

У девочки действительно был очень звонкий голос. Звонче любого колокола, нет, сотен колоколов. Этот голос способен был разбудить даже мертвую душу. И душа Гудо проснулась, согрелась и сбросила печати сатанинских сил. И если еще оставалась броня, созданная человеком из мрачного подземелья, то она уже вся покрылась трещинами. Но она все еще оберегала холодный разум и способность понимать происходящее. Возможно, только сейчас он понял, что не дьявольские козни, не случай привели его на это место, а что-то внутреннее, что сидело в нем и было сильнее дьявольской воли… и даже Божьей. Нет, он не провалился в беспамятство, а всего лишь на время усыпил разум и отдался тому, что было ему почти всегда запрещено, — желанию… Оно, именно оно маленьким свечным пламенем стало отогревать душу.

И вот желание сбылось. Мужчина увидел женщину. Но он видел ее глазами грешника, долгие годы пребывавшего в пустыне. Она же наверняка посмотрит на него, как невинно осужденная жертва смотрит на приближающегося к ней палача, вооруженного топором.

Но ведь на самом деле он и есть палач! Гудо-палач!

Человек в синих одеждах, оттолкнувшись от старого дерева, быстро, почти бегом бросился к своему коню и, легко вскочив в седло, пустился в надвигающиеся сумерки…


Гудо еще долго прислушивался к своей сердечной боли. Наконец он решился и очень медленно поднялся. Маленькими шажками добравшись к недавно сколоченным полочкам, он на ощупь нашел небольшую стеклянную бутылочку. Вместо нескольких капель Гудо сделал глоток и, поставив лекарство на место, такими же семенящими шажками вернулся в постель.

Вскоре ему полегчало. Боль притупилась, биение сердца стало ровнее. Он хотел было поблагодарить мэтра Гальчини, но сразу же отбросил эту мысль.

Гудо больше не мог о чем-либо думать и не желал ничего вспоминать.

* * *

В его дверь несколько раз постучали, но Гудо не открыл и не откликнулся. Он ожидал, что пришедший к нему Патрик решится толкнуть дверь и войдет, чтобы удостовериться в том, что палача нет дома, или в том, что палач дома, но скорее мертв, чем жив.

Но Патрик, пробормотав проклятия, так и не осмелился переступить порог его дома и, насвистывая, удалился прочь. Даже Патрик, по ремеслу вор, а по сути философ, не смог пересилить свое суеверие и принятые обычаи. Вот так, скорее всего, и умер в этом доме старый палач. Вот так, возможно, умрет и сам Гудо. И, наверное, умер бы.

Но над ним безотлучно висела тень мэтра Гальчини — и ненавистного врага, и добрейшего друга. Он бледнел, вспоминая учителя, и светлел лицом, используя его наставления.

А ученость мэтра Гальчини была воистину великой. Он знал и умел все. И как только это могло уместиться в одном человеке? Странным было то, что этот великий человек и словом не обмолвился, кто же, в свою очередь, был его наставником. В каких краях, в каких странах он побывал, и сколько лет ему понадобилось, чтобы достичь великих знаний. А больше всего Гудо мучил вопрос: почему Гальчини выбрал именно его? Раньше он очень много думал об этом. Но так и не пришел к окончательному решению.

Гудо скривился. Тень Гальчини опять превратилась в дымку. И не приведи Господь, чтобы дымка обрела телесные формы…

Гудо вздохнул и поднялся с кровати. Так как он, как и большинство людей, спал в одежде, ему понадобилось совсем немного времени, чтобы натянуть сапоги и укутаться в плащ.

Сердце уже полностью успокоилось, жар спал. Несмотря на то что он более суток не держал даже крошки во рту, есть ему не хотелось. Ему нужно было двигаться и немного побыть среди людей. Как бы странно это ни звучало для Гудо.

Вскоре он прошел через городские ворота и, как всегда, не поприветствовал охранников. Впрочем, как и они его. Ему не о чем было говорить с вечно сонными городскими стражами. А им и вовсе не хотелось обращать на себя внимание господина в синих одеждах.

Правда, в начале зимы самый молодой из них попытался заговорить с палачом. Подставляя ладонь первому снегу, он сказал: «Снег идет — значит, наш палач пощипал своих гусей». В ответ на известную шутку Гудо вплотную подошел к стражнику и, сняв капюшон, тихо произнес: «У меня нет гусей. Это щиплет гусей другой палач. Может быть, твой».

Стражник отскочил в сторону и несколько раз перекрестился. С тех пор ни стражники, ни служащие муниципалитета не заговаривали с палачом первыми. Да и он не нуждался ни в каких разговорах. Будь его воля, он бы охотно заменил слова жестами.

Ему и сейчас вспомнился один из уроков, когда Гальчини говорил тихим, надтреснувшим голосом:

— Слова были и есть колдовство. Словом можно осчастливить или повергнуть в отчаяние. Благословить или наложить проклятие. Словом обнадеживают и обманывают. На слова надеются, но и веры им нет. Куда надежнее понимаемые жесты. Особенно для тех, кто их придумал и посвятил людям разумным. Ведь каждый палец руки является определенным символом. Большой палец имеет значение духовности и божественности, указательный — логики и ума, средний — добродушия и милосердия, безымянный — раскаяния и просьбы о прощении, мизинец — веры, надежды и доброй воли…

О, как долги и утомительны были уроки Гальчини!

Гальчини… Гальчини… Воспоминания о нем по-прежнему мучили последнего ученика старого палача, не желая покидать несчастную голову Гудо.

Стремясь освободиться от преследования тени учителя, Гудо остановился посреди улицы и трижды обернулся вокруг себя. Порывшись в карманах штанов, он достал кусок мела, которым делал записи на стене рыночной площади, чтобы знать, кто и сколько должен пошлины по проданному товару. Повертев его в руках, господин в синих одеждах подошел к стене дома и нарисовал почти правильный восьмиконечный крест тамплиеров.

Точно такой же рисовал Гальчини, когда хотел на время освободиться от назойливой мысли или нежелательной работы, а затем, стерев его, предаться им на свежую голову и с пониманием. Получалось, что этот крест принимал на себя человеческую неготовность к размышлениям или действию.

Гудо осмотрелся. На город надвигалась предвечерняя пора. Еще не стемнело, но на сжатой домами улочке было сумрачно. Ни в начале, ни в конце улицы Гудо никого не заметил и даже улыбнулся.

Что за ребячество — трижды вращаться вокруг себя. А крест?… Пусть немного побудет. Ему действительно в эти дни нужно освободить себя от мыслей и всякого труда. И хорошо было бы выпить кружку густого, хмельного пива.

Гудо похлопал по правой стороне своего камзола. В его потайном кармане были надежно спрятаны деньги, полученные за выполнение обязанностей палача. И если в первый месяц бюргермейстер с кислым лицом выдавал ему серебро, которого едва хватало на пропитание, то перед Рождеством он был необычайно щедр.

Еще бы! По первому снегу и в последующие торговые дни в город пожаловало столько продавцов и покупателей, что их стало едва ли не вполовину больше жителей Витинбурга. Теперь его мастеровые бюргеры с двойным усердием трудились, чтобы подготовить к следующему торговому дню не только заказанные товары, но и те, что составят определенный запас. Изготовление впрок не поощрялось уставами цехов, и даже наоборот, цеха седельщиков, кожевников и скорняков запрещали это. Но возросший спрос подстегивал мастеров, и многое уже производилось на возможную продажу.

К тому же появление в городе множества гостей и деньги, которыми теперь располагали бюргеры, оживили харчевни, где все больше и больше продавалось пива, вина, окороков, сыров и много другого съестного. И опять же, сытые гости и охмелевшие горожане чаще стали посещать домик старой Ванды, где их с восторгом встречали гулящие девки. И от этого налога в казну города потек все набирающий силу ручеек серебра.

Бюргермейстер был доволен. Он так много делал для города и его бюргеров. Хотя, стараясь быть справедливым, кое в чем благодарил и господина в синих одеждах. Вот поэтому в потайном кармашке Гудо теперь было серебро и он мог свободно им распоряжаться.

Гудо для порядка прошагал по нескольким улицам города, побывал на рыночной и Ратушной площадях, а затем зашел в лучшую харчевню на улице Трех гусей.

Здесь было шумно. Раздавался смех, и подвыпившие компании за разными столиками поочередно затягивали песенки и даже цеховые гимны, которые пели с гордостью.

Хозяин харчевни Кривой Иган с застывшей слезой счастья в здоровом правом глазу то и дело наливал пиво в кувшины и едва успевал покрикивать на своего сына и двух нанятых мальчишек, чтобы они поскорее подавали на столы выпивку и закуску, которую непрерывно жарили и варили старая жена и сестра хозяина.

Да, начало зимы очень радовало Игана. Вот так хотя бы до весны. А дальше…

Дальше мысль Игана оборвалась. Его счастливый взгляд, непрерывно блуждающий от наливаемого кувшина к столам, где усиленно поглощались прикупленные им запасы, застыл. Почувствовав, как по руке течет не попавшее в горлышко кувшина пиво, хозяин харчевни тихо выругался.

Иган был рад увидеть любого, кто входил в двери его харчевни. Любого, но только не его… Господина в синих одеждах.

Те, кто сидел за столиком при входе, первыми заметили палача и вмиг прервали свой разговор. Вслед за ними болтовня, веселье и песни стали затихать от столика к столику.

Гудо сбросил с головы капюшон и медленно осмотрел помещение. Под его взглядом только что веселившиеся мастера, подмастерья и старшие ученики опустили головы и кружки. За многими столами послышался сдавленный шепот. Это бюргеры спешили сообщить гостям города, кого они видят в мерцающем свете восковых свечей, которыми Кривой Иган щедро утыкал свою харчевню. Бюргеры не знали, что первым делом вновь прибывшие торговать гости отправлялись к позорному столбу, чтобы посмотреть на того, о ком они уже были наслышаны от своих родственников, друзей, соседей или просто в пути. Этому же господину в синих одеждах они выплачивали долю с проданных товаров. Так что палача увидели и узнали все.

Слеза счастья в правом глазу Игана сменилась слезой печали, едва он заметил, как его гости торопливо опрокидывают в себя пиво и, не разжевывая, глотают пищу.

Первыми поспешили уйти гости крайнего у входа стола.

Палач, воспользовавшись освободившимся местом, присел на краешек скамьи и положил обе руки на стол. Его взгляд был устремлен вперед, но он не видел ни одного из посетителей харчевни, в спешке покидавших ее. Только когда у стола появился хозяин харчевни, Гудо посмотрел на свои руки и едва слышно произнес:

— Пива, лучшего. Большой кувшин.

Кривой Иган шмыгнул носом и, сгорбившись от неожиданного горя, поплелся в подклеть за темным пивом, которое держал для себя. Долго провозившись, хозяин харчевни выставил перед неприятным гостем большой кувшин и, всхлипывая, сказал:

— Каждые два дня я буду наливать в этот кувшин пиво не хуже того, что в нем сейчас. Кувшин будет ждать у твоего дома. Не нужно приходить сюда за ним.

Губы Гудо сжались в нитку, и он хмуро посмотрел на отшатнувшегося хозяина харчевни. Затем палач сделал большой глоток пива, встал и вместе с кувшином вышел за дверь.

* * *

Ранним утром следующего дня Гудо и его помощник Патрик встретились у городских ворот. По выражению лица молодого человека было видно, что у него срочное и важное дело и лишь присутствие стражников сдерживает парня немедленно рассказать о нем.

Только оказавшись в нескольких десятках шагов от воротной башни, Патрик начал с упреков:

— Я не видел тебя уже четыре дня. С того самого дня, когда ты отправился выплавлять душу фальшивомонетчика. И все эти дни я на своих плечах ношу груз твоих забот. Мы так не договаривались. Я помогаю тебе и делаю то, что ты велишь. Но никак не ту работу, что должна выполняться тобой…

Гудо остановился и посмотрел на помощника. Тот в силу своей свободной души и учености спокойно переносил любое настроение палача и поэтому даже бровью не повел, глядя на угрюмое лицо. Правда, красные усталые глаза и запах перегоревшего в желудке пива все же несколько смутили Патрика. Но он только присвистнул и продолжил:

— Два дня назад лесничий связал и притащил в Ратушу двух мальчишек-браконьеров. Они то ли убили, то ли пытались убить косулю. Хорошо, что судьи Перкеля не было в городе. А если бы он был? Он же так любит быстрое судебное разбирательство. Представь, что он присудил бы повесить их! Или еще того хуже — отрубить им руку и ногу! Тебе не привыкать. А я и топора толком никогда в руках не держал. Да и как это…

— Я тебе покажу, как это. На первом приговоренном. А второго можешь и сам. Ведь ты прилежный ученик.

Гудо скривился в гримасе.

— Я — вор. Ну, могу еще ножом. Случается. А вот так взять и махать топором… Для тебя это просто… как улыбнуться. Честно говоря, у тебя неудачная улыбка. Как и твои шутки. А тут еще эти золотари второй день на улицу не выходят. Зря им бюргермейстер выдал по два гроша. Наверное, купили бочку вина и где-то спрятались от меня. Но я не сказал еще о самом главном… Что это?

Гудо стоял напротив нарисованного им вчера креста и покусывал нижнюю губу. После некоторого раздумья палач произнес:

— Крест этой ночью мне не помог. — И полой плаща затер мел.

— Да я не о кресте. Посмотри под ноги.

Гудо опустил взгляд. В этом месте на несколько десятков шагов исчезла смесь желтого от нечистот снега и толстого слоя грязи. Непривычно смотрелся уложенный камень мостовой и скользящая по нему тощая свинья, недоумевающая, куда подевались городские отбросы.

Гудо пожал плечами и продолжил путь. Продолжил и Патрик:

— Ну а самое интересное — в голубятне старой Ванды. Уже вторую ночь Ванда и ее девки перемывают друг другу косточки. И это при гостях. Так что гости не задерживаются не то что на ночь, а даже для того, чтобы под юбку заглянуть.

— Это убыток для города. Это уже мое дело, — мрачно произнес палач и свернул в улочку налево.

Бордель старой Ванды находился в сотне шагов от Ратушной площади. Почти в центре города. Сейчас в центре города. А в те далекие времена, когда город принадлежал сеньорам, баронам из рода Фрильке, этот дом был построен за старой замковой стеной. Он располагался в стороне от жилища знатных господ, а маленькая замковая церковь была отделена от места греха толстой и высокой стеной. Теперь из окошек третьего этажа борделя были видны острые шпили Кафедрального собора и многие из жителей города шли на божественные службы мимо большого старого дома, который изначально строился для сладостного, но греха.

И во времена сеньоров, и в годы муниципальной власти города этот дом находился под покровительством, ибо был во многом полезен и оправдан. Покровители получали денежную выгоду — налог, гулящие девки — средства для жизни, а Церковь, присматривающая за жизнью своей паствы, избавлялась от больших грехов.

Ведь в городах всегда был избыток женщин. Даже высокая женская смертность от болезней и родов, при которых умирала каждая третья первороженица, не шла ни в какое сравнение с гибелью мужчин во время войн, междоусобиц, драк, опасных путешествий и неумеренности во всякого рода наслаждениях. Одинокие женщины пытались выжить благодаря собственному труду. Но работа прачками, плетельщицами корзин, белошвейками, торговками яиц, сыров, овощей и фруктов едва позволяла выжить. Нужда гнала женщин к тем занятиям, что так или иначе сводились к плотскому греху. Служанки в богатых домах, при харчевнях и в цирюльнях были обречены на греховные утехи. Но с них город не имел дохода, и поэтому такие женщины в силу доносов и обид других женщин подвергались жестокому преследованию властями. Как и те, кто сводил замужних женщин с искателями их утех. В особенности строгому наказанию подвергались обитательницы борделя, если они в силу любовной привязанности отдавали свое тело без оплаты или часто нарушали устав, в котором прописывались правила и взаимоотношения между обитателями борделя, а также многочисленные запреты.

В каждом ремесленном цеху был свой устав. И каждый нарушивший его подвергался немедленному суду и наказанию старейшинами цеха. В силу обязанностей перед городом старшиной борделя являлся палач Гудо.

Именно поэтому он с большим вниманием во время пути слушал рассказ своего помощника о многочисленных нарушениях, ставших ему известными.

Гудо совсем не был удивлен тому, как много Патрик знает о внутренней жизни греховного дома. Палачу было известно по отчетам, а точнее, благодаря наушничеству содержательницы борделя, старой Ванды, что его молодой помощник два, а то и три раза в неделю ночует у ее подопечных.

Это было понятно. Молодой сильный парень, пристрастившийся к плотским утехам еще в годы университетской учебы, он нуждался в регулярном освобождении от семени, что так вредно молодой крови. Но непонятно, как при своем мизерном жаловании Патрик позволяет такие растраты. То, что он мог заниматься своим воровским ремеслом, Гудо и не думал. Он был достаточно убедителен, когда обещал отрубить руки. И молодой человек это твердо осознал. Тем не менее у него хватало денег и на оплату девок, и на подарки им, и для себя — на свежую пищу и на пиво с вином.

Может, он имел небольшой доход от того малого, что было его наследством. А может, приберегал деньги на приятное, так как ютился в маленькой комнатушке могильщика Ешко. А может, помогал угрюмому копателю могил в дни похорон.

Так или иначе, но факт был налицо: Патрик стал своим человеком в доме старой Ванды, перепробовал всех одиннадцать ее содержанок и разве что не возлежал на самой старухе, сорокапятилетней Ванде, и на ее подруге, учетчице Агнессе, которая была на пять лет ее старше. А может, пользовался и ими, поскольку их услуги в силу преклонного возраста стоили едва ли не вполовину дешевле. Во всяком случае, посетители их пользовали не реже, чем других. Особенно ученики и начинающие подмастерья.

— Я этих сестер плотского греха очень хорошо знаю, — не умолкал Патрик. — Это только кажется, что все они разные. Но дьявол-искуситель дал их праматери Еве одно общее и вечное — способность соблазнять и получать радость от своего умения. Не думай, что им нужны одни только деньги, нет. Им нужно приблизить мужчину и завладеть им. Это только глупцы думают, что они соблазняют и овладевают женщиной. Глупцы… Они и не подозревают, что соблазняет и овладевает ими женщина. Я-то знаю. Ведь во всех университетах писцы — главные знатоки женщин. И я был не из последних. Всем известно изречение: «Красивые женщины и виноградный сок — возлюбленные всех писцов». У нас в Кельне были классы на втором и третьем этажах. А на первом был бордель. Так иногда они пробирались к нам во время занятий. Вот была потеха. Наставник читает лекции, а на задних рядах…

— Хватит, Патрик. Мы пришли.

Мужчины остановились у большого дома в три этажа, над дверью которого никогда не угасала свеча, закрытая красным стеклом. Для еще большей узнаваемости все пятнадцать окон дома были зарешечены и выкрашены в пестрые цвета. В основном преобладал красный цвет.

Гудо толкнул дверь и вошел в большую комнату для гостей. Здесь стояли три стола со скамьями и два высоких шкафа с кухонной утварью и множеством кувшинов и кружек.

За дальним столом, обхватив руками седую голову и широко расставив ноги, сидела Ванда, содержательница борделя. Из кухни, находившейся справа от нее, доносилась громкая женская перебранка, часто подкрепляемая ругательствами. С лестницы слева лился такой же поток упреков и сквернословия.

Гудо уселся напротив содержательницы борделя и грозно уставился на нее. Ее лицо перекосилось от страха, вызванного внезапным приходом палача. Он тут же приложил палец к своим устам, запретив Ванде издавать какие-либо звуки. Так они просидели достаточно долго, пока из кухни не выглянула одна из содержанок и, увидев господина в синих одеждах, ойкнула и спряталась.

Шум на кухне тут же утих. После этого замолкли и те, что были на верхних этажах.

— Гости есть? — тихо спросил Гудо.

Ванда, глотая слюну, отрицательно покачала головой.

— Зови всех, — велел палач и сбросил свой плащ.

На зов Ванды из кухни робко вышли пять девок, а с лестницы, все еще пылая гневом, спустились остальные шестеро. Увидев столь нежеланного гостя, они тут же побледнели и, сбившись в кучку, застыли на нижних ступеньках.

— Кто желает что-либо сказать? — не повышая голоса, спросил палач и, выждав некоторое время, продолжил:

— Вы уже все сказали. Я слышал. Слышал и мой помощник. Ваши слова подтвердит Ванда. Вы опозорили честь вашего устава, который дали вам городской совет и бюргермейстер. В редких городах есть такие уставы. А бюргермейстер побеспокоился и о вас. И чем же вы отблагодарили его? Злостными нарушениями. Вы все виновны. Маленькая Анхен, ты увидела, что твой гость еврей, но не сообщила об этом содержательнице. Нехристианам вход в этот дом запрещен. За это ты будешь наказана десятью ударами кнута. Жирная Редвига, ты принимала мужчин в свои недозволенные дни. Тебя ждет позорный столб и ошейник на рыночной площади. Хитрая Хейла, ты знала, что плотник Питер имеет жену и прелюбодействует. Ты понесешь тяжелый камень до конца городского округа, а затем удалишься из этих мест навсегда. Безносая Метц из Ульма, ты обманом пробралась в аббатство и осквернила его с тремя монахами. Старый осел повезет тебя обнаженной через весь город, а затем я поставлю на твоем лице клеймо. Оно будет ярким дополнением твоему безносому лицу. Раскрашенная Анна, ты соблазняла мужчин прямо на улице. Это строго запрещено. За это я отрежу тебе уши. Та из Ботцена, твой позор велик. Ты приходила в дом кузнеца Раульфа и отдавалась ему без оплаты…

— Он желает на мне жениться, — всхлипнув, сказала совсем еще юная девушка.

— Эта бездоходная любовная связь принесла убыток городской казне. За это я отрублю тебе руку. Шанен, девушка погонщика скота. Ведь именно так ты значишься в списке этого дома. Ты свела замужнюю женщину с любовником и за это получила вознаграждение, которое утаила. Тебя ожидает петля. Агнесса, сестра Лоренца, твой грех настолько велик что, языки пламени будут облизывать твое тело. За остальными тоже грех. И вы мне об этом расскажете. Я знаю путь к правде. Путь этот начинается с боли. Ужасной боли.

Гудо встал, набросил на себя плащ и медленно подошел к двери. Здесь он поправил свою накидку и обернулся. Все содержанки и старая Ванда стояли на коленях. Женщины смотрели на господина в синих одеждах с еще большей мольбой, чем на распятие самого сына Божьего.

— И все это будет. Если еще раз…

Палач громко захлопнул дверь.

Патрик громко рассмеялся и поднялся со скамьи.

— Ну вот, я же говорил, что у нашего палача есть душа. Не такая, как у людей. Но есть. Теперь нужно отблагодарить его большими трудами и звонкой монетой городу, ну и… Мы же заботимся о вас. Смотри, Анна, какую волшебную мазь дал тебе палач. На твоем лице уже совсем нет этих противных белых червей. Да и у тебя, Агнесса, перестали гноиться ногти. Все будет просто хорошо.

— Да уж, хорошо, — надувшись, промолвила Агнесса. — Вот только учетчица, наша любезная Грекхем, будет и впредь указывать цену гостям со своим интересом.

— И почему Ванда заставляет нас прясть вместо двух оговоренных мотков шерсти три? Ведь гостей прибавилось и у нас меньше свободного времени, — поднимаясь с колен, промолвила Та. Вслед за ней поднялись и все остальные.

Девки сразу стали говорить, перебивая друг друга.

— Да, и у нас должна быть кухарка, как во всех других борделях.

— И она должна быть за счет Ванды.

— А вчера к мясному обеду Ванда не отсчитала денег на суп и капусту…

— В уставе указано, что она должна честно о нас заботиться…

Патрик прижал руку к правому уху и громко прокричал:

— Вы что, не слышите? Палач возвращается.

Девки тут же умолкли, искоса поглядывая на содержательницу борделя. Патрик рассмеялся.

— Ну, вот и хорошо. Хорошо, когда в доме тишина и общее согласие. А мы в этом поможем. Палач поможет. Да и я замолвлю за вас словечко. Ведь вы — ценное имущество города. Бюргермейстер каждую неделю о вас справляется. А будет шумно — будут слезы. Кровавые слезы. А чтобы их не было, держите язык за зубами. Сварливый язык доведет до беды. А чтобы ее не было, выставляйте на стол рейнское вино, золотистых гусей, нежных зайцев или что там сегодня есть. Будем пить и есть, как в добром доме, где живет крепкая семья. А потом маленькая Анхен и ты, милая Та, уложите меня между собой. Только ты, Грекхем, уступи не как прежде, а вдвое. Ведь сегодня у вас праздник. Ваших тел не коснулся господин в синих одеждах… И не снимайте своих красных чепчиков вне ваших комнат.


Содержание:
 0  Палач : Виктор Вальд  1  Глава 1 : Виктор Вальд
 2  Глава 2 : Виктор Вальд  3  Глава 3 : Виктор Вальд
 4  Глава 4 : Виктор Вальд  5  Глава 5 : Виктор Вальд
 6  Глава 6 : Виктор Вальд  7  вы читаете: Глава 7 : Виктор Вальд
 8  Глава 8 : Виктор Вальд  9  Глава 9 : Виктор Вальд
 10  Глава 10 : Виктор Вальд  11  Глава 11 : Виктор Вальд
 12  Глава 12 : Виктор Вальд  13  Глава 13 : Виктор Вальд
 14  Глава 14 : Виктор Вальд  15  Глава 15 : Виктор Вальд
 16  Глава 16 : Виктор Вальд  17  Глава 17 : Виктор Вальд
 18  Эпилог : Виктор Вальд    



 




sitemap